Джордж Мартин

Буря мечей. Пир стервятников

Буря мечей

По поводу хронологии

Мое повествование ведется от лица разных персонажей, которых порой разделяют сотни и тысячи миль. Период действия разных глав тоже различен: в одном случае это сутки, в другом — только час, в третьем — неделя, месяц или полгода. При такой структуре повествование не может быть строго последовательным, и важные события иногда происходят одновременно за тысячу лиг друг от друга.

Открыв настоящую книгу, читатель убедится, что первые главы «Стальной Бури» не столько продолжают заключительные главы «Битвы королей», сколько накладываются на них. Я начинаю книгу рассказом о том, что происходило на Кулаке Первых Людей, в Риверране, Харренхолле и на Трезубце во время битвы на Черноводной и сразу же после нее.

Джордж Мартин

Пролог

День был серый, стоял жестокий холод, и собаки не хотели брать след.

Большая черная сука, понюхав отпечатки медвежьих лап, поджала хвост и отошла к сбившейся в кучу стае. Собаки жались друг к дружке на берегу реки под натиском свирепого ветра. Этот ветер пробирал и Четта сквозь все слои черной шерсти и вареной кожи. Слишком холодно и для человека, и для зверя, но они тут, и деваться некуда. Четт скривил рот, прямо-таки чувствуя, как наливаются кровью прыщи на лице и шее. Сидел бы он сейчас за Стеной, обихаживал воронов да разводил огонь для старого мейстера Эйемона. Это ублюдок Джон Сноу лишил его этой завидной доли — Сноу и его жирный дружок Сэм Тарли. Это из-за них он морозит себе яйца вместе со сворой псов в самой чаще заколдованного леса.

— Семь преисподних! — Он рванул поводки, призывая собак к порядку. — А ну искать, ублюдки. Это медведь — мяса-то пожрать небось охота? Искать! — Но гончие только еще плотнее сбились в кучу, поскуливая. Четт щелкнул над ними плеткой, и черная сука огрызнулась на него. — Собачатина в котле будет не хуже медвежатины, — заверил ее Четт, выдыхая пар при каждом слове.

Ларк Сестринец стоял, обхватив себя руками и засунув ладони под мышки. Он всегда жаловался, что у него пальцы стынут, несмотря на черные шерстяные перчатки.

— Больно уж холодно для охоты, — сказал он. — Пропади он, этот медведь, — не хватало еще обморозиться из-за него.

— Негоже возвращаться с пустыми руками, Парк, — пробубнил Малыш Паул сквозь свои бурые кустистые баки. — Лорду-командующему это не понравится. — Под широким носом Малыша застыли сопли, ручища в меховой рукавице сжимала копье.

— Пусть Старый Медведь провалится заодно с этим, — отрезал Сестринец, тощий, с острыми чертами лица и беспокойными глазами. — Мормонт помрет еще до рассвета, забыл? Так не все ли равно, что он скажет?

Малыш заморгал своими черными глазками. Может, он и впрямь забыл — удивляться нечему при его-то уме.

— Зачем нам убивать Старого Медведя? Почему бы просто не уйти и не оставить его в покое?

— Думаешь, он даст нам уйти? — сказал Ларк. — Он нас мигом догонит. Хочешь, чтобы за тобой снарядили погоню, башка баранья?

— Ну нет, этого я не хочу.

— Так стало быть, убьешь его, да?

— Угу. — Громадный Малыш Паул стукнул древком копья по замерзшей земле. — Ясное дело, убью. Погоня нам ни к чему.

Ларк вынул руки из-под мышек и сказал Четту:

— Говорю тебе, надо всех офицеров перебить.

Четту обрыдло это слышать.

— Мы уж об этом не раз толковали. Надо убрать Старого Медведя, Елейна из Сумеречной Башни, а в придачу Граббса и Эйетана, раз уж им выпало в карауле стоять. Прикончим еще Дайвина и Баннена, чтобы нас не выследили, и сира Хрюшку из-за воронов. И все! Укокошим их тихо, во сне — ведь стоит кому-то завопить, и мы все пойдем на корм червям. — Прыщи у Четта побагровели от злости. — Делай свое дело и проследи, чтобы твои родичи сделали свое. А ты, Паул, постарайся запомнить: не вторая стража, а третья.

— Третья, — согласно пробубнил тот сквозь бурую поросль и замерзшие сопли. — Мы с Мягколапым. Я помню, Четт.

Ночь будет безлунная, и они подгадали так, что на карауле будут стоять восемь их людей и еще двое у лошадиного загона, лучшего случая не дождешься, да и одичалые того и гляди нагрянут. Четт был заинтересован оказаться как можно дальше отсюда, когда это случится. Он не хотел умирать.

Триста братьев Ночного Дозора выступили на север — двести из Черного Замка и сто из Сумеречной Башни. Самый большой поход на памяти ныне живущих, вобравший в себя почти треть всех сил Дозора. Они намеревались отыскать Бена Старка, сира Уэймара Ройса и других пропавших разведчиков, а также выяснить, почему одичалые покидают свои деревни. В итоге Старка и Ройса они так и не нашли, зато узнали, куда подевались одичалые — те ушли к ледяным высотам забытых богами Клыков Мороза. Четта вполне устроило бы, если б они сидели там до конца времен — так ведь нет, они двинулись вниз и теперь идут вдоль Молочной.

Вот она, Молочная, прямо перед ним. Каменные берега покрыты льдом, бледные воды струятся от самых Клыков Мороза. Теперь оттуда потекли еще и одичалые с Мансом-Разбойником во главе. Три дня назад в лагерь, весь в мыле, вернулся Торен Смолвуд. Пока он рассказывал Старому Медведю, что они обнаружили, его разведчик, Медж Белоглазый, рассказал то же самое остальным.

— Они еще в предгорьях, но движутся вниз, — сказал он, грея руки над костром. — Впереди идет рябая сука Харма Собачья Голова. Гоуди подкрался к самому ее лагерю и видел ее у костра. Этот дурень Тумберджон хотел снять ее из лука, но у Смолвуда хватило ума ему запретить.

— Можешь ты сказать, сколько их там? — сплюнув, спросил его Четт.

— Тьма-тьмущая. Тысяч двадцать или тридцать — мы их по головам не считали. У Хармы в авангарде пятьсот, и все конные.

Люди у костра переглянулись. Даже дюжину конных одичалых редко встретишь, а уж чтобы пятьсот?

— Смолвуд послал нас с Банненом в обход авангарда взглянуть на главное войско, — продолжал Медж. — Им конца нет. Ползут они медленно, как стынущая река, по четыре-пять миль в день, но не похоже, что они собираются вернуться в свои деревни. Больше половины у них — женщины с ребятами, и скотину с собой гонят, коз и овец. Даже зубры есть — эти тащат сани, а в санях-то шкуры, мясные туши, клетки с курами, бочонки с маслом, прялки, чего только нет. Мулы и лошади до того навьючены — как у них только хребты не ломаются, и бабы тоже.

— И они идут вдоль по Молочной? — спросил Ларк Сестринец.

— А я тебе о чем толкую?

Дорога вдоль Молочной приведет их к Кулаку Первых Людей, древнему укреплению, где стали лагерем братья Ночного Дозора. Всякий, у кого есть хоть капля рассудка, понял бы, что пора сворачиваться и мотать обратно к Стене. Старый Медведь укрепил Кулак кольями, нарыл вокруг ям и накидал шипов, но против такого войска это все бесполезно. Если они останутся здесь, одичалые их раздавят.

А Торен Смолвуд еще и атаковать надумал. Милашка Доннел Хилл, оруженосец сира Малладора Локе, сообщил, что позавчерашней ночью Смолвуд явился к Локе в палатку. Сир Малладор держался того же мнения, что и старый сир Оттин Уитерс, и стоял за возвращение к Стене, но Смолвуд попытался его переубедить. «Этот самый Король за Стеной не ждет, что встретит нас так далеко на севере, — сказал он, по словам Милашки Доннела. — Все его хваленое войско — просто беспорядочная орда, где полно лишних ртов, не знающих, каким концом меч держать. Один-единственный удар вышибет из них всю охоту драться, и они уползут обратно в свои хибары еще на пятьдесят лет».

Триста человек против тридцати тысяч! На взгляд Четта это было чистой воды безумием, однако сир Малладор дал себя уговорить, и они вдвоем со Смолвудом собрались уговаривать Старого Медведя. «Если мы будем медлить, то упустим свой случай навсегда», — твердил Смолвуд всем, кто соглашался его слушать. «Мы щит, оберегающий царство человека, — сказал ему сир Оттин Уитерс, — а щит без веской причины не бросают». На это Смолвуд ответил: «В бою самая надежная защита — это поскорее прикончить врага, а не прятаться за щитом».

Но командовали здесь не Смолвуд и не Уитерс, а лорд Мормонт, который ждал других разведчиков: Джармена Баквела с Лестницы Гигантов и Куорена Полурукого и с ним Джона Сноу, пошедших через Воющий перевал. Баквел и Полурукий запаздывали — скорее всего они уже мертвы. Четт воображал себе Сноу, синего и застывшего, на какой-нибудь голой вершине, с копьем одичалого в бастардовой заднице. Эта картина вызывала у него улыбку. Хорошо бы и проклятого волка заодно убили.

— Нет тут медведя, — решил он внезапно. — След старый. Возвращаемся на Кулак. — Собаки чуть с ног его не сбили — им хотелось домой в лагерь не меньше, чем ему. Может, они думали, что их там накормят. Смех да и только. Четт их уже три дня не кормил, чтобы оголодали как следует. Ночью, прежде чем уйти, он напустит их на лошадей, которых, в свою очередь, отвяжут Милашка Доннел и Колченогий Карл. Озверевшие псы и перепуганные лошади начнут метаться по всему лагерю, прыгать через костры и загородки, топтать палатки. Четырнадцати пропавших братьев хватятся разве что через несколько часов.

Ларк хотел, чтобы их было вдвое больше. Чего еще ждать от глупого Сестринца-рыбоеда? Шепнешь словечко не в то ухо, и тебя мигом укоротят на голову. Четырнадцать — хорошее число, достаточно, чтобы сделать необходимое, и в то же время не так много, чтобы разболтать секрет. Почти всех их Четт отбирал сам. Малыша Паула тоже — он самый сильный парень на Стене, хотя и поворачивается с быстротой дохлой улитки. Однажды он сломал одичалому хребет, просто обняв его. Еще у них есть Нож, прозванный так в честь своего любимого оружия, и маленький серый человечек по кличке Мягколапый — в молодости он изнасиловал сотню женщин и хвастался, что ни одна его не видала и не слыхала, пока он не оказывался на ней.

Придумал все Четт как самый умный — не зря же он добрых четыре года прослужил стюардом у старого мейстера Эйемона, пока бастард Джон Сноу не лишил его работы в пользу своего жирного дружка. Нынче ночью он непременно шепнет Сэму Тарли: передавай, мол, привет лорду Сноу, — а уж потом полоснет сира Хрюшу по горлу, чтобы добраться до крови через все слои сала. С воронами Четт обращаться умеет, и хлопот с ними будет не больше, чем с Тарли. Этого труса только ножом кольнуть — он сразу намочит штаны и будет молить, чтобы ему сохранили жизнь. Пусть себе молит, это ему не поможет.

Перерезав ему глотку, Четт откроет клетки и распугает птиц, чтобы ни одна весть не дошла до Стены. Тем временем Малыш Паул и Мягколапый убьют Старого Медведя, Нож разделается с Елейном, Ларк и его двоюродные братья утихомирят следопытов Баннена и Дайвина, чтобы затруднить погоню. Еды у беглецов запасено на неделю, лошадей Милашка Доннел и Колченогий Карл будут держать наготове. После смерти Мормонта командование перейдет к сиру Оттину Уитерсу, старому, хворому и боязливому. Этот побежит обратно к Стене еще до рассвета и не станет посылать лишних людей вдогонку за беглыми.

Собаки тянули поводки что есть мочи. Впереди над верхушками леса торчал Кулак. День выдался такой ненастный, что Старый Медведь велел зажечь факелы, и они пылали вдоль всей круговой стены, венчающей вершину каменного холма. Охотники перешли через ручей, где плавало ледяное сало.

— Мы с братьями пойдем к побережью, — сообщил Ларк Сестринец. — Построим лодку и поплывем домой к Трем Сестрам.

Где все будут знать, что вы дезертиры, и отрубят вам ваши дурные головы, добавил про себя Четт. Из Ночного Дозора, если ты уже принес присягу, обратной дороги нет. Дезертиров во всех Семи Королевствах хватают и предают казни.

Олло Культяпый собирается плыть в Тирош, где, по его словам, человеку не отрубают руки за честный воровской промысел и не посылают морозить сопли, если застукают в постели с женой рыцаря. Четт подумывал о том, чтобы отправиться с ним — вот только по-ихнему он лопотать не умеет. И что ему делать в Тироше? Никаким ремеслом Четт не владеет. Вырос он на Ведьмином болоте, где отец всю свою жизнь обрабатывал чужие поля и ловил пиявок. Отец раздевался догола, оставляя только плотный кожаный лоскут между ног, и залезал по шею в мутную воду, а выходил весь обвешанный пиявками. Четт иногда помогал обирать их. Одна как-то присосалась к ладони, и Четт с отвращением ее раздавил. Отец за это избил его в кровь. За дюжину пиявок мейстеры давали грош.

Пусть себе Четт отправляется домой и проклятый тирошиец тоже — Четт сделает по-другому. Он вовсе не рвется увидеть снова Ведьмино болото, а вот Замок Крастера пришелся ему по душе. Крастер живет там как лорд — почему бы и Четту не поступить так же? Вот смеху-то будет: Четт, сын пиявочника, — лорд и владелец замка! Со своим знаменем: дюжина пиявок на розовом поле. И почему, собственно, только лорд? Может, он еще и королем будет. Манс-Разбойник тоже начинал в воронах — Четт мог бы стать королем, как и он, и завести себе целую кучу жен. У Крастера их девятнадцать, не считая младших дочек, которых он еще не брал к себе в постель. Половина из них такие же старые и уродливые, как сам Крастер, но это ничего. Старухи у Четта будут работать — стряпать, убирать, дергать морковку и ходить за свиньями, а молодые будут спать с Четтом и рожать ему детей. Крастер не станет возражать после того, как Малыш Паул его обнимет.

Единственные женщины, с которыми Четт имел дело, были шлюхи из Кротового Городка. В молодости деревенские девчонки, поглядев на его прыщ и жировые шишки, сразу нос воротили, а пуще всех эта потаскушка Бесса. Она ложилась со всеми парнями на Ведьмином болоте — что бы ей стоило и Четту тоже дать? Он все утро ухлопал, чтобы нарвать ей цветов — он слыхал, что она их любит, — а она только посмеялась над ним и сказала, что скорее ляжет в постель с пиявками его папаши, чем с ним. Когда он пырнул ее ножом, она перестала смеяться. Надо было видеть ее лицо, когда он вытащил нож и воткнул в нее снова. Его поймали у Семи Ручьев, и старый лорд Уолдер Фрей даже суд назначить не потрудился. Послал одного из своих бастардов, Уолдера Риверса, и тот мигом наладил Четта на Стену под охраной черного вонючего дьявола Йорена. За один сладкий миг у него отняли целую жизнь.

Теперь он отберет ее обратно, и женщин у Крастера тоже заберет. Этот старый одичалый скот все делает правильно. Если хочешь женщину в жены, бери ее, и никаких там цветочков, чтобы прикрыть ими свою прыщавую рожу. Больше Четт этой ошибки не повторит.

Все получится, в сотый раз говорил он себе. Главное — уйти отсюда. Сир Оттин двинется на юг к Сумеречной Башне — это самый короткий путь к Стене. Ему до беглецов никакого дела не будет: самому бы живым уйти. Торен Смолвуд, конечно, будет приставать к нему со своей атакой, но сир Оттин для этого слишком осторожен, и он старше. А впрочем, какое Четту дело? Когда он со своими уберется прочь, пусть себе атакуют сколько влезет. Если никто из них не вернется на Стену, беглецов вообще искать не будут — подумают, что они погибли вместе со всеми. Эта новая мысль какое-то время занимала Четта. Но для того, чтобы командиром стал Смолвуд, пришлось бы убить еще сира Оттина и сира Малладора Локе, а их и днем, и ночью хорошо охраняют… нет, риск слишком велик.

— Четт, — сказал Малыш Паул, шагая рядом по каменистой тропе среди страж-деревьев и сосен, — а птица как же?

— Какая еще птица? — Недоставало ему только разговоров с этим тупицей.

— Ворон Старого Медведя. Кто птицу-то кормить будет, если мы его убьем?

— Да кому она нужна? Прибей и ворона, если охота.

— Нет, совсем неохота. Но ведь он говорящий — возьмет да и расскажет про нас.

— У Малыша башка, как крепостная стена, — засмеялся Ларк.

— А ты не насмехайся, — угрожающе произнес тот.

— Паул, — вмешался Четт, пока великан не слишком распалился, — когда старика найдут в луже крови с перерезанной глоткой, птица уже не понадобится — все и так поймут, что его убили.

— И то верно, — пораздумав, согласился Паул. — Можно я тогда возьму птицу себе? Она мне нравится.

— Бери, — разрешил Четт, чтобы заткнуть его.

— Мы всегда сможем съесть его, если проголодаемся, — вставил Ларк.

— Попробуй только тронь моего ворона, Ларк, — снова набычился Паул. Из-за деревьев уже доносились голоса.

— Заткнитесь, вы оба. Мы почти на месте.

Они вышли из леса у западного склона и двинулись в обход к южному, более пологому. На опушке около дюжины человек упражнялись в стрельбе из лука, пуская стрелы в нарисованные на деревьях мишени.

— Глядите, — сказал Парк. — Свинья с луком.

И впрямь, среди лучников был сам сир Хрюшка, отнявший у Четта место при мейстере Эйемоне. При одном взгляде на Сэма Тарли Четта обуяла злость. Служба у мейстера Эйемона была лучшим, что он изведал в жизни. Слепой старец не отличался требовательностью, и для услуг ему хватало одного Клидаса. Четт только прибирался у воронов, разводил огонь и подавал еду… и мейстер ни разу его не ударил. Этот жирный боров думает, что Четта можно вот так запросто отпихнуть в сторону, потому как он, Хрюшка, из благородных и к тому же грамотный. Ничего, Четт ему и без грамоты глотку располосует.

— Вы ступайте, — сказал Четт своим, — а я погляжу. — Собаки тянули его за собой, воображая, что наверху их накормят. Четт пнул черную суку и немного отвел душу.

Толстяк возился с длинным луком ростом с него самого, сморщив от усердия свою круглую красную рожу. В земле перед ним торчали три стрелы. Тарли взял одну, натянул тетиву, долго целился и наконец выстрелил. Стрела ушла в лес, и Четт злорадно заржал.

— Теперь ее уж не найти, а ругать меня будут, — пожаловался Эдд Толлетт, унылый оруженосец, известный всем как Скорбный Эдд. — Как что пропадет, все сразу на меня смотрят, с тех самых пор, как я коня потерял. Только я не виноват. Конь был белый, а в ту пору снег шел — чего же и ждать было.

— Ее ветром унесло, — сказал Гренн, еще один дружок лорда Сноу. — Держи лук ровно, Сэм.

— Он тяжелый, — сказал толстяк, однако взял вторую стрелу. Эта исчезла в ветвях футов на десять выше мишени.

— Мне сдается, ты сбил листок с этого дерева, — сказал Скорбный Эдд. — Осенью они и так падают почем зря — незачем им помогать. — Он вздохнул. — Все мы знаем, что бывает вслед за осенью. Боги, ну и замерз же я. Пускай последнюю стрелу, Сэмвел, а то у меня уже язык к небу примерзает.

Сир Хрюшка опустил лук, и Четту показалось, что он сейчас заревет.

— Он слишком тяжелый.

— Давай целься, — сказал Гренн.

Толстяк послушно выдернул из земли третью стрелу, пристроил ее на лук и выстрелил. Сделал он это быстро, не щуря глаз, как делал первые два раза. Стрела попала намалеванной углем фигуре в грудь.

— Попал, — изумленно молвил сир Хрюшка, глядя, как она дрожит в стволе. — Видел, Гренн? Эдд, смотри, я попал!

— Прямо промеж ребер, — подтвердил Гренн.

— Я его убил? — допытывался толстяк.

— Ты угодил бы в легкое, будь у него легкие, — пожал плечами Эдд, — но у деревьев их, как правило, нет. — Он взял у Сэма лук. — Скажу, однако, что я видал выстрелы и похуже. Мне самому такое не всегда удается.

Сир Хрюшка прямо сиял — можно было подумать, что он и впрямь невесть что сотворил. Но при виде Четта с собаками его улыбка увяла на корню.

— Ты попал в дерево, — сказал Четт. — Поглядим, что будет, как дело дойдет до ребят Манса-Разбойника. Они-то не стоят на месте и не шуршат листочками. Они прут прямо на тебя и так вопят, что ты сразу штаны намочишь. Кто-нибудь засадит топор прямо между твоих поросячьих глазок, и последним, что ты услышишь, будет «ух», когда он раскроит твою башку.

Толстяк весь затрясся, и Скорбный Эдд положил руку ему на плечо.

— Брат, — проникновенно сказал он Четту, — если это приключилось с тобой, то почему и с Сэмвелом непременно должно приключиться?

— О чем ты толкуешь, Толлетт?

— Да о топоре, который раскроил тебе башку. Правда ли, что половина твоих мозгов тогда вытекла и собаки их слопали?

Здоровенный дубина Гренн заржал, и даже Тарли выдавил из себя улыбочку.

Четт пнул ближайшего пса, сгреб покрепче поводки и стал взбираться на холм. Улыбайся себе на здоровье, сир Хрюшка. Поглядим, кто из нас посмеется нынче ночью. Жаль, что у него не будет времени убить заодно и Толлетта. Дурак, нытик, морда лошадиная.

Подъем был крут даже с этой, самой отлогой, стороны Кулака. Поначалу собаки гавкали и тащили его вверх, надеясь на кормежку. Он дал им отведать своего сапога и вытянул плеткой большого зверюгу, который на него рявкнул. Добравшись до лагеря, он привязал их и пошел докладываться.

— След там точно есть, Великан верно сказал, только собаки его не взяли, — сообщил он Мормонту перед его большим черным шатром. — Старый, поди, да притом у реки, вот запах и выветрился.

— Жаль, — проронил лорд-командующий, лысый, с косматой седой бородой. Голос у него был таким же усталым, как и взгляд. — Свежее мясо нам всем пошло бы на пользу. — Ворон у него на плече закивал и повторил:

— Мясо. Мясо. Мясо.

Можно собак съесть, подумал Четт, но промолчал и добавил про себя, когда Старый Медведь его отпустил: этому я уж больше кланяться не буду. Ему показалось, что стало еще холоднее, хотя он мог бы поклясться, что это невозможно. Собаки на привязи скулили, сбившись в кучу, и Четту тоже захотелось к ним — погреться. Вместо этого он обмотал нижнюю часть лица черным шарфом, оставив только щель для рта. На ходу ему было теплее, и он обошел вокруг лагеря, заложив за щеку кислолист. Часовым он тоже дал пожевать и потолковал с ними. Среди дневных караульщиков его людей не было, однако невредно было узнать, что у кого на уме.

На уме у всех большей частью был проклятый холод.

К вечеру ветер усилился и стал выть в трещинах кольцевой стены.

— Не выношу этого звука, — сказал маленький разведчик по прозвищу Великан. — Точно ребенок плачет, молока просит.

Закончив свой обход и вернувшись к собакам, Четт увидел поджидающего его Ларка.

— Офицеры опять собрались у Старого Медведя и спорят о чем-то с пеной у рта, — сказал тот.

— А чего им еще-то делать? Они все из благородных, кроме Блейна, и слова у них заместо выпивки.

Ларк подошел поближе.

— Баранья башка все толкует про птицу, — сказал он, убедившись, что поблизости никого нет. — Теперь он допытывается, запасли мы зерна для этой поганой твари или нет.

— Да ведь это ворон — он мертвечину клюет.

— Может, и его склюет? — ухмыльнулся Ларк.

Или тебя. По мнению Четта, в силаче Пауле они нуждались больше, чем в Ларке.

— Ты за Малыша не беспокойся. Делай свое дело, а он сделает свое.

Сумерки уже заволокли лес, когда Четт, избавившись наконец от Сестринца, сел точить меч. В перчатках заниматься этим было трудновато, но снимать их Четт не желал. На таком холоде надо быть дураком, чтобы хвататься за сталь голыми руками — мигом кожу сорвешь.

На закате собаки стали скулить как одержимые. Он дал им воды и обругал их.

— Вот ужо ночью сами пойдете искать себе жратву. — В воздухе уже пахло ужином.

Дайвин держал речь у костра, пока Четт получал у повара Хаке свою краюху хлеба и похлебку из бобов с салом.

— Больно уж тихо в лесу, — говорил старый следопыт. — Ни тебе лягушек, ни сов по ночам. Мертвый лес.

— Как твои зубы, — ввернул Хаке. Дайвин клацнул деревянными зубами.

— И волков не слыхать. Раньше были, а теперь пропали. Куда они, по-вашему, подевались?

— Ушли туда, где потеплее, — сказал Четт.

Из дюжины братьев, сидящих у огня, четверо были его люди. Он оглядел их всех исподтишка, пока ел, проверяя, не дрогнул ли кто. Нож, вроде бы спокойный, точил кинжал, как делал каждый вечер, а Милашка Доннел трещал и отпускал шуточки. Белозубый, с пухлыми красными губами и спутанными желтыми локонами, небрежно спадающими на плечи, Доннел хвастался тем, что он бастард кого-то из Ланнистеров. Может, так оно и было. Четт недолюбливал смазливых парней, а заодно и бастардов, но на попятный Милашка Доннел идти как будто не собирался.

В лесовике, которого прозвали Пилой за громкий храп, Четт был не столь уверен. Тот ерзал так, будто боялся, что больше уж ему храпеть не придется, а с Меслином дело обстояло и того хуже. По лицу у него струился пот, несмотря на ледяной ветер, и крупные капли сверкали при свете костра. Меслин ничего не ел и таращился в свою плошку так, словно его мутило от одного запаха. Четт решил, что за ним надо последить.

— Все сюда! — заорали вдруг по всему лагерю. — Люди Ночного Дозора! Собирайтесь все сюда, к среднему костру!

Четт, нахмурившись, доел свою похлебку и пошел вслед за остальными.

Старый Медведь стоял у костра вместе со Смолвудом, Локе, Уитерсом и Елейном. На Мормонте был плащ из толстого черного меха. Ворон сидел у него на плече и охорашивался. Добра не жди, подумал Четт, втиснувшись между Бурым Бернарром и дозорным из Сумеречной Башни. Когда собрались все, кроме лесных караульщиков и часовых у стены, Мормонт прочистил горло, сплюнул, и плевок застыл, еще не долетев до земли.

— Братья, — начал он, — люди Ночного Дозора!

— Братья! — подхватил ворон. — Братья! Братья!

— Одичалые выступили в поход. Они спустились с гор и идут вниз вдоль Молочной. Торен полагает, что их авангард дойдет до нас дней через десять. Там вместе с Хармой Собачьей Головой идут самые опытные их бойцы. Такие же люди должны сопровождать самого Манса-Разбойника, но в основном войске их не так много. У одичалых имеются волы, мулы и лошади, но тоже в достаточно малом количестве. Большей частью это войско пешее, плохо вооруженное и необученное. Да и то оружие, что у них есть, почти все сделано из камня и кости, а не из стали. Они обременены женщинами, детьми, скотом и тащат с собой все свои пожитки. Короче говоря, они хоть и многочисленны, но уязвимы… а главное, они не знают, что мы здесь. По крайней мере мы за это молимся.

Еще как знают, старый ты хрен, подумал Четт. Это ясно, как день. Куорен Полурукий не вернулся, так ведь? И Джармен Баквел тоже. И если одичалые взяли кого-то живым, то уж точно развязали ему язык.

Смолвуд вышел вперед.

— Манс-Разбойник собирается проломить Стену и дать бой Семи Королевствам. Но у этой игры две стороны, и завтра мы дадим бой ему самому.

Среди собравшихся прошел ропот, и Старый Медведь сказал:

— На рассвете мы выступим все сообща. Мы двинемся на север и отклонимся на запад. Когда мы повернем, авангард Хармы уже пройдет мимо Кулака. В предгорьях Клыков Мороза полно узких извилистых долин, просто созданных для засад. Одичалые растянулись на много миль — мы нападем на них в нескольких местах сразу, и они будут клясться, что нас три тысячи, а не триста. Мы нанесем свой удар и уйдем, прежде чем их конница соберется нам ответить.

— Если они пустятся за нами в погоню, — сказал Торен Смолвуд, — мы проведем их по кругу и ударим по колонне в другом месте. Будем жечь их повозки, разгонять их скот и убивать, сколько сможем. Манса тоже убьем, если попадется. В случае, если они разбегутся и вернутся в свои деревни, победа будет за нами. Если нет, мы будем преследовать их до самой Стены, оставляя за ними след из мертвых тел.

— Их там тысячи, — подал голос кто-то позади Четта.

— Мы все умрем, — поддержал зеленый от страха Меслин.

— Умрем! — завопил ворон Мормонта, хлопая крыльями. — Умрем, умрем!

— Да, умрут многие, — сказал Старый Медведь, — а возможно, и все до единого. Но, как сказал другой лорд-командующий тысячу лет назад, потому мы и носим черное. Вспомните вашу клятву, братья. Мы — мечи во тьме, дозорные на стене…

— Огонь, который разгоняет холод. — Сир Малладор Локе обнажил свой длинный меч.

— Свет, который приносит зарю, — подхватили другие, и множество мечей вышло из ножен.

Почти триста клинков поднялось в воздух, и столько же голосов загремело:

— Рог, пробуждающий спящих, щит, защищающий царство человека.

Четту ничего не оставалось, кроме как присоединить свой голос к общему хору. От их дыхания в воздухе стоял туман, и сталь отражала пламя костров. Ларк, Колченогий и Милашка Доннел, к его удовольствию, произносили слова вместе со всеми. Это хорошо. Незачем привлекать к себе внимание, когда их час так близок.

Голоса смолкли, и вновь стал слышен ветер, воющий в трещинах стены. Огни костров дрожали и ежились, словно от холода. Ворон в наступившей тишине громко каркнул и еще раз сказал:

— Умрем.

Умная птица, подумал Четт. Офицеры отпустили их, наказав как следует поесть и хорошо выспаться ночью. Четт залез в свои шкуры рядом с собаками, думая о разных вещах, на которых они могли погореть. Вдруг из-за этой проклятой присяги кто-нибудь возьмет да передумает? Вдруг Малыш Паул опять все забудет и попытается убить Старого Медведя во вторую стражу вместо третьей? Вдруг Меслин сдрейфит, или кто-нибудь донесет, или…

Четт поймал себя на том, что прислушивается. Ветер и впрямь походил на плач ребенка. Кроме него, порой слышались голоса, лошадиное ржание, треск поленьев в костре. Больше ничего. Тихо.

Перед ним стояло лицо Бессы. Не нож хотел я достать тогда, мысленно говорил он ей. Я нарвал тебе цветов, диких роз, ромашек и колокольчиков — все утро их собирал. Сердце у него стучало как барабан — того и гляди разбудит весь лагерь. Борода вокруг рта обросла сосульками. Откуда у него такие мысли насчет Бессы? Прежде она всегда представлялась ему только умирающей. Что это с ним? Дышать трудно. Задремал он, что ли? Он встал на колени, и что-то мокрое задело его нос.

Падал снег.

Слезы полились у Четта из глаз, замерзая на щеках. Это нечестно, хотелось крикнуть ему. Снег погубит весь его замысел. Вон как густо он валит — как они теперь найдут свои тайники с провизией и тропу, по которой собирались двигаться на восток? Не понадобится ни Дайвина, ни Баннена, чтобы выследить их по свежему снегу. Снег все засыплет, и лошадь может сломать ногу, споткнувшись о корень или провалившись в яму. Пропали мы, понял Четт. Все кончилось, не успев и начаться. Не будет сын пиявочника жить как лорд, не будет у него ни замка, ни жен, ни короны. Меч одичалого в брюхо да безымянная могила — вот и все, что его ждет. Снег все у него отнял… проклятый снег.

Все его беды от снега. От Сноу[1] с его Хрюшкой.

Четт встал. Ноги у него застыли. Снег превращал далекие факелы в рыжие пятна. Точно рой бледных оводов жалил его щеки. Снег сыпался на плечи, на голову, залетал в нос и в глаза. Четт, выругавшись, стряхнул с лица хлопья. Ну, с сиром Хрюшкой по крайней мере он еще может разделаться. Четт снова обмотался шарфом, нахлобучил пониже капюшон и зашагал к месту, где ночевал Сэм Тарли.

Из-за снегопада он чуть не заблудился между палаток, но потом все-таки вышел к уютному закутку, который толстяк соорудил себе между скалой и вороньими клетками. Тарли, закопавшийся в кучу одеял и шкур, смахивал на сугроб. Сталь прошелестела по кожаным ножнам тихо, как надежда, — это Четт вынул кинжал.

— Снег, — крикнул один из воронов, глядя сквозь прутья черными глазами.

— Сноу, — добавил другой. Четт тихо прокрался мимо них. Он зажмет левой рукой рот толстяку, а потом…

Уууууууууууооооооооооооо.

Четт остановился на полушаге, подавив проклятие. Звук был слабый и далекий, но ошибки быть не могло: это трубил рог. Только не теперь. Проклятие богам, НЕ ТЕПЕРЬ! Старый Медведь разместил наблюдателей в лесу вокруг Кулака, чтобы они оповещали лагерь обо всех, кто приближается. Как видно, это Джармен Баквел вернулся с Лестницы Гигантов или Куорен Полурукий с Воющего перевала. Один сигнал рога означает, что братья возвращаются. Если это Полурукий, то, может, и Сноу тоже с ним, живой.

Заспанный Тарли сел и растерянно уставился на снежные хлопья. Вороны раскричались, собаки Четта подняли лай. Теперь уж половина лагеря проснулась, не иначе… Четт, сжимая пальцами в перчатке рукоять ножа, ждал, когда умолкнет рог. И он умолк, но тут же затрубил опять, громче и дольше прежнего.

Ууууууууууууууууууууоооооооооооооооооо.

— Боги, — сказал Тарли жалобно и привстал на колени, путаясь в плаще и одеялах. Откинув их в сторону, он нашарил висящую на камне кольчугу, напялил ее на себя и только тогда заметил Четта. — Два раза или один? — спросил он. — Мне спросонья показалось, что два…

— Точно, два, — сказал Четт. — К оружию, враг близко. Где-то там дожидается топор, на котором написано «Хрюшка». Два раза — это одичалые, парень. — При виде этой перепуганной круглой рожи Четту стало смешно. — Провались они все в седьмое пекло. Паскуда Харма. Паскуда Манс. Паскуда Смолвуд — он сказал, что они доберутся до нас не раньше…

Ууууууууууууууууоооооооооооооооооооооо.

Звук длился и длился — казалось, что ему не будет конца. Вороны хлопали крыльями, кричали, порхали по клеткам и бились о прутья, а братья Ночного Дозора поднимались, надевали доспехи, пристегивали мечи, вооружались топорами и луками. Сэмвел Тарли стоял, весь дрожа, белый, как вихрящийся вокруг снег.

— Три… сигналов было три, я слышал. Такого не случалось уже сотни и тысячи лет. Три сигнала — это…

— …Иные. — У Четта вырвалось нечто среднее между смехом и рыданием. Его подштанники внезапно намокли, моча потекла по ноге, и от ширинки повалил пар.

Джейме

Восточный ветер шевелил его спутанные волосы, легкий и душистый, как пальцы Серсеи. Пели птицы, и река несла подгоняемую веслами лодку навстречу бледно-розовой заре. Мир после долгого пребывания во мраке был так сладок, что у Джейме Ланнистера кружилась голова. Он был жив и пьян от света. Смех сорвался с его губ нежданно, как вспорхнувшая из травы перепелка.

— Тише, — хмуро буркнула женщина. Хмурость шла ее широкому простому лицу больше, чем улыбка — впрочем, Джейме еще ни разу не видел, как она улыбается. Он развлекался, представляя ее себе в шелковом платье Серсеи вместо кожаного камзола с заклепками. С тем же успехом можно нарядить в шелка корову.

Однако грести эта корова умела. Под ее домоткаными бурыми бриджами скрывались дубовые икры, и мускулы на руках вздувались при каждом ударе весел. Она гребла уже половину ночи, но не выказывала усталости, чего нельзя было сказать о кузене Джейме сире Клеосе, сидевшем на другой паре весел. По виду она крестьянка, здоровенная и сильная, но говорит как благородная дама, а на поясе у нее длинный меч и кинжал. Вот только умеет ли она ими пользоваться? Джейме намеревался выяснить это, как только избавится от оков.

Его руки и лодыжки отягощали железные кандалы, соединенные цепью не более фута длиной. «Можно подумать, что слова Ланнистера вам недостаточно», — сострил он, когда его заковывали. Он был тогда пьян до изумления стараниями Кейтилин Старк и свой побег из Риверрана помнил только урывками. Были какие-то затруднения с тюремщиком, но женщина с мечом его угомонила. После этого они долго поднимались витками по бесконечной лестнице, ноги у него были как соломенные, и пару раз он споткнулся — пришлось женщине подать ему руку. Некоторое время спустя его завернули в дорожный плащ и пихнули на дно ялика. Он помнил, как леди Кейтилин велела кому-то поднять решетку Водяных ворот. Тоном, не допускающим возражений, она заявила, что отправляет сира Клеоса Фрея обратно в Королевскую Гавань, чтобы предложить королеве новые условия мира.

Потом он, должно быть, задремал — вино нагоняло на него сон, и вытянуться во весь рост было приятно — в темнице он, закованный в цепи, такой роскоши не знал. Джейме давно научился дремать в седле во время похода, и спать в лодке было ничуть не труднее. Тирион будет смеяться до колик, узнав, как он проспал собственный побег. Но теперь Джейме проснулся, и оковы его раздражали.

— Миледи, — сказал он, — если вы освободите меня от цепей, я сменю вас на веслах.

Она снова нахмурилась с нескрываемым подозрением, выставив свои лошадиные зубы.

— Ты останешься в оковах, Цареубийца.

— Хочешь махать веслами до самой Королевской Гавани, женщина?

— Я тебе не женщина. Меня зовут Бриенна.

— Тогда и меня зови сиром Джейме, а не Цареубийцей.

— Ты будешь отрицать, что убил короля?

— Нет, не буду. А ты хочешь отречься от своего пола? Тогда развяжи свои бриджи и покажи, что там у тебя. Я попросил бы тебя расшнуровать корсаж, — с невинной улыбкой добавил Джейме, — но таким путем, похоже, мы ничего не докажем.

— Кузен, не будем забывать об учтивости, — суетливо вмешался сир Клеос.

В этом кровь Ланнистеров жидковата. Клеос — сын его тетки Дженны и тупицы Эммона Фрея, который жил в страхе перед лордом Тайвином Ланнистером с того самого дня, как женился на его сестре. Когда лорд Уолдер Фрей в этой войне принял сторону Риверрана, сир Эммон сохранил верность супруге, а не отцу. По мнению Джейме, Бобровый Утес мало что на этом выиграл. Сир Клеос похож на ласку, дерется, как гусь, а мужества в нем, как в овце. Леди Старк обещала освободить его, если он доставит Тириону ее послание, и он торжественно поклялся исполнить поручение.

Они все клялись почем зря там, в подземелье, а Джейме больше всех. Лишь такой ценой леди Кейтилин согласилась дать ему свободу. Она приставила острие меча большой женщины к его сердцу и сказала:

— Клянитесь никогда больше не поднимать оружия против Старков и Талли. Клянитесь, что заставите вашего брата сдержать свое слово и вернуть мне дочерей целыми и невредимыми. Клянитесь в этом честью рыцаря, честью Ланнистера, честью королевского гвардейца. Клянитесь жизнью своей сестры, отца и сына, старыми богами и новыми. Тогда я отправлю вас обратно к вашей сестре, в случае же отказа пролью вашу кровь. — Меч кольнул Джейме, пройдя сквозь его лохмотья.

Что бы сказал верховный септон относительно святости клятвы, которую человек дал пьяный, прикованный к стене и с мечом у груди? Впрочем, Джейме мало заботился как об этом жирном мошеннике, так и о богах, которым тот будто бы служил. Он помнил, как леди Кейтилин пнула вонючую кадку в его темнице. Странно же она поступает, доверяя судьбу своих девочек человеку, чью честь ценит не выше дерьма. Хотя о доверии тут говорить не приходится — свои надежды она возлагает на Тириона, а не на Джейме.

— Возможно, она не так уж и глупа, — сказал он вслух.

— Не глупа и не глуха, — откликнулась его конвоирша, приняв это на свой счет. Джейме не воспользовался случаем — насмехаться над этим созданием было так легко, что всякое удовольствие пропадало.

— Это я не вам. Я говорил с самим с собой — приобрел эту привычку в темнице.

Она бросила на него хмурый взгляд, усердно работая веслами. Столь же быстра на язык, как и хороша собой.

— Судя по вашей речи, вы благородная дама.

— Мой отец — Сельвин Тарт, милостью богов лорд Вечерней Звезды. — Даже это у нее прозвучало угрюмо.

— Тарт? Как же, помню. Есть такая скала в Узком море. А Вечерняя Звезда мигнула Штормовому Пределу — отчего же вы служите Роббу из Винтерфелла?

— Я служу леди Кейтилин, а не ему. Она приказала мне доставить тебя к твоему брату Тириону в Королевскую Гавань, а не лясы с тобой точить, так что помолчи.

— Я уже намолчался, женщина.

— Ну так говори с сиром Клеосом. Мне с демонами говорить не о чем.

— Тут водятся демоны? — вскричал Джейме. — Где же они — под водой? Или прячутся в ивах? А у меня даже меча нет!

— Человек, который спит со своей сестрой, убивает своего короля и бросает невинное дитя с башни, другого имени не заслуживает.

Далось им это невинное дитя! Мерзкий мальчишка за нами шпионил. Джейме хотелось одного: побыть часок наедине с Серсеей. Путешествие на север было для него сплошной пыткой: он видел ее, но не мог к ней притронуться и знал, что Роберт, напившись, каждую ночь забирается к ней в постель в ее скрипучей кибитке. Тирион развлекал брата как мог, но мало преуспел в этом.

— Выбирай слова, когда говоришь о Серсее, женщина, — предупредил Джейме.

— Меня зовут Бриенна.

— Не все ли тебе равно, как демон тебя называет?

— Меня зовут Бриенна, — упрямо, как ослица, повторила она.

— Леди Бриенна? — Она так смутилась, что Джейме сразу угадал ее слабую струнку. — Или «сир Бриенн» вам больше по вкусу? Увы. Можно нарядить корову в подбрадник и наголовник и покрыть ее шелковой попоной, но боевым скакуном она от этого не станет.

— Пожалуйста, кузен, воздержись от грубостей. — Под плащом на сире Клеосе был камзол с двумя башнями Фреев и золотым львом Ланнистеров. — Перед нами долгий путь, и нам незачем ссориться.

— При ссорах я пускаю в дело меч, кузен. Сейчас я беседую с дамой, только и всего. Скажи, женщина, — у Тартов все женщины такие же уродины? Жаль мне в таком случае ваших мужчин. Может, они вообще не знают, что такое настоящая женщина, сидя на своей скале?

— Тарт — красивое место, — взъерепенилась Бриенна. — Его называют Сапфировым островом. Советую замолчать, демон, не то я заткну тебе рот.

— Вот видишь, кузен, — она тоже грубит. Впрочем, стержень в ней есть, отдаю ей должное. Немногие мужчины осмеливались обзывать меня демоном в лицо. — (Хотя за спиной у меня наверняка не стеснялись в выражениях.)

Сир Клеос сконфуженно кашлянул.

— Леди Бриенна, без сомнения, переняла это у Кейтилин Старк. Старки не надеются победить вас с помощью мечей и потому пускают в ход ядовитые слова.

Меня они победили, дуралей со срезанным подбородком, подумал Джейме с тонкой улыбкой. Из тонкой улыбки собеседник может извлечь все, что ему угодно. Любопытно знать, верит сам Клеос в это свое дерьмо или просто заискивает? Кто перед нами, честный болван или подлиза?

Сир Клеос между тем нес свое:

— Человек, способный поверить, что рыцарь Королевской Гвардии может обидеть ребенка, не знает, что такое честь.

Значит, подлиза. Джейме сам был не рад, что сбросил тогда с башни Брандона Старка. Мальчик в итоге остался жив, и Серсея не давала брату покоя.

— Ему всего семь лет, Джейме. Даже если он понял то, что видел, мы могли бы пригрозить ему и заставить молчать.

— Я не думал, что ты…

— Ты никогда не думаешь. Если мальчик очнется и расскажет отцу, что он видел…

— Если, если… — Он посадил ее к себе на колени. — Если он очнется, мы скажем, что он лжет, что ему это пригрезилось, а в самом худшем случае мне придется убить Неда Старка.

— А как, по-твоему, поступит Роберт?

— Пусть Роберт делает, что хочет. В крайнем случае я объявлю ему войну, которую певцы назовут Войной за лоно Серсеи.

— Пусти меня, Джейме! — вскричала она, вырываясь.

Вместо этого он ее поцеловал. Какой-то миг она еще противилась, но потом ее губы раскрылись. Ему запомнился вкус вина и гвоздики на ее языке. По ее телу прошла дрожь. Он рванул ее шелковый корсаж, обнажив ее груди, и маленький Старк на время был забыт.

Неужели Серсея позднее вспомнила о нем и наняла человека, о котором говорила леди Кейтилин, чтобы мальчик уж никогда не очнулся? Если она хотела его смерти, надо было послать меня. Непохоже это на Серсею — полагаться на какого-то наемника, который, как и следовало ожидать, запорол все дело.

Ниже по течению восходящее солнце зажгло колеблемую ветром реку. Красный, глинистый южный берег был гладок, как наезженная дорога. С него в реку стекали большие и малые ручьи, и гниющие древесные стволы плавали у его кромки. На северном высились двадцатифутовые утесы, поросшие буком, дубняком и каштаном. Впереди показалась сторожевая башня, растущая с каждым ударом весел. Джейме задолго до того, как они поравнялись с ней, понял, что она заброшена — ее обветшалые стены обросли вьющимися розами.

Ветер переменился, и сир Клеос помог женщине поставить парус — треугольный, в красную и голубую полоску. Цвета Талли — наживут они с ними хлопот, если встретят на реке какой-нибудь ланнистерский отряд, но другого паруса все равно нет. Бриенна села к рулю, Джейме, гремя цепями, переместился к подветренному борту, и они поплыли уже быстрее, подгоняемые ветром наряду с течением.

— Наш путь был бы намного короче, если бы ты отвезла меня к отцу, а не к брату, — заметил Джейме.

— Дочери леди Кейтилин находятся в Королевской Гавани. Я вернусь вместе с ними или не вернусь вовсе.

— Кузен, одолжи мне свой нож, — попросил Джейме.

— Ну уж нет, — насторожилась женщина. — Никакого оружия ты не получишь. (Она боится меня, даже скованного.)

— Тогда тебе, Клеос, придется самому меня побрить. Только голову — бороду оставь.

— Ты хочешь, чтобы я обрил тебя наголо?

— Все знают Джейме Ланнистера как безбородого рыцаря с длинными золотыми волосами. Лысый с грязной желтой бородой может проскользнуть незамеченным. Я предпочитаю быть неузнанным, пока нахожусь в железах.

Острота кинжала оставляла желать лучшего. Клеос отважно резал и пилил спутанные пряди, кидая волосы за борт. Золотые локоны плавали по реке, постепенно уходя за корму. По шее поползла вошь. Джейме поймал ее и раздавил на ногте большого пальца. Сир Клеос собрал и утопил еще нескольких, гулявших по оголившемуся черепу. Джейме смочил голову, Клеос окунул в воду нож и соскоблил остатки желтой щетины, а потом подровнял кузену бороду.

В воде отразился человек, незнакомый Джейме — не только лысый, но и состарившийся в тюрьме лет на пять, с похудевшим лицом, впалыми глазами и новоприобретенными морщинами.

К полудню сир Клеос заснул. Его храп напоминал брачную песню селезня. Джейме смотрел на проплывающий мимо мир — после тюрьмы каждая скала и каждое дерево казались ему чудом.

На берегу попадались хибарки на сваях, похожие на журавлей, но жителей не было видно. Птицы кричали на деревьях, кружили над рекой, и в воде порой мелькала серебристая рыба. Форель Талли. Джейме счел это дурным знаком, но потом увидел нечто худшее — очередное плавучее бревно оказалось мертвецом, обескровленным и распухшим. Его плащ зацепился за корни упавшего дерева — багряный цвет Ланнистеров, его ни с чем нельзя спутать. Может, это труп человека, которого Джейме знал?

Водные зубцы Трезубца — самый легкий путь для перевозки товаров и людей через речные земли. В мирное время им то и дело встречались бы рыбачьи челноки, баржи с зерном, идущие на шестах по течению, плавучие лавки, продающие иголки и ткани — может, попался бы даже ярко расписанный скомороший баркас с клетчатыми парусами ста разных цветов, неспешно плывущий от деревни к деревне, от замка к замку.

Но война сделала свое дело. Во встречных деревнях не осталось больше поселян. О рыбаках напоминали только пустые изорванные сети, свисающие кое-где с прибрежных корней. Девушка, поившая в реке лошадь, ускакала прочь, увидев вдали их парус. Около дюжины крестьян, вскапывавших поле около сгоревшей башни, проводили лодку тупыми взглядами и вернулись к работе, решив, что она не представляет для них угрозы.

Красный Зубец, широкий и медленный, петляющий среди множества лесистых островов, то и дело перегораживали песчаные мели, таящиеся под самой водой, но Бриенна своим наметанным глазом каждый раз выбирала обходной путь. Когда Джейме похвалил ее за отменное знание реки, она подозрительно глянула на него и сказала:

— Я эту реку не знаю. Я выросла на острове и научилась управляться с веслами и парусом еще до того, как впервые села на коня.

Сир Клеос сел и протер глаза.

— Боги, как руки болят. Хоть бы ветер продержался подольше. Чую дождь, — объявил он, понюхав воздух.

Хорошо бы. Подземелья Риверрана — не самое чистое место в Семи Королевствах, и Джейме чувствовал, что от него разит, как от залежалого сыра.

Клеос прищурился, глядя вниз по течению.

Тонкий серый палец манил их к себе, торча в нескольких милях впереди над южным берегом. Внизу Джейме различил обгорелый остов большого дома и живой дуб с развешанными на нем мертвыми женщинами.

Вороны едва начали клевать трупы. Тонкие веревки глубоко врезались в мягкие шеи, ветер раскачивал и крутил тела.

— Это не по-рыцарски, — сказала Бриенна, когда они подплыли поближе. — Ни один настоящий рыцарь не даст согласия на подобное зверство.

— Настоящие рыцари видят еще и не такое, когда выступают на войну, женщина. И делают еще и не то.

Бриенна повернула руль к берегу.

— Я не позволю, чтобы невинные жертвы стали пищей для ворон.

— Бессердечная. Воронам тоже кормиться надо. Оставайся на реке и оставь мертвых в покое.

Они причалили прямо под дубом. Бриенна спустила парус, и Джейме неуклюже вылез из лодки. Красный Зубец набрался ему в сапоги и промочил рваные бриджи. Смеясь, он опустился на колени, окунул голову в воду и потряс ею. Когда он отмыл свои покрытые грязью руки, они оказались тоньше и бледнее, чем ему помнилось. Ноги тоже исхудали и держали его не совсем твердо. Долго, дьявольски долго просидел он в темнице у Хостера Талли.

Бриенна и Клеос вытащили лодку на берег. Тела висели у них над головами, точно зреющие в саду смерти зловещие плоды.

— Кому-то из нас придется их срезать, — сказала женщина.

— Я полезу. — Джейме вышел из воды, гремя цепями. — Только кандалы сними.

Женщина смотрела вверх, на одну из повешенных. Джейме подошел к ней мелкими шажками — шагать шире не позволяла цепь, соединявшая ножные кандалы с ручными. Он улыбнулся, разглядев на шее женщины, висевшей выше других, грубо намалеванную табличку. «Они спали со львами», — гласила надпись.

— О да, женщина, с ними поступили не по-рыцарски — только ваши, а не наши. Хотел бы я знать, кто эти красотки?

— Трактирные девки, — сказал Клеос Фрей. — Я вспомнил: тут раньше была таверна. Кое-кто из моих парней провел здесь ночь, когда мы возвращались в Риверран. — От здания не осталось ничего, кроме каменного фундамента и кучи обугленных стропил. Пепел еще дымился.

Шлюх Джейме оставлял на долю своего брата Тириона — единственной женщиной, которую когда-либо желал он сам, была Серсея.

— Как видно, эти девушки ублажали солдат моего лорда-отца. И заодно, наверно, подавали им еду и питье. Свои ошейники они заработали поцелуем и чашей эля. — Джейме бросил взгляд вверх и вниз по течению, желая удостовериться, что они одни. — Это земля Бракенов, вот лорд Джонос, видимо, и приказал их повесить. Отец сжег его замок, и он, боюсь, не слишком нас любит.

— Это мог быть и Марк Пайпер, — заметил Клеос. — Или этот молокосос Берик Дондаррион, хотя он, как я слышал, убивает только солдат. Или шайка северян Русе Болтона.

— Болтона отец разбил на Зеленом Зубце.

— Разбил, да не наголову. Он снова двинулся на юг, когда лорд Тайвин выступил к речным бродам. В Риверране говорят, что он отбил Харренхолл у сира Амори Лорха.

Джейме эта новость очень не понравилась.

— Бриенна, — сказал он, назвав ее по имени в надежде, что она его выслушает, — если лорд Болтон держит Харренхолл, то и Трезубец, и Королевский тракт скорее всего находятся под наблюдением.

Ему показалось, что он уловил неуверенность в ее больших голубых глазах.

— Вы под моей защитой. Им пришлось бы убить меня.

— Не думаю, что это вызовет у них затруднения.

— Боец из меня не хуже, чем из тебя, — заявила она. — Я была одним из семерых телохранителей короля Ренли. Своими руками он накинул на меня полосатый плащ своей Радужной Гвардии.

— Радужная Гвардия? Ты и еще шесть девиц, что ли? Один певец сказал, что в шелках все девы прекрасны, — но он, видимо, не встречался с тобой.

Женщина залилась краской.

— Надо вырыть могилы, — сказала она и полезла на дерево.

Нижние ветки дуба давали хорошую опору для ног. Бриенна расхаживала по ним среди листвы и резала своим кинжалом веревки. Над трупами вились мухи, и смрад становился сильнее с каждым упавшим телом.

— Слишком много чести для шлюх, — кисло произнес Клеос. — И чем мы будем копать? Лопат у нас нет, а свой меч я портить не стану…

Бриенна внезапно спрыгнула вниз.

— К лодке, быстро. Парус на реке.

Они спешили, как могли, но Джейме передвигался с большим трудом, и в лодку его втащил Клеос. Бриенна оттолкнулась веслом и торопливо поставила парус.

— Сир Клеос, надо, чтобы и вы тоже гребли.

Он сел на весла, и лодка понеслась по воде еще быстрее, чем раньше. Джейме, глядя вверх по течению, видел только верхушку чужого паруса. Из-за извивов Красного Зубца казалось, будто он движется через поля на север, в то время как они плыли на юг, но Джейме понимал, что это просто обман зрения. Заслонив глаза руками, он пригляделся и объявил:

— Глинисто-красный и бледно-голубой.

Бриенна беззвучно шевельнула своим большим ртом, точно корова, жующая жвачку.

— Быстрее, сир.

Сгоревшая таверна исчезла позади и парус тоже, но это еще ничего не значило. Как только преследователи выйдут из-за поворота, они покажутся снова.

— Будем надеяться, что благородные Талли остановятся, чтобы похоронить шлюх. — Вернуться в темницу Джейме вовсе не улыбалось. Тирион придумал бы какую-нибудь хитрость, но ему в голову не приходило ничего иного, как встретить врага с мечом в руке.

Почти час они играли с погоней в прятки, поворачивая и шныряя между островами. Они уже начали надеяться, что им удалось уйти, но тут парус появился опять.

— Иные их побери. — Клеос задержал весла над водой и вытер потный лоб.

— Греби!! — сказала Бриенна.

— Это речная галея, — сообщил Джейме. Судно, догонявшее их, росло на глазах. — Девять весел с каждой стороны — стало быть, восемнадцать человек. Даже больше, если они взяли воинов помимо гребцов.

Клеос замер на веслах.

— Восемнадцать, говоришь?

— По шестеро на брата. Я бы и восьмерых взял на себя, если б не мои браслеты. Не будет ли леди Бриенна столь любезна снять их с меня?

Женщина молчала, вкладывая все свои силы в греблю.

— Мы опережаем их на полночи. Они гребут с самого рассвета, давая отдых каждой паре весел попеременно. Теперь они должны уже порядком притомиться. Вид нашего паруса на время придал им сил, но это ненадолго, мы можем перебить у них немало народу.

— Но ведь их восемнадцать человек! — воскликнул Клеос.

— Это по меньшей мере. Скорее всего двадцать или двадцать пять.

— Мы не сможем побить восемнадцать бойцов.

— А разве я говорю, что сможем? Лучшее, на что мы можем надеяться, — это умереть с оружием в руках. — Джейме Ланнистер говорил совершенно искренне — смерти он никогда не боялся.

Бриенна бросила грести. Ее соломенные волосы прилипли ко лбу, и свирепая гримаса делала лицо еще безобразнее.

— Вы под моей защитой, — низким, почти рычащим голосом проговорила она.

Джейме не сдержал смеха. Прямо-таки Пес с титьками — то есть была бы, будь у нее титьки.

— Ну так защищай меня, женщина, — или освободи, чтобы я мог сам себя защитить.

Галея скользила по реке, как большая деревянная стрекоза. Ее весла пенили воду. Она приближалась, и на палубе у нее толпились люди. В руках у них блестела сталь, и луки Джейме тоже разглядел, проклятие.

На носу галеи стоял коренастый лысый человек с кустистыми седыми бровями и мощными ручищами. Поверх кольчуги на нем был грязный белый камзол с вышитой на нем бледно-зеленой плакучей ивой, а застежкой для плаща служила серебряная форель. Капитан риверранской гвардии, сир Робин Ригер. В свое время он считался отменным бойцом, но время это давно прошло. Он ровесник Хостеру Талли и состарился вместе со своим лордом.

Когда между лодками осталось не более пятидесяти ярдов, Джейме сложил руки ковшом у рта и прокричал:

— Хотите пожелать мне доброго пути, сир Робин?

— Хочу вернуть тебя назад, Цареубийца. Куда это ты подевал свои золотые кудри?

— Я надеялся ослепить врагов блеском моего черепа. Похоже, мне это удалось.

Сир Робин промолчал. Расстояние между лодками сократилось до сорока ярдов.

— Бросайте весла и оружие в реку, и вам не причинят вреда.

Клеос обернулся назад.

— Джейме, скажи ему, что нас освободила леди Кейтилин… для обмена пленными, на законном основании.

Джейме сказал, хотя и не видел в этом проку.

— Кейтилин Старк не командует в Риверране, — прокричал в ответ сир Робин. Четверо лучников заняли позицию по обе стороны от него — двое на коленях, двое во весь рост. — Бросайте мечи в воду.

— У меня нет меча, — крикнул Джейме, — а будь он при мне, я воткнул бы его тебе в брюхо и отрезал яйца четверым твоим трусам.

Ответом послужили пущенные залпом стрелы. Одна вонзилась в мачту, две проткнули парус, четвертая прошла на фут от Джейме.

Впереди Красный Зубец закладывал очередную широкую петлю. Бриенна направила лодку наискосок через поворот. Рей переместился, и парус щелкнул, наполнившись ветром. Середину реки занимал большой остров. Главное русло обтекало его справа, а слева, между островом и утесами северного берега, лежала узкая протока. Бриенна переложила руль, и ялик вильнул налево, полоща парусом. Джейме взглянул ей в лицо. А у нее красивые глаза, подумал он, — и она спокойна. Он умел читать по глазам и знал, как выглядит страх. В Бриенне угадывалась решимость, а не отчаяние.

Галея, в тридцати ярдах за ними, вошла в поворот.

— Сир Клеос, держите руль, — скомандовала женщина. — Цареубийца, бери весло — будешь отталкиваться от камней.

— Как прикажет моя госпожа. — Весло не меч, но его лопастью можно разбить человеку голову, если хорошо размахнуться, а рукоятью отразить удар.

Клеос сунул ему весло и перелез на корму. Они миновали верхнюю оконечность острова и резко свернули в протоку. Лодка накренилась, плеснув водой на утес. Остров густо зарос ивняком, дубами и высокими соснами, которые бросали тень через бурный поток, скрывая коряги и воронки. Слева поднимался отвесный утес, и вода кипела вокруг валунов и обломков скал у его подножия.

Они нырнули из солнца в тень, спрятавшись от галеи между зеленой древесной стеной и серым утесом. Хоть от стрел немного передохнем, подумал Джейме, отталкиваясь от полузатопленного валуна.

Лодка качнулась, и послышался тихий всплеск. Оглянувшись, Джейме увидел, что Бриенна исчезла. Миг спустя он увидел ее опять — она вылезала из воды у подножия утеса. Пройдя по мелководью, она перебралась через каменную осыпь и стала карабкаться вверх. Клеос ахнул, разинув рот — дурак дураком.

— Не пяль на нее глаза, — гаркнул Джейме кузену. — Правь.

Парус уже мелькал за деревьями, и вскоре галея появилась в устье протоки, в двадцати пяти ярдах от них. Ее нос описал дугу, совершая поворот, и оттуда слетело полдюжины стрел, но все они прошли мимо. Ход обеих лодок мешал лучникам целиться, но Джейме знал, что скоро они приноровятся. Бриенна, цепляясь за выступы и трещины, взобралась до половины утеса. Ригер уж точно ее увидит и прикажет лучникам сбить женщину. Джейме решил сыграть на гордости старика — авось она затмит ему мозги.

— Сир Робин, — закричал он, — послушайте, что я скажу.

Сир Робин поднял руку, и стрелки опустили луки.

— Говори, Цареубийца, да побыстрее.

Ялик обогнул россыпь камней, и Джейме крикнул:

— Я знаю лучший способ уладить дело — поединок между вами и мной.

— Я не вчера родился, Ланнистер.

— Верно, но сегодня вы можете умереть. — Джейме поднял руки, показывая Ригеру свои кандалы. — Я буду драться в цепях, если вы боитесь.

— Я тебя не боюсь, сир. Будь на то моя воля, я бы ничего лучшего не желал, но мне приказано доставить тебя живым, если будет возможно. Лучники! Подымай, целься, пли-и…

Их разделяло теперь меньше двадцати ярдов, и лучники вряд ли могли промахнуться, но как только они подняли свои длинные луки, на них обрушился сверху каменный град. Мелкие камни, стуча по палубе и по шлемам, сыпались в воду. Те, кто успел сообразить, в чем дело, задрали головы, и тут от верхушки утеса отделился валун с корову величиной. Сир Робин вскрикнул в испуге. Камень, кувыркаясь в воздухе, задел за выступ утеса и разломился надвое. Более крупный кусок сокрушил мачту вместе с парусом, скинул за борт двух лучников и сломал ногу гребцу. Быстрота, с которой галея стала наполняться водой, позволяла предположить, что второй обломок пробил ей корпус, лучники барахтались в реке под громкие вопли гребца, плавать они, по всей видимости, не умели. Джейме расхохотался.

Когда лодка вышла из протоки, галея пошла ко дну среди водоворотов и коряг, и Джейме Ланнистер решил, что боги на его стороне. Сиру Робину с его проклятущими лучниками придется тащиться в Риверран пешком, и от женщины он, Джейме, тоже благополучно избавился, лучшего и желать нельзя. Вот только от цепей освободиться…

Он поднял голову, услышав оклик Клеоса. Бриенна шла по скалистому берегу, намного опередив их, — она срезала угол, пока они огибали очередной мыс. Когда она прыгнула со скалы в воду, у нее это вышло почти грациозно. Нехорошо было бы надеяться, что она расшибет себе голову о камень. Клеос направил лодку к ней. Хорошо, что весло все еще в руках у Джейме. Размахнуться как следует, когда она подплывет, — и он отделается от нее навсегда.

Вместо этого он неожиданно для себя протянул весло ей. Бриенна ухватилась за него, и Джейме втянул ее в лодку. Вода текла с нее ручьями. Мокрая она еще безобразнее — кто бы мог подумать, что такое возможно?

— Ох и глупа же ты, женщина, — сказал он ей. — А если б мы уплыли без тебя? Или ты полагалась на мою благодарность?

— В твоей благодарности я не нуждаюсь, Цареубийца. Я дала клятву доставить тебя в Королевскую Гавань.

— И всерьез намерена ее сдержать? — Джейме ослепительно улыбнулся. — Чудеса, да и только.

Кейтилин

Сир Десмонд Грелл служил дому Талли всю свою жизнь.

Он был оруженосцем, когда Кейтилин появилась на свет, рыцарем, когда она училась ходить, ездить верхом и плавать, а ко дню ее свадьбы стал мастером над оружием. Он видел, как маленькая Кошечка лорда Хостера становится взрослой девушкой и супругой знатного лорда, — а теперь ему довелось увидеть, как она стала изменницей.

Ее брат Эдмар, выступив в поход, назначил сира Десмонда кастеляном замка, и судить Кейтилин за ее преступление тоже входило в его обязанности. Для храбрости он прихватил с собой отцовского стюарда, унылого Утерайдса Уэйна. Теперь они оба стояли и смотрели на нее — дородный, краснолицый, сконфуженный сир Десмонд и серьезный, худой, меланхолический Уэйн. Каждый ждал, чтобы заговорил другой. «Они всю жизнь посвятили моему отцу, а я в награду покрыла их позором», — устало подумала Кейтилин.

— Ваши сыновья, — сказал наконец сир Десмонд. — Мейстер Виман рассказал нам. Бедные дети. Это ужасно. Ужасно. И все же…

— Мы разделяем ваше горе, миледи, — сказал Уэйн. — Весь Риверран скорбит вместе с вами, но…

— Подобное известие должно было лишить мать рассудка, — прервал сир Десмонд, — люди это поймут. Вы не знали…

— Знала, — твердо ответила Кейтилин. — Я прекрасно понимала, что делаю, и знала, что это измена. Если вы меня не накажете, люди сочтут, что я действовала в сговоре с вами. Между тем вина моя и только моя, и отвечать я должна одна. Наденьте на меня опроставшиеся цепи Цареубийцы, если посчитаете нужным, и я приму эти оковы с гордостью.

— Заковать? — Одно это слово повергло бедного сира Десмонда в ужас. — Мать короля, дочь моего лорда? Невозможно.

— Быть может, — вставил стюард, — миледи согласится не покидать своих покоев до возвращения сира Эдмара. Побудет в уединении, молясь за своих убиенных сыновей?

— Да, заточение, — подтвердил сир Десмонд. — Заточение в башне — это вполне приличествует случаю.

— Если я должна находиться в заточении, то заточите меня в покоях отца, чтобы я провела с ним его последние дни.

— Прекрасно, — пораздумав, сказал сир Десмонд. — У вас не будет недостатка в удобствах и учтивом обхождении, однако выходить вам нельзя. Септу вы можете посещать, когда необходимо, но все остальное время должны проводить в покоях лорда Хостера вплоть до возвращения лорда Эдмара.

— Как скажете. — Брат ее не может называться лордом, пока отец жив, но Кейтилин не стала поправлять старика. — Приставьте ко мне стражу, если нужно, но я даю слово, что не стану пытаться бежать.

Сир Десмонд кивнул и вышел, явно радуясь, что покончил со своей неприятной задачей, но печальный Утерайдс Уэйн задержался еще ненадолго.

— Вы допустили тяжкую провинность, миледи, и притом напрасно. Сир Десмонд послал сира Робина привезти назад Цареубийцу… или, на худой конец, его голову.

Кейтилин ничего иного и не ждала. Да придаст Воин силы твоей деснице, Бриенна. Она сама сделала все, что могла, и ей оставалось только надеяться.

Ее вещи перенесли в отцовскую опочивальню, где стояла большая кровать под балдахином, в которой Кейтилин родилась, со столбиками в виде прыгающих форелей. Сам отец лежал теперь на полпролета ниже, в своей горнице, лицом к треугольному балкону, выходящему на его любимые реки.

Лорд Хостер спал, когда Кейтилин вошла к нему. Она постояла на балконе, опершись рукой на каменные перила. Быстрая Камнегонка под самым замком впадала в быстрый Красный Зубец, и видно было далеко по его течению. Если с востока покажется полосатый парус — значит сир Робин возвращается. Сейчас река была пуста. Кейтилин, возблагодарив за это богов, вернулась в комнату и села рядом с отцом.

Неизвестно, сознает ли лорд Хостер, что она здесь, и находит ли он в этом какое-то утешение, но ей хорошо подле него. «Что сказал бы ты, узнав о моем преступлении, отец? Сделал бы ты то же самое, если бы в руки врага попали мы с Лизой? Или ты тоже осудил бы меня, сочтя обезумевшей от горя матерью?»

В этой комнате стоял запах смерти — сладковатый, тяжелый и прилипчивый. Он напоминал ей о сыновьях, которых она потеряла, о милом Бране и малютке Риконе, убитых Теоном Грейджоем, бывшим воспитанником Неда. По Неду она горевала до сих пор и всегда будет горевать, но отнять у нее еще и детей…

— Это чудовищно — потерять ребенка, — прошептала она — больше себе, чем отцу.

Лорд Хостер открыл глаза и прошелестел:

— Ромашка…

Он не узнал ее. Кейтилин уже привыкла, что он принимает ее то за мать, то за сестру Лизу, но имени «Ромашка» она еще не слыхала.

— Я Кейтилин. Твоя Кошечка, отец.

— Прости меня… за эту кровь… прошу тебя, Ромашка…

Неужели в жизни отца была еще какая-то женщина? Какая-нибудь деревенская девушка, с которой он дурно поступил в молодости? Или служанка, с которой он утешался после смерти матери? Странная мысль и тревожная. Кейтилин показалось вдруг, что она совсем не знает своего отца.

— Кто эта Ромашка, милорд? Хочешь, я пошлю за ней? Где я могу ее найти? Она жива?

— Нет… — простонал лорд Хостер, ощупью ища ее руку. — У тебя будут другие… славные детки, и притом законные.

Другие? Наверно, он забыл, что Неда больше нет? С кем он теперь говорит — все с той же Ромашкой, со мной, или с Лизой, или с матерью?

Отец закашлялся, сжав ее руку. Изо рта у него проступила кровь.

— Будь хорошей женой, и боги даруют тебе сыновей… законных сыновей… а-ах. — Ногти отца судорожно впились в ладонь Кейтилин, и у него вырвался глухой крик.

Явился мейстер Виман с очередной долей макового молока, и вскоре лорд Хостер Талли снова погрузился в тяжелый сон.

— Он спрашивал о какой-то женщине, — сказала Кет. — О Ромашке.

— О Ромашке? — недоумевающе повторил мейстер.

— Вы никого не знаете с таким именем? Служанку или женщину из ближней деревни? Может быть, это кто-то из его прошлого? — Кейтилин очень долго не было в Риверране.

— Нет, миледи, но я поспрашиваю, если хотите. Утерайдс Уэйн должен знать, служила ли такая в Риверране. Ромашка, говорите? В простонародье любят давать девочкам имена цветов и трав. Помню одну вдову — она приходила в замок брать башмаки в починку, и ее, кажется, звали как раз Ромашкой. Или Маргариткой? Как-то похоже. Я, правда, давно уже ее не видел…

— Ее звали Фиалкой, — сказала Кейтилин, которая хорошо помнила эту старушку.

— В самом деле? — сконфузился мейстер. — Простите, леди Кейтилин, но я должен покинуть вас. Сир Десмонд разрешил говорить с вами лишь о самых необходимых вещах.

— Что ж, не будем нарушать его распоряжений. — Кейтилин не винила сира Десмонда — она лишила его повода доверять ей, и он, естественно, боится, как бы она, воспользовавшись преданностью кого-нибудь из риверранцев, которую те по-прежнему питают к дочери своего лорда, не учинила новую каверзу. Зато от войны она теперь, хотя бы на время, избавлена.

Мейстер ушел, и она, накинув шерстяной плащ, снова вышла на балкон. Солнце отражалось и дробилось в реках, текущих мимо замка. Кейтилин, заслонив глаза от его блеска, искала вдали парус. Она боялась увидеть его, но паруса не было, а значит, она еще могла надеяться.

Весь день и часть ночи она следила за рекой, пока ее ноги не устали стоять. Под вечер в замок прилетел ворон. Хлопая крыльями, он опустился на вышку. Черные крылья, черные вести, подумала она, вспоминая последнего ворона и страшное послание, которое он принес.

Мейстер Виман вернулся к ночи обиходить лорда Хостера и принес ей скромный ужин из хлеба, сыра и вареной говядины с хреном.

— Я говорил с Утерайдсом, миледи. Он совершенно уверен, что ни одна женщина по имени Ромашка при нем в замке не служила.

— Я видела, как прилетел ворон. Джейме схвачен? — (Или убит, да сохранят нас от этого боги?)

— Нет, миледи, о Цареубийце мы известий не получали.

— Значит, произошло еще одно сражение? Что-то неблагополучно у Эдмара? Или у Робба? Будьте милосердны, рассейте мой страх.

— Миледи, я не должен… — Виман огляделся, будто проверяя, нет ли кого поблизости. — Лорд Тайвин ушел с речных земель, и на бродах все спокойно.

— Кто же тогда прислал ворона?

— Он прилетел с запада, — сказал мейстер, возясь с постелью лорда Хостера и не поднимая на нее глаз.

— С вестями от Робба?

— Да, миледи, — помедлив, признался мейстер.

— Значит, что-то случилось. — Она поняла это по его поведению. Мейстер что-то скрывал от нее. — С Роббом несчастье? Он ранен? — (Только не убит, о боги, не говори мне, что он убит.)

— Его величество получил рану при штурме Крэга, — все так же уклончиво ответил мейстер, — но пишет, что беспокоиться не о чем и что он надеется вскоре вернуться.

— Куда он ранен? Насколько это серьезно?

— Он пишет, что беспокоиться не о чем.

— Меня любая его рана беспокоит. О нем есть кому позаботиться?

— Уверен в этом. Мейстер Крэга, безусловно, займется им.

— Так куда же он ранен?

— Миледи, я сожалею, но мне запрещено разговаривать с вами. — Виман, собрав свои снадобья, торопливо вышел, и Кейтилин снова осталась наедине с отцом. Маковое молоко делало свое дело, и лорд Хостер продолжал спать. Струйка слюны стекала из его раскрытого рта на подушку. Кейтилин осторожно вытерла ее полотняным платком. От ее прикосновения лорд Хостер застонал и проговорил так тихо, что она едва расслышала его:

— Прости меня, Ромашка… кровь… кровь… да помилуют нас боги…

Эти слова взволновали ее до глубины души, хотя она не понимала их смысла. Кровь? Почему он то и дело говорит о крови? Кто эта женщина, отец, и что ты ей сделал, если так молишь ее о прощении?

В ту ночь Кейтилин спала плохо, преследуемая бессвязными снами о своих детях, пропавших и мертвых. Задолго до рассвета она проснулась окончательно, слыша эхо отцовских слов. Славные детки, притом законные… к чему он это сказал? Быть может, он прижил с этой Ромашкой ребенка? Кейтилин не могла в это поверить. Ее брат Эдмар — другое дело; она не удивилась бы, узнав, что у него целая дюжина бастардов. Но отец, лорд Хостер Талли? Немыслимо.

А что, если Ромашкой он звал Лизу, как ее, Кет — Кошечкой? Лорд Хостер и прежде не раз принимал ее за сестру. У тебя будут другие, сказал он, — славные детки и законные к тому же. У Лизы было пять выкидышей — два в Гнезде, три в Королевской Гавани, но в Риверране, у лорда Хостера, ни одного. Если только… если только она не была беременна в тот первый раз.

Их, двух сестер, обвенчали в один и тот же день, и их мужья, оставив их на попечении отца, уехали, чтобы поддержать мятеж Роберта Баратеона. У них обеих месячные не пришли в срок, и Лиза весело болтала об их будущих сыновьях. «Твой будет наследником Винтерфелла, а мой — Орлиного Гнезда. И они, конечно, будут закадычными друзьями, как твой Нед и лорд Роберт. Скорее родными братьями, чем двоюродными — я наперед знаю». Лиза была так счастлива тогда…

Но оказалось, что у нее месячные просто запоздали, и вся ее радость угасла. Кейтилин всегда думала, что они запоздали — но если Лиза в самом деле была беременна…

Кейтилин вспомнила, как она впервые дала сестре подержать Робба, крошечного, красного, орущего, но уже тогда крепкого и полного жизни. Лиза, взяв ребенка на руки, тут же залилась слезами, сунула его обратно Кейтилин и убежала.

Если она тогда потеряла ребенка, это объясняет слова отца и еще многое помимо них… Брак Лизы с лордом Арреном был заключен поспешно, и Джон уже тогда был стар, старше, чем их отец. Старик, не имеющий наследника. Две первые жены оставили его бездетным, сын его брата погиб вместе с Брандоном Старком в Королевской Гавани, его отважный кузен — в Колокольной битве. Ему нужна была молодая жена, чтобы продолжить род Арренов… молодая жена, заведомо способная к деторождению.

Кейтилин встала, накинула халат и спустилась в темную горницу к отцу. Чувство беспомощного страха наполняло ее.

— Отец, — сказала она, — я знаю теперь, что ты сделал. — Теперь она уже не та вчерашняя невеста с полной радужных мечтаний головой. Она вдова, изменница, скорбящая мать, умудренная в делах этого мира. — Ты заставил его взять ее замуж. Лиза была ценой, которую Джон Аррен заплатил за мечи и копья дома Талли.

Неудивительно, что сестра в своем браке не знала любви. Аррены горды и щепетильно относятся к своей чести. Лорд Джон женился на Лизе, чтобы обеспечить мятежникам поддержку Талли и, возможно, получить сына, но вряд ли мог полюбить женщину, которая легла в его постель опороченная и против своей воли. Он, несомненно, был добр к ней и обязателен, но Лизе недоставало тепла.

После завтрака Кейтилин попросила перо и бумагу и села писать сестре в долину Аррен. С трудом подбирая слова, она уведомила Лизу о судьбе Брана и Рикона, но основная часть письма касалась отца.

«Теперь, когда его дни сочтены, все его мысли отданы злу, которое он тебе причинил. Мейстер Виман говорит, что не смеет делать маковое молоко более крепким. Пришло время отцу сложить свой меч и щит. Время отдохнуть от трудов. Но он упорно борется, не желая сдаться, и я думаю, что причина этому — ты. Он нуждается в твоем прощении. Я знаю, что из-за войны дорога из Гнезда в Риверран стала опасной, но сильный рыцарский эскорт, уж верно, сможет проводить тебя через Лунные горы — сто человек или тысяча. А если уж ты не сможешь приехать, то хотя бы напиши ему. Несколько слов любви, чтобы он отошел с миром. Напиши что хочешь, а я прочту это ему и облегчу ему дорогу».

Отложив перо и попросив воск для печати, Кейтилин подумала, что запоздала с письмом. Мейстер Виман не верил, что лорд Хостер дождется ворона — пока тот слетает в Гнездо и обратно. Впрочем, мейстер давно уже говорит то же самое… Мужчины Талли легко не сдаются, каков бы ни был перевес другой стороны. Передав пергамент мейстеру, Кейтилин пошла в септу, где поставила свечу Отцу за своего отца, и Старице, которая выпустила в мир первого ворона, приоткрыв дверь царства смерти, и Матери — за Лизу и всех детей, которых они обе потеряли.

В тот же день, сидя у постели лорда Хостера с книгой и сызнова перечитывая одно и то же место, она услышала громкие голоса и звук трубы. Сир Робин, вздрогнув, подумала она и вышла на балкон. На реке она ничего не увидела, но по-прежнему слышала голоса, конский топот, лязг доспехов и порой громкое «ура». Кейтилин поднялась по винтовой лестнице на крышу замка — этого сир Десмонд ей не запрещал.

Звуки доносились с дальней стороны замка, от главных ворот. У воротной решетки, поднимавшейся рывками и толчками, собралась небольшая толпа, а в поле за воротами виднелись несколько сот всадников. Ветер раздул их знамена, и Кейтилин испустила вздох облегчения при виде скачущей форели Риверрана. Эдмар.

К ней он соизволил прийти лишь два часа спустя. Замок к тому времени гудел от радости — воины обнимали своих жен и детей. С вышки слетели и отправились в полет трое воронов. Кейтилин следила за ними с отцовского балкона. Она вымыла голову, переоделась и приготовилась выслушать упреки брата… однако ожидание давалось ей нелегко.

Услышав наконец шум за дверью, она села и сложила руки на коленях. Сапоги, поножи и камзол Эдмара забрызгала засохшая красная грязь. В нем трудно было признать победителя. Он отощал, был бледен, зарос бородой, и глаза у него лихорадочно блестели.

— Эдмар, — с беспокойством сказала Кейтилин, — у тебя плохой вид. Случилось что-нибудь? Ланнистеры перешли реку?

— Их я отбросил назад — лорда Тайвина, и Григора Клигана, и Аддама Марбранда. Но Станнис… — Эдмар скорчил гримасу.

— Что Станнис?

— Он проиграл битву при Королевской Гавани, — сокрушенно произнес Эдмар. — Флот его сожжен, армия разбита.

Победа Ланнистеров была дурной вестью, но Кейтилин не разделяла огорчения своего брата. Ей все еще снилась тень, явившаяся в шатре Ренли, и кровь, хлынувшая сквозь стальной ворот королевских доспехов.

— Станнис нам не более друг, чем лорд Тайвин.

— Ты не понимаешь. Хайгарден теперь переметнулся к Джоффри, и Дорн тоже. Весь юг. — Эдмар стиснул рот. — А ты не нашла ничего лучшего, как отпустить Цареубийцу, не имея на то никакого права.

— За мной право матери. — Ее голос звучал спокойно, хотя известие о Хайгардене наносило суровый удар надеждам Робба. Она просто не могла думать об этом сейчас.

— Нет его у тебя. Он был пленником Робба, твоего короля, и Робб поручил мне охранять его.

— Бриенна сбережет его. Она поклялась в этом на своем мече.

— Эта женщина!

— Она доставит Джейме в Королевскую Гавань и привезет нам обратно Арью и Сансу.

— Серсея их ни за что не отдаст.

— Тирион отдаст. Он поклялся перед всем двором, что сделает это, и Джейме тоже дал мне клятву.

— Слово Джейме ничего не стоит. Что до Беса, то его, говорят, в битве рубанули топором по башке. Он помрет еще до того, как твоя Бриенна доедет до Королевской Гавани, если она вообще доедет.

— Умрет? — Могут ли боги быть столь безжалостны? Она заставила Джейме поклясться раз сто, но свои надежды возлагала больше на обещание, данное его братом. Эдмар остался глух к ее горю.

— Джейме был под моей опекой, и я верну его. Я уже послал воронов…

— Сколько? И куда?

— Трех, чтобы лорд Болтон наверняка получил мое послание. Как бы они ни ехали, по реке или по дороге, Харренхолла все равно не минуют.

— Харренхолл… — От одного этого слова в комнате потемнело. — Эдмар, понимаешь ли ты, что натворил? — севшим от ужаса голосом спросила Кейтилин.

— Не бойся. О тебе я не упомянул. Написал, что Джейме совершил побег, и пообещал тысячу драконов за его пленение.

«Еще того хуже, — в отчаянии подумала Кейтилин. — Экий дурак мой братец». Непрошеные слезы выступили у нее на глазах.

— Если это был побег, а не обмен пленными, — тихо выговорила она, — зачем Ланнистерам отдавать моих дочек Бриенне?

— До этого все равно не дойдет. Цареубийцу вернут сюда — я об этом позаботился.

— Твоими заботами мне не придется больше увидеть дочерей. Бриенна могла бы довезти его до Королевской Гавани… пока за ними не было охоты. А теперь… — Кейтилин не могла больше говорить. — Оставь меня, Эдмар. — Она не имела права приказывать брату здесь, в замке, который скоро будет принадлежать ему, но ее тон не допускал возражений. — Оставь меня с отцом и моим горем. Больше мне нечего тебе сказать. Уходи. — Ей хотелось одного: лечь, закрыть глаза, уснуть и, если посчастливится, не видеть снов.

Арья

Небо было черно, как оставшиеся позади стены Харренхолла. Тихий ровный дождь глушил стук копыт и стекал по лицам.

Они ехали на север от озера. Изрытая проселочная дорога привела их через разоренные поля в лес, где журчали ручьи. Арья двигалась впереди, погоняя свою краденую лошадь быстрой рысью, пока не оказалась в гуще деревьев. Пирожок и Джендри поспевали за ней, как могли. Вдалеке выли волки и слышалось тяжелое дыхание Пирожка. Никто не разговаривал. Время от времени Арья оглядывалась через плечо, проверяя, не отстали ли мальчишки и нет ли за ними погони.

Погоня будет непременно, не сейчас, так потом. Она увела трех лошадей из конюшни, украла карту и кинжал из горницы самого Русе Болтона и убила часового у калитки. Перерезала ему горло, когда он встал на колени, чтобы подобрать стертую железную монетку, которую дал ей Якен Хгар. Скоро кто-нибудь найдет его в луже крови, и поднимется крик. Лорда Болтона разбудят, Харренхолл обыщут от крыш до подвалов и обнаружат, что у лорда пропали кинжал и карта, из оружейной — несколько мечей, из кухни — хлеб и сыр, а еще пекаренок, кузнечный подмастерье и чашница по имени Нэн, или Ласка, или Арри — смотря кого спросишь.

Сам лорд Дредфорта за ними не погонится. Русе Болтон так и будет лежать в постели, обложившись пиявками, и полушепотом отдавать приказания. Погоню, наверно, возглавит Уолтон, прозванный «Железные Икры» из-за поножей, которые он всегда носит на своих длинных ногах. А может, это будет шепелявый Варго Хоут со своими наемниками. Они себя именуют Бравыми Ребятами, а другие зовут их Кровавыми Скоморохами (только не в лицо), а иногда Ногорезами, потому что лорд Варго любит рубить неугодным ему людям руки и ноги.

«Если нас поймают, он и с нами то же самое сделает, — думала Арья, — а потом Русе Болтон сдерет с нас кожу». Она так и осталась в своем пажеском костюме с эмблемой лорда Болтона на груди, ободранным человеком Дредфорта.

Каждый раз, оглядываясь, она ожидала увидеть факелы, льющиеся из далеких ворот Харренхолла или мечущиеся по гребню огромных замковых стен. Но ничего такого не случилось. Харренхолл, так и не пробудившись, скрылся за деревьями и растаял во тьме.

Перебравшись через первый ручей, Арья съехала с дороги, проделала с четверть мили прямо по воде и лишь потом выбралась на каменистый берег. Это должно было сбить собак со следа. На дороге оставаться нельзя. И по этой, и по всем другим дорогам теперь рыщет смерть.

Джендри и Пирожок ни о чем ее не спрашивали. Карта была у нее, и Пирожок, пожалуй, боялся ее не меньше, чем возможной погони. Он видел убитого ею часового. Вот и хорошо, пусть боится — тогда он будет ее слушаться и никакой глупости авось не отмочит.

Сама она не слишком боялась, но понимала, что это неправильно. Ей ведь всего-навсего десять лет. Едет худышка-девчонка на краденой лошади, и впереди у нее темный лес, а позади — страшные дядьки, которым неймется отрубить ей ноги. Но почему-то теперь она чувствовала себя спокойнее, чем когда-либо в Харренхолле. Дождь успел смыть с ее рук кровь часового, за спиной у нее висит меч, волки рыщут во тьме, как легкие серые тени, и Арье Старк не страшно. «Страх ранит глубже, чем меч, — повторила она шепотом слова Сирио Шореля, а потом сказала слова Якена Хгара: — Валор моргулис».

Дождь перестал, и снова пошел, и опять перестал, но их плащи хорошо защищали от воды. Арья продолжала ехать медленным, ровным шагом. В лесу слишком темно, чтобы гнать быстрее, из мальчишек наездники никудышные, а в мягкой земле то и дело попадаются корни и камни. Они пересекли еще одну дорогу с глубокими, полными воды колеями, но Арья и по ней не поехала. Она вела свой отряд вверх и вниз по невысоким холмам, через заросли крапивы и ежевики, по узким овражкам, где мокрые ветки хлестали их по лицу.

Кобыла Джендри однажды поскользнулась в грязи, присела на круп и скинула парня, но ни лошадь, ни всадник не пострадали, и Джендри со своим упрямым видом снова взобрался в седло. Вскоре после этого им встретились трое волков, пожирающих тушу молодого оленя. Конь Пирожка, учуяв их, испугался и понес. Двое волков тоже убежали, но третий поднял голову и оскалил зубы, приготовясь защищать свою добычу.

— Назад, — сказала Арья Джендри. — Медленно, чтобы его не спугнуть. — Они отступали, пока волк и его добыча не скрылись из виду, и только тогда поехали искать Пирожка, который отчаянно цеплялся за седло, пока конь носил его между стволами.

Позже они проехали через сожженную деревню, пробираясь между остовами обугленных хижин и трупами висящих на яблонях людей. Пирожок, увидев повешенных, принялся шепотом молиться милосердной Матери, повторяя свою молитву снова и снова. Арья, глядя на исклеванных мертвецов в мокрых лохмотьях, прочла свою молитву: «Сир Григор, Дансен, Полливер, Рафф-Красавчик, Щекотун и Пес. Сир Илин, сир Меррин, король Джоффри, королева Серсея». Закончив словами «валор моргулис», она потрогала спрятанную в поясе монетку Якена и сорвала с увешанного мертвецами дерева яблоко. Оно было переспелое и кашистое, но Арья съела его прямо с червяками.

В тот день, можно сказать, так и не рассвело. Небо вокруг медленно светлело, но солнце не показывалось. Черное стало серым, и краски робко возвращались в мир. Гвардейские сосны оделись в темную зелень, лиственные деревья — в рыжину и блеклое золото. Они остановились напоить лошадей и наскоро поели, разломив украденную Пирожком хлебную ковригу и передавая друг другу ломти твердого желтого сыра.

— Ты хоть знаешь, куда мы едем? — спросил Джендри.

— На север, — сказала Арья.

Пирожок неуверенно поглядел вокруг.

— А где он, север?

— Вон там. — Она ткнула в нужную сторону куском сыра.

— Так ведь солнца-то нет — откуда ты знаешь?

— По мху. Видишь, он растет на одной стороне деревьев? Там юг.

— А зачем нам на север? — допытывался Джендри.

— Там течет Трезубец. — Арья развернула карту и показала им. — Видите? Когда мы доберемся до него, нам надо будет просто ехать вверх по течению до самого Риверрана, вот сюда. — Она провела пальцем по карте. — Это далеко, но мы не заблудимся, если будем держаться реки.

— Где тут Риверран? — спросил Пирожок, пяля глаза на карту.

Замок, изображенный в виде башни, помещался в развилке между двумя синими линиями, Камнегонкой и Красным Зубцом.

— Вот он, — показала пальцем Арья. — Видишь, написано: Риверран.

— Так ты, значит, читать умеешь? — спросил Пирожок с таким почтением, как будто она сказала, что умеет ходить по воде.

Арья кивнула.

— Доехав до Риверрана, мы будем в безопасности.

— Правда? Почему?

Потому что Риверран — замок моего деда, и мой брат Робб тоже будет там, хотелось сказать Арье, но она прикусила губу и скатала карту.

— Да так. Но сначала надо туда попасть. — Она села в седло первая. Она чувствовала себя не совсем хорошо, скрывая от Пирожка правду, но боялась доверить ему свой секрет. Джендри знает, но он — другое дело. У него есть свой секрет, хотя Джендри, похоже, сам не знает, в чем он состоит.

Днем Арья прибавила ходу и ехала рысью, сколько было можно, а иногда даже в галоп переходила, видя впереди ровное поле. Это, впрочем, случалось нечасто — местность становилась все более холмистой. Холмы не отличались ни высотой, ни крутизной, но им просто не было конца, и путникам уже надоело то подниматься, то спускаться. Они совсем запутались в ручьях и мелких лесистых долинах, где деревья смыкались над головой.

Арья, посылая Пирожка и Джендри вперед, сама то и дело возвращалась, чтобы замести следы, и все время слушала, нет ли за ними погони. Слишком медленно, думала она, покусывая губы, мы плетемся слишком медленно, так нас точно поймают. Однажды, с вершины очередного холма, она заметила какие-то темные фигуры, пересекающие ручей позади, и на миг в испуге приняла их за всадников Русе Болтона, но, присмотревшись как следует, поняла, что это стая волков. Она сложила руки вокруг рта и провыла им: «Аооооооо, аоооооооо». Самый крупный волк задрал голову, и его ответный вой заставил Арью содрогнуться.

К полудню Пирожок начал ныть, заявляя, что у него вся задница отбита и ляжки стерты, да и поспать бы не мешало.

— Я так устал, что сейчас с лошади свалюсь.

— Как по-твоему, — спросила Арья у Джендри, — если он свалится, кто его первый найдет — волки или Скоморохи?

— Волки, — сказал Джендри. — У них чутье лучше.

Пирожок открыл рот, закрыл его снова и раздумал падать с коня. Дождь зарядил снова, а солнца они за весь день не видели ни разу. Похолодало, и белый туман пополз между соснами на голые сожженные поля.

Джендри приходилось почти так же худо, как и Пирожку, но он был слишком упрям, чтобы жаловаться. Сидя мешком в седле, он очень решительно смотрел вперед из-под шапки лохматых черных волос, но Арья-то видела, что он не наездник. Надо было подумать об этом загодя. Сама она ездила верхом, сколько себя помнила, сначала на пони, потом на больших лошадях, но Джендри с Пирожком выросли в городе, а в городах простой народ ходит пешком. Йорен, забрав их из Королевской Гавани, дал им ослов, но трусить на ослике, да еще по Королевскому тракту, да еще за повозкой — это одно дело, а ехать на охотничьей лошади по диким лесам и сожженным полям — совсем другое.

Арья знала, что одна двигалась бы гораздо быстрее, но не могла же она их бросить. Они ее стая, ее друзья, единственные друзья, которые у нее остались, и без нее они спокойно сидели бы себе в Харренхолле. Джендри потел бы в своей кузнице, а Пирожок — на кухне. «Если Скоморохи нас поймают, — думала она, — я скажу им, что я дочь Неда Старка и сестра Короля Севера. Прикажу им отвезти меня к брату и не трогать Пирожка и Джендри». Они, конечно, могут ей не поверить, и если бы даже поверили… Лорд Болтон — знаменосец ее брата, и все равно она его боится. «Не дамся я им, — безмолвно поклялась она, нащупав за плечом рукоять меча, который украл для нее Джендри — Не дамся».

В тот же день они выехали из леса к какой-то реке, и Пирожок завопил от восторга:

— Трезубец! Теперь нам только и надо, что ехать вверх по течению, как ты говорила. Мы почти на месте!

Арья пожевала губу.

— Не думаю, что это Трезубец. — Речка раздулась от дождя, но все равно оставалась не шире тридцати футов — Трезубец запомнился ей гораздо более широким. — Эта речка слишком узкая, да и рано еще для него.

— Ничего не рано, — возразил Пирожок. — Мы весь день едем почти что без передышки. Наверно, уже много отмахали.

— Давайте-ка взглянем на карту еще раз, — сказал Джендри.

Арья спешилась и развернула пергамент. По нему струйками стекал дождь.

— Думаю, мы где-то здесь, — показала она. Мальчишки смотрели из-за ее плеч.

— По-твоему, мы совсем не продвинулись? — возмутился Пирожок. — Вот же он, Харренхолл, совсем рядом с твоим пальцем. Мы ведь целый день ехали!

— До Трезубца еще много миль. Несколько дней ехать надо. Это какая-то другая река, одна из этих. — Арья показала на карте несколько тонких синих линий, у каждой из которых значилось свое название. — Дарри, Яблочная, Девичья… а может, вот эта, Ивовая.

Пирожок перевел взгляд с карты на реку.

— Она не такая маленькая, как тут нарисовано.

— Эта речка на карте впадает в другую, смотри, — заметил Джендри.

— Да, в Большую Ивовую.

— Ну да, а Большая Ивовая впадает в Трезубец, стало быть, нам надо ехать вниз по течению, а не вверх. Но если эта речка — не Ивовая, а вот эта…

— Быстринка.

— …то она делает петлю и бежит обратно к озеру и Харренхоллу.

— Ну уж нет! — выпучил глаза Пирожок. — Тогда нас точно убьют.

— Надо узнать, что это за река, — самым упрямым из своих голосов заявил Джендри.

— Как узнать-то? — На карте все названия обозначены, но на берегу речки не написано ничего. — Мы не поедем ни вверх, ни вниз по течению. Переправимся на тот берег и будем ехать на север, как и ехали.

— А лошади умеют плавать? — спросил Пирожок. — Мне сдается, тут глубоко, Арри. Вдруг в воде змеи есть?

— Ты уверена, что мы едем на север? — засомневался Джендри. — Из-за этих холмов мы могли заблудиться…

— Мох на деревьях…

— Вон на том, — перебил Джендри, — мох растет с трех сторон, а на другом мха и вовсе нет. Может, мы заблудились и едем по кругу.

— Может, и так, — сказала Арья, — но я все равно переправлюсь через реку, а вы оставайтесь, если хотите. — Она снова села верхом, не глядя на них. Не хотят с ней ехать — пусть тогда сами ищут Риверран, если их раньше не найдут Скоморохи.

Ей пришлось проехать добрых полмили вдоль берега, пока она не нашла что-то вроде брода, но ее кобыла все равно заартачилась, не желая идти в реку. Бурая речка с неизвестным названием бежала быстро, и когда Арья с грехом пополам добралась до ее середины, лошади стало по брюхо. Вода набралась Арье в сапоги, но она сжала бока лошади каблуками и выбралась на тот берег. Позади слышался плеск и тревожное ржание. Стало быть, мальчишки все-таки едут за ней. Это хорошо. Она оглянулась и увидела, как они, все мокрые, вылезли на берег.

— Это не Трезубец, — сказала она им. — Точно не он.

Следующая речка была мельче и легче для переправы. Арья заявила, что и это тоже не Трезубец, и никто больше не спорил с ней, когда она двинулась вброд.

Начинало смеркаться, когда они снова остановились дать отдых лошадям и закусить хлебом и сыром.

— Мне холодно, и я весь мокрый, — пожаловался Пирожок. — Теперь уж мы далеко отъехали от Харренхолла — можно костер развести…

— НЕТ! — в один голос вскричали Арья и Джендри, и Пирожок притих. Арья покосилась на Джендри. С Джоном в Винтерфелле они тоже часто произносили что-то вот так, вместе. Из всех своих братьев она больше всего скучала по Джону Сноу.

— Ну хоть поспать-то можно? — спросил Пирожок. — Я страх как устал, Арри, и задница болит. Там, наверно, уже мозоли.

— Вот поймают тебя — еще не так отделают. Надо ехать дальше. Надо.

— Но ведь уже почти темно, и даже луны не видно.

— Садись на лошадь.

Медленным шагом они поплелись дальше. Кругом делалось все темнее. Арья сама устала до предела, и спать ей хотелось не меньше, чем Пирожку, но она знала, что спать нельзя. Заснешь, а потом откроешь глаза и увидишь, что над тобой стоит Варго Хоут с Шагвеллом-Дураком, Верным Утсивоком, Роржем, Кусакой, септоном Уттом и прочими страшилищами.

Но мерный шаг лошади убаюкивал ее, и веки тяжелели. Арья позволила им закрыться на долю мгновения и снова раскрыла во всю ширину. Нельзя спать, безмолвно кричала она про себя, нельзя, нельзя. Она протерла глаза костяшками пальцев, крепко сжала поводья и пустила лошадь рысью. Но и ее, и лошади хватило ненадолго — скоро они опять перешли на шаг, и Арья снова закрыла глаза, и на этот раз они открылись уже не так быстро.

Когда это случилось, она увидела, что лошадь стоит на месте и щиплет траву, а Джендри трясет ее за руку.

— Ты спишь на ходу, — сказал он.

— Просто даю глазам отдых.

— Что-то долго они у тебя отдыхают. Твоя лошадь шла по кругу, а потом встала, и тут только я понял, что ты спишь. С Пирожком еще хуже — он наткнулся на ветку, и его вышибло из седла. Надо было слышать, как он заорал, но тебя и это не разбудило. Тебе нужно поспать как следует.

— Я могу ехать столько же, сколько и ты. — Она зевнула.

— Врешь. Поезжай себе, если ума нет, а с меня хватит. Я буду сторожить первым — ложись и спи.

— А Пирожок где?

Джендри показал рукой в сторону. Пирожок уже свернулся на куче сырых листьев, накрывшись своим плащом, и похрапывал. В кулаке он зажал большой ломоть сыра, но так и уснул, не доев его.

Арья поняла, что спорить бесполезно. Джендри прав. Скоморохам ведь тоже надо спать — ей, во всяком случае, хотелось верить в это. Она так устала, что даже с лошади слезла еле-еле, но все-таки не забыла спутать кобыле ноги, прежде чем устроиться под буком. Земля была твердая и сырая. Долго ли еще ей придется обходиться без постели, без горячей еды и тепла. Перед тем как уснуть, она еще успела вытащить меч из ножен и положила его рядом с собой.

— Сир Григор, — шептала она, засыпая, — Дансен, Полливер, Рафф-Красавчик, Щекотун… Пес…

Ей стали сниться красные, свирепые сны. Там были Скоморохи, не меньше четырех: бледный лиссениец и черный уроженец Иба с топором, покрытый шрамами дотракийский табунщик Игго и дорниец, имени которого она не знала. Они ехали сквозь струи дождя в ржавеющих кольчугах и мокрой коже, и мечи с топорами побрякивали у их седел. Они думали, что охотятся за ней — Арья знала это с той твердой уверенностью, которую чувствуешь во сне, — но на самом деле это она охотилась за ними.

Во сне она была не девочкой, а волчицей, огромной и могучей, и когда она выскочила перед ними из леса, оскалила зубы и тихо, рокочуще зарычала, ее обдало едким запахом страха — и лошадиного, и человечьего. Конь лиссенийца взвился на дыбы и заржал в ужасе, всадники закричали что-то на человеческом языке, но сделать ничего не успели: из дождя и мрака выскочили другие волки, целая стая, тощие, мокрые и тихие.

Бой был коротким, но кровавым. Обросший волосами человек упал, схватившись за топор, черный умер, натягивая лук, бледный попытался бежать. Но ее братья и сестры догнали его, окружили со всех сторон, хватая за ноги его коня, и перегрызли глотку упавшему наземь седоку.

Только табунщик с колокольцами в косах показал себя молодцом. Его конь лягнул в голову одну из ее сестер, а сам он чуть ли не пополам разрубил другого волка своим кривым серебряным когтем, и его колокольчики звенели.

Она, охваченная яростью, прыгнула ему на спину и вышибла его головой вперед из седла. При падении ее челюсти сомкнулись на его руке, зубы пронзили кожаный рукав, шерсть и мягкое мясо. Они ударились оземь, и она свирепо мотнула головой, оторвав руку от плеча, ликуя, она принялась трясти ею туда-сюда, разбрызгивая теплые красные капли среди холодных, черных дождевых струй.

Тирион

Он проснулся от скрипа старых железных петель и сам проскрипел:

— Кто там? — Хорошо, что хотя бы голос вернулся к нему, даже такой слабый и хриплый. Лихорадка все еще трепала его, и Тирион не знал, который теперь час. Сколько он проспал на этот раз? Какая слабость, будь она проклята, какая мерзкая слабость. — Кто? — повторил он погромче. В открытую дверь проникал свет от факела, но в комнате горел только огарок свечи рядом с постелью.

Увидев направляющуюся к нему фигуру, Тирион вздрогнул. Здесь, в крепости Мейегора, все слуги получают жалованье от королевы, и любой посетитель может оказаться еще одним наемником Серсеи, посланным довершить начатую сиром Мендоном работу.

Гость, выйдя на свет, разглядел бледное лицо карлика и хмыкнул.

— Ты, видать, порезался, когда брился?

Тирион потрогал глубокий шрам, бегущий от брови до самой челюсти через то, что осталось от его носа. Рубец все еще оставался сырым и теплым на ощупь.

— Угу. Очень уж бритва острая попалась.

Бронн вымыл и зачесал назад свои угольно-черные волосы. На нем были высокие сапоги из мягкой, хорошо выделанной кожи, широкий пояс с серебряными вставками, плечи покрывал плащ из бледно-зеленого шелка. На темно-сером шерстяном дублете была вышита наискосок ярко-зеленая пылающая цепь.

— Где ты был? — спросил его Тирион. — Я посылал за тобой еще пару недель назад.

— Ну нет, не больше четырех дней — и я был здесь уже дважды, но ты лежал как мертвый.

— И все же я жив, вопреки стараниям моей дражайшей сестрицы. — Этого, пожалуй, не следовало говорить вслух, но Тириону было уже все равно. За попыткой сира Мендона убить его стояла Серсея, он это нутром чуял. — Что это за пакость такая у тебя на груди?

— Моя рыцарская эмблема, — ухмыльнулся Бронн. — Горящая зеленая цепь на дымчато-сером поле. Милостью твоего лорда-отца я теперь Бронн Черноводный — не забывай об этом, Бес.

Тирион уперся руками в перину и приподнялся, опершись спиной не подушки.

— А ведь это я обещал сделать тебя рыцарем, помнишь? — Выражение «милостью твоего лорда-отца» крепко не понравилось Тириону. Лорд Тайвин даром времени не теряет. Смысл того, что он убрал сына из башни Десницы и занял ее сам, всякому понятен, а вот и еще одно послание в том же духе. — Я потерял половину носа, а ты приобрел рыцарское звание. Богам за многое придется ответить. Отец сам тебя посвятил?

— Нет. Нас всех, уцелевших в бою у заградительных башен, помазал верховный септон, а в рыцари посвятили королевские гвардейцы. Полдня на это ухлопали — ведь Белых Мечей всего трое осталось.

— Сир Мендон погиб в бою, я знаю. — (Под скинул его в реку за мгновение до того, как этот ублюдок чуть было не проткнул мечом мое сердце.) — Кого еще недостает?

— Пса. Этот жив, просто сбежал. Золотые плащи говорят, что он струсил и ты возглавил вылазку вместо него.

(Не самая лучшая моя мысль.) Тирион нахмурился, заставив натянуться свежий рубец, и указал Бронну на стул.

— Моя сестра, как видно, думает, что я гриб. Держит меня в темноте и пичкает дерьмом. Под славный малый, но язык у него завязан узлом величиной с Бобровый Утес, и я не верю половине того, что он мне рассказывает. Я послал его за сиром Джаселином, а он вернулся и сказал, что тот мертв.

— Верно, мертв, как и тысячи других.

— Как он умер? — Тириону сразу стало хуже.

— В бою. Твоя сестра, как я слышал, велела Кеттлблэкам вернуть короля в Красный Замок. Когда золотые плащи увидели, что он уезжает, половина из них решила последовать за ним. Железная Рука загородил им дорогу и попытался загнать их обратно на стены. Говорят, он честил их почем зря и ему это почти удалось, но тут кто-то пустил стрелу ему в затылок. После этого он стал уже не так страшен, поэтому его стащили с коня и прикончили.

Еще один должок на счету Серсеи.

— Моему племяннику грозила какая-то опасность?

— Не больше, чем другим, и меньше, чем многим.

— Он как-то пострадал? Получил рану? Наколол палец, повредил ноготь, уронил волосок с головы?

— Ничего такого, насколько я слышал.

— Я предупреждал Серсею, что это может случиться. Кто теперь командует золотыми плащами?

— Твой лорд-отец поставил над ними одного из своих западных рыцарей, некоего Аддама Марбранда.

При других обстоятельствах золотые плащи возмутились бы, что их командиром назначили чужака, но сир Аддам — достойный выбор. Он, как и Джейме, из тех, кому люди охотно подчиняются. Итак, городскую стражу Тирион потерял.

— Еще я велел Поду отыскать Шаггу, но ему и тут не повезло.

— Каменные Вороны все еще в Королевском лесу — Шагге, видать, приглянулось это место. Обгорелых Тиметт увел домой со всей добычей, которую они взяли в лагере Станниса после боя. Челла как-то утром объявилась вместе с дюжиной Черноухих у Речных ворот, но красные плащи твоего отца прогнали их, а горожане закидали навозом.

Неблагодарные! Черноухие умирали за них. Пока Тирион лежал здесь одурманенный, родня выдергивала ему когти один за другим.

— Я хочу, чтобы ты пошел к моей сестре. Ее ненаглядный сынок вышел из боя без единой царапины, и заложники ей больше не нужны. Она клялась освободить Алаяйю, как только…

— Она и освободила — тому уж дней восемь, только высекла сначала.

Тирион взгромоздился повыше, не обращая внимания на резкую боль в плече.

— Как так — высекла?

— Ее привязали к столбу на дворе и отхлестали плетьми, а потом выкинули за ворота, голую и всю в крови.

Она училась грамоте, ни с того ни с сего подумал Тирион. Шрам на лице натянулся, и ему показалось, что голова у него сейчас лопнет от ярости. Алаяйя, конечно, шлюха, но таких славных, храбрых и невинных девушек ему редко доводилось встречать. Он ни разу к ней не притронулся — она служила всего лишь прикрытием для Шаи, а он в своей беспечности не подумал о том, чего эта роль может ей стоить.

— Я обещал сестре, что поступлю с Томменом так же, как она с Алаяйей. — Тирион чувствовал, что его вот-вот вырвет. — Но не могу же я сечь плетьми восьмилетнего мальчонку! — Однако, если он этого не сделает, победа останется за Серсеей.

— Томмен больше не твой. Королева, узнав о смерти Железной Руки, послала за ним Кеттлблэков, а в Росби ни у кого не хватило духу им воспротивиться.

Еще один удар — но это, возможно, и к лучшему, признался себе Тирион. Томмена он любил.

— Предполагалось, что Кеттлблэки должны служить нам, — с немалым раздражением напомнил он Бронну.

— Они и служили, пока я давал им два твоих медяка против одного, полученного от королевы, но теперь она подняла цену. Осни и Осфрида после битвы посвятили в рыцари, как и меня. Одни боги знают, за что — их-то в бою никто не видал.

«Мои наемники предают меня, моих друзей бьют плетьми и срамят, а я лежу здесь и гнию, — думал Тирион. — Я думал, что выиграл эту треклятую битву — вот, значит, каков он, вкус триумфа».

— Правда ли, что Станниса обратил в бегство призрак Ренли?

Бронн слегка улыбнулся.

— Мы от заградительных башен видели только, как знамена летят в грязь, а люди бросают свои копья и бегут, но в харчевнях и борделях многие говорят, будто своими глазами видели, как лорд Ренли убил того или этого. Большая часть войска Станниса с самого начала принадлежала Ренли, и они тут же переметнулись обратно, как только он явился перед ними в своих зеленых доспехах.

После всех принятых им мер, после вылазки и корабельного моста, после полученного в лицо удара Тириона затмил мертвец. Если, конечно, Ренли в самом деле умер. Еще одно дело, требующее расследования.

— Как Станнису удалось уйти?

— Его лиссениец держал свои галеи в заливе, за твоей цепью. Когда битва приняла дурной оборот, они причалили к берегу и взяли на борт сколько смогли. Люди рубились между собой, чтобы попасть на суда.

— А Робб Старк что поделывает?

— Часть его волков пробивается к Синему Долу. Твой отец послал лорда Тарли разобраться с ними, и я думаю, не отправиться ли и мне туда. Говорят, он хороший вояка и добычу не зажимает.

Возможность потерять еще и Бронна была последней соломинкой.

— Ну уж нет. Твое место здесь. Ты капитан гвардии десницы.

— Ты больше не десница, — напомнил Бронн. — Десница теперь твой отец, и у него своя гвардия, будь ей неладно.

— А куда подевались те, которых ты нанимал от моего имени?

— Одни погибли у башен, другим твой дядя сир Киван заплатил и велел убираться прочь.

— Как это любезно с его стороны. Выходит, ты потерял свой вкус к золоту?

— Черта с два.

— Это хорошо, поскольку ты мне еще нужен. Что тебе известно о сире Мендоне Муре?

— Мне известно, что он утоп, — засмеялся Бронн.

— Я перед ним в большом долгу и не знаю, как расплатиться. — Тирион потрогал свой шрам. — По правде сказать, я почти ничего о нем не знаю.

— У него были рыбьи глаза, и он носил белый плащ — что тебе еще надо знать?

— Все — для начала. — Тириону нужны были доказательства того, что сир Мендон служил Серсее, но он не осмеливался высказать это вслух. В Красном Замке лучше держать язык за зубами. В здешних стенах водятся крысы, и маленькие, но болтливые пташки, и пауки. — Помоги-ка мне встать, — сказал он, борясь с простынями. — Пора нанести визит батюшке, а заодно и на людях показаться.

— Да уж, им будет на что посмотреть.

— Что такое недостающая половина носа на таком лице, как мое? Кстати о красоте: Маргери Тирелл уже в Королевской Гавани?

— Нет, но скоро прибудет, и город с ума сходит от любви к ней. Тиреллы подвезли из Хайгардена провизию и раздают даром от ее имени — сотни возов каждый день. Тысячи людей Тирелла расхаживают повсюду с золотыми розами на дублетах, и никто из них не платит за вино. А бабы, будь они мужними женами, вдовами или шлюхами, готовы все отдать первому встречному парнишке с розанчиком.

«Они наплевали на меня и ставят выпивку Тиреллам». Тирион соскользнул с кровати на пол. Ноги подогнулись под ним, комната закружилась колесом, и ему пришлось схватиться за руку Бронна, чтобы не шлепнуться носом в тростник.

— Под! — заорал он. — Подрик Пейн! Где тебя носит, ради седьмого пекла! — Боль глодала его, как беззубая собака. Тирион ненавидел слабость, особенно в себе самом. Она унижала его, а унижение порождало в нем гнев. — Под, бегом сюда!

Мальчик действительно влетел в комнату бегом и разинул рот, увидев, что Тирион стоит, держась за руку Бронна.

— Милорд… Вы встали… Это самое… может, вам вина? Сонного? Или мейстера привести? Он сказал, вам надо лежать.

— Хватит, належался. Подай мне чистую одежду.

— Одежду?

Как мог этот парень быть таким находчивым в бою и таким бестолковым во всем остальном?

— Да, Под. Рубашку, дублет, бриджи, чулки. Чтобы я мог одеться и выйти из этой проклятой тюрьмы.

Одевался он с помощью их двоих. Каким бы страшным ни выглядело его лицо, самая тяжелая рана находилась чуть ниже плеча, под мышкой, куда стрела вдавила звенья его кольчуги. Кровь и гной еще сочились из багровой мякоти, когда мейстер Френкен менял ему повязку, и каждое движение пронизывало Тириона острой болью.

В конце концов он сдался, ограничившись бриджами и просторным комнатным халатом. Бронн натянул ему на ноги сапоги, а Под пошел искать палку, на которую он мог бы опираться. Чтобы подкрепить себя, Тирион выпил чашу сонного вина, подслащенного медом и содержащего ровно столько макового зелья, чтобы позволяло какое-то время выносить боль от ран.

Голова у него все-таки кружилась, когда он поднял щеколду, а ноги от спуска по винтовой лестнице начали трястись. Одной рукой он держался за палку, другой за плечо Пода. Служанка, поднимавшаяся им навстречу, уставилась на него белыми глазами, точно привидение увидела. Карлик восстал из мертвых, став еще безобразнее, чем был. Беги расскажи об этом своим подружкам.

Крепость Мейегора была древней твердыней, замком внутри замка. Ее окружал глубокий сухой ров, утыканный пиками. Подъемный мост через него был поднят на ночь, и рядом стоял на часах сир Меррин Трант в светлых доспехах и белом плаще.

— Опустите мост, — приказал ему Тирион.

— Королева распорядилась поднимать его на ночь. — Сир Меррин всегда держал руку Серсеи.

— Королева спит, а у меня есть дело к моему отцу.

Имя лорда Тайвина, видимо, служило здесь волшебным словом. Сир Меррин отдал команду, и мост опустили. На той стороне рва нес караул другой королевский гвардеец — сир Осмунд Кеттлблэк. Он изобразил на лице улыбку, увидев ковыляющего к нему Тириона.

— Милорду стало лучше?

— Намного. Когда там у нас следующее сражение? Просто дождаться не могу.

Однако, дойдя до витой наружной лестницы, Тирион совсем выдохся и признался себе, что самостоятельно ему ни за что ее не одолеть. Спрятав достоинство в карман, он попросил Бронна отнести его наверх, надеясь вопреки всякой надежде, что в этот час их никто не увидит и не разнесет по всему замку, что карлика носят, как младенца.

Внешний двор занимали десятки шатров и павильонов.

— Люди Тирелла, — пояснил Подрик, пока они пробирались через лабиринт из шелка и холста. — И лорда Рована, и лорда Редвина. В замке им места не хватило. Некоторые сняли комнаты в городе. В гостиницах и все такое. Это они свадьбы дожидаются. Свадьбы короля Джоффри. Достанет ли у милорда сил, чтобы на ней присутствовать?

— Даже рычащие хорьки мне не помешают. — У свадеб есть одно преимущество перед битвами: там тебе вряд ли отчекрыжат нос.

В закрытых ставнями окнах башни Десницы еще виднелся тусклый свет. Часовые у дверей имели на себе багряные плащи и львиные шлемы отцовской гвардии. Тирион знал обоих, и они пропустили его беспрепятственно, хотя и старались, как он заметил, не смотреть подолгу на его лицо.

Внутри им встретился сир Аддам Марбранд — он спускался по лестнице в нарядном черном панцире и парчовом плаще офицера городской стражи.

— Рад видеть вас снова на ногах, милорд. Я слышал…

— …что для кого-то уже вырыли маленькую могилку? Я тоже слышал, а при таких обстоятельствах лучше встать. Узнал я также, что вы теперь командуете городской стражей. Что вам предложить — поздравления или соболезнования?

— Боюсь, и то и другое, — улыбнулся сир Аддам. — После всех потерь и дезертирства у меня осталось около четырех тысяч четырехсот человек. Только боги да Мизинец знают, из каких средств платить им жалованье, но ваша сестра запретила мне сокращать их число.

Ты все еще неспокойна, Серсея? Битва окончена, и золотые плащи тебе теперь не помогут.

— Вы идете от моего отца? — спросил Тирион.

— Да, и должен сказать, что оставил его не в лучшем настроении. Лорд Тайвин считает, что четырех тысяч четырехсот стражников более чем достаточно для розысков одного пропавшего оруженосца, однако ваш кузен Тирек до сих пор не найден.

Тирек — сын его покойного дяди Тигетта, мальчик тринадцати лет. Он пропал во время бунта, вскоре после своей свадьбы с леди Эрмесандой, грудным младенцем, случайно оказавшейся единственной наследницей дома Хейсрордов. Скорее всего это единственная девица в истории Семи Королевств, овдовевшая еще до того, как ее отняли от груди.

— Я тоже не сумел найти его, — признался Тирион.

— Да он давно червей кормит, — со свойственным ему тактом заявил Бронн. — Железная Рука его обыскался, и евнух тряс своим кошельком почем зря, но им повезло не больше, чем нам. Бросьте вы эту затею, сир.

Сир Аддам бросил на недавнего рыцаря неприязненный взгляд.

— Лорд Тайвин упорен, когда дело касается его крови. Он найдет парня живого или мертвого, и я намерен способствовать ему в этом. Вы найдете вашего отца в его горнице, — добавил он, обращаясь к Тириону.

«В моей горнице», — подумал тот.

— Да-да, я знаю дорогу.

Ему снова предстояло подняться по лестнице, но на сей раз он взбирался сам, опираясь на плечо Пода. Бронн открыл перед ним дверь. Лорд Тайвин Ланнистер сидел под окном и писал при свете масляной лампы. Он поднял глаза на звук открывшейся двери.

— Тирион, — произнес он спокойно и отложил перо.

— Рад, что вы меня еще помните, милорд. — Тирион отпустил Пода и с помощью палки заковылял через комнату. Что-то здесь было неладно — он понял это сразу.

— Сир Бронн, Подрик, — сказал лорд Тайвин, — я попрошу вас подождать за дверью, пока мы не закончим.

Бронн ответил деснице весьма наглым взглядом, однако поклонился и вышел, а Под за ним. Тяжелая дверь захлопнулась, и Тирион Ланнистер остался наедине с отцом. Несмотря на закрытые от ночного воздуха ставни, в комнате веяло холодом. Любопытно знать, что наговорила ему Серсея?

Статью лорд Бобрового Утеса мог поспорить с человеком на двадцать лет моложе его и был даже красив на свой суровый лад. Густые светлые бакенбарды обрамляли чеканное лицо, лысую голову и твердый рот. На шее у него висела цепь из золотых рук, каждая из которых обхватывала запястье другой.

— Красивая цепь, — сказал Тирион, добавив про себя: «Мне она больше шла». Лорд Тайвин оставил шпильку без ответа.

— Сядь-ка лучше. Разумно ли ты поступил, встав с постели?

— Моя постель мне опостылела. — Тирион знал, как отец презирает всякую слабость. Он взобрался на ближайший стул. — Славные у вас покои. А меня, умирающего, поверите ли, перенесли в какую-то темную дыру в крепости Мейегора.

— Красный Замок переполнен свадебными гостями. Как только они разъедутся, мы найдем тебе более пристойное помещение.

— Мне и тут было неплохо. Вы уже назначили день этой замечательной свадьбы?

— Джоффри и Маргери поженятся в первый день нового года, который на сей раз совпадает также с началом нового века. Брачная церемония возвестит зарю нового времени.

Времени Ланнистеров.

— Боюсь, что у меня на этот день другие планы.

— Зачем ты, собственно, пришел — пожаловаться на свою комнату и попотчевать меня своими шуточками? Мне нужно закончить важные письма.

— Не сомневаюсь в их важности.

— Одни битвы выигрываются копьями и мечами, другие — перьями и воронами. Избавь меня от завуалированных упреков, Тирион. Когда ты был при смерти, я навещал тебя так часто, как только позволял мейстер Баллабар. — Лорд Тайвин сложил пальцы домиком. — Зачем ты, кстати, прогнал его?

— Мейстер Френкен не столь упорно старается держать меня в бесчувственном состоянии, — пожал плечами Тирион.

— Баллабар приехал в город со свитой лорда Редвина. Он считается хорошим целителем. Серсея по доброте своей попросила его заняться тобой. Она боялась за твою жизнь.

«Боялась, что я сохраню ее, следовало бы сказать».

— Несомненно, именно по этой причине она ни разу не навестила меня.

— Не дерзи. Серсея должна готовить королевскую свадьбу, я — вести войну, а ты уже недели две как вне опасности. — Лорд Тайвин вгляделся немигающими светлыми глазами в изуродованное лицо сына. — Хотя рана у тебя, должен признать, страшная. Что за безумие тебя обуяло?

— Враг бил в городские ворота тараном. Если б вылазкой командовал Джейме, вы назвали бы это доблестью.

— У Джейме хватило бы ума не снимать шлем во время боя. Надеюсь, ты убил того, кто нанес тебе этот удар?

— О да, негодяй мертв. — Хотя это заслуга Подрика Пейна: он спихнул сира Мендона в реку, и тот пошел ко дну под тяжестью своих доспехов. — Смерть врага — это неиссякаемая радость. — Но ведь нельзя сказать, что сир Мендон был его врагом. У него не было причин желать Тириону зла. Он был всего лишь орудием, и Тирион думал, что знает, чья рука им орудовала. Кто велел ему позаботиться о том, чтобы Тирион не вышел живым из боя. Но без доказательств лорд Тайвин его и слушать не станет. — Что вас удерживает в городе, отец? Разве вы не должны сражаться с лордом Станнисом, с Роббом Старком или еще с кем-нибудь? — (И чем скорее ты отправишься воевать, тем лучше.)

— Пока лорд Редвин не подтянет свой флот, у нас не хватит кораблей, чтобы штурмовать Драконий Камень. Да это и не к спеху. Солнце Станниса Баратеона закатилось над Черноводной. Что до Старка, то сам мальчуган еще на западе, но большое войско северян под началом Хелмана Толхарта и Роберта Гловера идет на Синий Дол. Я послал лорда Тарли им навстречу, а сир Григор едет вверх по Королевскому тракту, чтобы отрезать им путь к отступлению. Толхарт и Гловер окажутся между ними с одной третью сил Старка.

— Синий Дол? — Там нет ничего, что стоило бы такого риска. Неужели Молодой Волк наконец совершил промах?

— Тебе не нужно об этом беспокоиться. Ты бледен, как смерть, и сквозь повязку у тебя проступает кровь. Говори, зачем пришел, и возвращайся в постель.

— Зачем я пришел? — Горло у Тириона пересохло и сжалось. «В самом деле, зачем? За тем, чего ты не можешь дать мне, отец». — Под говорит, что Мизинца сделали лордом Харренхолла.

— Это просто титул, ибо замок держит Русе Болтон от имени Робба Старка, но лорд Бейлиш сам того пожелал. Он сослужил нам хорошую службу в деле брачного союза с Тиреллами, а Ланнистеры платят свои долги.

Брачный союз с Тиреллами, собственно говоря, задумал Тирион, но говорить об этом сейчас было бы дурным тоном.

— Этот титул не так пуст, как вы думаете, — заметил он. — Мизинец ничего не делает без веской причины. Но будь по-вашему. Вы, кажется, сказали что-то насчет уплаты долгов?

— И ты тоже хочешь получить свою награду, не так ли? Прекрасно. Чего ты хочешь? Земли, замок, какой-нибудь пост?

— Для начала хватило бы и простой благодарности.

Лорд Тайвин уставился на него не мигая.

— Обезьяны и скоморохи любят, когда им рукоплещут. Эйерис, впрочем, тоже любил. Ты делал то, что тебе было велено, и делал это насколько мог хорошо, я уверен. Никто не отрицает, что ты сыграл полезную роль.

— Полезную роль? — Как ни мало осталось у Тириона от ноздрей, в этот миг они раздулись. — Мне сдается, это я спас твой паршивый город.

— Большинство полагает, что это мой удар по флангу лорда Станниса изменил ход битвы. Лорды Тирелл, Рован, Редвин и Тарли тоже сражались отважно, и мне сказали, что это твоя сестра Серсея приказала пиромантам изготовить потребное количество дикого огня, который уничтожил флот Баратеона.

— А я, стало быть, все это время дергал волосы из носа, так? — Тирион не смог сдержать своего ожесточения.

— Твоя цепь — это славная выдумка, имевшая решающее значение для нашей победы. Ты это хотел услышать? Говорят, и за союз с Дорном нам тоже следует благодарить тебя. Тебе, наверно, приятно будет узнать, что Мирцелла благополучно прибыла в Солнечное Копье. Сир Арис Окхарт пишет, что она очень подружилась с принцессой Арианной и что принц Тристан очарован ею. Я не в восторге от того, что дом Мартеллов получил заложницу, но без этого, видимо, нельзя было обойтись.

— У нас тоже будет заложник, — сказал Тирион. — Договор предусматривает также место в королевском совете — и если принц Доран, явившись занять его, не приведет с собой армию, он окажется в нашей власти.

— К сожалению, Мартелл потребует от нас не только места в совете. Ты обещал ему еще и возмездие.

— Я обещал ему справедливость.

— Называй как хочешь — все равно без крови не обойдется.

— Ну, этого добра всегда в избытке. В битве я скакал по колено в крови. — Тирион без стеснения перешел к сути дела. — Или Григор Клиган так дорог вам, что вы не в силах с ним расстаться?

— У сира Григора свое назначение, как и у его брата. Каждый лорд время от времени нуждается в хищных зверях… ты тоже, видимо, это усвоил, судя по сиру Бронну и твоим дикарям.

Тирион представил себе Тиметта с выжженным глазом, Шаггу с его топором, Челлу в ожерелье из высушенных ушей и, конечно, Бронна.

— В лесу зверей полным-полно, — заметил он, — и в городских переулках тоже.

— И то верно. Возможно, другие псы окажутся не хуже. Я подумаю над этим. Если у тебя все…

— То вас ждут важные письма. — Тирион встал на свои нестойкие ноги, зажмурился, перебарывая головокружение, и сделал шаг к двери. После он сожалел о том, что не сделал второго и третьего шага. Но он не сделал их, а обернулся и сказал: — Вы спрашивали, чего я хочу? Я скажу вам. Я хочу то, что принадлежит мне по праву: Бобровый Утес.

Рот отца сжался в твердую линию.

— Наследие твоего брата?

— Рыцарям Королевской Гвардии запрещено жениться, иметь детей и владеть землей — вам это известно не хуже, чем мне. В тот день, когда Джейме надел белый плащ, он отказался от своих прав на Бобровый Утес, но вы так и не пожелали этого признать. А пора бы. Я хочу, чтобы вы перед всей страной провозгласили меня своим сыном и законным наследником.

На Тириона смотрели бледно-зеленые с золотыми искрами глаза, красивые и беспощадные.

— Бобровый Утес, — холодным мертвым голосом произнес лорд Тайвин, а затем: — Не бывать этому.

Слова повисли между ними, как отравленная сталь.

«Я знал ответ еще до того, как спросил, — думал Тирион. — Восемнадцать лет, как Джейме вступил в Королевскую Гвардию, а я ни разу не заговаривал об этом. Должно быть, я знал — знал с самого начала».

— Почему? — через силу выговорил он, хотя и знал, что пожалеет о своем вопросе.

— Ты спрашиваешь «почему»? Ты, убивший свою мать при появлении на свет? Ты, исковерканное, непокорное, презренное существо, созданное из зависти, похоти и низкого коварства? По человеческим законам ты имеешь право носить мое имя и мои цвета, поскольку я не могу доказать, что ты не моя кровь. Боги, чтобы научить меня смирению, обрекли меня смотреть, как ты носишь на себе гордого льва, эмблему моего отца, деда и прадеда. Но ни боги, ни люди не заставят меня отдать тебе Бобровый Утес, чтобы ты превратил его в вертеп разврата.

— Вертеп разврата? — Вот оно что. Теперь Тирион понял, откуда ветер дует. Он стиснул зубы и сказал: — Серсея рассказала вам об Алаяйе.

— Если ее так зовут. Всех твоих шлюх я в памяти удержать не могу. Как звали ту, на которой ты женился мальчишкой?

— Тиша, — с вызовом произнес Тирион.

— А ту, лагерную, на Зеленом Зубце?

— Вам-то что за дело? — Тирион даже имени Шаи не хотел при нем называть.

— Мне до них дела нет, как и до того, будут они жить или подохнут.

— Это вы приказали высечь Алаяйю. — В тоне Тириона не было вопроса.

— Твоя сестра рассказала мне, как ты угрожал моим внукам. — Голос лорда Тайвина стал холоднее льда. — Быть может, она солгала?

Тирион не стал отпираться.

— Да, я угрожал ей, чтобы защитить Алаяйю и помешать Кеттлблэкам дурно обращаться с этой девушкой.

— Желая уберечь шлюху, ты угрожал своему собственному дому и своим родным? Я верно тебя понял?

— Вы сами учили меня, что умелая угроза бывает порой красноречивее удара. На Джоффри, не скрою, у меня руки чесались тысячу раз. Если вам опять захочется высечь кого-то, начните с него. Но Томмен… с чего бы я стал трогать Томмена? Он хороший мальчонка и родня мне.

— Твоя мать тебе тоже была не чужая. — Лорд Тайвин встал, возвышаясь над своим карликом-сыном. — Возвращайся в постель, Тирион, и не говори мне больше о своих правах на Бобровый Утес. Ты получишь свою награду — ту, которую я сочту приличной твоим заслугам и положению. Но запомни: больше дом Ланнистеров я тебе бесчестить не позволю. Со шлюхами покончено. Следующую, кого я застану в твоей постели, я повешу.

Давос

Он долго смотрел на приближающийся парус, решая, жить ему или умереть.

Умереть было бы проще. Для этого только и требовалось заползти обратно в свою пещеру и дать кораблю пройти мимо — тогда смерть сама нашла бы его. Его давно уже сжигала лихорадка, исторгая из кишок бурую жижу и посылая ему трясучие, бредовые сны. Каждое утро он просыпался слабее, чем был, и говорил себе: ничего, теперь уж недолго осталось.

А если лихорадка его не убьет, то жажда доконает наверняка. Здесь не было пресной воды, только случайные дожди порой заполняли впадины в камне. Три дня назад (или четыре? На этой скале он потерял счет дням) все эти лужицы пересохли, и вид зыблющегося вокруг зеленовато-серого моря стал почти невыносимым искушением. Он знал, что стоит только начать пить морскую воду, и конец не заставит себя ждать, но с трудом удерживался от этого первого глотка, так иссохло у него в горле. Его спас внезапно налетевший шквал. К тому времени он так ослабел, что мог только лежать под дождем, зажмурив глаза, раскрыв рот и предоставляя воде орошать его потрескавшиеся губы и распухший язык. После этого он немного окреп, а все впадины и трещины острова снова наполнились жизнью.

Но это было три дня назад (или четыре). С тех пор почти вся вода, которую он не успел выпить, испарилась. Завтра ему снова придется лизать ил и мокрые холодные камни на дне впадин.

А если ни жажде, ни лихорадке не удастся его уморить, это сделает голод. Его остров — это голый каменный шпиль, торчащий среди Черноводного залива. Во время отлива он находил порой на каменной отмели, куда его выбросило после битвы, крошечных крабов. Они больно щипали его за пальцы, пока он не разбивал их о камень и не высасывал скудные крохи мяса из их скорлупок.

Но когда прилив заливал отмель, Давосу приходилось взбираться наверх, чтобы его опять не смыло в море. Во время прилива над водой выступала только верхушка скалы высотой в пятнадцать футов, а когда в заливе поднималась волна, брызги взлетали еще выше, и ему не удавалось остаться сухим даже в пещере (которая была, собственно говоря, просто мелкой выемкой под каменным козырьком). На камне не росло ничего, кроме лишайника, и даже морские птицы избегали этого места. Чайки время от времени садились на верхушку шпиля, и Давос пытался поймать их, но они улетали, не давая ему приблизиться. Он кидал в них камнями, но для хорошего броска у него не хватало сил, и даже когда его камень попадал в цель, чайка только возмущенно вскрикивала и поднималась в воздух.

Со своего острова он видел и другие скалы, далекие каменные шпили выше, чем его собственный. Ближайший поднимался на добрых сорок футов над водой, хотя на таком расстоянии Давос не мог судить наверняка. Над ним чайки кружили постоянно, и Давос подумывал, не переплыть ли ему туда, чтобы пограбить их гнезда. Но вода здесь была холодная, течение сильное и коварное, и он понимал, что ему не доплыть. С тем же успехом можно пить морскую воду — так и так пропадать.

По прошлым годам он помнил, что осень в Узком море часто бывает дождливой. Днем, пока солнце светило, было еще терпимо, однако ночи становились все холоднее, и порывистый ветер часто пролетал над заливом, гоня перед собой белые гребни, а Давос трясся, промокший насквозь. Лихорадочный жар и сырой холод чередовались попеременно, и с некоторого времени Давоса стал мучить раздирающий грудь кашель.

Иного пристанища, кроме мелкой пещерки, у него не было. В отлив на берег часто выносило плавник и обгоревшие обломки кораблей, но ему нечем было высечь огонь. Однажды он с отчаяния попробовал потереть друг о друга две деревяшки, но они были гнилые, и он только мозоли себе натер. Одежда на нем почти не просыхала, один сапог потерялся где-то в море.

Жажда, голод и непогода оставались при нем неотступно, и со временем он стал думать о них как о друзьях. Скоро не один, так другой друг сжалится над ним и прекратит его мучения. А может, он просто однажды войдет в воду и поплывет к берегу, который лежит где-то на севере, за пределами его зрения. Больной и ослабевший, он, конечно, туда не доплывет, но это не имеет значения. Давос всю жизнь был моряком и знал, что умрет в море. Подводные боги его заждались — давно пора ему отправиться к ним.

Но теперь перед ним появился парус — сперва в виде пятнышка на горизонте, потом растущий на глазах. Корабль здесь, где никакого корабля быть не должно. Давос примерно знал, где находится его скала: в целом ряду других, встающих со дна Черноводного залива. Самая высокая из них насчитывает сто футов во время прилива, высота других разнится от тридцати до шестидесяти футов. Моряки называют их копьями сардиньего короля и знают, что на каждое копье, торчащее над морем, приходится дюжина других, предательски таящихся под водой. Любой капитан в здравом рассудке обходит их стороной.

Давос смотрел своими красными, воспаленными глазами, как приближается к нему парус, и старался расслышать гул надувающего полотно ветра. Корабль шел сюда. Если он не изменит курс, то пройдет на расстоянии окрика от жалкого убежища Давоса. Это может спасти Давосу жизнь — если он захочет. Он еще не решил, как ему быть.

«Для чего мне жить? — думал он, и слезы застилали ему зрение. — Для чего, о боги? Ведь сыновья мои мертвы: Дейл и Аллард, Марик и Маттос, а возможно, и Деван тоже. Пристало ли отцу жить, когда не стало стольких его сильных, молодых сыновей? Что может оправдать его жизнь? Я — сухая скорлупа дохлого краба. Неужели боги этого не знают?»

Они шли вверх по Черноводной под знаменами с изображением огненного сердца Владыки Света. Давос на «Черной Бете» находился во второй линии боевого порядка, между «Духом» Дейла и «Леди Марией» Алларда. Марик, его третий сын, был мастером над гребцами на «Ярости» в середине первой линии, Маттос служил помощником на корабле отца. Под стенами Красного Замка корабли Станниса Баратеона вступили в бой с уступающим им численностью флотом малолетнего короля Джоффри, и река огласилась гулом летящих стрел и треском железных таранов, ломающих весла и борта.

Вслед за этим раздался рев, словно исторгнутый из пасти некоего чудовища, и все вокруг вспыхнуло зеленым пламенем. Дикий огонь, пиромантова моча, изумрудный демон. Маттос стоял рядом с отцом на палубе «Черной Беты», когда корабль словно приподняло над водой. Давос оказался в реке, и течение крутило его и несло вниз. Выше по реке огонь поднимался на пятьдесят футов, стремясь в небеса. Давос видел, как горят «Черная Бета», и «Ярость», и еще дюжина кораблей, видел, как охваченные пламенем люди прыгают в воду и тонут. «Дух» и «Леди Мария» исчезли — затонули, развалились на куски либо скрылись за пеленой дикого огня, но Давосу некогда было высматривать их: устье реки приближалось, а поперек устья Ланнистеры натянули огромную железную цепь. От берега до берега тянулись горящие корабли, и дикий огонь плясал между ними. От этого зрелища у Давоса на миг остановилось сердце; он до сих пор помнил треск огня, шипение пара, вопли умирающих и страшный жар, бьющий ему в лицо толчками, пока течение несло его прямо в ад.

Все, что требовалось от него тогда, — это ничего не делать. Еще несколько мгновений — и он упокоился бы вместе со своими сыновьями в прохладном зеленом иле на дне залива, и рыбы объедали бы его лицо.

Вместо этого он набрал воздуху и нырнул, стремясь к речному дну. Его единственной надеждой было проплыть под цепью, горящими кораблями и пляшущим на воде диким огнем, проплыть и вынырнуть уже в заливе. Давос всегда был хорошим пловцом, и в тот день он не надел на себя ничего железного, кроме шлема, который потерял вместе с «Черной Бетой». Рассекая зеленую мглу, он видел, как тонут другие, которых тянули на дно их кольчуги и доспехи. Давос плыл мимо них, работая ногами изо всех оставшихся у него сил, подчиняясь воле течения, и вода наполняла его глаза. Он погружался все глубже и глубже, и ему становилось все труднее сдерживать дыхание. Он помнил, как увидел дно, мягкое и расплывчатое, и как столб пузырьков вырвался у него изо рта. Что-то задело его ногу — рыба, коряга или утопленник.

Он начинал уже задыхаться, но боялся всплыть, не зная, оставил цепь позади или нет. Если он всплывет под днищем одного из кораблей, ему конец, а плавучий остров дикого огня сразу испепелит ему легкие. Давос перевернулся в воде, чтобы взглянуть наверх, но не увидел ничего, кроме зеленой тьмы, а слишком резкий поворот сбил его с толку, и он перестал понимать, где верх, а где низ. Им овладела паника. Он оттолкнулся руками от дна и поднял облако ила, окончательно ослепившее его. Грудь сдавливало все сильнее. Он барахтался, крутясь, страдая от удушья, он бился и метался в речной грязи, пока силы его не оставили. Он раскрыл рот в безмолвном крике. Вода, отдающая солью, хлынула внутрь, и Давос Сиворт понял, что тонет.

Когда он снова пришел в себя, светило солнце, а он лежал на берегу под голым каменным шпилем. Кругом простирался пустой залив. Рядом с собой он увидел сломанную мачту со сгоревшим парусом и чей-то раздутый труп. Мачту и мертвеца смыло следующим приливом, и Давос остался один на скале, среди копий сардиньего короля.

За долгие годы своего контрабандного промысла он изучил воды вокруг Королевской Гавани лучше любого из домов, которые у него были, и знал, что его убежище — всего лишь точка на морских картах, и значится она в таком месте, которого чураются все честные моряки… хотя сам Давос и проходил здесь пару раз в былые времена, чтобы остаться незамеченным. Когда его найдут здесь мертвым, если вообще найдут, то эту скалу, возможно, назовут в его честь. Луковая скала, к примеру, — она станет его памятником и его фамильным наделом. Большего он не заслуживает. Отец оберегает своих детей, так учат септоны, а он послал своих сыновей в огонь. Дейл никогда не подарит своей жене ребенка, о котором они молились, девушки Алларда — одна в Королевской Гавани, другая в Браавосе, третья в Старгороде — выплачут себе глаза, Маттос никогда не станет капитаном на собственном корабле, как ему мечталось, Марику никогда не бывать рыцарем.

Как ему жить теперь, когда они все умерли? А с ними вместе множество храбрых рыцарей и знатных лордов — славных людей и благородных, не ему чета. Забирайся в свою пещеру, Давос. Спрячься там, дай кораблю пройти мимо, и сызнова тебя никто уже не обеспокоит. Усни на своей каменной постели, и пусть чайки выклюют тебе глаза, а крабы съедят твое мясо. Ты сам съел их достаточно и теперь в долгу у них. Спрячься, контрабандист. Спрячься, угомонись и умри.

Парус был совсем близко. Скоро корабль уйдет, и он сможет умереть спокойно.

Давос поднял руку к горлу, нащупывая маленькую кожаную ладанку, которую всегда носил на шее. В ней лежали кости четырех его пальцев, которые его король обрубил в тот день, когда посвятил Давоса в рыцари. Его удача. Укороченные пальцы обшарили грудь, но ничего не нашли. Ладанка пропала. Станнис никогда не мог понять, зачем Давос таскает с собой эти кости. «Чтобы всегда помнить о правосудии моего короля», — прошептал Луковый Рыцарь потрескавшимися губами. Теперь их больше нет. Огонь отнял у него не только сыновей, но и удачу, ему до сих пор снилась горящая река и демоны, пляшущие над ней с огненными бичами, и люди, превращающиеся под их ударами в головешки.

— Смилуйся, Матерь, — стал молиться Давос. — Помилуй меня, всеблагая, помилуй нас всех. Я потерял свою удачу и своих сыновей. — Он плакал навзрыд, и слезы катились у него по щекам. — Это все огонь… огонь…

Быть может, это ветер налетел на скалу или волна набежала на берег, но Давос Сиворт услышал ее ответ. «Ты сам его призвал, — прошелестела она тихо и печально, как морская раковина. — Ты сжег нас… сжег нас… сжег нас-с-с».

— Это сделала она! — вскричал Давос. — Матерь, не оставляй нас. Это она сожгла тебя, красная женщина, Мелисандра! — Он снова видел перед собой жрицу, ее красные глаза, ее длинные медно-красные волосы, ее красное платье, колеблющееся на ходу, как пламя, шуршащее шелком и атласом. Она приехала на Драконий Камень с востока, из Асшая, и навязала своего чужеземного бога королеве Селисе и ее людям, а потом и самому королю, Станнису Баратеону. Король дошел до того, что поместил на своих знаменах огненное сердце Рглора, Владыки Света, Бога Пламени и Теней. А еще он, по настоянию Мелисандры, вытащил Семерых из их септы и сжег их перед воротами замка, и богорощу в Штормовом Пределе тоже спалил — всю, даже сердце-дерево, огромное белое чардрево с вырезанным на нем скорбным ликом.

— Это ее рук дело, — уже тише повторил Давос. «Ее и твоих тоже, Луковый Рыцарь. Это ты отвез ее на лодке в Штормовой Предел глухой ночью, чтобы она родила свое теневое дитя. Ты тоже виновен. Ты повесил ее флаг у себя на мачте. Ты смотрел, как жгли Семерых на Драконьем Камне, и не сказал ни слова. Она предала огню справедливость Отца, и милосердие Матери, и мудрость Старицы, Кузнеца и Неведомого, Деву и Воина, она сожгла их всех во славу своего жестокого бога, а ты стоял и помалкивал. Даже когда она убила мейстера Крессена, ты не сделал ничего».

Парус, в сотне ярдах от него, быстро двигался через залив. Еще несколько мгновений — и он, миновав остров, начнет удаляться.

Сир Давос Сиворт полез на свою скалу.

Он цеплялся за нее дрожащими руками, и лихорадка стучала молотками у него в голове. Дважды его искалеченные пальцы сорвались с мокрого камня, и он чуть не упал, но как-то удержался. Если он упадет, ему конец, а он должен жить. Хотя бы немного, но должен. Есть одно дело, которое он должен совершить.

Верхушка скалы была слишком мала, чтобы стать на ней во весь рост при его теперешней слабости, поэтому он присел и замахал своими исхудалыми руками.

— Эй, на корабле, — заорал он под ветер, — сюда, сюда! — Сверху он видел гораздо яснее полосатый корпус, бронзовую фигуру на носу, наполненный ветром парус. На борту значилось название корабля, но читать Давос так и не научился. — Эй, на корабле, — закричал он опять, — помогите, ПОМОГИТЕ!

Матрос на баке увидел Давоса и показал на него рукой. Другие тоже собрались у планшира, глядя на скалу. Вскоре после этого галея спустила парус, опустила весла на воду и пошла к острову. Она была слишком велика, чтобы причалить к самому берегу, и спустила шлюпку в тридцати ярдах от скалы. Давос, уцепившись за камень, смотрел, как она подходит. Четверо сидели на веслах, пятый на носу.

— Эй ты, на скале, — крикнул этот пятый, оказавшись в нескольких футах от Давоса, — ты кто?

Контрабандист, вылезший из грязи в князи, подумал Давос, дурак, который отрекся от своих богов из любви к своему королю.

— Я… — В глотке у него пересохло, и он разучился говорить. Странно было выговаривать слова и еще более странно их слышать. — Я участвовал в битве. Был капитаном… рыцарем. Да.

— А какому королю вы служили, сир? — спросил человек.

Давос внезапно смекнул, что галея может принадлежать и Джоффри. Если он назовет не то имя, его бросят тут на погибель. Впрочем, нет — корпус у нее полосатый, это лиссенийское судно, корабль Салладора Саана. Это Матерь в своем милосердии послала ее сюда. У Матери есть к нему поручение. «Станнис жив, — понял Давос, — и у меня по-прежнему есть король. И младшие сыновья, и жена, верная и любящая». Как он мог забыть о них? Поистине милосердие Матери не знает предела.

— Станнису, — крикнул Давос лиссенийцу. — Я служу королю Станнису.

— Да, сир. Мы тоже.

Санса

Приглашение казалось совершенно невинным, но каждый раз, когда Санса перечитывала его, в животе у нее все сжималось. Теперь королевой будет она, красивая, богатая и всеми любимая, — зачем ей нужно ужинать с дочерью изменника? Возможно, из любопытства; возможно, Маргери Тирелл хочет своими глазами увидеть соперницу, которую победила. Быть может, она невзлюбила Сансу с самого начала? Или думает, что Санса таит обиду на нее?

Санса смотрела из замка, как Маргери со своей свитой поднимается на холм Эйегона. Джоффри встречал свою новую невесту у городских Королевских ворот, чтобы с почетом ввести ее в город, и они ехали бок о бок посреди ликующих толп, Джофф — в сверкающих золоченых доспехах, а девица Тирелл — в зеленом платье и плаще из осенних цветов. Ей шестнадцать лет, у нее карие глаза и каштановые волосы, она стройна и прекрасна. Люди выкликали ее имя, протягивали ей детей для благословения, бросали цветы под копыта ее коня… Ее мать и бабушка ехали следом в высокой карете со стенками в виде переплетенных роз, сияющих позолотой, и народ их тоже приветствовал.

Те же самые люди, которые стащили Сансу с коня и убили бы ее, если б не Пес. А ведь Санса не сделала ничего, что могло бы вызвать ненависть народа, как и Маргери Тирелл не сделала ничего, чтобы заслужить его любовь. Может, она хочет, чтобы я тоже ее полюбила? Санса вновь и вновь разглядывала приглашение, написанное, вероятнее всего, собственной рукой Маргери. Хочет получить мое благословение? Любопытно, знает ли Джоффри об этом ужине. Эта затея вполне могла принадлежать ему, и мысль об этом внушала Сансе страх. Если пригласить ее придумал Джофф, за этим наверняка таится какая-то жестокая шутка с целью посрамить ее в глазах новой королевской невесты. Вдруг он снова прикажет своим гвардейцам раздеть ее догола? В последний раз Джоффу помешал его дядя Тирион, но теперь Бес ее не спасет.

Да и никто не спасет, кроме ее Флориана. Сир Донтос обещал устроить ей побег, но произойдет это только в ночь свадьбы Джоффри. Верный рыцарь, превращенный в шута, заверил ее, что он все продумал, но до тех пор надо терпеть — терпеть и считать дни.

И ужинать с моей преемницей.

Возможно, она несправедлива к Маргери Тирелл. Возможно, приглашение — просто проявление доброты и учтивости с ее стороны. Обыкновенный ужин, ничего более. Но это Красный Замок, это Королевская Гавань, это двор короля Джоффри, и если Санса Старк чему-то здесь и научилась, то это недоверию.

Однако приглашение все равно придется принять. Она теперь никто, отставленная невеста, дочь изменника и сестра мятежного лорда. Разве может она отказать будущей королеве?

Жаль, что Пса теперь нет в замке. В ночь битвы Сандор Клиган пришел за ней, чтобы увести ее из города, но Санса не согласилась. Иногда, лежа ночью без сна, она думала, правильно ли тогда поступила. Его испачканный белый плащ она спрятала в кедровый сундук под шелковыми летними платьями, сама не зная зачем. Она слышала, что Пес струсил и так напился в разгаре битвы, что Бесу пришлось принять на себя командование его людьми. Но Санса, зная тайну его обожженного лица, понимала Клигана. Он боится только огня, а в ту ночь на реке бушевал дикий огонь, выбрасывая зеленые языки высоко в воздух. Сансе даже в замке было страшно, а уж снаружи… даже вообразить трудно.

Санса со вздохом взяла перо и написала Маргери учтивый, выражающий согласие ответ.

В назначенный вечер за ней пришел другой королевский гвардеец, столь же не похожий на Сандора Клигана, как… как цветок на пса. При виде сира Лораса Тирелла, возникшего у нее на пороге, сердце Сансы забилось чуточку быстрее. Она оказалась так близко рядом с ним впервые после его возвращения в Королевскую Гавань. Он командовал авангардом в войске своего отца.

Санса не сразу нашла, что ему сказать, и наконец проговорила:

— Сир Лорас, вы… вы очень красивы.

Он бросил на нее озадаченный взгляд.

— Миледи слишком добра и слишком прекрасна. Моя сестра с нетерпением ожидает вас.

— Я так рада, что мы наконец увидимся.

— И Маргери тоже, и моя леди-бабушка. — Он взял Сансу за руку и повел к лестнице.

— Ваша бабушка? — Сансе было трудно идти, говорить и думать одновременно, да еще когда сир Лорас держит ее за руку. Она чувствовала тепло его пальцев сквозь шелковый рукав.

— Леди Оленна. Она тоже будет ужинать с вами.

— О-о. — (Я говорю с ним, и он прикасается ко мне, и ведет меня за руку.) — Ее еще называют Королевой Шипов, правда?

— Да. — Сир Лорас засмеялся, и она подумала: какой у него славный смех. — Но советую вам не упоминать об этом прозвище в ее присутствии, иначе вы можете уколоться.

Санса покраснела. Какая же она дура! Конечно, ни одной женщине не понравится, если ее будут звать Королевой Шипов. Неужели она в самом деле так глупа, как утверждает Серсея Ланнистер? Санса в отчаянии стала думать, какую бы умную и приятную вещь ему сказать, но в голову, как назло, ничего не приходило. Она чуть не сказала, что он очень красив, но вспомнила, что уже говорила это.

Но он и правда красив. Со времени их первой встречи он как будто стал выше ростом, но остался таким же стройным и грациозным, и Санса ни у одного юноши не видела таких чудесных глаз. Впрочем, он уже не юноша — он взрослый мужчина и рыцарь Королевской Гвардии. По ее мнению, белое шло ему даже больше, чем зелень и золото дома Тиреллов. Единственным цветным предметом в его одежде была застегивающая плащ пряжка, хайгарденская роза из мягкого желтого золота в венке из зеленых яшмовых листьев.

Сир Бейлон Сванн открыл перед ними дверь крепости Мейегора. Он тоже весь в белом, но ему это далеко не так к лицу, как сиру Лорасу. За сухим рвом два десятка человек упражнялись в фехтовании с мечами и щитами. Внешний двор отдали под палатки и павильоны многочисленным гостям, и местом для учебных боев стали маленькие внутренние дворики. Сир Таллад с нарисованными на щите глазами теснил одного из близнецов Редвинов. Тучный сир Кеннос из Кайса, пыхтящий при каждом взмахе своего меча, довольно стойко оборонялся от Осни Кеттлблэка, зато брат Осни сир Осфрид лупил почем зря похожего на лягушку оруженосца Морроса Слинта. Мечи у них, конечно, тупые, но к завтрашнему дню Слинт будет весь в синяках. Санса поморщилась, глядя на них. Только-только успели похоронить тех, кто пал в недавней битве, а они уже готовятся к следующей.

В углу двора одинокий рыцарь с парой золотых роз на щите отбивался сразу от трех противников. На глазах у Сансы он нанес одному из них удар в голову, и тот повалился без чувств.

— Это ваш брат? — спросила Санса.

— Да, миледи. В учебных боях Гарлан часто сражается сразу с тремя или даже с четырьмя. Он говорит, что в бою ты редко оказываешься с кем-то один на один, поэтому надо быть готовым ко всему.

— Должно быть, он очень храбр.

— Он славный рыцарь и бьется на мечах лучше меня, зато я лучше владею копьем.

— Я помню. В поединке вы были великолепны.

— Миледи очень любезна. Вы имели случай видеть мой поединок?

— Да, на турнире в честь десницы — разве вы не помните? Вы скакали на белом коне, в доспехах с узором из ста разных цветов. Вы подарили мне розу — красную розу, хотя другим девушкам бросали белые. — Санса покраснела, сказав это. — Вы сказали, что ни одна победа не может быть и вполовину так прекрасна, как я.

Сир Лорас скромно улыбнулся.

— Я всего лишь сказал правду. Это увидел бы всякий, у кого есть глаза.

«Он не помнит меня, — поняла Санса. — Он только старается быть любезным, а сам не помнит ни меня, ни розы, ни всего остального». Напрасно она думала, что в этом есть какой-то смысл — нет, не какой-то, а вполне определенный. Ведь роза была красная, а не белая.

— Это было после того, как вы выбили из седла сира Робара Ройса, — в отчаянии произнесла она.

Он отпустил ее руку.

— Я убил Робара у Штормового Предела, миледи. — Это не было похвальбой — в его голосе звучала печаль.

Его и еще одного рыцаря Радужной Гвардии Ренли. Санса слышала, как судачат об этом женщины у колодца, но потом забыла.

— Это случилось, когда был убит лорд Ренли, верно? Какой удар для вашей бедной сестры.

— Для Маргери? Да, конечно. Впрочем, она была тогда у Горького моста и ничего не видела.

— Все равно, когда ей сказали…

Сир Лорас провел рукой по рукояти своего меча, обтянутой белой кожей, с эфесом в виде алебастровой розы.

— Ренли мертв и Робар тоже. Зачем о них вспоминать?

Резкость его тона ошеломила ее.

— Я… я не хотела вас обидеть, милорд.

— И не могли бы, леди Санса. — Но в его голосе больше не было тепла, и он не стал больше брать ее за руку.

По наружной лестнице они поднимались молча.

Ну зачем ее угораздило упомянуть о сире Робаре? Теперь она все испортила. Заставила его рассердиться. Ей хотелось сказать что-нибудь, чтобы поправить дело, но все приходившие в голову слова казались ей неуклюжими и вялыми. Уж лучше помолчать, чтобы не сделать еще хуже.

Лорда Мейса с его домочадцами поместили за королевской септой, в длинном здании под сланцевой крышей, прозванным Девичьим Склепом после того, как король Бейелор Благословенный заточил там своих сестер, дабы их вид не внушал ему плотских помыслов. У высоких резных дверей стояли двое часовых в золоченых полушлемах и зеленых плащах с каймой из золотистого атласа, с розой Хайгардена на груди. Оба были молодцы семи футов ростом, широкие в плечах, узкие в поясе, с великолепными мускулами. Лицом они походили друг на друга как две капли воды — те же крепкие челюсти, синие глаза и густые рыжие усы.

— Кто это? — спросила она сира Лораса, забыв на миг о своем конфузе.

— Личная стража моей бабушки. Их зовут Эррик и Аррик, но бабушка не может их различить и поэтому называет Левый и Правый.

Левый и Правый отворили двери, и Маргери Тирелл сама сбежала по короткой лестнице навстречу вошедшим.

— Леди Санса, как я рада, что вы пришли. Добро пожаловать.

Санса опустилась на колени перед будущей королевой.

— Ваше величество оказывает мне великую честь.

— Пожалуйста, встаньте. И зовите меня просто Маргери. Лорас, помоги леди Сансе подняться. Можно, я тоже буду звать вас Сансой?

— Как вам будет угодно.

Сир Лорас помог Сансе встать. Маргери отпустила его, чмокнув в щеку, и взяла Сансу за руку.

— Пойдемте. Бабушка ждет нас, а она не самая терпеливая из дам.

В камине трещал огонь, пол был усыпан душистым свежим тростником. Вокруг длинного стола на козлах сидело около дюжины женщин.

Санса узнала только высокую, статную супругу лорда Тирелла, леди Алерию, с высоко уложенной и украшенной драгоценностями серебряной косой.

Маргери представила ей остальных. Три кузины Тиреллов, Мегга, Элла и Элинор, были примерно одного с Сансой возраста. Пышнотелая леди Янна, сестра лорда Тирелла, состояла в браке с одним из Фоссовеев зеленого яблока, хрупкая, с блестящими глазами леди Леонетта, тоже из Фоссовеев, была женой сира Гарлана. Септа Несторика, рябая и дурная собой, искупала недостаток красоты веселым нравом, бледная томная леди Грейсфорд ожидала ребенка, маленькая леди Бульвер сама была ребенком не старше восьми лет. «Мерри» следовало называть озорную пухленькую Мередит Крейн, но отнюдь не леди Мерривезер, смуглую и черноглазую мирийскую красавицу.

В конце концов Сансу подвели к высохшей, белоголовой, похожей на куклу старушке, сидящей во главе стола.

— Имею честь представить вам мою бабушку леди Оленну, вдову лорда Лютора Тирелла, память о котором всегда живет в наших сердцах.

От старушки пахло розовой водой. Какая она маленькая, подумала Санса, и совсем непохоже, что у нее колючий нрав.

— Поцелуй меня, дитятко. — Леди Оленна взяла руку Сансы своей, мягкой и покрытой коричневыми пятнами. — Ты очень добра, что согласилась поужинать со мной и моим курятником.

Санса послушно поцеловала ее в щеку.

— Это вы проявили доброту, пригласив меня, миледи.

— Я знавала твоего деда, лорда Рикарда, хотя и не слишком близко.

— Он умер еще до моего рождения.

— Я знаю, дитя. Говорят, и твой дед Талли тоже при смерти. Лорд Хостер — тебе ведь сказали об этом? Что ж, он уже старик, хотя и не так стар, как я. Но в конце концов ночь настает для всех нас, а для некоторых слишком скоро. Ты почувствовала это сильнее многих других, бедное дитя. На твою долю пришлось много горя. Мы все скорбим о твоих утратах.

— А меня глубоко опечалила весть о смерти лорда Ренли. Он был настоящим рыцарем.

— Я признательна вам за сочувствие, — сказала Маргери, а леди Оленна фыркнула.

— О да, рыцарь, и любезник, и большой чистюля. Мылся без конца, умел одеваться и улыбаться и почему-то думал, что все это делает его королем. У Баратеонов вечно странные мысли в голове — это, наверно, от таргариеновской крови. Меня хотели когда-то выдать за Таргариена, но я это мигом пресекла.

— Ренли был отважен и добр, бабушка, — сказала Маргери. — Отец любил его и Лорас тоже.

— Лорас молод. Он хорошо умеет вышибать людей палкой из седла, но это еще не делает его умным. Что до твоего отца, то жаль, что я не крестьянка и у меня нет большой поварешки — авось я вбила бы немного разума ему в голову.

— Матушка, — с укором молвила леди Алерия.

— Не надо говорить со мной таким тоном, Алерия, и не называй меня матушкой. Если бы я родила тебя на свет, я бы об этом помнила, но меня следует винить только за твоего мужа, лорда-олуха Хайгарденского.

— Бабушка, выбирайте слова, — взмолилась Маргери. — Что Санса о нас подумает?

— Подумает, что мы не лишены рассудка — по крайней мере одна из нас. Я говорила им, что это измена, — продолжала старушка, обращаясь к Сансе, — ведь у Роберта двое сыновей, и у Ренли есть старший брат — как он может претендовать на этот ужасный Железный Трон? А сын мне — ш-ш, разве вы не хотите, чтобы ваша душечка стала королевой? Вы, Старки, когда-то были королями, и Аррены тоже, и Ланнистеры, и даже Баратеоны, по женской линии, но Тиреллы выше стюардов не поднимались, пока Эйегон Завоеватель не испек законного короля Претора на Огненном Поле. Даже наши права на Хайгарден, надо признаться, не бесспорны, как всегда заявляли эти страшилы, Флоренты. Какая разница, спросишь ты, — и верно, никакой, разве что для таких олухов, как мой сын. Мысль о том, что его внук может когда-нибудь усесться на Железный Трон, заставляет его пыжиться, словно… как бишь ее? Маргери, ты у нас умница — скажи своей выжившей из ума бабке, как называется та рыба с Летних островов, которая раздувается вдесятеро против своей величины, если ее тронуть.

— Дутая рыба, бабушка.

— Ну еще бы. У этих островитян нет никакого воображения. Моему сыну следовало бы взять своей эмблемой эту дутую рыбу. Увенчал бы ее короной, как Баратеоны своего оленя, — возможно, это осчастливило бы его. По мне, так нам надо было держаться подальше от всей этой кровавой каши, но когда корову уже подоили, сливки обратно в вымя не вернешь. Как только лорд Дутая Рыба надел эту корону на голову Ренли, мы увязли по уши, и теперь приходится выбираться. А ты что на это скажешь, Санса?

Санса открыла рот и закрыла опять, сама себя чувствуя дутой рыбой.

— Тиреллы ведут свой род от Гарта Зеленой Руки, — только и пришло ей в голову.

Королева Шипов снова фыркнула.

— Так же, как Флоренты, Рованы, Окхарты и половина других южных домов. Гарт бросал свое семя в плодородную почву. Думаю, у него не только руки были зеленые.

— Санса, — вмешалась леди Алерия, — вы, должно быть, проголодались. Не хотите ли отведать свинины и лимонных пирожных?

— Лимонные пирожные — мои любимые, — призналась Санса.

— Нам так и сказали. — Леди Оленна, видимо, не собиралась позволять заткнуть себе рот. — Этот Варис, кажется, полагает, что мы должны быть благодарны ему за сведения, которые он доставляет. Никогда не могла понять, зачем существуют евнухи. Если взять мужчину и отрезать все полезное, что получится? Алерия, прикажи подавать еду — голодом ты нас, что ли, уморить хочешь? Садись рядом со мной, Санса. Со мной куда менее скучно, чем с ними со всеми. Надеюсь, дураки тебе по душе?

Санса расправила юбки и села.

— Дураки, миледи? Вы имеете в виду шутов?

— Ну да — а ты думала, о ком я? О моем сыне? Или об этих прелестных дамах? Нет, не красней — от этого ты со своими волосами становишься похожа на гранат. Все мужчины, по правде говоря, дураки, но шуты забавнее тех, кто носит короны. Маргери, дитя мое, позови Маслобоя — посмотрим, не заставит ли он леди Сансу улыбнуться. А вы все садитесь — или я каждый шаг должна вам подсказывать? Санса может подумать, что мою внучку окружают одни овцы.

Маслобой явился еще до того, как начали подавать, весь в зеленых и желтых перьях и с пышным гребнем на голове. Невероятно толстый, с трех лунатиков величиной, он вкатился в зал колесом, прыгнул на стол и положил прямо перед Сансой огромнейшее яйцо.

— Разбейте его, миледи. — Санса разбила, и из яйца выскочила целая дюжина цыплят, которые разбежались во все стороны. — Держи их! — завопил Маслобой. Маленькая леди Бульвер схватила одного и подала ему, а шут запрокинул голову, разинул свой огромный рот и запихнул туда цыпленка целиком. Потом он рыгнул, и из носа у него полетели желтые перышки. Леди Бульвер расплакалась, но ее слезы тут же сменились восторженным визгом: цыпленок вылез из рукава ее платья и побежал по руке.

Слуги внесли суп с зеленым луком и грибами, Маслобой начал жонглировать, а леди Оленна, поставив локти на стол, подалась к Сансе.

— Ты ведь знаешь моего сына? Лорда Дутую Рыбу из Хайгардена?

— Он великий лорд, — учтиво ответила Санса.

— Великий олух. И отец его, мой муж, покойный лорд Лютор, тоже был олухом. О, я любила его, пойми меня правильно. Он был добрый и в постели неплох, но все равно дурак набитый. Умудрился свалиться с утеса вместе с конем во время соколиной охоты. Говорят, смотрел только на небо и не видел, куда конь его несет. А теперь мой олух-сын делает то же самое, только вместо коня под ним лев. Взобраться на льва легко, а вот попробуй с него слезть. Я его предупреждала, а он только ухмыляется. Если у тебя будет сын, Санса, бей его почаще, чтобы научился тебя слушаться. У меня он единственный мальчик, и я его почти совсем не била, вот он и слушает больше Маслобоя, чем меня. Я говорю ему, что лев — это не котенок, а он мне все «ш-ш» да «ш-ш». Слишком уж много шиканья в этом государстве, если хотите знать. Все эти короли поступили бы гораздо умнее, если бы отложили свои мечи и прислушались к своим матерям.

Санса поймала себя на том, что рот у нее снова открыт, и отправила туда ложку супа. Леди Алерия и другие тем временем хихикали, глядя, как Маслобой балансирует апельсинами на голове, локтях и своем необъятном заду.

— Я хочу, чтобы ты сказала мне правду об этом короле-мальчишке, — внезапно молвила леди Оленна. — О Джоффри.

Санса стиснула в пальцах ложку. «Правду? Нет, я не могу. Пожалуйста, не спрашивайте меня».

— Я… Я…

— Ты, ты. Кому же лучше знать? Держится он, в общем, по-королевски, надо отдать ему должное. Немножко самовлюблен, но это в нем ланнистерская кровь сказывается. Однако до нас дошли кое-какие тревожные слухи. Есть в них правда или нет? Он в самом деле дурно с тобой обращался?

Санса затравленно огляделась. Маслобой засунул в рот целый апельсин, разжевал его, проглотил, хлопнул себя по щеке, и у него из носа вылетели семечки. Женщины смеялись, слуги сновали туда-сюда, и стук ложек отзывался эхом в Девичьем Склепе. Один цыпленок вскочил обратно на стол и забрался в суп леди Грейсфорд. Никто как будто не обращал внимания на их разговор, но Санса все равно боялась.

Терпение леди Оленны истощилось.

— Чего ты пялишь глаза на Маслобоя? Я задала тебе вопрос и жду ответа. Или Ланнистеры тебя языка лишили?

Сир Донтос предупреждал ее, что говорить откровенно можно только в богороще.

— Джофф… король Джоффри… его величество очень хорош собой и… храбр как лев.

— Ну да, каждый Ланнистер — лев, а когда Тирелл пускает ветры, пахнет розами. Но умен ли он? Доброе ли у него сердце, щедрая ли рука? Насколько он рыцарь? Будет ли он любить Маргери, лелеять ее и беречь ее честь, как свою?

— Да, конечно. Он очень… очень мил.

— Да-а. Знаешь, дитя мое, кое-кто говорит, будто ты такая же дурочка, как наш Маслобой, и я начинаю этому верить. Мил! Я хочу надеяться, что внушила моей Маргери, чего стоит эта милота. Ослиного рева она не стоит. Эйерион Огненный тоже был красавцем, и это не мешало ему быть чудовищем. Вопрос в том, кто такой Джоффри. — Старая леди дернула за рукав шедшего мимо слугу. — Я не люблю лук. Унеси этот суп и принеси мне сыру.

— Сыр подадут после сладкого, миледи.

— Его подадут, когда я захочу, а я хочу сейчас. Может, ты боишься, дитя? Не бойся — ведь тут одни женщины. Скажи мне правду — тебе ничего за это не будет.

— Мой отец всегда говорил правду. — Санса сказала это тихо, но слова все равно дались ей с трудом.

— Да, лорд Эддард имел такую репутацию, но его объявили изменником и сняли с него голову. — Глаза старухи пронизывали Сансу, острые и блестящие, как острия мечей.

— Джоффри. Это сделал Джоффри. Он обещал мне быть милосердным, а сам отрубил голову моему отцу. Он сказал, что это и есть милосердие, и повел меня на стену, чтобы показать мне голову отца. Он хотел, чтобы я плакала, но… — Санса осеклась и прикрыла рот рукой. «Что я говорю боги праведные, они узнают, они услышат, кто-нибудь донесет на меня».

— Продолжайте. — Это сказала Маргери, будущая королева Джоффри. Санса не знала, много ли та слышала из ее слов.

— Не могу. — (Вдруг она ему скажет? Тогда уж он точно убьет меня. Или отдаст сиру Илину.) — Я не хотела… мой отец был изменником, и брат мой изменник, и во мне течет их черная кровь. Пожалуйста, не принуждайте меня говорить.

— Успокойся, дитя мое, — властно молвила Королева Шипов.

— Она в ужасе, бабушка, — взгляните на нее.

— Эй, дурак! — крикнула старушка. — Спой-ка нам песню, да подлиннее. «Медведь и прекрасная дева» подойдет в самый раз.

— Еще как подойдет! — согласился шут. — Прикажете петь, стоя на голове, миледи?

— А что, от этого песня будет лучше звучать?

— Нет.

— Тогда пой, стоя на ногах, не то с тебя шапка свалится, а голову ты, сколько я помню, отродясь не мыл.

— Как прикажете, миледи. — Маслобой низко поклонился, громогласно рыгнул, выпятил живот и заревел: — «Жил-был медведь, косолапый и бурый! Страшный, большой и с мохнатою шкурой!»

Леди Оленна нагнулась к Сансе.

— Я, еще будучи моложе тебя, знала, что в Красном Замке стены имеют уши. Прекрасно — пусть они слушают песню, а мы тем временем посплетничаем.

— Но Варис… он всегда все знает…

— Громче пой! — крикнула Королева Шипов Маслобою. — Ты же знаешь, как я туга на ухо. Нечего шептать, я не за шепот тебе плачу. Пой!

— Медведь, медведь! — грянул Маслобой, и его громовой бас эхом отразился от стропил. — Однажды на ярмарку двинулся люд, подался весь люд и медведя зовут!

— В наших хайгарденских цветниках водятся пауки, — улыбнулась старушка. — Пока они никому не мешают, мы позволяем им ткать свою паутину, но когда они попадаются на дороге, их раздавливают ногой. — Она похлопала Сансу по руке. — Ну, дитя, теперь правду. Что он за человек, этот Джоффри, Баратеон по имени, но Ланнистер с виду?

— Прохожим, проезжим — всем любо глядеть, как пляшут три парня, козел и медведь!

У Сансы сердце подступило к горлу. Королева Шипов придвинулась так близко, что она чувствовала ее по-старчески кисловатое дыхание. Костлявые пальцы впились Сансе в запястье. Маргери по другую сторону тоже вся обратилась в слух. Сансу пронизала дрожь.

— Он чудовище, — прошептала она, еле разбирая собственные слова. — Он оболгал сына мясника и заставил батюшку убить мою волчицу. Когда я вызывала его недовольство, он приказывал своим гвардейцам бить меня. Он зол и жесток, миледи. И королева такая же.

Леди Оленна и ее внучка переглянулись.

— Вот как, — сказала старушка. — Жаль.

О боги, в ужасе подумала Санса. Если Маргери откажется за него выйти, Джофф поймет, что это из-за меня.

— Пожалуйста, — выпалила она, — не отменяйте свадьбу…

— Можешь быть спокойна. Лорд Дутая Рыба вбил себе в голову, что Маргери будет королевой, а слово Тирелла стоит дороже, чем все золото Бобрового Утеса. Так по крайней мере было в мое время. Но все равно спасибо тебе за правду, дитя.

— Вертелись, крутились, плясали, скакали и дорогу на ярмарку так скоротали! — ревел, притопывая ногами, Маслобой.

— Санса, не хочешь ли ты побывать в Хайгардене? — Улыбаясь, Маргери Тирелл становилась очень похожей на своего брата Лораса. — Сейчас там цветут осенние цветы, там рощи и фонтаны, тенистые беседки и мраморные колоннады. При дворе моего лорда-отца всегда бывают певцы получше нашего Маслобоя, и волынщики, и скрипачи, и арфисты. У нас лучшие в стране кони и есть лодки, на которых катаются по Сандеру. Умеешь ты охотиться с соколами, Санса?

— Немного.

— Прекрасная дева навстречу идет, и пышные кудри ее словно мед!

— Ты полюбишь Хайгарден так же, как я люблю, я знаю. — Маргери отвела с лица Сансы выбившуюся прядку волос. — Увидев его, ты уже не захочешь уезжать оттуда. А может быть, тебе и не придется.

— Погоди, дитятко, — прервала внучку леди Оленна. — Санса еще не сказала, хочет ли она побывать у нас.

— Очень хочу. — Хайгарден представлялся Сансе местом, о котором она всегда мечтала, волшебным дворцом, который она когда-то надеялась найти в Королевской Гавани.

— Тут носом задергал красавец наш бурый, страшный, большой и с мохнатою шкурой! Ах, бедная дева, увы ей и ах! Учуял он мед у нее в волосах!

— Но королева ни за что меня не отпустит…

— Отпустит. Без Хайгардена Ланнистерам Джоффри на троне не удержать. Если мой сын, лорд-олух, попросит ее, ей придется дать разрешение.

— А он попросит?

— Куда он денется? — фыркнула леди Оленна. — Конечно, о нашей истинной цели ему знать незачем.

— Учуял он мед у нее в волосах!

Санса наморщила лоб.

— Истинной цели, миледи?

— Да, дитя мое. Я хочу выдать тебя замуж за моего внука.

За сира Лораса! О-о! У Сансы перехватило дыхание. Ей вспомнилось, как он, в своих сверкающих сапфировых доспехах, бросил ей розу, а потом он представился ей в белом шелковом плаще, чистый, невинный и прекрасный. Когда он улыбается, в углах его рта появляются ямочки. У него чудесный смех и теплая рука. Она могла только воображать, каково будет коснуться гладкой кожи у него под рубашкой, встать на цыпочки и поцеловать его, запустить пальцы в его густые каштановые кудри и утонуть в его карих глазах. Санса зарделась до самых корней волос.

— Пристало ли деве подолом вертеть? Не стану плясать я с тобою, медведь!

— Ты хочешь этого, Санса? — спросила Маргери. — У меня никогда не было сестры, только братья. Соглашайся, пожалуйста, скажи, что хочешь выйти за моего брата.

— Да, хочу, — пролепетала Санса. — Хочу больше всего на свете. Выйти за сира Лораса и любить его…

— Лорас? — раздраженно повторила старая леди. — Не будь дурочкой, дитя мое. Рыцарю Королевской Гвардии нельзя жениться — разве в Винтерфелле тебя этому не учили? Речь идет о моем внуке Уилласе. Он, правда, немного староват для тебя, но все равно славный мальчик. Вот уж кто у нас не олух — и притом он наследник Хайгардена.

У Сансы закружилась голова. Только что она была полна мечтами о Лорасе, и вдруг их так жестоко отняли у нее. Уиллас? Кто такой Уиллас? Учтивость — доспехи дамы, вспомнилось ей. Нельзя обижать их — надо тщательно выбирать слова.

— Я не имею удовольствия быть знакомой с сиром Уилласом, миледи. Он… столь же прославленный рыцарь, как его братья?

— Схватил он ее и давай вертеть! Медведь, медведь, косолапый медведь!

— Нет, — сказала Маргери. — Он не давал рыцарского обета.

— Скажи девочке правду, — нахмурилась ее бабушка. — Наш бедный мальчик — калека.

— Несчастье случилось на его первом турнире, когда он был еще оруженосцем, — объяснила Маргери. — Его конь упал и раздробил ему ногу.

— Всему виной этот змей — дорниец, Оберин Мартелл. И мейстер тоже.

— Мне грезился рыцарь, а ты косматый, бурый, и страшный, и косолапый!

— У брата больная нога, но сердце доброе, — сказала Маргери. — Он читал мне, когда я была маленькая, и рисовал мне звезды. Ты его полюбишь, как любим мы, Санса.

— Она и брыкалась, она и визжала, но все ж от медведя не убежала. Плясал с нею буши весь день напролет и с пышных кудрей ее слизывал мед!

— Когда я смогу с ним встретиться? — в замешательстве спросила Санса.

— Скоро, — заверила ее Маргери. — Когда приедешь в Хайгарден после нашей с Джоффом свадьбы. Бабушка отвезет тебя туда.

— Отвезу, — подтвердила старушка, трепля Сансу по руке и улыбаясь всем своим сморщенным личиком. — Непременно отвезу.

— Кричит она: милый ты мой, косматый, мой расчудесный медведь косолапый! На парочку эту всем любо глядеть: прекрасная дева и бурый медведь! — Маслобой проревел заключительные строки, перекувыркнулся в воздухе и прыгнул на обе ноги с таким грохотом, что задребезжали винные чаши на столе. Женщины смеялись и хлопали в ладоши.

— Я думала, эта ужасная песня никогда не кончится, — сказала Королева Шипов. — А вот и мой сыр несут.

Джон

В сером, окутанном сумраком мире пахло сосной, мхом и холодом. Бледный туман поднимался от черной земли, пока всадники пробирались между камней и кривых деревьев вниз, к манящим кострам, разбросанным по дну речной долины. Огней было больше, чем Джон Сноу мог сосчитать — сотни и тысячи, словно вторая, огненная, река разлилась вдоль берегов и белых вод Молочной. Джон разжал и снова сжал пальцы правой руки.

Они спускались с холмов без знамен и труб. Тишину нарушали только далекий лепет реки, стук копыт да лязг костяных доспехов Гремучей Рубашки. Вверху на широких серо-голубых крыльях парил орел, внизу двигались лошади с седоками, собаки и один белый лютоволк.

Со склона, потревоженный копытом, сорвался камень, и Призрак повернул голову на неожиданный звук. Весь день он держался от всадников на расстоянии, по своей привычке, но, когда над гвардейскими соснами поднялась луна, прибегал, светя своими красными глазами. Собаки встретили его рычанием и неистовым лаем, как всегда, но лютоволк не обращал на них внимания. Шесть дней назад самый крупный пес напал на него сзади, когда одичалые остановились на ночлег, но Призрак повернулся, лязгнул зубами, и пес отлетел прочь с окровавленной ляжкой. С тех пор вся свора держалась от волка подальше.

Конь Джона тихо заржал, но Джон успокоил его лаской и тихими словами, жаль, что нельзя с такой же легкостью заговорить собственные страхи. Он одет в черное, цвет Ночного Дозора, но со всех сторон его окружают враги. Одичалые. Теперь он один из них. На Игритт надет плащ Куорена Полурукого, его кольчуга досталась Леналу, перчатки — здоровенной копейщице Рагвил, сапоги — одному из лучников. Шлем выиграл коротышка по имени Рик Длинное Копье, но он не сумел приладить его на свою узкую голову и отдал Игритт. А Гремучая Рубашка везет в мешке кости Полурукого вместе с окровавленной головой Эббена. Еще совсем недавно Джон отправился с ними в разведку на Воющий перевал. Теперь все они мертвы, кроме него, и он тоже все равно что умер.

Впереди него ехал Рик, позади Игритт. Костяной Лорд приказал им охранять его. «Если ворона улетит, я и ваши кости выварю в котле», — посулил он им перед отъездом, улыбаясь сквозь кривые зубы великанского черепа, служившего ему шлемом. «Раз ты такой умный, стереги его сам, — огрызнулась Игритт. — А если хочешь, чтоб это делали мы, оставь нас в покое».

Да уж, поистине вольный народ. Гремучая Рубашка — их вожак, но никто из них, отвечая ему, за словом в карман не лезет.

Теперь Костяной Лорд смотрел на Джона столь же недружелюбно, как и тогда.

— Их ты, может, и провел, ворона, но Манса не проведешь. Он только глянет на тебя и сразу узнает, что ты врешь. Когда это случится, я сделаю плащ из твоего волка, а потом вскрою твой мягкий ребячий животик и зашью туда ласку.

Джон сжал руку, разминая обожженные пальцы, но Рик только посмеялся.

— Где ты возьмешь ласку в снегу-то?

В первую ночь, после целого дня езды, они разбили лагерь в мелкой каменной чаше на вершине безымянной горы. Тогда и пошел снег, заставив всех сбиться поближе к костру. Джон смотрел, как тают снежинки, падая в огонь. Он промерз до костей, несмотря на многочисленные слои шерсти, меха и кожи. Игритт, поев, села рядом с ним. Она надвинула капюшон пониже и сунула руки в рукава.

— Когда Манс услышит, как ты разделался с Полуруким, он тебя сразу примет, — сказала она.

— Куда примет?

— Да к нам же, — фыркнула она. — Думаешь, ты первая ворона, которая перелетает через Стену? В душе вы все хотели бы улететь на волю.

— А когда и я стану вольным, — спросил ее Джон, — буду я волен уйти?

— Ясное дело. — Улыбка у нее была славная, несмотря на неровные зубы. — А мы будем вольны тебя убить. Воля — штука опасная, но со временем ты привыкаешь к ее вкусу. — Она положила руку в перчатке на его ногу повыше колена. — Вот увидишь.

«Да, я увижу, — подумал Джон. — Увижу, услышу, узнаю, а когда накоплю побольше знаний, двинусь обратно к Стене». Для одичалых он клятвопреступник, но в душе остается братом Ночного Дозора, исполняющим последний долг, который возложил на него Куорен Полурукий перед тем, как Джон его убил.

Спустившись, они выехали к ручью, впадающему в Молочную. Его каменистое русло затянулось льдом, но слышно было, как журчит внизу вода. Вслед за Гремучей Рубашкой они переехали на тот берег, ломая тонкий ледок.

Там их встретили дозорные Манса-Разбойника. Джон оценил их с первого взгляда: восемь конных, мужчин и женщин, в шкурах и вареной коже, лишь кое на ком заметны шлем или кольчуга. Вооружены они копьями и закаленными в огне пиками — только у вожака, рыхлого белокурого человека с водянистыми глазами, имеется большой серп из остро отточенной стали. Плакальщик, сразу догадался Джон. Среди черных братьев о нем ходят легенды. Знаменитый разбойник вроде Гремучей Рубашки, Хармы Собачьей Головы и Альфина Убийцы Ворон.

— Здорово, Костяной Лорд. — Плакальщик смерил взглядом Джона и его волка. — А это кто?

— Перелетная ворона, — сказал Гремучая Рубашка, который предпочитал, чтобы его называли Костяным Лордом, поскольку он носил доспехи из костей. — Он боится, как бы я и его кости не взял себе заодно с мослами Полурукого. — Он потряс мешком со своими трофеями.

— Это он убил Полурукого, — сказал Рик Длинное Копье. — Он и его волк.

— И Орелла прикончил, — добавил Гремучая Рубашка.

— Этот парень оборотень или вроде того, — вставила копьеносица Рагвил. — Волк вырвал кусок мяса из ноги Полурукого.

Плакальщик еще более пристально посмотрел на Джона своими красными слезящимися глазами.

— Вон как? Да, он волчьей породы, я вижу. Ведите его к Мансу — может, тот его и оставит. — Он развернул коня и поскакал прочь, а его люди устремились за ним.

Тяжелый сырой ветер сопровождал их, пока они ехали гуськом через речной лагерь. Призрак бежал рядом с Джоном, но собаки, всполошенные его запахом, напирали со всех сторон, рыча и лая. Ленал прикрикнул на них, но это не помогло.

— Твой зверь им не шибко полюбился, — сказал Рик Джону.

— Они собаки, а он волк, — ответил Джон. — Они знают, что он не их породы. — (А я — не вашей.) Но он должен помнить о долге, который возложил на него Куорен Полурукий, когда они сидели у своего последнего костра: сыграть роль предателя и разузнать, что нужно было одичалым на голых холодных высотах Клыков Мороза. «Там таится некая сила», — сказал Куорен Старому Медведю. Он погиб, так и не узнав, в чем она заключается и нашел ли что-нибудь Манс-Разбойник после своих раскопок в горах.

Вдоль реки, между телегами и санями, горели костры. Одни одичалые поставили палатки из шкур и замши, другие на скорую руку сооружали шалаши или спали под своими повозками. Один человек обжигал на костре длинные деревянные копья и складывал их в кучу. Двое молодых бородатых парней в вареной коже бились на шестах, перескакивая через огонь и ухая при каждом ударе. Около дюжины женщин, сидя кружком, оперяли стрелы.

Стрелы для моих братьев, подумал Джон. Для людей моего отца, для жителей Винтерфелла, Темнолесья и Последнего Очага. Стрелы для Севера.

Однако не все, что он видел, напоминало о войне. Женщины плясали у костров, плакал грудной младенец, перед конем Джона бежал весь закутанный в меха запыхавшийся мальчуган. Овцы и козы бродили без привязи, волы рыли копытами речной берег, отыскивая траву. От одного костра пахло жареной бараниной, над другим на деревянном вертеле поворачивали свиную тушу.

На открытом месте, окруженном высокими гвардейскими соснами, Гремучая Рубашка спешился.

— Станем тут, — сказал он Леналу, Рагвил и остальным. — Покормите сперва лошадей, потом собак, потом сами поешьте. Игритт, Длинное Копье, ведите ворону к Мансу, пусть сам поглядит. Брюхо мы этой птице всегда успеем вспороть, если что не так.

Оставшуюся часть пути они проделали пешком, идя мимо новых костров и палаток. Призрак бежал за ними по пятам. Джон никогда еще не видел столько одичалых и не думал, чтобы кто-то другой видел. Их лагерю просто конца нет — но это скорее сто лагерей, чем один, и каждый из них уязвимее другого. Одичалые растянулись на много лиг, а настоящей обороны у них нет — ни ям, ни кольев, только маленькие дозорные отряды разъезжают вокруг колонны. Каждый клан или деревня останавливаются, где хотят, как только увидят, что другие тоже остановились, или просто найдут подходящее место. Одно слово, вольный народ. Если бы братья Джона застали бы их вот так, на ночлеге, многие бы поплатились за эту волю собственной жизнью. Одичалых много, но Ночной Дозор силен дисциплиной, а в бою дисциплина побивает численность в девяти случаях из десяти, как говорил Джону отец.

Королевский шатер он узнал сразу — тот был втрое больше всех остальных, и оттуда слышалась музыка. Как и многие другие палатки, шатер был составлен из сшитых мехом наружу шкур, но у Манса это были шкуры белых медведей. Верхушку венчала пара огромных рогов гигантского лося, одного из тех, что во времена Первых Людей свободно разгуливали по Семи Королевствам.

Здесь по крайней мере имелась охрана — двое часовых стояли у входа в шатер, опершись на длинные копья, с круглыми кожаными щитами, пристегнутыми к рукам. Увидев Призрака, один из них взял копье наперевес и сказал:

— Зверь пусть остается снаружи.

— Жди меня здесь, Призрак, — приказал Джон, и волк сел.

— Постереги его, Длинное Копье. — Гремучая Рубашка откинул входное полотнище и сделал знак Джону и Игритт пройти внутрь.

В шатре было жарко и дымно. Во всех четырех углах стояли ведра с горящим торфом, дававшие тусклый красный свет. Пол тоже устилали шкуры. Джон чувствовал себя бесконечно одиноким, стоя здесь в своей черной одежде и ожидая милости от перебежчика, именующего себя Королем за Стеной. Когда его глаза привыкли к дымному красному сумраку, он разглядел шестерых человек, ни один из которых не обращал на него никакого внимания. Темноволосый молодой человек и красивая белокурая женщина распивали вместе рог с медом. Другая женщина, беременная, поджаривала на жаровне кур. Мужчина с проседью в волосах, в потрепанном черном с красным плаще, сидел на подушке, играл на лютне и пел:

У дорнийца жена хороша и нежна,

Поцелуй ее сладок, как мед,

Но дорнийский клинок и остер, и жесток,

И без промаха сталь его бьет.

Джон знал эту песню, но странно было слышать ее здесь, в убогом шатре из шкур, за Стеной, за десять тысяч лиг от красных гор и теплых ветров Дорна.

Гремучая Рубашка, ожидая конца песни, снял свой желтый костяной шлем. Под своими доспехами из костей и кож он был совсем невелик, и лицо под великанским черепом было самое обыкновенное — худое и желтое, с маленьким подбородком и жидкими усиками. Глаза сидели близко, одна бровь наискось перечеркивала лоб, темные волосы над торчащей костной шишкой начинали редеть.

Голос милой дорнийки звенит, как ручей,

В благовонной купальне ее,

Но клинок ее мужа целует больней,

И смертельно его острие.

У жаровни сидел на табурете высокий, но необычайно мощный человек и ел с вертела жареную курицу. Жир стекал по его подбородку на белоснежную бороду, но лицо выражало блаженство. На его ручищах красовались толстые золотые браслеты, покрытые рунами, грудь обтягивала тяжелая черная кольчуга, не иначе как снятая с убитого разведчика. В нескольких футах от него стоял, хмуро рассматривая карту, более высокий и худощавый человек в кожаной рубахе с нашитой на нее бронзовой чешуей. За спиной у него в кожаных ножнах висел большой двуручный меч. Он был прям, как копье, весь из жил и мускулов, чисто выбрит, лыс, с сильным носом и глубоко посаженными серыми глазами. Он мог бы сойти за красивого мужчину, будь у него уши, но они отсутствовали — то ли отмороженные, то ли отсеченные вражеским ножом. Из-за этого его голова казалась узкой и остроконечной.

И белобородый, и лысый были воинами — Джон понял это с одного взгляда. И куда более опасными, чем Гремучая Рубашка. Который же из них Манс?

Он лежал на земле в наползающей мгле,

Умирая от ран роковых,

И промолвил он вдруг для стоящих вокруг

В тихой горести братьев своих:

— Братья, вышел мой срок, мой конец недалек,

Не дожить мне до нового дня,

Но хочу я сказать: мне не жаль умирать,

Коль дорнийка любила меня.

Когда последние строки «Дорнийской жены» отзвучали, лысый поднял глаза от карты и окинул сердитым взглядом Гремучую Рубашку и Игритт с Джоном посередине.

— Это что такое? Ворона?

— Черный бастард, который выпустил кишки Ореллу, — сказал Гремучая Рубашка. — Он еще и оборотень вдобавок.

— Надо было их всех убить.

— Он перешел к нам, — объяснила Игритт. — И убил Куорена Полурукого собственной рукой.

— Этот парнишка? — Новость явно разгневала безухого. — Полурукого следовало оставить мне. Как тебя звать, ворона?

— Джон Сноу, ваше величество. — Может, ему и колено следует преклонить?

— Ваше величество? — Безухий посмотрел на белобородого. — Гляди, он меня за короля принимает.

Белобородый заржал так, что куски куриного мяса полетели во все стороны, и вытер своей громадной ручищей жирные губы.

— Парень, должно быть, слепой. Слыханное ли дело — король без ушей? Да у него корона на шею сползла бы. Хар-р! — Здоровяк, ухмыляясь, вытер пальцы о штаны. — Закрой клюв, ворона, и повернись — авось найдешь того, кого ищешь.

Джон повернулся.

— Манс — это я, — сказал певец, встав и отложив свою лютню. — А ты бастард Неда Старка, Сноу из Винтерфелл.

Джон не сразу обрел дар речи.

— Но откуда… откуда вы знаете…

— Это после. Как тебе понравилась моя песня?

— Хорошая песня. Я ее и раньше слышал.

— «Но хочу я сказать: мне не жаль умирать, коль дорнийка любила меня», — повторил Король за Стеной. — Скажи, правду ли говорит мой Костяной Лорд? Ты в самом деле убил моего старого приятеля Полурукого?

— Да. — (Хотя это больше его работа, чем моя.)

— Сумеречной Башне никогда уже не видать такого воина, — с грустью произнес король. — Куорен был моим врагом, но и братом тоже — когда-то. Как же мне быть с тобой, Джон Сноу? Благодарить тебя или проклинать? — спросил он с насмешливой улыбкой.

Король за Стеной совсем не походил на короля, и на одичалого тоже. Среднего роста, стройный, с резкими чертами лица, с проницательными карими глазами, с сильной проседью в длинных каштановых волосах. Ни короны, ни золотых колец, ни драгоценностей, даже серебряных украшений на нем нет. Шерсть, кожа да потрепанный плащ из черной шерсти с прорехами, зашитыми выцветшим красным шелком.

— Можете поблагодарить меня за то, что я убил вашего врага, — сказал наконец Джон, — и проклясть за то, что я убил вашего друга.

— Хар-р! — прогремел бородач. — Хорошо сказано!

— Согласен. — Манс поманил Джона к себе. — Если ты хочешь примкнуть к нам, тебе следует с нами познакомиться. Тот, кого ты принял за меня, — это Отир, магнар теннов. «Магнар» на древнем языке значит «лорд». — Безухий бросил на Джона холодный взгляд, а Манс между тем продолжал: — Этот свирепый пожиратель кур — мой верный Тормунд. Женщина…

— Погоди, — прервал его бородач. — Ты назвал титул Старка, назови и мой.

— Как скажешь, — засмеялся Манс-Разбойник. — Джон Сноу, ты видишь перед собой Тормунда Великанью Смерть, он же Краснобай, он же Трубящий в Рог, а также Громовой Кулак, Медвежий Муж, Медовый Король Красных Палат, Собеседник Богов и Отец Тысяч.

— Вот это уже больше похоже на правду. Рад познакомиться, Джон Сноу. Против оборотней я ничего не имею, хотя Старков не жалую.

— Эта славная женщина у жаровни — Далла. — Беременная стряпуха застенчиво улыбнулась Джону. — Обращайся с ней как с королевой, ибо она носит моего ребенка. Эта красавица — ее сестра Вель, а рядом с ней молодой Ярл, ее новая забава.

— Ничьей забавой не бывал и не буду, — огрызнулся Ярл.

— Зато с Вель позабавиться не прочь, а, парень? — хохотнул Тормунд.

— Ну вот и все мы тут, Джон Сноу, — сказал Манс. — Король за Стеной и его двор во всей своей красе. А теперь о тебе. Откуда ты?

— Из Винтерфелла, а после жил в Черном Замке.

— Но что привело тебя на Молочную, столь далеко от родных очагов? — Манс, не дожидаясь ответа, обратился к Гремучей Рубашке: — Сколько их было?

— Пятеро. Трое мертвы, четвертый перед тобой, пятый ушел в горы, где кони проехать не могли.

Манс снова перевел взгляд на Джона.

— Только пятеро? Или тут ошиваются и другие твои братья?

— Нас было четверо с Полуруким во главе. Куорен один стоил двадцати.

— Так думали многие, — улыбнулся Манс. — И все же… парень из Черного Замка с разведчиками из Сумеречной Башни? Как это вышло?

Джон приготовил ответ заранее.

— Лорд-командующий послал меня к Полурукому на выучку, а тот взял меня в разведку.

— В разведку, говоришь? — нахмурился магнар Стир. — Что было воронам разведывать на Воющем перевале?

— Деревни были покинуты, — не погрешив против правды, ответил Джон, — как будто весь вольный народ исчез куда-то.

— Верно, исчез, — сказал Манс, — и это случилось не с одним только вольным народом. Кто сказал вам, где нас искать, Джон Сноу?

— Если это не Крастер, то я робкая дева, — хмыкнул Тормунд. — Говорил я тебе, Манс, что его надо сделать на голову короче.

— Тормунд, ты бы думал, прежде чем говорить, — с раздражением бросил ему Манс. — Я знаю, что это Крастер. Я спросил об этом Джона, чтобы посмотреть, скажет он правду или нет.

— Хар-р, — плюнул Тормунд. — Опять вляпался. Вот, парень, — с ухмылкой сказал он Джону, — потому он и король, а я нет. Я могу побить, перепить и перепеть его, и член у меня в три раза длиннее, зато Манс хитрый. Ты ж знаешь, он сам вырос у ворон, а ворона — башковитая птица.

— Я хочу поговорить с парнем наедине, Костяной Лорд, — сказал Манс. — Оставьте нас вдвоем.

— Как, и я тоже? — вскричал Тормунд.

— Ты в первую очередь.

— Я не ем в тех чертогах, где мне не рады. Пошли отсюда, курочки. — Тормунд прихватил еще одну курицу с жаровни, сунул ее в карман на подкладке своего плаща, сказал «Хар-р» и вышел, облизывая пальцы. Все остальные, кроме Даллы, последовали за ним.

— Можешь сесть, если хочешь, — сказал Манс, когда они ушли. — Ты голоден? Двух птиц Тормунд нам все-таки оставил.

— Я охотно поем, ваше величество, благодарю вас.

— Ваше величество? — улыбнулся король. — От вольного народа такое обращение не часто услышишь. Для них я Манс. Меду хочешь?

— Спасибо, с удовольствием.

Король сам налил ему рог, а Далла разрезала аппетитно поджаренную курицу и подала каждому половину. Джон снял перчатки и стал есть прямо руками, обгладывая каждую косточку.

— Тормунд верно говорит, — сказал Манс, разламывая хлебную ковригу. — Черная ворона — хитрая птица, но я сам состоял в воронах, когда ты был не больше младенца в животе у Даллы, поэтому лучше со мной не хитри.

— Как скажете, ваше… Манс.

— Ну-ну, — засмеялся король. — Я обещал сказать тебе, откуда тебя знаю. Ты как, еще не догадался?

— Наверно, Гремучая Рубашка послал вам весть?

— Это как же, с ветром, что ли? У нас ученых воронов нет. Я знаю тебя в лицо. Я видел тебя прежде — дважды.

На первый взгляд это не имело смысла, но Джон пораздумал, и перед ним забрезжил свет.

— Когда вы были братом Дозора…

— Верно! Это был первый раз. Ты тогда был мальцом, а я, весь в черном, в числе дюжины других сопровождал старого лорда-командуюшего Кворгила в Винтерфелл к твоему отцу. Я прохаживался по стене, окружавшей двор, и наткнулся на тебя и твоего брата Робба. Ночью выпал снег, и вы нагородили над воротами целую снежную гору и ждали, когда кто-нибудь пройдет.

— Я помню, — засмеялся удивленный Джон. Молодой черный брат на стене, ну да… — Вы пообещали, что никому не скажете.

— И сдержал слово — по крайней мере в тот раз.

— Снег мы скинули на Толстого Тома, самого неповоротливого из отцовских стражников. — После Том долго гонялся за ними по двору, и все трое раскраснелись, как осенние яблоки. — Но вы сказали, что видели меня дважды. Когда же это было во второй раз?

— Когда король Роберт приехал в Винтерфелл, чтобы сделать твоего отца десницей, — небрежно промолвил Король за Стеной. Джон изумленно раскрыл глаза.

— Не может быть.

— Может. Узнав, что король приезжает, твой отец послал весть своему брату Бенджену на Стену, чтобы тот тоже приехал на пир. Черные братья общаются с вольным народом больше, чем ты думаешь, поэтому вскоре эта весть дошла и до меня. Против такого случая устоять я не мог. В лицо меня твой дядя не знал, так что с этой стороны я ничего не опасался, а отец твой вряд ли мог запомнить молодую ворону, виденную им столько лет назад. И хотел поглядеть на этого Роберта своими глазами, как король на короля, а заодно прикинуть, чего стоит твой дядя Бенджен. Он тогда был первым разведчиком и бичом моего народа. Я оседлал самого резвого своего коня и отправился в путь.

— А как же Стена?

— Стена может остановить армию, но не одного человека. Я взял лютню и мешок с серебром, взобрался по льду около Бочонка, прошел пешком несколько лиг на юг от Нового Дара и купил себе другую лошадь. Если брать в целом, я двигался быстрее, чем Роберт, которого задерживала громоздкая колымага, где ехала его королева. В одном дне к югу от Винтерфелла я нагнал его и примкнул к его свите. Вольные всадники и межевые рыцари всегда увязываются за королевскими процессиями в надежде поступить к королю на службу, а моя лютня обеспечила мне хороший прием. — Манс засмеялся. — Я знаю все похабные песни, когда-либо сочинявшиеся к северу и к югу от Стены. Ну и вот. В ночь, когда твой отец задавал пир Роберту, я сидел на задах его чертога вместе с другими вольными всадниками и слушал, как Орланд из Старгорода играет на высокой арфе и поет о покоящихся в море королях. Я отведал мясо и мед твоего отца, видел Цареубийцу и Беса… а еще видел мельком детей лорда Эддарда и волчат, бегавших за ними по пятам.

— Баэль-Бард, — сказал Джон, вспомнив сказку, которую рассказала ему Игритт на Воющем перевале в ночь, когда он чуть ее не убил.

— Если бы. Не стану отрицать, что подвиг Баэля меня вдохновлял, но я, насколько помню, ни одной твоей сестры не похитил. Баэль сам сочинял свои песни и проживал их. Я пою лишь то, что сложили люди получше меня. Еще меду?

— Нет, благодарю. А что, если бы вас обнаружили… схватили…

— Тогда твой отец отрубил бы мне голову, — пожал плечами король. — Впрочем, я ел под его кровом, и меня защищали законы гостеприимства, древние, как Первые Люди, и священные, как сердце-дерево. — Он показал на стол, за которым они сидели, на разломленный хлеб и куриные кости. — Теперь ты мой гость, а значит, я не причиню тебе зла… по крайней мере этой ночью. Поэтому скажи мне правду, Джон Сноу. Кто ты — трус, вывернувший наизнанку свой плащ со страха, или какая-то другая причина привела тебя в мой шатер?

Несмотря на все законы гостеприимства, Джон Сноу знал, что ступает по тонкому льду. Один неверный шаг — и он провалится в воду, холод которой останавливает сердце. Хорошенько взвешивай каждое слово, сказал он себе, и хлебнул меду, чтобы выиграть время. Потом положил рог на стол и сказал:

— Скажите мне, почему вы сами вывернули свой плащ, и я скажу, почему вывернул свой.

Манс улыбнулся, как и надеялся Джон. Король явно любил послушать собственный голос.

— Ты, конечно, наслушался историй о моем дезертирстве.

— Одни говорят, что вы сделали это ради короны, другие — что ради женщины, третьи — что в вас течет кровь одичалых.

— Кровь одичалых — это кровь Первых Людей, та же, что течет в жилах Старков. Что до короны, где ты ее видишь?

— Я вижу женщину. — Джон взглянул на Даллу.

Манс взял ее за руку и привлек к себе.

— Моя леди тут ни при чем. Я встретил ее на обратном пути из замка твоего отца. Полурукий был вытесан из старого дуба, но я живой человек и не могу устоять перед женскими чарами… как и три четверти Ночного Дозора. Среди носящих черное есть такие, у кого женщин было вдесятеро больше, чем у меня, бедного короля. Попробуй угадать еще раз, Джон Сноу.

— Полурукий говорил, что вы влюбились в одичалую…

— Верно, тогда влюбился и теперь влюблен. Это уже теплее, но не совсем горячо. — Манс встал, расстегнул свой плащ и бросил его на скамью. — Все произошло из-за него.

— Из-за плаща?

— Черный шерстяной плащ брата Ночного Дозора. — Однажды в разведке нам встретился прекрасный большой лось. Когда мы стали его свежевать, запах крови выманил из логова сумеречного кота. Я прогнал его, но он успел изорвать мой плащ в клочья. Здесь, здесь и здесь — видишь? Кроме того, он разодрал мне руку и спину, из меня хлестало хуже, чем из лося. Братья, боясь, что я умру еще до того, как меня доставят к мейстеру Маллину в Сумеречную Башню, отвезли меня в деревню одичалых, где, по нашим сведениям, жила знахарка. Там мы узнали, что старушка умерла, но ее дочь позаботилась обо мне. Она промыла и зашила мои раны, а потом кормила меня овсянкой и отварами, пока я не окреп настолько, чтобы сесть на коня. Заодно она и мой плащ зашила, использовав красный асшайский шелк, который еще ее бабка нашла в выброшенном на Стылый Берег разбитом корабле. Это было самым большим ее сокровищем и ее подарком мне. — Манс снова накинул плащ себе на плечи. — Но в Сумеречной Башне мне выдали новый, сплошь черный, на черной подкладке, под цвет моим черным штанам, черным сапогам, черному дублету и черной кольчуге. В новом плаще не было прорех… и красных швов, конечно, тоже. Братья Ночного Дозора одеваются в черное, сурово напомнил мне сир Деннис Маллистер — точно я мог об этом забыть. А мой старый плащ, сказал он, пойдет в огонь.

Я ушел на следующее утро… ушел туда, где поцелуй не считают преступлением и где человек может носить плащ, какой захочет. — Манс застегнул пряжку на груди и снова сел. — А ты, Джон Сноу?

Джон снова глотнул меда. Есть только одно, во что Манс может поверить.

— Вы говорите, что были в Винтерфелле, когда мой отец давал пир королю Роберту.

— Верно, был.

— Значит, вы видели всех нас. Принцев Джоффри и Томмена, принцессу Мирцеллу, моих братьев Робба, Брана и Рикона, сестер Арью и Сансу. Вы видели, как они прошли по среднему проходу под устремленными на них взорами и заняли места под самым помостом, где сидели король с королевой.

— Да, я помню.

— А видели вы, где сидел я, Манс? — Джон подался вперед. — Видели, где поместили бастарда?

Манс-Разбойник устремил на Джона долгий внимательный взгляд.

— Думаю, тебе надо будет подобрать новый плащ, — сказал наконец король и протянул Джону руку.

Дейенерис

Над тихой голубой водой разносился мерный бой барабанов и тихий шорох корабельных весел. Большая барка, скрипя, тащилась на толстых канатах за двумя галеями. Паруса «Балериона» праздно обвисли на мачтах. Но все равно Дейенерис Таргариен, стоя на баке и глядя, как ее драконы гоняются друг за дружкой в безоблачном небе, никогда еще на своей памяти не была так счастлива.

Ее дотракийцы называли море «дурной водой», не доверяя влаге, которую не могут пить лошади. Когда корабли подняли якоря в Кварте, можно было подумать, что они отплывают в ад, а не в Пентос. Ее молодые храбрые кровные всадники смотрели на удаляющийся берег выпученными белыми глазами. Каждый из них старался не выказывать страха перед двумя другими, зато служанки Ирри и Чхику откровенно цеплялись за борт, и их выворачивало при виде даже самых маленьких волн. Остальной крошечный Кхаласар Дени сидел внизу, предпочитая общество своих беспокойных коней страшному безбрежному миру вокруг корабля. Внезапно налетевший шквал нес их по морю шесть дней, и все это время Дени слышала через люки, как бьются и ржут лошади и молятся дрожащими голосами люди при каждом крене «Балериона».

Ее саму никакой шквал напугать не мог. Ее прозвали «Дейнерис Бурерожденная», ибо она явилась в этот мир на далеком Драконьем Камне во время самого сильного шторма в истории Вестероса; он посшибал со стен замка каменных горгулий и разнес в щепки флот ее отца.

В Узком море часто бывают штормы, а Дени в детстве пересекла его с полсотни раз, убегая из одного вольного города в другой от наемных убийц узурпатора. Она любила море, и свежий соленый воздух, и безмерность горизонтов, ограниченных только лазурным сводом неба. В море она чувствовала себя маленькой, однако свободной. Она любила дельфинов, сопровождавших иногда «Балериона» и сверкавших в воде серебряными копьями, любила мелькавших в воздухе летучих рыб. Даже матросы с их песнями и россказнями были милы ей. Однажды на пути в Браавос, глядя, как они спускают большой зеленый парус в преддверии шторма, она подумала даже, как хорошо было бы самой стать моряком. Но когда она рассказала об этом брату, он так оттаскал ее за волосы, что она расплакалась. «В тебе течет кровь дракона, — орал он при этом. — Дракона, а не какой-то вонючей рыбы».

Теперь Дени думала, что в этом он был столь же глуп, как и во многом другом. Будь он умнее и терпеливее, он сам плыл бы сейчас на запад, чтобы занять трон, принадлежащий ему по праву. Она хорошо понимала теперь всю степень глупости и порочности Визериса, но все равно порой по нему скучала. Не по тому слабому и жестокому человеку, каким он стал впоследствии, а по брату, к которому она забиралась в постель, по мальчику, который рассказывал ей о Семи Королевствах и говорил, как изменится их жизнь, когда он вернет себе корону.

К ней подошел капитан.

— Жаль, что «Балерион» не умеет летать, как его тезка, ваше величество, — сказал он на вульгарном валирийском с сильным пентосским акцентом. — Тогда нам не понадобились бы ни весла, ни канаты и не пришлось бы молиться о ветре.

— Вы правы, капитан, — ответила Дени с улыбкой, радуясь, что победила этого человека. Капитан Гролео, коренной пентошиец, как и его хозяин Иллирио Мопатис, всполошился, как старая дева, узнав, что повезет трех драконов на своем корабле. Полсотни ведер с морской водой все еще висели вдоль бортов на случай пожара. Поначалу Гролео настаивал на том, чтобы драконов держали в клетке, и Дени уступила ему, но дети были так несчастны, что она передумала и добилась их освобождения.

Теперь и сам капитан радовался этому. Пожар случился только один, совсем маленький, и его легко потушили, зато на «Балерионе» сильно поубавилось крыс против того времени, когда он еще плавал под названием «Садулеон». А матросы, на первых порах одолеваемые страхом не менее, чем любопытством, стали питать немалую гордость за «своих» драконов. Все на судне, от капитана до юнги, любили следить за их полетом, но никому это не приносило такой радости, как Дени.

Они ее дети — единственные, которые у нее когда-либо будут, если Мейега сказала правду.

У Визериона чешуя цвета свежих сливок, а рожки, маховые кости и хребет — из темного, сверкающего на солнце золота. Рейегаль сделан из летней зелени и осенней бронзы. Они парили над кораблем широкими кругами, поднимаясь все выше и выше, и каждый старался перещеголять другого.

Дени знала теперь, что драконы предпочитают всегда нападать сверху. И тот и другой, оказавшись между своим братом и солнцем, тут же складывал крылья, с криком кидался вниз, и оба падали, кувыркаясь, свившись в чешуйчатый клубок, лязгая зубами и молотя хвостами. Увидев это впервые, Дени испугалась, что они убьют друг друга, но они просто играли так. Плюхнувшись в море, они сразу расцеплялись и опять взмывали вверх с шипением и криками, а соленая вода, дымясь, испарялась с их крыльев. Дрогона видно не было — он охотился, либо далеко опережая судно, либо отстав от него на несколько миль.

Он всегда голоден, ее Дрогон, и быстро растет. Еще год-другой, и она сможет сесть на него верхом. Тогда ей больше не понадобятся корабли, чтобы пересекать великие соленые воды.

Но до этого еще далеко. Рейегаль и Визерион теперь величиной с мелких собак, Дрогон ненамного больше, и любая собака наверняка перевесила бы их: они все состоят из шеи, крыльев и хвоста и на вес гораздо легче, чем на вид. И поэтому Дейенерия Таргариен, чтобы попасть домой, должна пока полагаться на дерево, ветер и парусину.

Дерево и парусина служат ей исправно, а вот непостоянный ветер оказался предателем. Шесть дней и шесть ночей они остаются в полосе штиля, теперь идет седьмой, а в воздухе по-прежнему ни ветерка. К счастью, два корабля из трех, посланных ей магистром Иллирио, — это торговые галеи. У каждой на борту двести весел и команда сильных гребцов. Барка «Балерион» — иное дело: это громоздкая широкобортная лохань с громадными трюмами и большими парусами, беспомощная в безветренную погоду. «Вхагар» и «Мираксес» тащат ее на буксире, и все они при этом еле-еле ползут. Все три корабля везут тяжелый груз помимо находящихся на борту людей и коней.

— Я не вижу Дрогона, — сказал сир Джорах Мормонт, подойдя к ней. — Может, он опять заблудился?

— Скорее это мы заблудились, сир. Это черепашье плавание Дрогону по вкусу не больше, чем мне. — Ее черный дракон, смелее, чем двое других, первым попробовал свои крылья над водой, первым стал перелетать с корабля на корабль, первым заблудился в облаке… и первым убил. Он поражает своим огнем летучих рыб, как только они выпрыгивают из воды, хватает их и проглатывает.

— Ты не знаешь, какой величины он будет, когда вырастет? — спросила Дени.

— В Семи Королевствах рассказывают о драконах столь огромных, что они выхватывали гигантских кракенов[2] из моря.

— Вот бы посмотреть, — засмеялась Дени.

— Это ведь только сказки, кхалиси. Я слышал также о старых и мудрых драконах, которые жили тысячу лет.

— А сколько они обыкновенно живут? — Визерион пролетел над самым кораблем, медленно работая крыльями и шевеля поникшие паруса.

— Во много раз дольше человека, если, конечно, верить песням… — пожал плечами сир Джорах. — Но в Семи Королевствах лучше всего известны драконы дома Таргариенов. Их выращивали для войны, на войне они и погибли. Дракона убить нелегко, но все-таки возможно.

Белобородый, стоявший у носовой фигуры, опираясь на свой высокий посох, обернулся к ним и сказал:

— Балериону Черному Ужасу было двести лет, когда он умер — это случилось в царствование Джейехериса Умиротворителя. Он был так велик, что мог проглотить зубра целиком. Дракон никогда не перестает расти, ваше величество, пока у него есть пища и воля.

Этого человека зовут Арстан, но Бельвас-Силач прозвал его Белобородым, и почти все остальные тоже переняли это прозвище. Он выше сира Джораха, хотя и не так крепок, у него бледно-голубые глаза и длинная борода, белая как снег и тонкая как шелк.

— Воля? — заинтересовалась Дени. — Разве их держат на воле?

— Ваши предки построили в Королевской Гавани для своих драконов огромный, покрытый куполом замок, который назывался Драконьим Логовом. Он все еще стоит на холме Рейенис, но теперь это только руины. Там и жили на просторе королевские драконы. В железные двери этого замка могли проехать в ряд тридцать конных рыцарей. Но при всем при том было замечено, что ни один из этих драконов не дорос до своих прародителей. Мейстеры говорят, что виной этому стены и потолок.

— Если бы стены могли сдерживать наш рост, все крестьяне были бы карликами, а короли великанами, — заметил сир Джорах. — Но я встречал великанов в хижинах и карликов в замках.

— Люди — это люди, а драконы — это драконы.

— Экая глубина мысли, — фыркнул сир Джорах. Рыцарь невзлюбил старика с самого начала и ничуть этого не скрывал. — Что ты можешь знать о драконах?

— Я знаю не так уж много, это так. Но я служил в Королевской Гавани, когда на Железном Троне сидел король Эйерис, и не раз проходил под драконьими черепами, украшавшими стены тронного зала.

— Визерис рассказывал мне об этих черепах, — сказала Дени. — Узурпатор снял их и спрятал куда-то — он не мог вынести того, как они смотрят на него, сидящего на украденном троне. — Она сделала Белобородому знак подойти поближе. — Скажи, ты знал моего отца? — Король Эйерис II не дожил до рождения своей дочери.

— Да, я имел эту великую честь, ваше величество.

— Как по-твоему, он был хороший человек, добрый?

Белобородый очень старался скрыть свои чувства, но они ясно отражались у него на лице.

— Его величество… часто бывал приветлив.

— Часто, но не всегда? — улыбнулась Дени.

— Он мог быть очень суров с теми, кого считал своими врагами.

— Умный человек не станет делать короля своим врагом. Ты знал и моего брата, Рейегара?

— У нас говорили, что принца Рейегара по-настоящему никто не знает. Но мне посчастливилось видеть его на турнире, и я нередко слышал, как он играет на своей арфе с серебряными струнами.

— Слышал заодно с тысячью других на каком-нибудь празднике урожая, — ввернул сир Джорах. — В следующий раз ты будешь утверждать, что был у него оруженосцем.

— Нет, сир, не буду. Оруженосцем принца Рейегара был Милс Моутон, а после него Рикард Лонмаут. Когда они получили свои шпоры, он сам посвятил их в рыцари, и они были с ним неразлучны. Принц дорожил также молодым лордом Коннингтоном, но самым близким его другом был Эртур Дейн.

— Меч Зари, — восторженно молвила Дени. — Визерис говорил мне о его чудодейственном белом клинке. По его словам, один только сир Эртур во всем государстве мог соперничать с нашим братом.

Белобородый почтительно склонил голову.

— Мне не пристало оспаривать слова принца Визериса.

— Не принца — короля. Он был королем, хотя и не царствовал. Визерис Третий. Но почему «оспаривать»? — Она ожидала не такого ответа. — Сир Джорах как-то назвал Рейегара последним драконом — значит, он уж, наверное, был непревзойденным воином?

— Ваше величество, принц Драконьего Камня в самом деле был превосходным воином, но…

— Продолжай. Со мной ты можешь говорить откровенно.

— Как прикажете. — Старик оперся на посох, наморщив лоб. — Непревзойденный воин — красивые слова, ваше величество, но словами битв не выигрывают.

— Битвы выигрывают мечами, — вмешался сир Джорах, — а меч принц Рейегар умел держать.

— Это так, сир, однако… Я видел сотню турниров и больше войн, чем мог бы желать, и как бы силен, проворен или искусен ни был тот или иной рыцарь, всегда найдутся другие под стать ему. Рыцарь выигрывает один турнир и терпит поражение в самом начале другого. Поскользнется на траве или съест что-нибудь не то за ужином накануне. На победу может повлиять что угодно: перемена ветра, — старик взглянул на сира Джораха, — или повязанный на руку знак отличия дамы.

Мормонт потемнел.

— Поосторожнее со словами, старик.

Дени поняла, что Арстан видел сира Джораха на турнире в Ланниспорте. Тот сражался тогда с повязанной на руке лентой и завоевал не только победу, но и даму, Линессу из дома Хайтауэров, высокородную и прекрасную. Она стала его второй женой, но впоследствии разорила его и бросила. Он до сих пор вспоминал о ней с горечью.

— Не сердись, мой рыцарь. — Дени коснулась руки Джораха. — Арстан не хотел тебя обидеть, я уверена.

— Я повинуюсь, кхалиси, — проворчал он.

— Я мало что знаю о Рейегаре, — сказала Дени Арстану. — Только то, что рассказывал Визерис, а он был ребенком, когда наш брат погиб. Каким он был на самом деле?

— Прежде всего одаренным, — подумав немного, сказал старик. — Решительным, целеустремленным, с сильным чувством долга. О нем рассказывают одну историю… сир Джорах тоже должен ее знать.

— Я хочу услышать ее от тебя.

— Как угодно. В детстве принц Рейегар был заядлым книгочеем. Он научился читать так рано, что все говорили, будто королева Рейелла не иначе как проглотила пару книг и свечку, когда носила его. Принц не любил играть с другими детьми. Мейстеры превозносили его ум, но рыцари его отца невесело пошучивали, говоря, что Бейелор Благословенный возродился снова. Но однажды принц вычитал в своих пергаментах нечто, вызвавшее в нем коренную перемену. Никто не знает, что это было, но как-то утром мальчик появился на дворе, где рыцари облачались в доспехи, подошел к сиру Виллему Дарри, мастеру над оружием, и сказал: «Мне понадобятся доспехи и меч. Видимо, я должен стать воином».

— И стал? — с восторгом воскликнула Дени.

— О да. Прошу прощения, ваше величество, — с поклоном сказал Белобородый. — К нашему разговору о воинах будто нарочно явился Бельвас-Силач, и я должен позаботиться о нем.

В самом деле — евнух ловко, несмотря на свою тучность, вылез из трюма посреди корабля. Бельвас мал ростом, но широк, добрых пятнадцать стоунов жира и мускулов, мощное коричневое брюхо перечеркнуто поблекшими белыми шрамами. На нем мешковатые штаны с желтым шелковым кушаком и до смешного маленькая кожаная безрукавка с железными заклепками.

— Бельвас-Силач проголодался! — громогласно заявил он, не обращаясь ни к кому в отдельности. — Бельвасу-Силачу надо поесть! Эй, Белобородый, тащи еду Силачу Бельвасу!

— Можешь идти, — сказала Дени оруженосцу. Он снова поклонился и поспешил к человеку, которому служил.

Сир Джорах с хмурым выражением на своем простом, честном лице посмотрел ему вслед. Его, высокого, плечистого, с сильной челюстью, нельзя назвать красавцем, но более верного друга у Дени еще не было.

— Я бы посоветовал вам хорошо солить то, что говорит этот старикан, — сказал он, когда Арстан отошел подальше.

— Королева должна выслушивать всех, — заметила Дени. — Знатных и простых, сильных и слабых, благородных и корыстных. Один голос может солгать, но из множества всегда добывается истина. — Она прочла это в одной книге.

— Выслушайте тогда и меня, ваше величество. Арстан Белобородый вас обманывает. Он слишком стар для оруженосца и слишком красноречив, чтобы служить этому тупице-евнуху.

Дени не могла не признать, что это действительно странно. Бельвас-Силач — бывший раб, выросший и обученный в бойцовых ямах Миэрина. Магистр Иллирио послал его охранять ее — так по крайней мере говорит сам Бельвас. Она и правда нуждается в охране. Узурпатор на Железном Троне обещал земли и титул лорда тому, кто убьет ее. Однажды ей уже подсунули чашу отравленного вина, и чем ближе она к Вестеросу, тем вероятнее новое покушение. А в Кварте колдун Пиат Прей подослал к ней Жалостливого, чтобы отомстить за Бессмертных, которых она сожгла в их Доме Праха. Говорят, что колдуны никогда не забывают сделанного им зла, а Жалостливые никогда не терпят неудач в своем ремесле. Многие дотракийцы тоже настроены против нее. Бывшие ко, старшины, кхала Дрого теперь водят свои кхаласары, и никто из них не поколеблется напасть на ее маленький караван, перебить или взять в рабство ее людей, а ее, Дени, увезти обратно в Вейес Дотрак, чтобы она, как ей и положено, доживала своей век среди старух дош кхалина. Она надеялась, что хотя бы Ксаро Ксоан Даксос ей не враг, но этот торговый магнат положил глаз на ее драконов. И есть еще Куэйта из края Теней, странная женщина в красной лакированной маске со своими загадочными советами. Кто она — тоже враг или опасный друг?

Отравителю помешал сир Джорах, а от мантикора в Кварте ее спас Арстан Белобородый. Возможно, в следующий раз это будет Бельвас. Он могуч, ручищи у него, как молодые деревца, а за поясом большой кривой аракх, такой острый, что Бельвас мог бы им бриться, будь на его гладких коричневых щеках хоть какая-нибудь растительность. Но при этом он — большой ребенок, и как защитник оставляет желать лучшего. К счастью, у нее есть сир Джорах и ее кровные всадники. И драконы — о них тоже нельзя забывать. Со временем драконы станут самой надежной ее охраной, как для Экегона Завоевателя и его сестер триста лет назад. Но теперь они скорее угроза, нежели защита. Во всем мире существует только трое живых драконов, и они принадлежат ей. На них дивуются, они внушают ужас, и цены им нет.

Она обдумывала, что ей сказать дальше, когда в затылок ей подул прохладный бриз, шевельнув прядку серебристо-золотых волос на лбу. Снасти заскрипели, паруса затрепетали, и матросы подняли крик:

— Ветер! Ветер возвращается!

На глазах у Дени паруса «Балериона» надулись, снасти загудели — эту сладостную песнь никто не слышал целых шесть долгих суток. Капитан Гролео бросился на корму, выкрикивая команды. Пентощицы с радостными криками полезли на мачты. Даже Силач Бельвас взревел и пустился в пляс.

— Боги милостивы к нам! — сказала Дени. — Видишь, Джорах? Мы опять плывем.

— Плывем, только вот куда, моя королева?

Ветер дул весь день — сначала ровный, с востока, потом порывистый. Закат был красен. «От Вестероса меня все еще отделяет полмира, — напомнила себе Дени, — но с каждым часом я приближаюсь к нему». Что-то она почувствует, впервые увидев издали землю, которой ей суждено править? Должно быть, это будет самый прекрасный из всех берегов — как же иначе?

Ночью, когда «Балерион» шел вперед во мраке, а Дени сидела, поджав ноги, на своей койке в капитанской каюте и кормила драконов (капитан Гролео в начале плавания любезно заявил ей, что даже на море королевы имеют преимущество перед капитанами), в ее дверь громко постучали.

Ирри спала на полу в ногах койки (постель была слишком узка для троих, и нынче мягкую перину со своей кхалиси делила Чхику), но на стук поднялась и пошла открывать. Дени завернулась под мышками в одеяло. Она была нагая и никого не ждала в такой час.

— Входи, — сказала она, увидев снаружи, под качающимся фонарем, сира Джораха.

Рыцарь нагнул голову и вошел.

— Ваше величество, извините, что я потревожил ваш сон.

— Я еще не спала, сир. Входи и посмотри. — Она взяла кусок солонины из миски у себя на коленях и подняла так, чтобы драконы видели. Все трое жадно уставились на мясо. Рейегаль растопырил зеленые крылья, всколыхнув воздух, шея Визериона закачалась туда-сюда, как белая змея, следуя за движением руки Дени. — Дрогон, — тихо сказала она, — дракарис. — И подбросила мясо в воздух.

Дрогон быстрее, чем атакующая кобра, выбросил из пасти струю оранжево-ало-черного пламени и спалил мясо на лету. Когда он ухватил кусок своими острыми черными зубами, Рейегаль сунулся к нему головой, как бы намереваясь отнять у брата добычу, но Дрогон, мигом проглотив мясо, издал пронзительный вопль, и более мелкий зеленый дракон только зашипел с досады.

— Рейегаль, перестань, — раздраженно сказала Дени, хлопнув его по голове. — Я тебе только что скормила кусок, не будь жадиной. Видишь, — улыбнулась она Джораху, — мне больше не надо поджаривать им мясо на жаровне.

— Да, вижу. Дракарис?

При этом слове все драконы повернули головы к нему, и Визерион изрыгнул бледно-золотое пламя, заставив рыцаря попятиться. Дени хихикнула.

— Поосторожнее с этим словом, сир, не то они спалят тебе бороду. По-валирийски это значит «драконий огонь». Я нарочно выбрала такую команду, чтобы никто не мог произнести ее случайно.

Мормонт кивнул и спросил:

— Ваше величество, могу ли я поговорить с вами наедине?

— Конечно. Ирри, оставь нас ненадолго. — Дени потрясла за голое плечо спящую Чхику. — Ты тоже выйди, милая. Сиру Джораху надо поговорить со мной.

— Иду, кхалиси. — Чхику скатилась с койки нагишом, зевая во весь рот, со спутанной черной гривой, быстро оделась и вышла за Ирри.

Когда дверь закрылась, Дени отдала драконам всю миску с солониной, предоставив им драться над ней, и хлопнула по койке рядом с собой.

— Садись, добрый сир, и расскажи, что тебя тревожит.

— Меня тревожат три вещи. Силач Бельвас, Арстан Белобородый и Иллирио Мопатис, пославший их.

Опять! Дени подтянула одеяло повыше и перекинула один конец через плечо.

— Почему?

— Колдуны Кварта сказали, что вам предстоит пережить три измены.

Визерион и Рейегаль щелкали друг на друга зубами и когтили воздух.

— Одну из-за золота, одну из-за крови, одну из-за любви. — Дени хорошо это помнила. — Первая, из-за крови — это Мирри Маз Дуур.

— Значит, две еще впереди — и вот появляются эти двое. Это тревожит меня, не скрою. Не забудьте, Роберт обещал сделать лордом того, кто вас убьет.

Дени наклонилась вперед и дернула Визериона за хвост, чтобы оттащить от зеленого брата. Одеяло сползло, обнажив грудь, и она поспешно поправила его.

— Роберт мертв.

— Но вместо него правит его сын. — Темные глаза сира Джораха встретились с ее взглядом. — Хороший сын платит долги своего отца — даже кровные.

— Допустим, юный Джоффри тоже захочет моей смерти — если вспомнит, что я еще жива. Но при чем тут Арстан и Бельвас? У старика даже меча нет, сам знаешь.

— Да, но я видел также, как ловко он орудует этим своим посохом. Помните, как он убил того мантикора в Кварте? С тем же успехом он мог пронзить вам горло.

— Однако не пронзил. Ядовитого мантикора подсунули, чтобы убить меня. Арстан спас мне жизнь.

— Кхалиси, а не приходило ли вам в голову, что они оба могли сговориться с убийцей, чтобы завоевать ваше доверие?

Дрогон, услышав ее внезапный смех, зашипел, а Визерион взлетел на свой насест над круглым окном каюты.

— В таком случае их заговор удался.

Рыцарь не улыбнулся в ответ на ее веселье.

— Это корабли Иллирио, капитаны Иллирио, матросы Иллирио… и Бельвас с Арстаном тоже его люди, а не ваши.

— Магистр Иллирио всегда был моим защитником. Бельвас говорит, что он плакал, узнав о смерти моего брата.

— Да, только что он при этом оплакивал — Визериса или планы, которые строил на его счет?

— Ему нет нужды менять свои планы. Магистр Иллирио — друг дома Таргариенов, и он богат…

— Он не родился богачом, а в этом мире, как я узнал на своем веку, добрыми делами богатства не наживешь. Колдуны сказали, что вторая измена будет из-за золота, а что Иллирио Мопатис любит больше, чем золото?

— Свою шкуру. — Дрогон беспокойно закопошился и дохнул паром. — Мирри Маз Дуур предала меня, и я сожгла ее за это.

— Мирри Маз Дуур была в вашей власти, а в Пентосе вы окажетесь во власти Иллирио. Я хорошо знаю магистра — он человек скользкий и умный…

— Я нуждаюсь в умных людях, если хочу завоевать Железный Трон.

— Виноторговец, который пытался вас отравить, тоже был умен, — заметил сир Джорах. — Умные люди вынашивают честолюбивые планы.

Дени подняла колени под одеялом.

— Ты будешь защищать меня. Ты и мои кровные всадники.

— Четверо человек? Кхалиси, вы полагаете, что хорошо знаете Иллирио Мопатиса, но при этом упорно окружаете себя людьми, которых вы не знаете, вроде этого задаваки-евнуха и самого старого на свете оруженосца. Вспомните уроки Пиата Прея и Ксаро Ксоана Даксоса.

«Он желает мне добра, — сказала себе Дени. — Все, что он делает, он делает из любви».

— Мне кажется, что королева, которая никому не доверяет, столь же глупа, как королева, доверяющая всем и каждому. Каждый новый человек, которого я беру к себе на службу, — это риск, я знаю, но как я могу завоевать Семь Королевств без риска? Разве возможно сделать это с помощью одного рыцаря-изгнанника и трех дотракийцев?

Он упрямо стиснул челюсти.

— Ваш путь опасен, отрицать не стану. Но если вы будете слепо доверяться каждому лжецу и интригану, который вам попадается на этом пути, вас постигнет участь вашего брата.

Его настойчивость рассердила Дени. Он обращается с ней, как с ребенком.

— У Бельваса хитрости недостанет, даже чтобы добыть себе завтрак. И в чем, собственно, солгал мне Арстан Белобородый?

— Он не тот, за кого себя выдает. И говорит с вами более смело, чем пристало оруженосцу.

— Он говорил откровенно по моему же приказу. Он знал моего брата…

— Вашего брата знали очень многие. Ваше величество, в Вестеросе лорд-командущий Королевской Гвардии заседает в малом совете и служит своему королю не только мечом, но и умом. Если я первый рыцарь вашей гвардии, умоляю вас, выслушайте меня. Я хочу представить вам свой план.

— Что за план? Говори.

— Иллирио Мопатис хочет, чтобы вы вернулись в Пентос, под его кров. Очень хорошо, возвращайтесь… но лишь когда сами захотите, и не одна. Проверим, насколько преданны и послушны ваши новые подданные. Прикажите Гролео изменить курс и идти в Залив Работорговцев.

Дени все это совсем не понравилось. То, что она слышала о невольничьих рынках в больших работорговческих городах Юнкае, Миэрине и Астапоре, вызывало у нее страх.

— Что мне там делать?

— Покупать себе армию. Если Силач Бельвас вам так по душе, в бойцовых ямах Миэрина вы сможете купить сотни таких, как он… но я на вашем месте направил бы свои паруса к Астапору. В Астапоре можно купить Безупречных.

— Рабов в остроконечных бронзовых шлемах? — Дени видела стражников из числа Безупречных в Вольных Городах — они стояли у дверей магистров, архонов и династов. — Зачем они мне? Они даже верхом не ездят и почти все толстые.

— Безупречные, которых вы видели в Пентосе и Мире, — это домашняя стража. Такая служба изнеживает, а евнухи изначально склонны к полноте. Из всех пороков им остался только один — чревоугодие. Судить о Безупречных по нескольким старым домашним рабам — все равно что судить обо всех оруженосцах по Арстану Белобородому, ваше величество. Известна ли вам история о трех тысячах Квохора?

— Нет. — Дени поправила сползшее с плеча одеяло.

— Это произошло около четырехсот лет назад, когда дотракийцы впервые нагрянули с востока, грабя и сжигая все города на своем пути, большие и малые. Вел их кхал по имени Теммо, и его кхаласар, не столь большой, как у Дрого, был все же довольно велик — тысяч пятьдесят, не меньше. И у половины воинов в косах звенели колокольчики.

Квохорцы, зная об их приближении, укрепили свои стены, удвоили городскую стражу и приняли на службу два отряда наемников: Яркознаменных и Младших Сынов. А затем, так, на всякий случай, послали человека в Астапор купить три тысячи Безупречных. Но переход от одного города до другого долог, и воины еще на подступах к Квохору увидели вдали клубы дыма и пыли и услышали шум битвы.

Когда они подошли к городу, солнце уже закатилось, и в поле за городскими стенами воронье и волки пожирали то, что осталось от квохорской тяжелой кавалерии. Яркознаменные и Младшие Сыны ударились в бегство, как поступают все наемники в безнадежных случаях. Дотракийцы с наступлением ночи отошли в свой лагерь, где предавались пирам и пляскам, но никто не сомневался, что наутро они вернутся, проломят городские ворота, возьмут стены и начнут грабить, насиловать и угонять в рабство.

Но когда рассвело и Теммо со своими кровными всадниками вывел кхаласар из лагеря, они увидели перед воротами три тысячи Безупречных под знаменем Черного Козла. Столь малое войско можно было спокойно обойти с флангов, однако вы знаете дотракийцев. Воины у ворот были пешие, а пеших коннице полагается растоптать.

Дотракийцы бросились в атаку, а Безупречные сомкнули щиты, опустили копья и устояли перед двадцатью тысячами вопящих наездников с колокольцами в волосах.

Восемнадцать раз дотракийцы ходили в атаку и всякий раз разбивались об эти щиты и копья, словно волны о скалистый берег. Трижды Теммо высылал вперед своих лучников, и стрелы сыпались на Безупречных градом, но те лишь поднимали щиты над головой, пока стрелки не проносились мимо. В конце концов у них осталось только шестьсот человек… но дотракийцев полегло более двенадцати тысяч, в том числе кхал Теммо, его кровные всадники, его ко и все его сыновья. Утром четвертого дня новый кхал провел уцелевших перед городскими воротами торжественным маршем, и каждый воин срезал свою косу и бросал ее к ногам Безупречных.

С тех пор городская стража Квохора набирается только из этих солдат, и у каждого на копье висит коса из человеческих волос.

Вот что вы можете приобрести в Астапоре, ваше величество. Бросьте якорь там и продолжайте путь в Пентос по суше. Это займет у вас несколько больше времени, верно… но когда вы преломите хлеб с магистром Иллирио, за вами будет тысяча мечей, а не четыре.

В этом есть правда, подумала Дени, но…

— На что я куплю тысячу рабов? Единственная моя ценность — это корона, подаренная мне Турмалиновым Братством.

— Драконы будут в Астапоре не меньшим чудом, чем в Кварте. Тамошние работорговцы, возможно, осыплют вас дарами, как квартийцы. Если же этого не случится… то три этих корабля везут не только ваших дотракийцев и их коней. В Кварте они загрузили множество товаров. Я сам видел в трюмах шелк и тигровые шкуры, янтарь и яшму, шафран, мирру… рабы дешевы, ваше величество, а тигровые шкуры дороги.

— Шкуры принадлежат Иллирио.

— Иллирио — друг дома Таргариенов.

— Тем больше причин не присваивать его имущество.

— На что нужны богатые друзья, если они не предоставляют свои богатства в ваше распоряжение, моя королева? Отказав вам, магистр Иллирио станет Ксаро Ксоан Даксосом с двумя подбородками. Если же он искренне предан вашему делу, то не станет сердиться на вас из-за каких-то трех кораблей. Если его тигровые шкуры помогут заложить основу вашего войска, их нельзя употребить с большей пользой.

Да, это верно. Дени чувствовала, как растет ее волнение.

— Столь долгий переход по суше может быть опасен…

— В море тоже немало опасностей. Пираты постоянно рыщут вокруг южного торгового пути, а в Дымном море к северу от Валирии водятся демоны. Следующий шторм может потопить нас или разметать, кракен может утащить нас на дно… или мы снова окажемся в полосе штиля и умрем от жажды, дожидаясь ветра. На суше, конечно, свои опасности, моя королева, но их не больше, чем в море.

— А что, если капитан Гролео откажется изменить курс? И как поведут себя Арстан и Бельвас?

— Мне думается, теперь самое время это выяснить. — Сир Джорах встал.

— Да. Так я и сделаю! — Дени отбросила одеяло и спрыгнула с койки. — Сейчас же позову капитана и прикажу ему идти в Астапор. — Она откинула крышку сундука и схватила первое, что попалось под руку — шаровары из песчаного шелка. — Подай мне мой пояс с медальонами, — бросила она Джораху, натягивая их. — И мою безрукавку… — Она обернулась к нему и почувствовала на талии его руки.

— О-о, — только и успела вымолвить Дени, прежде чем его губы прижались к ее губам. От него пахло потом, солью и кожей, и железные заклепки на его кафтане вдавились в ее обнаженную грудь, так крепко он прижал ее к себе. Одной рукой он держал ее за плечо, другая скользнула вниз по ее спине, и ее рот раскрылся под напором его языка, хотя она совсем не хотела его открывать. У него каленая борода, подумалось ей, но поцелуй его сладок. Дотракийцы не носят бород, у них только усы, а она до сих пор целовалась только с кхалом Дрого. Он не должен был делать этого. Я не его женщина, я его королева.

Дени не знала, сколько длился этот поцелуй, но наконец и он закончился. Сир Джорах отпустил ее, и она отпрянула назад.

— Ты… ты не должен был…

— Я не должен был ждать так долго. Мне надо было поцеловать вас еще в Кварте, в Вейес Толорро, в красной пустыне. Я должен был целовать вас ежедневно и еженощно. Вы созданы для поцелуев, частых и глубоких.

Он смотрел на ее груди, и Дени прикрыла их руками, боясь, что соски ее выдадут.

— Это… это нехорошо. Я твоя королева.

— Да, моя королева, и самая желанная, и храбрая, и прекрасная женщина, которую я знал. Дейенерис…

— Ваше величество!

— Ваше величество, — уступил он, — помните, что у дракона три головы. Вы пытались разгадать эти слова с тех самых пор, как услышали их в Доме Праха. Так вот: на Балерионе, Мираксесе и Вхагаре ездили верхом Эйегон, Рейенис и Висенья. Трехглавый дракон дома Таргариенов — это три дракона и трое всадников.

— Да, но мои братья мертвы.

— Рейенис и Висенья были не только сестрами Эйегона, но и женами. У вас нет братьев, но вы можете взять себе двух мужей. И скажу по чести, Дейенерис: нет на свете мужчины, который был бы хоть наполовину предан вам так, как я.

Бран

Гряда холмов поднималась из земли внезапно — длинная каменная складка, похожая на коготь. Внизу на ее склонах росли сосны, боярышник и ясень, но выше шла голая почва, и гряда четко вырисовывалась на пасмурном небе.

Он почувствовал, что эти камни зовут его, и помчался вверх, все быстрее и выше, пожирая подъем своими сильными лапами. Птицы вспархивали с ветвей у него над головой и с шумом взлетали в небо. Он слышал вздохи ветра в листве, стрекот белок, даже звук падения сосновой шишки, и запахи вокруг сливались в песнь доброго зеленого мира.

Раскидывая лапами гравий, он преодолел последние несколько футов и встал на вершине. Солнце, огромное и красное, висело над высокими соснами, а под ним, сколько видел глаз и чуял нос, тянулись леса и холмы. Высоко вверху кружил ястреб, темный на розовом небе.

«Принц». Человечье слово возникло у него в голове неожиданно, но он знал, что оно правильное. Принц зелени, принц Волчьего леса. Он силен, проворен, свиреп, и все, что обитает в этом добром зеленом мире, боится его.

Далеко внизу, под деревьями, что-то двигалось. Серое пятно мелькнуло и пропало снова, но он успел насторожить уши. Там, вдоль быстрого зеленого ручья, бежало что-то. Волки, понял он. Его мелкие родичи гонят какую-то дичь. Теперь принц рассмотрел их получше — тени на быстрых серых лапах. Стая.

У него тоже раньше была своя стая. Их пятеро и шестой, который держался в стороне. Где-то внутри у него звучали имена, которыми называли их люди, чтобы отличить одного от другого, но он их различал не по звукам, а по запаху. Все его братья и сестры пахли похоже, стаей, но и по-своему тоже.

Сердитый брат с горящими зелеными глазами и теперь где-то близко — принц знал это, хотя давно уже не видел его. Но с каждым заходом солнца он все больше отдаляется, и он последний. Всех остальных разметало, как листья на ветру.

Иногда он чувствовал, будто они по-прежнему с ним, только прячутся за валунами и стволами деревьев. Он не чуял их, не слышал по ночам их воя, но чувствовал их присутствие у себя за спиной… всех, кроме сестры, которую они потеряли. Его хвост опускался, когда он вспоминал о ней. Теперь их только четверо. Четверо и еще один, белый, не имеющий голоса.

Эти леса принадлежали им: заснеженные склоны и каменные холмы, большие зеленые сосны и покрытые позолотой дубы, быстрые ручьи и обрамленные инеем голубые озера. Но сестра покинула лес и ушла в человечьи жилища, где правят другие охотники и откуда нелегко выбраться обратно. Принц помнил, как это трудно.

Ветер внезапно переменился.

Олень, и страх, и кровь. Запах добычи пробудил в нем голод. Он принюхался и побежал по верху гряды, слегка разжав челюсти. Обратный склон был круче того, по которому он поднимался, но он уверенно перескакивал через камни, и корни, и гнилые листья. Запах манил его, заставляя бежать вниз еще быстрее.

Когда он добежал, олень уже испускал дух, окруженный восемью его мелкими серыми родичами. Вожаки уже начали есть — сначала волк, за ним его волчица; они поочередно отрывали куски от красного подбрюшья оленя. Остальные терпеливо ждали, все, кроме хвостового, который описывал круги чуть поодаль от других, поджав собственный хвост. Он будет есть последним, довольствуясь тем, что оставит ему стая.

Принц находился с подветренной стороны, и они его не почуяли, пока он не перескочил через поваленное дерево в шести прыжках от них. Хвостовой, заметив его первым, заскулил и шмыгнул прочь. Другие волки, обернувшись на этот звук, оскалили зубы и зарычали — все, кроме царя вожаков.

Лютоволк ответил низким предупреждающим рыком и тоже показал зубы. Он был крупнее своих родичей — вдвое больше тощего хвостового и в полтора — вожаков. Он прыгнул прямо в середину стаи, и трое волков, попятившись, скрылись в подлеске, Еще один бросился на него, лязгая зубами. Принц, встретив атаку головой вперед, сомкнул челюсти на ноге волка и отшвырнул его прочь, визжащего и охромевшего.

Между ним и добычей остался только вожак, большой серый волк с окровавленной после кормежки мордой. На морде была заметна еще и седина, говорившая о том, что волк уже стар. Из полуоткрытой пасти стекала красная слюна.

«Он совсем не боится, — подумал принц, — как и я. Это будет хороший бой». Они устремились навстречу друг другу.

Они бились долго, перекатываясь через корни, камни и оленьи потроха, терзая один другого зубами и когтями. Расцеплялись, описывали круг и снова кидались в драку. Принц был крупнее и намного сильнее, но у его родича имелась стая. Волчица кружила рядом с ними, нюхая воздух и рыча, и становилась против принца всякий раз, когда ее волк отскакивал прочь окровавленный. Другие волки тоже встревали, норовя куснуть принца за ногу или за ухо, когда он отворачивался. Один разозлил его так, что принц молниеносно повернулся и разорвал ему горло. После этого прочие стали держаться на расстоянии.

И когда последний красный отблеск заката померк в зеленой с золотом листве, старый волк устало лег на спину, горлом и брюхом кверху. Это значило, что он сдается.

Принц понюхал его и слизнул кровь с его шерсти. Старый волк заскулил, и лютоволк отвернулся. Он сильно проголодался, и добыча ждала его.

— Ходор.

Услышав этот неожиданный звук, он остановился и зарычал. Волки смотрели на него зелеными и желтыми глазами, горящими последним светом дня. Никто из них не слышал того, что услышал он. Этот ветер дул только ему в уши. Он вцепился в брюхо оленя и оторвал кусок.

— Ходор, ходор.

«Нет, — подумал он. — Нет, не хочу». Эта мысль принадлежала уже мальчику, а не волку. От слов все вокруг потемнело — остались только тени деревьев и горящие глаза его родичей. Сквозь них и за ними он видел ухмыляющееся человечье лицо и каменный погреб с обросшими селитрой стенами. Густой теплый вкус крови на языке исчезал. «Нет, нет, не надо. Я хочу есть. Хочу. Хочу».

— Ходор, ходор, ходор, ходор, — распевал Ходор, легонько тряся его за плечи и раскачиваясь взад-вперед. Ходор всегда старается быть осторожным, но в нем семь футов росту, и он сам не сознает своей силы — вот и теперь от его тряски зубы Брана выбивали дробь.

— Нет! — крикнул он сердито. — Перестань, Ходор. Я здесь, я уже здесь.

Ходор с ошарашенным видом остановился.

— Ходор?

Лес и волки пропали. Бран снова вернулся в сырой подвал старой сторожевой башни, заброшенной, наверно, пару тысяч лет назад. От самой башни почти ничего не осталось, и даже упавшие с нее камни так обросли мхом и плющом, что их и за несколько шагов не было видно. Бран прозвал ее «Башней-Развалюхой», но дорогу в подвал нашла Мира.

— Тебя не было слишком долго. — Жойену Риду тринадцать, он всего на четыре года старше Брана и ненамного выше, всего на каких-то два или три дюйма, но говорит он важно и степенно, как человек намного старше и умнее его. В Винтерфелле старая Нэн прозвала его «маленьким дедушкой».

— Я хотел поесть, — хмуро ответил Бран.

— Мира скоро вернется и принесет нам ужин.

— От лягушек меня уже тошнит. — Мира — лягушатница с Перешейка, и ее, конечно, нельзя винить за то, что она все время ловит лягушек, но все-таки… — Я хотел поесть оленины. — Он вспомнил на миг вкус крови и славного сырого мяса, и его рот наполнился слюной. Он дрался за это мясо. И победил.

— Ты пометил деревья?

Бран вспыхнул. Жойен всегда просит его делать разные вещи, когда он открывает свой третий глаз и оказывается в шкуре Лета. Содрать когтями кору с дерева, поймать кролика и принести его в зубах нетронутым, выложить камешки в ряд. Глупости всякие.

— Забыл, — сказал Бран.

— Ты всегда забываешь.

Это правда. Он хочет сделать то, о чем просит Жойен, но как только он становится волком, все это утрачивает всякий смысл. Столько надо увидеть, столько обнюхать — весь зеленый мир, созданный для охоты, лежит перед ним. А еще он может бегать! Ничего нет лучше бега — разве что погоня за дичью.

— Я был принцем, Жойен. Лесным принцем.

— Ты и так принц, — напомнил ему Жойен. — Ты ведь помнишь об этом, не так ли? Скажи мне, кто ты.

— Сам знаешь. — Жойен его друг и учитель, но иногда Брану хочется его стукнуть.

— Я хочу, чтобы ты сказал эти слова. Скажи, кто ты.

— Бран, — угрюмо пробубнил он. (Бран Сломанный.) — Брандон Старк. — (Маленький калека.) — Принц Винтерфелла. — Но Винтерфелл сожжен и разрушен, его жители угнаны или убиты. В оранжереях не осталось стекол, и горячая вода струится по зияющим трещинами стенам, испаряясь на солнце. Можно ли быть принцем замка, которого ты, вероятно, никогда больше не увидишь?

— А кто такой Лето? — не унимался Жойен.

— Мой лютоволк. — Бран улыбнулся. — Принц леса.

— Мальчик Бран и волк Лето. Выходит, вас двое?

— Двое, — вздохнул Бран, — но мы одно. — Он ненавидел Жойена, когда тот приставал к нему с этими глупостями. В Винтерфелле Жойен хотел, чтобы Бран видел волчьи сны, а теперь, когда Бран научился, все время отзывает его назад.

— Помни, что вас двое, Бран. — Помни себя, иначе волк тебя сожрет. Когда вы соединяетесь, недостаточно просто бегать, охотиться и выть в шкуре Лета.

«Мне достаточно», — сказал про себя Бран. Шкура Лета нравилась ему больше, чем собственная. Что толку быть оборотнем, если нельзя носить шкуру, которая тебе нравится?

— Запомни это, хорошо? И в следующий раз пометь дерево. Любое дерево, все равно какое — главное, сделай это.

— Ладно, запомню. Если хочешь, я сделаю это прямо сейчас. На этот раз я точно не забуду. — (Но сначала съем своего оленя и еще немного подерусь с этими мелкими волками.)

— Нет уж, останься и поешь сам, как человек. Оборотень не может прожить тем, что ест его зверь.

«Ты-то откуда знаешь? — возмущенно подумал Бран. — Ты оборотнем никогда не был».

Ходор внезапно вскочил, стукнувшись головой о низкий потолок, и с воплем «ХОДОР» ринулся к двери. Дверь открылась, и в их убежище вошла Мира.

— Ходор, ходор, — с ухмылкой бубнил здоровенный конюх.

Мире Рид уже шестнадцать, она взрослая женщина, но ростом не выше своего брата. Бран как-то спросил ее, почему она так и не выросла, а она сказала, что болотные жители все маленькие. С каштановыми волосами, зеленоглазая и плоская, как мальчишка, она двигалась с гибкой грацией, которой Бран мог только завидовать. У нее есть длинный острый кинжал, но излюбленное ее оружие — это тонкая лягушачья острога с тремя зубцами и веревочная сеть.

— Ну, кто тут голодный? — воскликнула она, показывая им свой улов: две мелкие серебристые форели и шесть толстых зеленых лягушек.

— Я, — сказал Бран. — (Только лягушек твоих не хочу.) — В Винтерфелле, еще до того, как началось плохое, Уолдеры говорили, что у того, кто ест лягушек, зубы делаются зеленые и под мышками растет мох. Живы ли они, Уолдеры? Он не видел их тел в Винтерфелле… но мертвых было очень много, а внутрь замка они не заходили.

— Придется тогда тебя покормить. Поможешь мне почистить улов, Бран?

Он кивнул. На Миру трудно дуться. Она куда веселее, чем ее брат, и всегда знает, как заставить Брана улыбнуться. Ее нельзя испугать и рассердить тоже нельзя. Разве что Жойену это иногда удается… Жойен Рид кого хочешь может напугать. Он весь одет в зеленое, и глаза у него, как мох, и он видит зеленые сны. Что Жойену приснится, всегда сбывается. Правда, ему как-то приснилось, что Бран умер, а Бран жив. Но и мертв тоже, на свой лад.

Жойен послал Ходора за дровами и развел маленький костер, пока Бран и Мира чистили рыбу и лягушек. Котелком им служил Мирин шлем. Они резали улов на маленькие кусочки, заливали водой и добавляли собранный Ходором дикий лук. Получалась лягушачья похлебка. Не так вкусно, как оленина, но тоже ничего, решил Бран за едой.

— Спасибо, миледи Мира, — сказал он.

— Рада служить вам, ваше высочество.

— Хорошо бы завтра двинуться дальше, — сказал Жойен.

Бран заметил, как напряглась Мира.

— Ты видел зеленый сон?

— Нет, — честно признался Жойен.

— К чему нам тогда уходить? Развалюха — хорошее место. Селений поблизости нет, в лесу полно дичи, в ручьях и озерах много рыбы и лягушек — и здесь нас никто не найдет.

— Это место не для нас.

— Зато оно безопасное.

— Да, здесь, казалось бы, безопасно, вот только надолго ли? В Винтерфелле произошло сражение — мы видели убитых. А сражение — это война. Если сюда вдруг нагрянет какая-то армия…

— Это может быть армия Робба, — сказал Бран. — Робб скоро вернется с юга, я знаю. Вернется со всеми своими знаменами и прогонит островитян прочь.

— Ваш мейстер перед смертью ничего не сказал о Роббе, — напомнил ему Жойен. — Он сказал, что на Каменном Берегу островитяне, а на востоке — Бастард Болтонский. Ров Кейлин и Темнолесье пали, наследник Сервина убит, кастелян Торрхенова Удела — тоже. Война повсюду, сказал он, и сосед воюет с соседом.

— Все это мы уже много раз пережевывали, — сказала Мира. — Ты хочешь идти к Стене и своей трехглазой вороне. Это понятно, но до Стены далеко, а у Брана, если не считать Ходора, ног нет. Если бы мы ехали верхом…

— Будь мы орлами, мы умели бы летать, — огрызнулся Жойен, — но крыльев у нас нет и лошадей тоже.

— Лошадей можно достать, — возразила Мира. — Даже в самой глуши Волчьего леса живут лесники, издольщики, охотники, и у кого-нибудь непременно найдутся лошади.

— Хорошо, а дальше? Прикажешь их красть? Недоставало еще, чтобы за нами начали охоту.

— Лошадей можно купить или обменять на что-то.

— Посмотри на нас, Мира. Мальчик-калека с лютоволком, дурачок огромного роста и двое болотных жителей в тысяче лиг от Перешейка. Нас тут же узнают, и пойдут слухи. Пока Бран остается мертвым, ему ничего не грозит. Живой он становится добычей для всякого, кто захочет умертвить его окончательно. — Жойен поворошил палкой в костре. — Там, где-то на севере, нас ждет трехглазая ворона. Бран нуждается в учителе более мудром, чем я.

— Но как мы туда доберемся, Жойен? — спросила его сестра. — Как?

— Пешком. Шаг за шагом.

— Мы целую вечность путешествовали из Сероводья в Винтерфелл, притом верхом. А ты хочешь, чтобы мы проделали еще более длинную дорогу пешком, не зная даже, где она кончается. Ты говоришь «за Стеной». Я там никогда не бывала, как и ты, но знаю, что край за Стеной очень велик. И сколько там этих трехглазых ворон — много или только одна? Как мы найдем ее?

— Быть может, она сама найдет нас.

Мира еще не успела подыскать ответа, когда они услышали звук, похожий на далекий волчий вой.

— Лето? — спросил Жойен, прислушиваясь.

— Нет. — Бран знал своего волка по голосу.

— Ты уверен? — настаивал «маленький дедушка».

— Уверен. — Лето нынче ушел далеко и до рассвета не вернется. Жойен видит зеленые сны, но волка от лютоволка отличить не может. Почему они, собственно, так слушаются Жойена? Он не принц, как Бран, не большой и не сильный, как Ходор, не такой хороший охотник, как Мира, но почему-то именно Жойен всегда говорит, что делать дальше. — Нам надо украсть лошадей, как хочет Мира, — сказал Бран, — и ехать к Амберам в Последний Очаг. Или лодку украсть и доплыть по Белому Ножу до Белой Гавани. Там правит толстый лорд Мандерли, и он обходился со мной очень приветливо на празднике урожая. Он хотел строить корабли. Может, он уже построил несколько штук — тогда мы поплыли бы в Риверран и привезли Робба домой со всем его войском. И уже все равно будет, если все узнают, что я жив. Робб нас никому не даст в обиду.

— Ходор! — промолвил конюх. — Ходор, ходор.

Но, видимо, замысел Брана пришелся по вкусу только ему. Мира в ответ только улыбнулась, а Жойен нахмурился. Они никогда не делают того, что хочет он, хотя он Старк и принц к тому же, а Риды с Перешейка — знаменосцы Старков.

— Хоооодор, — завел Ходор, раскачиваясь, — хоооооодор, хоооооодор, хоДОР, хоДОР, хоДОР. — Иногда на него находит, и он может повторять свое имя без конца, а иногда сидит тихо, точно его здесь и нет. С Ходором ничего нельзя знать заранее. — ХОДОР, ХОДОР, ХОДОР!

Так просто он не уймется, понял Бран.

— Ходор, — сказал он, — ты бы вышел и поиграл со своим мечом.

Конюх, наверно, совсем забыл про меч, но теперь вспомнил и пошел за ним. Они взяли три меча в крипте Винтерфелла, где Бран и его брат Рикон скрывались от людей Теона Грейджоя. Бран выбрал меч своего дяди Брандона, Мира взяла свой с колен его деда лорда Рикарда. Меч Ходора гораздо старше, он просто огромен и за несколько веков потускнел и покрылся ржавчиной. Ходор может махать им часами. У башни есть гнилое дерево, которое он уже наполовину порубил в щепки.

Они даже сквозь стены продолжали слышать, как он ревет «ХОДОР!» и рубит свое дерево. К счастью, Волчий лес велик, и вряд ли кто-нибудь другой его услышит.

— Жойен, почему ты заговорил об учителе? — спросил Бран. — Мой учитель — ты. Я, правда, так и не пометил дерево, но в другой раз обязательно помечу. Мой третий глаз открылся, как ты хотел…

— Так широко открылся, что ты, я боюсь, можешь провалиться в него и всю оставшуюся жизнь блуждать волком по лесу.

— Этого не случится, я обещаю.

— Мальчик обещает, но запомнит ли волк его обещание? Ты бегаешь с Летом, охотишься с ним, убиваешь с ним… и подчиняешься его воле больше, чем он твоей.

— Я просто забыл, вот и все. Мне ведь только девять. Я стану лучше, когда вырасту. Даже Дориан-Дурак и принц Эйемон, Драконий Рыцарь, в девять лет еще не были великими рыцарями.

— Это правда и было бы даже умно, будь дни по-прежнему длинными, но они становятся все короче. Ты летнее дитя, я знаю. Назови мне девиз дома Старков.

— «Зима близко». — От одних этих слов на Брана повеяло холодом.

Жойен важно кивнул.

— Мне приснился крылатый волк, прикованный к земле каменными цепями, и я приехал в Винтерфелл, чтобы освободить его. Теперь цепи спали с тебя, но ты все еще не летаешь.

— Ну так научи меня. — Бран по-прежнему боялся трехглазой вороны, которая посещала порой его сны, и долбила его клювом между глаз, и приказывала ему лететь. — Ты ведь древовидец.

— Нет — просто мальчик, который видит сны. Древовидцы умели не только это. У них были крылья, как у тебя, и самые сильные из них могли превращаться во все, что летает, плавает или ползает; могли смотреть глазами чардрев и видеть истину за пределами этого мира. У богов даров много, Бран. Сестра моя — охотница. Ей дано быстро бегать и стоять так тихо, что ее совсем не слышно. У нее острый глаз, острый слух, она искусно владеет острогой и сетью. Она умеет дышать сквозь речной ил и прыгать с дерева на дерево. Я ничего этого не умею, и ты тоже. Мне боги дали зеленые сны, а тебе… ты можешь намного превзойти меня, Бран. Ты крылатый волк, и никто не знает, как далеко и как высоко ты способен летать… если тебя кто-нибудь этому научит. Как я могу помочь тебе овладеть даром, который мне непонятен? У нас на Перешейке помнят Первых Людей и Детей Леса, которые были их друзьями… но многое забыто напрочь, и многого мы не узнаем никогда.

— Если мы останемся здесь и никого не потревожим, — сказала Мира, взяв Брана за руку, — ты будешь в безопасности до конца войны, но научиться сможешь только тому, чему способен научить тебя брат — а ты слышал, что он сказал. Если мы уйдем отсюда, чтобы поискать пристанища в Последнем Очаге или за Стеной, нас могут схватить. Ты только мальчик, я знаю, но еще и наш принц, сын нашего лорда и наследник нашего короля. Мы поклялись тебе в верности землей и водой, бронзой и железом, льдом и огнем. Дар твой, Бран, и риск тоже твой. Поэтому выбор, мне думается, тоже должен быть за тобой. Мы твои слуги — приказывай. По крайней мере в этом случае, — усмехнулась она.

— И вы сделаете, как я скажу? Правда?

— Правда, мой принц, так что подумай как следует.

Бран попытался рассуждать так, как, возможно, рассуждал бы отец. Дядья Большого Джона Амбера, Хозер Смерть Шлюхам и Морс Воронье Мясо, — люди буйные, но вроде бы преданные. И Карстарки тоже. Кархолд — сильный замок, отец всегда так говорил. У Амберов или Карстарков он будет в безопасности…

Они могут также отправиться на юг, к лорду Мандерли. В Винтерфелле тот много смеялся и никогда не смотрел на Брана жалостливо, как другие лорды. Замок Сервин ближе, чем Белая Гавань, но мейстер Ловин сказал, что Клей Сервин убит. Может быть, Амберы, Карстарки и Мандерли тоже мертвы — кто знает. И если его, Брана, схватят островитяне или Бастард Болтонский, он тоже умрет.

Можно еще остаться здесь, в Развалюхе, — тогда их никто не найдет, и он останется жив. Но калекой быть не перестанет.

Бран поймал себя на том, что плачет, и сказал себе: «Глупый сопляк. Куда бы ты ни отправился, в Кархолд, Белую Гавань или Сероводье, ты все равно будешь калекой». Он сжал кулаки и сказал:

— Я хочу летать. Ведите меня к вороне.

Давос

Когда он поднялся на палубу, позади таял длинный мыс Дрифтмарк, а впереди вставал из моря Драконий Камень. Бледно-серая струйка дыма поднималась в небо с вершины его горы. Драконова гора нынче утром неспокойна — если это не костер, на котором Мелисандра сжигает кого-то еще.

Мелисандра не покидала его мыслей, пока «Плясунья Шайяла» шла через Черноводный залив и Глотку, лавируя против встречного ветра. Огонь, горящий на сторожевой башне Острого мыса на конце Крюка Масси, напомнил ему рубин у нее на шее, а красные облака на утренней и вечерней заре вызывали в памяти шелк и атлас ее платьев.

Она ждет его на Драконьем Камне во всей своей красе и силе, со своим богом, своими тенями и его королем. Давос всегда думал, что красная жрица предана Станнису, но теперь переменил свое мнение. Она сломала его, как ломает человек норовистого коня. Чтобы взнуздать его и скакать на нем к власти, она предала огню сыновей Давоса. Я вырежу живое сердце у нее из груди и посмотрю, как оно горит, говорил он себе. И ласкал пальцами рукоять длинного красивого лиссенийского кинжала, который подарил ему капитан.

Капитан был очень добр к нему. Зовут его Хоран Сатмантес, и он лиссениец, как и Салладор Саан, которому принадлежит этот корабль. У него светло-голубые глаза, часто встречающиеся в Лиссе, костистое обветренное лицо, и он уже много лет занимается торговлей с Семью Королевствами. Узнав, что человек, подобранный им, — знаменитый Луковый Рыцарь, он уступил Давосу свою каюту, снабдил его своей одеждой и парой новых сапог, которые пришлись почти впору. Он настаивал, чтобы Давос и ел за его столом, но это ни к чему хорошему не привело. Желудок Давоса не мог переварить устриц, угрей и прочих изысканных блюд, любимых капитаном, и после их первой трапезы он провел остаток дня у борта, свешиваясь за него то одним концом, то другим.

С каждым ударом весел Драконий Камень становился все больше. Давос уже видел очертания горы и большую черную цитадель у нее на склоне, с горгульями и драконьими башнями. Бронзовая фигура на носу «Плясуньи Шайялы» резала волны, взмахивая солеными пенными крыльями. Давос привалился к планширу, радуясь, что может на что-то опереться. Пережитые им испытания ослабили его. Если он слишком долго стоял, ноги начинали трястись, и на него часто нападали приступы кашля, после которых он выплевывал кровавые сгустки. Это ничего, говорил он себе. Боги не для того провели меня через огонь и воду, чтобы после уморить кашлем.

Слушая, как стучит барабан гребного мастера, гудит парус и поскрипывают весла, он возвращался во времена своей молодости, когда те же звуки каким-нибудь туманным утром вселяли в его сердце страх. Они возвещали о приближении морской стражи старого сира Тристимуна, а морская стража несла смерть контрабандистам, когда на Железном Троне сидел Эйерис Таргариен.

Но это было в другой жизни. До лукового корабля, до Штормового Предела, до того, как Станнис укоротил ему пальцы. До войны и красной кометы, до того, как он стал Сивортом и рыцарем. Он был другим человеком в те дни, до того, как лорд Станнис возвысил его.

Капитан Хоран рассказал ему о крушении надежд Станниса в ночь, когда горела река. Ланнистеры обошли его с фланга, а переменчивые знаменосцы в час наибольшей нужды стали покидать его сотнями. «Там видели тень короля Ренли, — сказал капитан, — он рубил направо и налево, возглавляя авангард львиного лорда. Говорят, его зеленые доспехи от дикого огня сияли призрачным светом, а оленьи рога на шлеме горели золотом».

Тень Ренли. А вдруг и тени сыновей Давоса тоже вернутся в этот мир? Он слишком много повидал в море, чтобы утверждать, что призраков не существует.

— Неужели никто не остался верен ему? — спросил Давос.

— Лишь немногие — в основном это родственники королевы. Мы взяли на борт многих с лисой и цветами, но еще больше народу под всевозможными эмблемами осталось на берегу. Лорд Флорент теперь десница короля.

Гора, увенчанная бледным дымом, приближалась. Парус пел, барабан бил, весла работали в лад, и вскоре перед ними открылось устье гавани. Как пусто, подумал Давос, помнивший, сколько кораблей теснилось прежде у каждого причала и покачивалось за волнорезом. Флагман Салладора Саана «Валирийка» стоял у набережной, где прежде помещалась «Ярость» и ее сестры. Корпуса соседних кораблей тоже пестрели лиссенийскими полосками. Давос тщетно искал «Леди Марию» или «Духа».

Войдя в гавань, они спустили парус и подошли к причалу на веслах.

— Мой принц захочет повидать вас немедленно, — сказал капитан, пока матросы закрепляли концы.

На Давоса напал кашель. Он схватился за борт и сплюнул в море.

— Король, — просипел он. — Я должен видеть короля. — Где король, там будет и Мелисандра.

— Король никого не принимает, — твердо ответил капитан. — Салладор Саан вам все расскажет. Сначала к нему.

Давос, слишком слабый, чтобы противоречить, ограничился кивком.

На борту «Валирийки» Салладора не оказалось. Они нашли его за четверть мили от нее, в трюме пузатой пентошийской барки под названием «Богатый урожай», где он с двумя евнухами пересчитывал груз. Один евнух держал фонарь, другой восковую табличку и стилус.

— Тридцать семь, тридцать восемь, тридцать девять, — бубнил старый пират, когда Давос с капитаном вошли в трюм. Сегодня он был в винно-красном камзоле и высоких сапогах из выбеленной кожи с серебряным тиснением. Раскупорив один из сосудов, он понюхал, чихнул и сказал: — Грубый помол, второсортный — мой нос не проведешь. В накладной значатся сорок три сосуда — куда же, любопытно знать, подевались остальные? Эти пентошийцы думают, что я считать не умею? — Тут он увидел Давоса и осекся. — Что это так глаза щиплет — перец или слезы? Неужто передо мной Луковый Рыцарь? Нет, быть не может — все сходятся на том, что мой друг Давос погиб на горящей реке. Зачем же его призрак тревожит меня?

— Я не призрак, Салла.

— Да ну? Мой Луковый Рыцарь никогда не был таким тощим и бледным, как ты. — Тут Салладор Саан, пробравшись между грудами пряностей и рулонами тканей, стиснул Давоса в объятиях и расцеловал трижды, в щеки и в лоб. — Но ты еще теплый, сир, и я слышу, как стучит твое сердце. Так это правда? Море проглотило тебя, но выплюнуло обратно.

Давосу вспомнился Пестряк, полоумный шут принцессы Ширен. Он тоже побывал в морской пучине и вышел оттуда безумным. Может, и он, Давос, лишился разума? Кашлянув в перчатку, он сказал:

— Я проплыл под цепью, и меня выбросило на копье сардиньего короля. Там бы я и помер, если б не «Плясунья Шайяла».

Салладор обнял за плечи своего капитана.

— Молодец, Хоран. Мне сдается, ты получишь щедрую награду. Мейзо Map, будь хорошим евнухом и проводи моего друга Давоса в хозяйскую каюту. Да принеси ему горячего вина с гвоздикой — не нравится мне этот кашель. Лимон тоже туда выжми. Подай еще белый сыр и миску тех зеленых оливок, которые мы только что считали. Я сейчас приду к тебе, Давос, только поговорю с нашим славным капитаном. Ты извинишь меня, я знаю. Смотри только не съешь все оливки, не то я рассержусь!

Давос вместе со старшим из двух евнухов проследовал в большую, богато обставленную каюту на корме. Ковры здесь были мягкими, окна цветными, а в каждом из глубоких кожаных кресел могли поместиться трое Давосов. Вскоре явились сыр, оливки и чаша горячего красного вина. Давос взял ее в руки и с благодарностью отпил глоток. По груди распространилось упоительное тепло.

Немного времени спустя появился и Салладор Саан.

— Извини за вино, дружище. Эти пентошийцы пили бы собственную мочу, будь она красная.

— Оно хорошо для груди. Моя матушка говаривала, что горячее вино помогает лучше всякого компресса.

— Компрессы тебе тоже понадобятся. Значит, ты все это время просидел на копье? Подумать только. Как ты находишь это превосходное кресло? Зад у него будь здоров, верно?

— У кого? — спросил Давос, попивая свое вино.

— У Иллирио Мопатиса. Кит с бакенбардами, право слово. Кресла делались по его мерке, хотя он нечасто вылезает из Пентоса. Толстяки любят сидеть с удобствами — впрочем, собственная подушка всегда при них.

— Как это ты оказался на пентошийском судне? Никак снова пиратом заделался, милорд? — Давос отставил пустую чашу.

— Низкая клевета. Кто претерпел от пиратов больше Салладора Саана? Я беру лишь то, что принадлежит мне по праву. Мне много задолжали, очень много, но вместо золота я получил пока что пергамент, совсем свеженький. На нем имя и печать лорда Алестера Флорента, десницы короля. Теперь я — лорд Черноводного залива, и ни одно судно не смеет бороздить мои благородные воды без моего благородного разрешения. А если эти разбойники пытаются проскочить ночью, чтобы не платить мне законной пошлины, то они ничем не лучше контрабандистов, и я имею полное право взять себе их суда. Но пальцев я никому не рублю, — со смехом заметил Салладор. — На что мне их пальцы? Я беру только корабли, груз и выкуп — в разумных пределах. — Он бросил на Давоса острый взгляд. — А ты, дружище, плох. Этот кашель, и кости под кожей выпирают. Зато твоего мешочка с костями я что-то не вижу.

Рука Давоса по привычке потянулась к отсутствующей ладанке.

— Я потерял их на реке. — (А с ними и удачу.)

— Там творилось что-то ужасное, — посерьезнел Салладор. — Даже из залива страшно было смотреть.

Давос закашлялся, сплюнул и снова закашлялся.

— Я видел, как горели «Черная Бета» и «Ярость», — хрипло выговорил он наконец. — Вышло ли хоть сколько-нибудь наших кораблей из огня? — Частью души он все еще надеялся.

— «Лорд Стефан», «Дженна-оборванка», «Быстрый меч», «Веселый лорд» и еще несколько оказались выше пиромантовой мочи. Они не сгорели, но и уйти не смогли, поскольку цепь уже подняли. Некоторые сдались, но большинство двинулось на веслах вверх по Черноводной, подальше от боя, и там моряки затопили их, чтобы они не достались Ланнистерам. Я слышал, будто «Дженна-оборванка» и «Веселый лорд» все еще пиратствуют на реке, но кто знает, правда ли это.

— Что «Леди Мария»? И «Дух»?

Салладор Саан сжал плечо Давоса.

— Нет. Они не спаслись. Я сожалею, дружище. Твои Дейл и Аллард были хорошие ребята. Могу, однако, тебя утешить — твой юный Деван был среди тех, кого мы подобрали в конце битвы. Говорят, храбрый мальчонка не отходил от короля.

У Давоса даже голова закружилась от облегчения. Он боялся спрашивать о Деване.

— Хвала милосердной Матери. Я должен увидеть его, Салла.

— Конечно. И я думаю, ты захочешь сплавать на мыс Гнева, чтобы повидать жену и двух младших. Ты должен получить новый корабль.

— Его величество даст мне его.

— У его величества кораблей не осталось, зато у Салладора Саана их много. Королевские суда сгорели на реке, а мои нет. Ты получишь корабль, дружище, и будешь моим капитаном, так ведь? Будешь ходить между Браавосом, Миром и Волантисом темной ночью, невидимый, и возвращаться ко мне с шелком и пряностями. Наши кошельки лопнут от золота.

— Ты очень добр, Салла, но я обязался служить моему королю, а не твоему кошельку. Война продолжается, и Станнис остается законным наследником престола по всем законам Семи Королевств.

— Что проку в законах, когда корабли сожжены. И своего короля, боюсь, ты найдешь сильно изменившимся. С самой битвы он никого не хочет видеть и не выходит из своего Каменного Барабана. Всеми делами занимается королева со своим дядей Алестером, который именует себя десницей. Королева вручила ему королевскую печать, которую он ставит на все бумаги — вот и на мой пергамент тоже. Только вот королевство, которым они правят, маленькое, бедное и скалистое. В нем нет золота — даже такой малости, чтобы уплатить долг верному Салладору Саану, из рыцарей остались лишь те, кого мы приняли на борт, а из кораблей — только мой маленький храбрый флот.

Давос скрючился в приступе кашля. Салладор хотел помочь ему, но он махнул рукой и вскоре оправился.

— Как то есть — никого не видит? — просипел он. Собственный голос показался ему слабым и хриплым, и каюта на миг поплыла перед глазами.

— Никого, кроме нее. — Давосу не нужно было спрашивать, о ком Салладор говорит. — Дружище, ты себя изнуряешь. Тебе требуется постель, а не Салладор Саан. Постель, теплые одеяла, горячий компресс на грудь и побольше вина с гвоздикой.

— Ничего, — тряхнул головой Давос. — Рассказывай, Салла, я должен знать. Никого, кроме Мелисандры?

Лиссениец с сомнением посмотрел на него и неохотно продолжил:

— Всех остальных стража отсылает прочь, даже королеву и маленькую принцессу. Слуги приносят еду, но к ней никто не прикасается. — Он подался вперед и понизил голос. — Я слышал странные разговоры о голодном огне в чреве горы и о том, как Станнис с красной женщиной спускаются туда вместе поглядеть на пламя. Там будто бы есть шахты и тайные лестницы, ведущие в самое пекло, где только она может бывать безнаказанно. Немудрено, что старик после этаких ужасов есть не может.

Мелисандра. Давоса пробрала дрожь.

— Это все красная женщина сделала. Она наслала огонь, пожравший нас, в наказание за то, что Станнис отправил ее восвояси, и чтобы доказать ему, что без ее чар ему нечего надеяться на победу.

Салладор взял из миски сочную оливку.

— Ты не первый, кто это говорит, дружище, но на твоем месте я не стал бы говорить такое вслух. Драконий Камень прямо кишит людьми королевы, у которых слух острый, а ножи еще острее. — Он сунул оливку в рот.

— У меня у самого есть нож — мне его капитан Хоран подарил. — Давос вынул кинжал и положил его на стол. — Нож, чтобы вырезать у Мелисандры сердце. Если у нее оно есть.

Салладор выплюнул косточку.

— Давос, дорогой мой Давос, не говори таких вещей даже в шутку.

— Это не шутка. Я намерен убить ее. — Если ее можно убить обыкновенным человеческим оружием. Давос сомневался в этом. Он видел, как старый мейстер Крессен влил яд в ее вино, собственными глазами видел, но когда они оба, мейстер и женщина, выпили из отравленной чаши, мейстер умер, а красная жрица — нет. Однако нож в сердце… даже демонов можно убить холодным железом, так поется в песнях.

— Опасные это разговоры, дружище. Мне думается, ты все еще болен морем, и мозги у тебя запеклись от жара. Ложись-ка ты в постель и отдыхай, пока не окрепнешь.

«Или пока моя решимость не ослабнет». Давос встал. Он действительно чувствовал жар и головокружение, но это пустяки.

— Ты старый предатель и негодяй, Салладор Саан, и все же ты мой друг.

Лиссениец погладил свою заостренную серебристую бороду.

— Ну вот и останься со своим добрым другом.

— Нет, я пойду. — Давос закашлялся.

— Куда ты пойдешь? Посмотри на себя! Кашляешь, весь дрожишь, сам тощий и хилый. Куда тебя несет?

— В замок. Моя постель там, и сын мой тоже.

— И красная женщина, — с подозрением молвил Салладор. — Она тоже в замке.

— И она. — Давос спрятал кинжал обратно в ножны.

— Ты, контрабандист луковый, что ты смыслишь в тайных убийствах? Ты же болен, ты даже кинжал свой не удержишь, знаешь, что с тобой сделают, если схватят? Пока вы горели там, на реке, королева сжигала изменников тут. «Слуги тьмы», называла она этих бедолаг, а красная женщина пела, когда горели костры.

Давоса это не удивило — ему казалось, что он знал это заранее.

— Она взяла из темниц лорда Сангласса, — предположил он, — и сыновей Губарда Рамбтона.

— Вот именно, и сожгла их, и тебя тоже сожжет. Если ты убьешь красную женщину, тебя сожгут ради возмездия, а если тебе не удастся ее убить, тебя сожгут за попытку убийства. Она будет петь, а ты будешь вопить, пока не умрешь. А ведь ты только-только вернулся к жизни!

— Я для того и вернулся, чтобы сделать это. Положить конец Мелисандре из Асшая и всем ее козням. Зачем еще, по-твоему, море выплюнуло меня обратно? Ты знаешь Черноводный залив не хуже меня, Салла. Ни один капитан с головой на плечах не поведет свой корабль через копья сардиньего короля, рискуя пропороть себе днище. «Плясунья Шайяла» не должна была там появиться.

— Это ветер, — громко заявил Салладор, — противный ветер, только и всего. Он загнал ее слишком далеко на юг.

— А кто его послал, этот ветер? Салла, Матерь говорила со мной.

— Твоя мать умерла, — заморгал лиссениец.

— Небесная Матерь. Она даровала мне семерых сыновей, а я позволил сжечь ее. Она говорила со мной. Мы сами призвали огонь, сказала она. И тени тоже. Я отвез Мелисандру на лодке в подземелье Штормового Предела и видел ужас, который она родила там. — Он до сих пор видел в страшных снах, как тень, цепляясь черными руками за ляжки жрицы, вылезает из ее раздутого чрева. — Она убила Крессена, и лорда Ренли, и отважного человека по имени Кортни Пенроз, и сыновей моих тоже убила. Давно пора, чтобы кто-нибудь убил ее.

— Вот именно, «кто-нибудь» — только не ты. Ты слаб, как ребенок, и воин из тебя плохой. Останься, очень тебя прошу; мы поговорим, ты съешь что-нибудь, а потом мы, глядишь, поплывем в Браавос и наймем для этой цели Безликого, так ведь? Но ты сейчас должен сесть на место и поесть.

Он делает все еще более трудным, устало подумал Давос, хотя дело с самого начала было труднее некуда.

— Месть сидит у меня в животе, Салла, и не оставляет места для еды. Отпусти меня. Ради нашей дружбы, пожелай мне удачи и дай мне уйти.

Салладор встал.

— Ты плохой друг, вот что. Когда ты умрешь, кто повезет твои кости и пепел твоей леди-жене, кто скажет ей, что она потеряла мужа и четырех сыновей? Бедный старый Салладор Саан, кто же еще. Но будь по-твоему, храбрый сир рыцарь, ступай, коли в могилу не терпится. Я соберу твои кости и раздам сыновьям, которые у тебя еще остались, — пусть носят в мешочках у себя на шее. — Он сердито махнул на Давоса унизанной перстнями рукой. — Ступай, ступай, ступай.

Давосу не хотелось уходить от него так.

— Салла…

— Сказано, ступай. Или оставайся, но если уж идешь, то иди.

И Давос ушел.

Путь от «Богатого урожая» к воротам замка был долгим и одиноким. Портовые улочки, где прежде кишели солдаты, матросы и простой люд, опустели. Там, где раньше под ноги подворачивались визжащие свиньи и голые ребятишки, шмыгали крысы. Ноги у Давоса были как кисель, и кашель трижды вынуждал его останавливаться и отдыхать. Никто не пришел ему на помощь и даже не выглянул в окошко, чтобы посмотреть, в чем дело. Окна и двери стояли запертые, и больше половины домов были отмечены знаками траура. На Черноводную отплыли тысячи, а вернулись сотни. «Не один я потерял сыновей, — думал Давос. — Да помилует Матерь всех павших».

Дойдя до ворот замка, он и их нашел запертыми. Давос застучал кулаком в утыканное железными заклепками дерево. Ему никто не отвечал, но он стучал снова и снова. Наконец наверху, между двумя горгульями, появился человек с арбалетом.

— Кто там?

Давос задрал голову и сложил руки около рта.

— Сир Давос Сиворт к его величеству.

— Пьян ты, что ли? Ступай прочь и перестань дубасить в ворота.

Ну что ж, Салладор его предупреждал. Давос попробовал по-другому.

— Пошлите тогда за моим сыном. Это Деван, королевский оруженосец.

— Кто ты, говоришь, такой? — нахмурился стражник.

— Давос, Луковый Рыцарь.

Голова стражника исчезла, но вскоре вернулась.

— Убирайся, Луковый Рыцарь погиб на реке. Его корабль сгорел.

— Корабль сгорел, но я жив и стою перед тобой. Капитан ворот все еще Джейт?

— Кто?

— Джейт Блэкберн. Он меня знает.

— Не знаю такого. Его и в живых небось нет.

— Ну а лорд Читтеринг?

— Этого знаю. Он сгорел на Черноводной.

— Уилл Крючок? Хал-Боров?

— Все мертвы, — сказал часовой, но его явно одолело сомнение. — Подожди-ка, — промолвил он и снова исчез.

Давос стал ждать. Никого не осталось, тупо думал он, вспоминая белое брюхо Хала, вечно выпиравшее из его засаленного дублета, и длинный след от рыболовного крючка на лице Уилла, и то, как Джейт снимал шапку перед всеми женщинами, пятилетними и пятидесятилетними, высокородными и простыми. Они утонули или сгорели, вместе с его сыновьями и тысячью других, и теперь продолжают гореть в аду.

Стражник вернулся и сказал:

— Идите к калитке, вас пропустят.

Давос повиновался. Стражники, впустившие его, были ему незнакомы. Вооруженные копьями, они носили на груди лису в цветочном венке, эмблему дома Флорентов. Давоса провели не к Каменному Барабану, как он ожидал, а под арку Драконова Хвоста, в Сад Эйегона, и сержант велел ему подождать здесь.

— Его величеству известно, что я вернулся? — спросил Давос.

— Будь я проклят, если знаю. Сказано — ждите. — И караул удалился.

В Саду Эйегона приятно пахло сосной и повсюду стояли высокие темные деревья. Сад окружали высокие колючие изгороди, в нем цвели дикие розы, а на заболоченном клочке земли росла клюква.

Давос не мог взять в толк, зачем его сюда привели.

Потом он услышал перезвон колокольчиков, детский смех, и из кустов вдруг выскочил шут Пестряк. Он мчался что есть мочи, а за ним гналась принцесса Ширен.

— Ну-ка вернись, Пеструшка, — кричала она. — Вернись сейчас же.

Увидев Давоса, дурак встал как вкопанный, и колокольчики на его жестяной шапке с оленьими рогами прозвенели: динь-дон, клинь-клон. Перескакивая с ноги на ногу, он запел:

— «Кровь дурака, и кровь короля, и кровь из девичьего лона — брачные цепи не хуже скуют, чем крепкие цепи закона». — Ширен совсем было догнала его, но в последнее мгновение он перескочил через высокий папоротник и исчез между деревьями. Принцесса помчалась за ним. Это зрелище вызвало у Давоса улыбку.

Он откашливался в перчатку, когда сквозь изгородь проскочила еще одна маленькая фигурка, врезалась прямо в него и сбила его с ног.

Мальчик тоже упал, но тут же вскочил.

— Ты что здесь делаешь? — осведомился он, отряхиваясь. Угольно-черные волосы падали ему на плечи, но глаза, как ни странно, были синие. — Ты не должен загораживать мне дорогу, когда я бегу.

— Верно, не должен. — Давос привстал на колени и скрючился в новом приступе кашля.

— Ты нездоров? — Мальчик взял его за руку и помог подняться. — Может, мейстера позвать?

— Ничего. Это просто кашель. Скоро пройдет.

— Мы играем в дев и чудовищ, — сообщил мальчик. — Я изображаю чудовище. Детская забава, но моей кузине нравится. Тебя как зовут?

— Сир Давос Сиворт.

Мальчик смерил его недоверчивым взглядом.

— Вы уверены? Вид у вас не очень-то рыцарский.

— Я Луковый Рыцарь, милорд.

Синие глаза моргнули.

— Который плавал на черном корабле?

— Вы знаете эту историю?

— Вы привезли дяде Станнису рыбу еще до моего рождения, когда лорд Тирелл держал его в осаде. — Мальчик вытянулся во весь свой рост и представился: — Я Эдрик Шторм, сын короля Роберта.

— Оно и видно. — Давос понял это почти сразу. Уши у парня оттопырены, как у Флорента, но волосы, глаза, челюсть, скулы — все это Баратеоновское.

— Вы знали моего отца?

— Я видел его много раз, бывая с вашим дядей при дворе, но мы ни разу не разговаривали.

— Отец научил меня сражаться, — гордо заявил Эдрик. — Он навещал меня почти каждый год, и мы иногда устраивали учебные бои. В мои последние именины он прислал мне боевой молот, совсем как у него, только поменьше. Но мне велели оставить его в Штормовом Пределе. Это правда, что дядя Станнис отрубил вам пальцы?

— Только последний сустав. Пальцы остались при мне, просто стали короче.

— Покажите.

Давос снял перчатку, и мальчик внимательно осмотрел его руку.

— А большой палец он не стал рубить?

— Нет. — Давос закашлялся. — Его он оставил в целости.

— Ему совсем не следовало рубить вам пальцы. Это нехорошо.

— Я был контрабандистом.

— Но ведь именно поэтому вы сумели привезти ему рыбу и лук.

— За лук лорд Станнис посвятил меня в рыцари, а за контрабанду урезал мне пальцы. — Давос снова надел перчатку.

— Мой отец не стал бы трогать ваши пальцы.

— Вам виднее, милорд. — Роберт был не такой, как Станнис, это верно. Мальчик похож на него — и на Ренли тоже. Эта мысль вызвала у Давоса беспокойство.

Эдрик хотел сказать еще что-то, но тут они услышали шаги. Сир Акселл Флорент шел к ним по садовой дорожке с дюжиной стражников в стеганых кафтанах, с огненным сердцем Владыки Света на груди. Люди королевы, подумал Давос, и на него снова напал кашель.

Сир Акселл коренаст и мускулист, с мощными руками, грудь у него колесом и ноги тоже, а из ушей растут волосы. Он приходился королеве дядей и уже лет десять служил кастеляном Драконьего Камня. С Давосом он всегда обращался учтиво, зная, что тот пользуется расположением лорда Станниса. Но теперь в его голосе не было ни учтивости, ни тепла.

— Я думал, вы утонули, сир Давос. Как вам удалось спастись?

— Лук не тонет, сир. Вы пришли отвести меня к королю?

— Я пришел отвести вас в темницу. — Сир Акселл сделал знак своим людям. — Отберите у него кинжал — он хотел убить им нашу госпожу.

Джейме

Джейме заметил гостиницу первым. Она приютилась в излучине южного берега, и два ее длинных низких крыла тянулись вдоль реки, как будто открывая объятия плывущим вниз путникам. Нижний этаж был из серого камня, верхний из побеленного дерева, крыша грифельная. Джейме разглядел и конюшню, и увитую плющом беседку.

— Дым из труб не идет, — сказал он, — и света в окнах нет.

— Гостиница была еще открыта, когда я проезжал здесь в последний раз, — вспомнил Клеос Фрей. — Тут варят отменный эль. Может быть, в погребе еще что-нибудь сохранилось.

— Тут могут быть люди, — сказала Бриенна. — Как живые, так и мертвые.

— Ведь ты же не боишься мертвецов, женщина?

— Меня зовут…

— Знаю, Бриенна. Разве тебе не хочется поспать в мягкой постели, Бриенна? Здесь безопаснее, чем на реке, к тому же не худо было бы выяснить, что здесь случилось.

Она не ответила, но миг спустя направила лодку к ветхому деревянному причалу. Сир Клеос спустил парус, а когда они ткнулись носом в сваи, вылез и привязал лодку. Джейме в цепях неуклюже выкарабкался вслед за ним.

В конце причала на железном шесте висела облупленная вывеска. Она изображала некоего коленопреклоненного короля — он сложил руки, как бы принося клятву верности. Джейме посмотрел на нее и засмеялся.

— Лучшего приюта мы не могли найти.

— Это что, какое-то особенное место? — с подозрением спросила женщина.

— Это гостиница «Коленопреклоненный», миледи, — ответил ей Клеос. — Она стоит на том самом месте, где последний Король Севера преклонил колени перед Эйегоном Завоевателем в знак того, что сдается. Он, полагаю, и нарисован на вывеске.

— После поражения двух королей на Огненном Поле Торрхен повел своих людей на юг, — подхватил Джейме, — но, увидев Эйегонова дракона и величину его войска, он проявил благоразумие и склонил свои обмороженные колени. — Он остановился, услышав ржание. — Но крайней мере одна лошадь в конюшне есть. — (А больше ему и не нужно, чтобы оставить женщину позади.) — Давайте-ка поглядим, кто есть дома. — И Джейме, не дожидаясь ответа, нажал плечом на дверь.

Сделав это, он увидел прямо перед собой заряженный арбалет, который держал крепкий парнишка лет пятнадцати.

— Лев, волк или рыба? — осведомился стрелок.

— Мы надеялись на каплуна, — сказал Джейме, слыша, что его спутники вошли вслед за ним. — Арбалет — оружие трусов.

— Это не помешает мне пустить стрелу тебе в сердце.

— Возможно. Но прежде чем ты успеешь зарядить его снова, мой кузен выпустит твои кишки на пол.

— Не надо пугать парня, — сказал сир Клеос.

— Мы ничего тебе не сделаем, — сказала женщина. — И у нас есть деньги, чтобы заплатить за еду и питье. — Она выудила из кошелька серебряную монету. Парень бросил подозрительный взгляд на нее и на кандалы Джейме.

— Почему он у вас в оковах?

— Я убил парочку лучников, — сказал Джейме. — У тебя эль есть?

— Есть. — Парень опустил арбалет на дюйм. — Расстегните пояса и сбросьте их на пол — тогда вас, может, и накормят. — Он подобрался боком к окну с толстыми, ромбом, стеклами и выглянул наружу. — У вас на лодке парус Талли.

— Мы плывем из Риверрана. — Бриенна расстегнула пояс с оружием, и он звякнул об пол. Сир Клеос последовал ее примеру.

Из погреба вылез мужчина с желтым рябым лицом, с мясницким тесаком в руках.

— Вас трое? Есть конина — на троих как раз хватит. Кляча была старая и жилистая, но мясо еще свежее.

— А хлеб? — спросила Бриенна.

— Сухари и черствые овсяные лепешки.

— Вот честное заведение, — усмехнулся Джейме. — Здесь подают только черствый хлеб и жесткое мясо, зато открыто в этом признаются.

— Гостиница не моя. Хозяина я похоронил на заднем дворе, и женщин его тоже.

— Это ты их убил?

— Стал бы я говорить про них в таком разе. — Мужчина сплюнул. — Это сделали волки либо львы — какая разница? Мы с женой нашли их уже мертвыми и так понимаем, что дом теперь наш.

— А где же твоя жена? — спросил Клеос.

— Зачем это она вам понадобилась? — подозрительно прищурился мужчина. — Нет ее тут… и вас тоже не будет, коли ваше серебро окажется фальшивым.

Бриенна бросила ему монету. Он поймал ее на лету, попробовал на зуб и спрятал.

— У нее еще есть, — сообщил парень с арбалетом.

— Вот и ладно. Ступай, мальчик, вниз и принеси мне луку.

Парень вскинул арбалет на плечо, окинул гостей угрюмым взглядом и скрылся в погребе.

— Сын твой? — спросил Клеос.

— Приемный. Мы с женой взяли его к себе. У нас своих двое было, но одного убили львы, а другой помер от поноса. А у мальчика Кровавые Скоморохи убили мать. В наши дни нужно, чтобы кто-то сторожил тебя, пока ты спишь. — Мужчина указал тесаком на столы. — Можете присесть.

Очаг давно остыл, но Джейме все равно выбрал стул поближе к нему и вытянул под столом свои длинные ноги. Цепи сопровождали звоном каждое его движение. Экий мерзкий звук. Скоро его терпение кончится, и он обмотает их женщине вокруг шеи — посмотрим, как ей это понравится.

Человек, который не был хозяином гостиницы, зажарил дочерна три огромных куска конины и подрумянил на ветчинном сале лук, что почти искупило черствые лепешки. Джейме и Клеос пили эль, Бриенна — сидр. Парень сидел чуть поодаль, на бочонке с сидром, держа на коленях заряженный арбалет. Рябой тоже налил себе кружку эля и сел рядом с ними.

— Что там нового в Риверране? — спросил он Клеоса, принимая его за главного. Тот взглянул на Бриенну, прежде чем ответить.

— Лорд Хостер плох, но его сын стойко обороняет броды на Красном Зубце от Ланнистеров. Там произошло несколько сражений.

— Теперь повсюду сражения. А вы далеко ли путь держите, сир?

— В Королевскую Гавань. — Клеос вытер сало с губ.

— Дураки же вы после этого, — фыркнул рябой. — Я слыхал, король Станнис стоит под самыми стенами города. Говорят, у него сто тысяч человек войска и волшебный меч.

Джейме скрутил цепь между запястьями, жалея, что не может разорвать ее пополам. Показал бы он тогда Станнису, куда засунуть этот волшебный меч.

— На вашем месте я держался бы подальше от Королевского тракта, — продолжал рябой. — Там незнамо что творится — и волки тебе, и львы, и разные другие шайки, которые нападают на всякого, кто подвернется.

— На вооруженных людей этот сброд напасть не осмелится, — презрительно молвил сир Клеос.

— Прошу прощения, сир, но я вижу только одного вооруженного человека, который путешествует вместе с женщиной и пленником в цепях.

Бриенна мрачно уставилась на рябого. Ох, не любит она, когда ей напоминают, что она женщина. Джейме снова скрутил свою цепь. Холодное, твердое, неподатливое железо. Кандалы стерли ему запястья в кровь.

— Я собираюсь спуститься по Трезубцу до самого моря, — объявила женщина. — В Девичьем Пруду мы найдем лошадей и поедем через Синий Дол и Робби. Так мы сможем избежать самой гущи боевых действий.

Хозяин дома покачал головой.

— До Девичьего Пруда вам по реке не добраться. Милях в тридцати отсюда сгорела и затонула пара лодок, и Зубец мимо них еле-еле струится. В том месте разбойники подстерегают всех, кто пытается проплыть через завал; такие же места есть и ниже, у Россыпи и Оленьего острова. Лорда-молнию тоже в тех краях видели. Он переправляется через реку где хочет, туда и сюда, не сидит на месте.

— Что это за лорд-молния? — спросил Клеос.

— Лорд Берик, с вашего позволения. Его так прозвали за то, что он наносит удар внезапно, как молния с ясного неба. Говорят, будто смерть его не берет.

Все умирают, если проткнуть их мечом, подумал Джейме и спросил:

— Торос из Мира все еще с ним?

— Ага. Красный жрец. Говорят, он наделен волшебной силой.

Ну что ж — он мог пить наравне с Робертом Баратеоном, а это почти сродни волшебству. Торос как-то сказал королю при Джейме, будто стал красным жрецом потому, что на красном винных пятен не видно. Роберт тогда заржал так, что оплевал элем шелковую мантию Серсеи.

— Я не хотел бы вмешиваться, — сказал Джейме, — но, возможно, Трезубец — не самая безопасная для нас дорога.

— Вот и я говорю, — согласился хозяин. — Если вы даже Олений остров минуете, не встретившись с лордом Бериком и его жрецом, остается еще Рубиновый брод. По моим последним сведениям, его держат волки лорда-пиявки, но эта новость уже устарела. Может, теперь там снова львы, или лорд Берик, или кто угодно.

— А может, и никого нет, — вставила Бриенна.

— Если миледи хочет рискнуть головой, чтобы в этом убедиться, я ей мешать не стану… только на вашем месте я бросил бы реку и двигался по суше. Если держаться подальше от больших дорог и прятаться под деревьями ночью… я, конечно, вам все равно не завидую, но авось и проскочите.

Женщина засомневалась.

— Нам понадобятся лошади.

— Они тут есть, — заметил Джейме. — Одну я точно слышал.

— Есть, — согласился хозяин. — Как раз три, будто нарочно, да только они не продаются.

— Еще бы, — не сдержал смеха Джейме. — Но все равно покажи их нам.

Бриенна нахмурилась, но рябой выдержал ее взгляд, не мигая.

— Показывай, — неохотно подтвердила она, и все встали из-за стола.

Конюшню, судя по запаху, давно уже не чистили. Кучи соломы и навоза, над которыми роились жирные черные мухи, высились повсюду, хотя лошадей было только три: бурый крестьянский коняга, древний белый мерин, слепой на один глаз, и резвая верховая кобылка, серая в яблоках.

— Не продаются ни за какие деньги, — объявил их предполагаемый владелец. — Бурый уже стоял здесь, когда мы с женой пришли, как и тот, которого вы нынче съели, белый сам пришел как-то ночью, а кобылку мальчик поймал — она бегала на воле, под седлом и в уздечке. Сейчас покажу.

Седло, украшенное серебром, было когда-то расписано в розовую и черную клетку, но краска почти вся стерлась. Джейме не помнил, чьи это цвета, но пятна крови узнал без труда.

— Ну, хозяин нескоро за ней явится. — Он осмотрел ноги кобылы и пересчитал зубы у мерина. — Дай ему золотой за серую вместе с седлом, — посоветовал он Бриенне, — серебряного оленя за плуговую лошадь, а за мерина еще и приплатить бы полагалось.

— Не отзывайтесь с таким пренебрежением о вашей лошади, сир. — Женщина раскрыла кошелек, который дала ей леди Кейтилин, и достала три золотых. — Даю тебе дракона за каждую.

Рябой заморгал и протянул руку к золоту, но тут же убрал ее.

— Не знаю, право. На золотого дракона верхом не сядешь, если понадобится уехать, и не съешь его, если голод настанет.

— Можешь взять в придачу нашу лодку, — сказала женщина. — Будешь плавать на ней вверх или вниз, куда захочешь.

— Дайте-ка попробовать это золото на вкус. — Он прикусил каждую из монет. — Гм. Настоящее вроде бы. Значит, три дракона и лодка?

— Он тебя грабит, женщина, — беззлобно заметил Джейме.

— Нам понадобится еще и провизия, — сказала она, пропустив это мимо ушей. — Сколько сможешь дать.

— Есть лепешки. — Он зажал золотые в кулаке и потряс, блаженно улыбаясь их звону. — И копченая рыба, но за нее придется заплатить серебром. Постели у меня тоже не даровые — вы ведь, поди, на ночь захотите остаться.

— Нет, — тут же отрезала Бриенна.

— Женщина, — нахмурился хозяин, — ведь не поедете же вы ночью по чужой местности, да еще на незнакомых лошадях. Забредете еще в болото или который-нибудь из коняг ногу сломает.

— Ночь будет лунная, и мы без труда найдем дорогу.

Хозяин пораздумал.

— Ну, не серебром, так хоть медью заплатите за постели и теплые одеяла. Я путников не хочу от себя прогонять.

— По-моему, это честное предложение, — сказал Клеос.

— Одеяла у меня чистые. Жена постирала их, прежде чем уйти. Ни блошки не сыщете, слово даю. — Он снова потряс монетами и улыбнулся.

Сир Клеос явно соблазнился.

— Мягкая постель всем бы нам пошла на пользу, миледи, — сказал он Бриенне. — Отдохнув, мы будем ехать бодрее. — Он посмотрел на кузена, ища поддержки.

— Нет, кузен, женщина права. Нам надо сдержать свои обещания, а путь еще долог. Надо ехать.

— Но ты же сам говорил…

— Это было раньше. — (Тогда он думал, что гостиница пуста.) — Теперь мой живот туго набит, и прогулка при лунном свете — как раз то, что мне надо. — Джейме улыбнулся женщине. — Но если ты не собираешься перекинуть меня через плуговую лошадь, как мешок с мукой, надо что-то сделать с этими железами. Трудненько ехать верхом, когда у тебя лодыжки скованы.

Бриенна нахмурилась, а хозяин подсказал:

— Там на задах есть кузня.

— Покажи где, — сказала Бриенна.

— И чем скорее, тем лучше, — подхватил Джейме. — Слишком тут много лошадиного дерьма на мой вкус — еще вступишь. — Он многозначительно посмотрел на женщину, не зная, поняла ли она смысл его слов.

Он надеялся, что она и руки ему раскует, но Бриенна не оставила своих подозрений на его счет. Она разрубила пополам ножную цепь несколькими сильными ударами с помощью долота и кузнечного молота, но осталась глуха к его намекам относительно ручной.

— В шести милях вниз по реке увидите сожженную деревню, — сказал хозяин, помогая им седлать лошадей и привязывать поклажу. На этот раз он обращался к Бриенне. — Там дорога раздваивается. Если повернете на юг, приедете к каменной башне сира Уоррена. Сам сир Уоррен погиб где-то в поле, и кто ее держит теперь, я не знаю, но этого места лучше избегать. Советую вам ехать через лес, на юго-восток.

— Хорошо, так и сделаем, — ответила Бриенна. — Благодарю тебя.

«Хватит и того, что ты заплатила ему золотом», — подумал Джейме, но промолчал. Он был сыт по горло пренебрежением, которое выказывала ему эта корова.

Крестьянскую лошадь она взяла себе, кобылу отдала сиру Клеосу. Джейме, как она и грозилась, достался мерин, что пресекло его мечты пришпорить своего скакуна и оставить женщину позади в облаке пыли.

Мужчина и мальчик вышли проводить их. Хозяин пожелал им счастливого пути и пригласил заезжать в лучшие времена. Парень стоял молча, держа арбалет под мышкой.

— Ты заведи себе копье или палицу, — сказал ему Джейме, — они тебе больше подойдут.

Парень набычился — вот и давай после этого советы. Джейме пожал плечами и поехал прочь, не оглядываясь.

Клеос не переставал жаловаться, скорбя об утраченной перине. Они ехали на восток вдоль освещенной луной реки. Красный Зубец здесь был очень широк, но мелок, с илистыми, заросшими тростником берегами. Конь Джейме шел ровно, хотя и уклонялся, бедняга, в сторону зрячего глаза. Хорошо было снова оказаться в седле… Джейме не сидел на коне с тех пор, как лучники Робба Старка убили под ним его скакуна в Шепчущем лесу.

Они доехали до сожженной деревни, и перед ними открылись обе дороги, равно непривлекательные, узкие, изрытые телегами крестьян, свозивших зерно к реке. Одна сворачивала на юго-восток и на обозримом расстоянии ныряла в лес, другая, более прямая и каменистая, вела на юг. Бриенна, окинув их взглядом, направила коня на южную дорогу, чем приятно удивила Джейме — он и сам бы так поступил.

— Но хозяин гостиницы предостерегал нас против этой дороги, — возразил Клеос.

— Он не хозяин гостиницы. — Бриенна сидела верхом без особого изящества, но уверенно. — Слишком уж он заботился о том, по какой дороге мы поедем, а в таких лесах как раз лихие люди и водятся. Может, он нарочно послал нас в ловушку.

— Молодец, женщина, — улыбнулся Джейме. — Могу поспорить, что у нашего хозяина на той дороге есть друзья. Те, чьи кони придают его конюшне столь неповторимый аромат.

— Может быть, он и про реку тоже солгал, чтобы всучить нам этих лошадей, — сказала женщина, — но я не могла рисковать. У Рубинового брода и на перекрестке дорог определенно должны быть солдаты.

Она, конечно, страшна, но не так уж и глупа, признал про себя Джейме.

Тусклый красный свет в верхних окнах башни они увидели еще издали, и Бриенна свернула в поле. Лишь когда маленький замок остался далеко позади, они снова выбрались на дорогу.

Прошло полночи, прежде чем женщина сочла безопасным остановиться. Все они к тому времени уже клевали носом в седлах. Они нашли приют в маленькой роще из дубов и ясеней, у лениво струящегося ручья. Костер женщина разводить не разрешила, и их запоздалый ужин состоял из черствых лепешек и копченой рыбы. Ночь дышала странным покоем. Месяц, окруженный звездами, светил на черном бархатном небе. Вдали слышался волчий вой. Одна из лошадей отозвалась на него тревожным ржанием, и снова настала тишина. Этих мест война не тронула. Джейме радовался, что он здесь, и что он жив, и что он возвращается к Серсее.

— Первая стража моя, — сказала Бриенна Клеосу, и Фрей вскоре тихо захрапел.

Джейме прислонился к стволу дуба, думая, что-то поделывают теперь Серсея и Тирион.

— Есть у вас братья и сестры, миледи? — спросил он.

Бриенна подозрительно покосилась на него.

— Нет, я у отца единственный… ребенок.

— Вы хотели сказать «сын»? — усмехнулся Джейме. — А он тоже считает вас сыном? Дочь из вас странная, должен признать.

Она молча отвернулась от него, крепко стиснув рукоять меча. Что за несчастное создание. Она чем-то напоминала ему Тириона, хотя на первый взгляд трудно было найти двух более несхожих людей. Возможно, это мысль о брате побудила его сказать:

— Я не хотел вас обидеть, Бриенна. Простите меня.

— Твоим преступлениям прощения нет, Цареубийца.

— Опять за свое. — Джейме рассеянно перекрутил свою цепь. — Ну чего ты злишься? Тебе я, насколько помню, никакого зла не сделал.

— Зато другим сделал. Тем, кого поклялся защищать. Слабым, невинным…

— Это ты про короля? — Все всегда сводится к нему, к Эйерису. — Не суди о том, чего не знаешь, женщина.

— Меня зовут…

— Да знаю, знаю. Тебе никто не говорил, что ты столь же занудлива, как и страшна?

— Ты не сможешь вывести меня из себя, Цареубийца.

— Смог бы, если б постарался.

— Зачем же ты тогда давал клятву? Зачем надел белый плащ, если знал, что предашь все, знаком чего он служит?

Зачем… Как бы объяснить, чтобы она поняла?

— Я был тогда мальчишкой пятнадцати лет, а в таком возрасте это великая честь.

— Это не оправдание, — презрительно бросила она.

«Что ж, верно — но правда тебе не понравится». В Королевскую Гвардию он вступил из-за любви.

Отец взял Серсею ко двору, когда ей было двенадцать, надеясь выдать ее за принца. Он отказывал всем искателям ее руки и держал при себе в башне Десницы, где она подрастала, делаясь все прекраснее. Отец, несомненно, ждал возмужания Визериса, а быть может, надеялся, что жена Визериса умрет в родах — Элия Дорнийская не отличалась крепким здоровьем.

Джейме, в свою очередь, провел четыре года, служа оруженосцем у сира Самнера Кракехолла, и заслужил свои шпоры в битве с Братством Королевского леса. Но когда он на обратном пути в Бобровый Утес заехал в Королевскую Гавань — главным образом, чтобы повидать сестру, — Серсея отвела его в сторону и рассказала, что лорд Тайвин намерен женить его на Лизе Талли и даже пригласил лорда Хостера в город, чтобы поговорить о приданом. Но если Джейме наденет белое, он всегда может быть рядом с ней, Серсеей.

Старый сир Харлан Грандисон недавно скончался во сне, что как раз прилично человеку, у которого в гербе спящий лев. Эйерису понадобится молодой человек на его место, так почему бы не взять рыкающего льва вместо спящего?

— Отец ни за что не согласится, — возразил Джейме.

— Король его и спрашивать не станет. А когда дело будет сделано, он уже не сможет выражать свое недовольство открыто. Эйерис вырвал язык сиру Илину Пейну только за похвальбу насчет того, что страной, мол, по-настоящему правит Десница. Он капитан гвардии Десницы, однако отец не посмел вмешаться! И тут тоже ничего не сможет сделать.

— Но ведь есть еще Бобровый Утес…

— Что тебе дороже — Утес или я?

Он помнил ту ночь, как будто это было вчера. Они провели ее в старой гостинице в Угревом переулке, подальше от любопытных глаз. Серсея пришла к нему в платье служанки, и это возбудило его еще больше. Джейме никогда еще не видел ее такой страстной. Она будила его каждый раз, когда он пытался уснуть. К утру Бобровый Утес стал казаться ему очень скромной ценой за счастье всегда быть с ней рядом. Он дал согласие, и Серсея обещала устроить остальное.

Месяц спустя в Бобровый Утес прилетел королевский ворон с уведомлением о том, что он, Джейме, избран для служения в Королевской Гвардии. Ему предписывалось предстать перед королем на большом турнире в Харренхолле, чтобы произнести свой обет и надеть белый плащ.

Это назначение избавило его от Лизы Талли, но в остальном все пошло не так, как было задумано. Отец никогда еще не бывал в такой ярости. Он не мог возражать открыто — тут Серсея рассудила верно, — но отказался под каким-то надуманным предлогом от поста десницы и возвратился в Бобровый Утес, взяв с собой дочь. Вместо того чтобы быть вместе, Серсея и Джейме просто поменялись местами, и он остался при дворе один, телохранителем безумного короля, а на шатком отцовском кресле тем временем сменилось четверо куда менее способных человек. Десницы возвышались и падали столь быстро, что Джейме помнил их гербы лучше, чем лица. Десницу с рогом изобилия и десницу с пляшущими грифонами отправили в изгнание, десницу с кинжалом и палицей окунули в дикий огонь и сожгли заживо. Лорду Россарту, последнему, служил эмблемой пылающий факел — не слишком счастливый выбор, учитывая судьбу его предшественника, но он был алхимиком и получил свой пост в основном за то, что разделял королевскую страсть к огню. Россарта надо было утопить, а не вспарывать ему живот.

…Бриенна по-прежнему ждала ответа.

— Ты была слишком мала, чтобы знать Эйериса Таргариена… — начал Джейме, но она и слушать не захотела.

— Эйерис был безумен и жесток, этого никто не отрицает. Однако он оставался королем, коронованным и помазанным, а ты поклялся защищать его.

— И знаю, в чем я клялся.

— И что сделал потом, тоже знаешь. — Она нависла над ним шестью футами мрачного, веснушчатого, с лошадиными зубами осуждения.

— А ты что сделала? Мы оба здесь цареубийцы, если то, что я слышал, правда.

— Я неповинна в смерти Ренли. Я убью всякого, кто будет утверждать обратное.

— Начни тогда с Клеоса. А потом тебе еще многих придется порешить, судя по его рассказу.

— Леди Кейтилин присутствовала при том, как был убит его величество, и видела. Там была тень. Свечи погасли, в шатре похолодало, а потом хлынула кровь…

— Прекрасно, — засмеялся Джейме. — Ты соображаешь быстрее, чем я, должен признать. Когда меня застали над телом моего короля, мне и в голову не пришло сказать: «Нет-нет, это не я, это тень, ужасная холодная тень». Скажи по правде, как один цареубийца другому: кто заплатил тебе за то, чтобы ты перерезала ему глотку, — Старки или Станнис? А может, Ренли пренебрег тобой? Или у тебя в ту пору месячные случились? Нельзя давать женщине в руки оружие, когда у нее месячные.

Ему показалось, что сейчас Бриенна его ударит. Ну, еще шаг — тогда он вырвет кинжал у нее из ножен и всадит ей в живот. Джейме уже подобрал ногу, готовясь вскочить, но женщина не двинулась с места.

— Быть рыцарем — это редкий и драгоценный дар, — сказала она, — тем более рыцарем Королевской Гвардии. Такой дар дается немногим, а ты презрел его и осквернил.

«Дар, которого ты, женщина, отчаянно желаешь сама, но никогда не получишь».

— Я честно заслужил свое рыцарское звание. Даром мне ничего не давалось. Я выиграл общую схватку на турнире в тринадцать лет, еще оруженосцем. В пятнадцать я выступил с сиром Эртуром Дейном против Братства Королевского леса, и он посвятил меня в рыцари прямо на поле брани. Не я замарал белый плащ, а он меня, так что избавь меня от своей зависти. Это боги позабыли снабдить тебя мужским членом, а не я.

Бриенна наградила его полным омерзения взглядом. «Она охотно изрубила бы меня на куски, если б не ее хваленая клятва. Ну и хорошо. Довольно с меня высоконравственных проповедей и девичьих бредней». Женщина отошла, не сказав больше ни слова, и Джейме свернулся под плащом, надеясь, что ему приснится Серсея.

Но ему приснился Эйерис Таргариен — король расхаживал один по тронному залу, ковыряя свои покрытые коростой руки. Этот болван вечно умудрялся поранить себя об острия и шипы Железного Трона. Джейме проскользнул через королевскую дверь в своих золотых доспехах, с мечом в руке. Золотые доспехи, а не белые, только об этом никто не помнит. Надо было снять заодно и тот проклятый плащ.

Эйерис увидел его обагренный клинок и осведомился, чья это кровь — не лорда ли Тайвина? «Мне нужно, чтобы этот изменник умер. Мне нужна его голова, и ты мне ее принесешь, а иначе я сожгу тебя со всеми остальными. Со всеми предателями. Россарт говорит, что они прячутся в стенах! Ничего, скоро им станет жарко. Чья это кровь? Чья?»

«Россарта», — сказал Джейме.

Тогда пурпурные глаза округлились, и королевский рот в ужасе раскрылся. Эйерис обмарался и побежал к Железному Трону. Джейме под пустыми взорами черепов на стенах стащил со ступеней последнего короля-дракона, визжащего, как свинья, и воняющего, как выгребная яма. Единственный надрез по горлу — больше ничего не потребовалось. Как все просто, подумал он тогда. Король не должен умирать с такой легкостью. Россарт по крайней мере оказал сопротивление, хотя, по правде сказать, дрался он как алхимик. Странно, что никого никогда не занимало, кто убил Россарта… впрочем, он был низкого рода. Десница на час, еще одна причуда Безумного Короля.

Сир Элис Вестерлинг, лорд Кракехолл и другие отцовские рыцари ворвались в зал как раз вовремя, чтобы увидеть заключительную сцену, поэтому Джейме не успел исчезнуть и не дал случая какому-нибудь хвастуну присвоить себе его вину и славу. Нет, только вину… он понял это сразу, увидев, как они на него смотрят… хотя, возможно, они просто боялись. Ведь он, хотя и Ланнистер, входил в число семерых белых рыцарей Эйериса.

«Замок наш, сир, и город тоже», — сказал ему Роланд Иракехолл, но это было правдой только наполовину. Верные Таргариену воины все еще умирали на дворовой лестнице и в оружейной, Григор Клиган и Амори Лорд штурмовали стены крепости Мейегора, а Нед Старк еще только провел своих северян в Королевские ворота, но Кракехолл этого знать не мог. Лорд как будто даже не удивился, найдя Эйериса убитым: ведь Джейме был сыном лорда Тайвина задолго до того, как стал рыцарем Королевской Гвардии.

«Скажите им, что Безумный Король мертв, — приказал Джейме. — Пощадите всех, кто сдастся, и возьмите их в плен».

«Следует ли мне также провозгласить нового короля?» — спросил Кракехолл, и Джейме хорошо понял смысл его вопроса. Кто это будет: ваш отец, Роберт Баратеон, или вы хотите посадить на престол другого драконьего короля? Джейме вспомнил на миг о Визерисе, бежавшем на Драконий Камень, и грудном сыне Рейегара Эйегоне, который остался со своей матерью в крепости Мейегора. Новый Таргариен на троне, и отец десницей при нем. Волки подымут вой, а штормовой лорд лопнет от ярости. Какой-то миг Джейме тешился этой мыслью, а потом взглянул на короля, распростертого на полу в луже крови, и подумал: в них обоих течет его кровь. «Провозглашайте, кого вам охота», — сказал он Кракехоллу, взошел наверх и сел на Железный Трон, положив меч на колени. Он желал посмотреть, кто первый потребует себе королевство. Так случилось, что первым явился Эддард Старк.

«Ты тоже не имел права судить меня, Старк».

В его сне мертвецы горели клубящимся зеленым пламенем, а Джейме метался вокруг них со своим золотым мечом, но на месте каждого срубленного им возникало двое новых.

Бриенна разбудила его, ткнув сапогом в ребра. Было еще темно, и начинался дождь. Они позавтракали лепешками, рыбой и ягодами, которые набрал Клеос, и сели на коней еще до восхода.

Тирион

Евнух вошел, мурлыча что-то под нос, в одеждах из персикового шелка и благоухающий лимоном. Увидев Тириона, сидящего у очага, он замер на месте.

— Милорд Тирион, — воскликнул он вслед за этим. Возглас получился визгливым и сопровождался нервным смешком.

— Стало быть, ты еще помнишь меня? А я уж начал сомневаться.

— Очень, очень рад видеть вас воспрявшим и полным сил. — Варис расплылся в самой подобострастной из своих улыбок. — Хотя я, признаться, не ожидал найти вас здесь, в моем скромном жилище.

— Оно у тебя действительно скромное — даже слишком. — Тирион дождался, когда Вариса вызовут к отцу, а затем потихоньку нанес ему визит. Покои евнуха состояли из трех тесных, без окон, каморок под северной стеной замка. — Я надеялся найти здесь корзины, полные сочных секретов, которые помогли бы мне скоротать ожидание, но ничего такого не обнаружил. — Тирион и потайные ходы заодно поискал, зная, что Паук способен появляться в самых разных местах незамеченным, но и тут не преуспел. — В кувшине у тебя вода, о милосердные боги, спальня не шире гроба, а уж кровать… она правда каменная или только на ощупь такая?

Варис закрыл за собой дверь и запер ее.

— Меня мучают боли в спине, милорд, и я предпочитаю спать на твердом.

— Я всегда думал, что ты любишь нежиться на перине.

— Я полон неожиданностей. Вы, должно быть, сердитесь за то, что я бросил вас после битвы.

— Просто я теперь смотрю на тебя как на члена моей семьи.

— Это произошло не от недостатка любви, мой добрый лорд. У меня нежное сердце, а ваш шрам так ужасен… — Евнух изобразил, что содрогается. — Ваш бедный нос…

Тирион раздраженно потер свой рубец.

— Я сделаю себе новый, золотой. Какой бы ты предложил, Варис? Как у тебя, чтобы вынюхивать секреты? Или мне заказать золотых дел мастеру отцовский нос? — Тирион улыбнулся. — Мой благородный отец трудится столь усердно, что я почти не вижу его. Правда ли, что он хочет вернуть великого мейстера Пицеля в малый совет?

— Да, милорд.

— Кого же мне следует благодарить за это — мою дражайшую сестрицу? — Обнаружив, что Пицель шпионит в пользу сестры, Тирион лишил его чина, бороды и достоинства и бросил в темницу.

— Нет-нет, милорд. Благодарите архимейстеров Старгорода — это они настаивали на возвращении Пицеля, заявляя, что только Конклав может сместить великого мейстера.

Дурачье проклятое, подумал Тирион.

— Мне помнится, палач Мейегора детского сместил трех подряд посредством своего топора.

— Совершенно верно — а Эйегон Второй скормил великого мейстера Герардиса своему дракону.

— У меня, увы, дракона нет. Пожалуй, мне следовало окунуть Пицеля в дикий огонь и поджечь — возможно, Цитадель это бы больше устроило.

— Во всяком случае, это бы больше соответствовало традиции, — хихикнул евнух. — К счастью, мудрость возобладала — Конклав утвердил отставку Пицеля и теперь приискивает ему преемника. Рассмотрев кандидатуры мейстера Тарквина, сына веревочных дел мастера, и мейстера Эррека, побочного отпрыска межевого рыцаря, и доказав тем к собственному удовлетворению, что одаренность в их ордене значит больше, чем происхождение, Конклав вознамерился прислать нам мейстера Гормена, Тирелла из Хайгардена. Когда я доложил об этом вашему лорду-отцу, он незамедлительно принял меры.

Тирион знал, что Конклав заседает в Старгороде при закрытых дверях и его решения предположительно должны быть тайной для всех. Стало быть, у Вариса и в Цитадели есть свои пташки.

— Понимаю. Отец решил сорвать розу до того, как она расцветет. — Тирион не сдержал усмешки. — Пицель — мерзкая жаба, но лучше уж ланнистерская жаба, чем тирелловская, верно?

— Великий мейстер Пицель всегда был добрым другом вашего дома, — умильно произнес Варис. — Возможно, вам будет утешительно узнать, что сир Борос Блаунт тоже восстановлен.

Серсея лишила сира Бороса белого плаща за то, что он не умер, защищая принца Томмена, когда Бронн захватил мальчика на дороге в Росби. Борос никогда не числился у Тириона в друзьях, но после всего случившегося он, пожалуй, и Серсею ненавидит не меньше, а это уже кое-что.

— Блаунт — отъявленный трус, — проронил Тирион.

— Что вы говорите. Но королевские гвардейцы, по традиции, принимаются на службу пожизненно. Быть может, сир Борос в будущем еще проявит храбрость, а уж преданность — несомненно.

— Преданность моему отцу, — со значением сказал Тирион.

— Раз уж мы заговорили о Королевской Гвардии… быть может, ваш приятнейше неожиданный визит имеет отношение к павшему собрату сира Бороса, отважному сиру Мендону Муру? — Евнух погладил свою напудренную щеку. — Ваш Бронн с недавних пор проявляет к нему большой интерес.

Бронн раскопал о сире Мендоне все, что мог, но Варису наверняка известно намного больше… вот только захочет ли он поделиться своими знаниями?

— У него, похоже, не было ни единого друга, — осторожно сказал Тирион.

— Печально, очень печально. В Долине, если поворошить камни, можно было бы найти какую-то его родню, но здесь… Лорд Аррен привез его в Королевскую Гавань, а Роберт дал ему белый плащ, но особой любви к нему ни один из них не питал, и он был не из тех, кого простой народ приветствует на турнирах, несмотря на свое неоспоримое мастерство. Даже его собратья по Королевской Гвардии не испытывали к нему теплых чувств. Сир Барристан сказал однажды, что у сира Мендона нет иного друга, кроме меча, и в жизни для него не существует ничего, кроме долга… но, по-моему, это задумывалось не совсем как похвала. А ведь это странно, если вдуматься, не так ли? Именно эти качества мы хотим видеть в наших королевских гвардейцах — мы как бы ожидаем, что они посвятят своему королю всю свою жизнь без остатка. С этой точки зрения наш Храбрый сир Мендон был идеальным белым рыцарем. И умер он, как подобает рыцарю Королевской Гвардии — с мечом в руке, защищая лицо королевской крови. — Евнух сладко улыбнулся, пристально глядя на Тириона.

Пытаясь убить лицо королевской крови, следовало бы сказать. Вероятно, Варис знает гораздо больше, чем говорит. Ничего нового Тирион от него не услышал. Бронн докладывал в основном то же самое. Тирион нуждался в каком-нибудь звене, связывавшем рыцаря с Серсеей, в каком-нибудь знаке того, что он был ее орудием… Но мы не всегда получаем то, что хотим, уныло подумал Тирион, и это напомнило ему…

— Я пришел к тебе не из-за сира Мендона.

— Понимаю. — Варис прошел к кувшину с водой и спросил, наполняя чашу: — Могу ли я угостить вас, милорд?

— Да, только не водой. Я хочу, чтобы ты привел мне Шаю.

Варис отпил глоток.

— Разумно ли это, милорд? Она такое милое дитя — жаль будет, если ваш отец ее повесит.

Тириона не удивило, что Варис об этом знает.

— Нет, это неразумно. Это откровенное безумие. Я хочу повидать ее в последний раз, прежде чем отослать ее прочь. Не могу выносить, когда она так близко.

— Понимаю.

«Где уж тебе понять!» Тирион видел ее не далее как вчера — она поднималась по наружной лестнице с ведром воды. Какой-то молодой рыцарь предложил помочь ей, а она тронула его за руку и улыбнулась, а у Тириона от этого зрелища все нутро скрутило. Они прошли в паре дюймов друг от друга — он вниз, она вверх — так близко, что Тирион ощутил чистый запах ее волос. «Милорд», — сказала она с легким реверансом, и ему захотелось схватить ее и поцеловать при всех, но он только коротко кивнул и проковылял мимо.

— Я видел ее несколько раз, — сказал он Варису, — но не посмел заговорить с ней. Я подозреваю, что за каждым моим шагом следят.

— И правильно подозреваете, милорд.

— Ты о чем это?

— Кеттлблэки то и дело ходят с докладами к вашей дражайшей сестре.

— Как подумаешь, сколько я им переплатил… может, если добавить еще, они перестанут бегать к Серсее?

— Все возможно, но я бы за это не поручился. Они теперь рыцари, все трое, и ваша сестра обещала, что и впредь не оставит их своей милостью. — С губ евнуха сорвался ехидный смешок. — А старший, сир Осмунд из Королевской Гвардии, мечтает о милостях… особого рода. Вы можете платить им наравне с королевой, но у нее имеется и другой кошелек, совершенно неистощимый.

Седьмое пекло.

— Ты полагаешь, что Серсея спит с Осмундом Кеттлблэком.

— О боги мои, нет — такое предположение было бы смертельно опасным, вам не кажется? Нет, королева только намекает… возможно, завтра… или после свадьбы короля… улыбка, шепот, откровенная шутка… грудь, мимоходом задевшая рукав… но все это приносит свои плоды. Впрочем, что может евнух смыслить в таких вещах? — Кончик языка шмыгнул по нижней губе Вариса, как робкий розовый зверек.

«Если бы я смог вывести их за рамки невинного ухаживания и устроить так, чтобы отец застал их вместе…» Тирион потрогал рубец на носу. Пока он не знал, как это сделать, но потом, может, что-нибудь и придумает.

— Этим занимаются только Кеттлблэки?

— Если бы так, милорд. Боюсь, что за вами наблюдает много глаз. Вы, как бы это сказать… человек заметный. И не пользуетесь особой любовью, как это ни печально. Сыновья Яноса Слинта охотно донесли бы на вас, чтобы отомстить за отца, а наш любезный лорд Петир имеет друзей в половине борделей Королевской Гавани. Случись вам проявить неосторожность и посетить одно из этих заведений, он сразу же узнает об этом, а за ним и ваш лорд-отец.

Значит, все обстоит еще хуже, чем он опасался.

— А сам отец? Кого он приставил шпионить за мной?

На этот раз евнух засмеялся громко.

— Меня, милорд, меня.

Тирион тоже посмеялся. Не такой он дурак, чтобы доверять Варису больше, чем приходится, — но евнух уже знает о Шае вполне достаточно, чтобы хоть сейчас вздернуть ее на виселицу.

— Ты проведешь Шаю ко мне сквозь стены, втайне от все этих соглядатаев, как раньше делал.

— Ничто не доставило бы мне большего удовольствия, милорд, но… Король Мейегор не желал, чтобы крысы водились в его собственных стенах, если вы понимаете, о чем я. Один потайной ход на случай возможного бегства от врагов у него все-таки был, но ни с какими другими он не связан. Я мог бы, конечно, ненадолго увести вашу Шаю от леди Лоллис, но не смогу провести ее в вашу спальню незамеченной.

— Тогда приведи ее в какое-нибудь другое место.

— Куда же? Безопасного места нет.

— Есть, — усмехнулся Тирион. — Тут. Мне сдается, пора использовать твое твердокаменное ложе с большей пользой.

Евнух раскрыл рот и хихикнул.

— Лоллис уже на сносях и легко утомляется. Думаю, к восходу луны она будет крепко спать.

Тирион соскочил со стула.

— Стало быть, как луна взойдет. Позаботься, чтобы здесь стояло вино и две чаши.

— Слушаюсь, милорд, — поклонился Варис.

До конца дня время ползло, словно червь в патоке. Тирион поднялся в замковую библиотеку и попытался отвлечься, читая «Историю ройнарских войн» Бельдекара, но вместо слонов на картинках ему виделась улыбка Шаи. Ближе к вечеру он оставил чтение и приказал налить себе ванну. Он скреб себя, пока вода не остыла, и даже велел Поду подстричь ему бакенбарды. Эта пегая поросль, составленная из бело-желто-черных жестких и скрученных волос, вряд ли могла порадовать глаз, но закрывала часть его лица и тем выполняла свое назначение.

Чистый, розовый и подстриженный, Тирион выбрал в своем гардеробе пару тугих атласных бриджей, окрашенных в багряный цвет Ланнистеров, и свой лучший дублет из черного бархата с заклепками в виде львиных голов. Сюда хорошо подошла бы его цепь из золотых рук, но отец украл ее у него, пока он лежал на смертном одре. Только одевшись, Тирион осознал всю глубину своего безумия. Седьмое пекло, карлик, неужто ты и рассудок утратил заодно с носом? Всякий, кто увидит тебя, непременно полюбопытствует, с чего это ты так вырядился, идя к евнуху. Тирион выругался и переоделся в черные шерстяные бриджи, белую рубашку и потертый кожаный камзол. Ничего, говорил он себе, дожидаясь восхода луны. Что бы ты на себя ни надел, все равно останешься карликом. Все равно не станешь таким, как тот рыцарь на лестнице, длинноногим и широкоплечим, с твердым мускулистым животом.

Как только луна выглянула из-за стен замка, он сказал Подрику, что идет к Варису.

— Надолго, милорд? — спросил мальчик.

— Надеюсь.

Красный Замок теперь был перенаселен, и он не мог пройти незамеченным. У дверей на часах стоял сир Бейлон Сванн, у подъемного моста — сир Лорас Тирелл. Тирион обменялся любезностями с обоими. Странно было видеть Рыцаря Цветов в белом — прежде он всегда блистал всеми цветами радуги.

— Сколько вам лет, сир Лорас? — спросил Тирион.

— Семнадцать, милорд.

Ему семнадцать, он красив и успел уже сделаться легендой. Половина девушек Семи Королевств мечтает лечь с ним в постель, и все мальчишки мечтают стать такими, как он.

— Простите, что я спрашиваю, сир, — но зачем молодому человеку семнадцати лет вступать в Королевскую Гвардию?

— Эйемон, Драконий Рыцарь, тоже принес обет в семнадцать, а ваш брат Джейме и того раньше.

— Их мотивы мне известны, но ваши? Честь служить рядом с такими образцами рыцарства, как Меррин Трант и Борос Блаунт? Ради того, чтобы охранять жизнь короля, вы жертвуете собственной жизнью. Отказываетесь от земель и титулов, от надежды иметь жену, детей…

— Род Тиреллов продолжат мои братья. Третьему сыну нет нужды жениться и обзаводиться потомством.

— Нужды нет, это верно, но многие находят это приятным. И как же быть с любовью?

— Когда солнце закатилось, ни одна свеча его не заменит.

— Это строка из песни? — Тирион с улыбкой склонил голову набок. — Теперь я вижу, что вам семнадцать.

— Вы смеетесь надо мной? — напрягся сир Лорас. Экий щепетильный юноша.

— Нет-нет. Простите меня, если я вас обидел. Я тоже любил когда-то, и у нас была своя песня. «Была моя любовь прекрасна, словно лето, и локоны ее — как солнца свет». — Тирион пожелал сиру Лорасу доброго вечера и пошел дальше.

Около псарни латники стравливали пару собак. Тирион посмотрел, как более мелкий отгрыз полморды большому, и заслужил несколько смешков, заметив, что побежденный теперь похож на Сандора Клигана. Затем, надеясь, что усыпил все подозрения, он дошел до северной стены и спустился по короткой лестнице в комнаты евнуха. Дверь отворилась, не успел он постучать.

— Варис? — Тирион скользнул внутрь. — Ты здесь? — В комнате горела одинокая свеча, насыщая воздух ароматом жасмина.

— Милорд. — На свет вышла дородная женщина с розовым лунообразным лицом и тяжелыми темными локонами. Тирион попятился. — Что-то не так? — спросила она.

Варис, раздраженно сообразил Тирион.

— На один жуткий миг я подумал, что ты привел мне Лоллис вместо Шаи. Где она?

— Здесь, милорд. — Она закрыла ему глаза руками сзади. — Угадай, что на мне надето.

— Ничего.

— Ишь какой прыткий, — надулась она и убрала руки. — Как ты узнал?

— Ты очень красива без ничего.

— Правда?

— Правда.

— Тогда нечего болтать — пора делом заняться.

— Сначала надо избавиться от леди Варис. Я не из тех карликов, что ломаются на публике.

— Он уже ушел.

Тирион оглянулся. Евнух и правда исчез, вместе с юбками и прочими финтифлюшками. Значит, тут потайная дверь имеется. Он не успел додумать эту мысль, потому что Шая повернула его голову обратно и поцеловала его. Рот у нее был мокрый и жадный, и она как будто даже не замечала его шрама и урезанного наполовину носа. Ее кожа под его пальцами напоминала теплый шелк. Когда Тирион задел ее левый сосок, тот сразу отвердел.

— Скорей, — прошептала она между поцелуями, пока он развязывал свои тесемки, — скорей. Хочу тебя, хочу, хочу. — Он не успел даже раздеться как следует — Шая выдернула его член из штанов, кинула Тириона на пол и оседлала. Она вскрикнула, когда он вонзился в нее, и понеслась вскачь, стеная: — Мой гигант, мой гигант, мой гигант. — Тирион так изголодался, что взорвался уже на пятом ее возгласе, но Шая не стала его укорять, только улыбнулась с озорством и поцеловала его потный лоб. — Мой гигант Ланнистер. Останься во мне — мне нравится чувствовать тебя там.

Тирион обнял ее и остался. Как это хорошо — обниматься. Неужели это можно счесть преступлением, достойным казни через повешение?

— Шая, милая, — сказал он, — это наша последняя встреча. Опасность слишком велика. Если мой лорд-отец узнает о твоем существовании…

— Мне нравится твой шрам. — Она провела по нему пальцем. — Ты с ним такой свирепый и сильный.

— Страшный, ты хочешь сказать, — засмеялся он.

— Милорд мне никогда не покажется страшным. — Она поцеловала обрубок его носа.

— Тебя должны беспокоить не мои шрамы, а мой отец…

— Я его не боюсь. Милорд отдаст мне мои драгоценности и шелка? Я просила Вариса, когда тебя ранили, но он не отдал. Что было бы с ними, если б ты умер?

— Но я же не умер — вот он я.

— Это верно. — Шая с улыбкой поерзала на нем. — Ты там, где тебе и положено быть. — Ее рот капризно скривился. — Но долго ли мне еще маяться у Лоллис теперь, когда ты поправился?

— Ты что, не слышала? Ты можешь остаться у Лоллис, но лучше будет, если ты уедешь из города.

— Не хочу я никуда уезжать. Ты обещал, что после битвы снова поселишь меня в моем доме. — Ее плоть легонько сжала его внизу, и он почувствовал, что снова твердеет. — Ты говорил, что Ланнистеры всегда платят свои долги.

— Шая, проклятие богам, перестань. Послушай меня. Ты должна уехать. В городе полно Тиреллов, и с меня не спускают глаз. Ты не понимаешь, как это опасно.

— А можно мне пойти на королевскую свадьбу? Лоллис не пойдет. Я ей толкую, что в тронном зале короля ее никто насиловать не станет, но она такая глупая. — Шая скатилась с него, и их тела с чмоканьем разъединились. — Саймон говорит, там будет состязание певцов, и акробаты, и дурацкий турнир.

Тирион совсем позабыл об этом трижды проклятом певце, развлекавшем Шаю.

— Где ты с ним встретилась?

— Я рассказала о нем леди Танде, и она наняла его играть для Лоллис. Музыка успокаивает ее, когда ребенок брыкается. Саймон говорит, там будет ученый медведь и борские вина. Я никогда не видела, как медведь пляшет.

— Он это делает еще хуже, чем я. — Его заботил певец, а не медведь. Одно неосторожное слово, попавшее не в то ухо, — и Шаю повесят.

— Саймон говорит, на пиру будет семьдесят семь блюд и большой пирог, в который запекут сто голубей. Когда пирог разрежут, они вылетят.

— А потом усядутся на стропилах и будут гадить на головы гостям. — Тирион уже имел дело с подобного рода свадебными пирогами и подозревал, что его голуби предпочитают всем остальным.

— Можно, я наряжусь в шелк и бархат и пойду как леди, а не как служанка? Никто и не узнает, кто я такая.

Еще как узнают, подумал Тирион.

— Леди Танда может удивиться, откуда на горничной ее дочери столько драгоценностей.

— Саймон говорит, гостей будет целая тысяча. Она меня и не увидит. Я найду себе место в темном уголке ниже солонки, а когда ты выйдешь по нужде, улизну и встречусь с тобой. — Она взяла его член в ладони. — Под платье я ничего надевать не стану, и милорду даже развязывать ничего не придется. — Ее пальцы дразнили его, двигаясь вверх и вниз. — А если захочешь, я сделаю вот так. — Она охватила его плоть губами.

На этот раз он продержался подольше. Шая свернулась калачиком рядом с ним.

— Ты ведь позволишь мне пойти, правда?

— Шая, — простонал он, — это опасно.

Она замолчала. Тирион пытался говорить о другом, но каждый раз натыкался на стену надутой учтивости, столь же ледяную и неподатливую, как та Стена, которую он посетил на севере. Боги праведные, устало думал он, следя, как догорает свеча, — как я мог допустить такое снова, после Тиши? Или я в самом деле такой дурак, каким считает меня отец? Он охотно пообещал бы ей все, что она хочет, и ввел бы ее в свою опочивальню, и одел бы в шелк и бархат, которые она так любит. Будь его воля, на свадьбе у Джоффри она сидела бы рядом с ним и плясала со всеми медведями подряд. Но если бы ее повесили, он бы этого не вынес.

Когда свеча догорела, Тирион освободился из объятий Шаи и зажег другую, а потом принялся простукивать стены, ища потайную дверь. Шая, сидевшая, поджав ноги и охватив себя руками, долго смотрела на него и наконец сказала:

— Это под кроватью. Люк и ступеньки.

— Под кроватью? — недоверчиво повторил он. — Да ведь она каменная. Сто пудов весит.

— Варис на что-то нажимает, и она поднимается в воздух. Я спросила, как он это делает, а он говорит — это волшебство.

— Угу, — не сдержал усмешки Тирион. — Такое волшебство называется «противовес».

— Мне надо идти, — сказала Шая и встала. — Иногда, если ребенок сильно брыкается, Лоллис просыпается и зовет меня.

— Варис вот-вот вернется. Он, думаю, слушает все, о чем мы тут говорим. — Тирион поставил свечу. На бриджах спереди виднелось мокрое пятно, но авось в темноте его никто не заметит. Шае он велел одеться и ждать евнуха.

— Ладно, подожду. Ты мой лев, правда? Мой гигант Ланнистер?

— Да. А ты…

— …твоя шлюха. — Она приложила палец к его губам. — Знаю, знаю. Твоей леди я быть не могу, иначе ты бы взял меня на праздник. Ну ничего. Мне и шлюхой твоей нравится быть. Ты только не отпускай меня никуда, мой лев, и береги меня.

— Хорошо, — пообещал он, а голос внутри кричал: дурак ты, дурак. Ну зачем ты это сказал? Ты же собирался отослать ее прочь! Тирион, вопреки всему, поцеловал Шаю еще раз.

Обратная дорога показалась ему долгой и одинокой. Подрик Пейн уже спал на своем тюфячке в ногах кровати, но Тирион разбудил его и сказал:

— Бронна мне.

— Сира Бронна? — Под протер глаза. — Привести его, милорд?

— О нет, я разбудил тебя для того, чтобы обсудить, как он одевается. — Сарказм Тириона пропал понапрасну — Под только вытаращился на него, и он, воздев в отчаянии руки, сказал: — Да. Приведи его. Прямо сейчас.

Парень поспешно оделся и опрометью выскочил из комнаты. «Неужели я действительно такой страшный?» Тирион переоделся в халат и налил себе вина.

Миновало уже полночи, и он допивал третью чашу, когда Под наконец вернулся с рыцарем-наемником.

— Надеюсь, у парня была веская причина вытащить меня от Катаи, — сказал Бронн, усаживаясь.

— От Катаи? — раздраженно повторил Тирион.

— Хорошо быть рыцарем — не надо больше выискивать бордели подешевле, — ухмыльнулся Бронн. — Теперь Алаяйя и Мареи лежат на одной перинке с сиром Бронном посередке.

Тирион постарался подавить свое раздражение. Бронн имеет такое же право спать с Алаяйей, как любой другой, но все же… Тирион-то к ней ни разу не прикоснулся, несмотря на то что хотел. Правда, Бронн об этом знать не может. Сам он не осмеливался больше ходить к Катае. Если он пойдет, Серсея позаботится, чтобы отец об этом услышал, и тогда Яйя одними плетьми не отделается. Он послал ей серебряное, с яшмой, ожерелье и пару таких же браслетов в качестве извинения, но что до остального…

Ладно, нечего терзать себя попусту.

— Есть один певец, именующий себя Саймон Серебряный Язык, — устало молвил Тирион, отгоняя от себя чувство вины. — Иногда он играет для дочери леди Танды.

— Ну и что?

Убей его, следовало бы сказать — но ведь Саймон ничего такого не делает, только песни поет. И забивает Шае голову голубями и пляшущими медведями.

— Найди его, — сказал Тирион. — Найди, пока кто-нибудь другой не нашел.

Арья

Копаясь в огороде покойника, она услышала пение.

Арья замерла, недвижная как камень, зажав в руке три тощие морковки. При мысли о Кровавых Скоморохах и людях Русе Болтона по ней прошла дрожь. Так нечестно. Особенно теперь, когда они наконец добрались до Трезубца и думали, что опасность почти миновала.

Только с чего Скоморохи стали бы петь?

Песня разносилась вверх по реке из-за маленького пригорка на востоке.

— В Чаячьем городе девушка ждет, хей-хо, хей-хо!

Арья встала с морковками в руке. Похоже было, что певец идет по дороге вдоль реки. Пирожок в капусте, судя по выражению его лица, тоже услышал. Джендри спал в тени сожженного дома и не слышал ничего.

— Жди и надейся, твой милый придет, хей-хо, хей-хо!

За тихим плеском реки Арье, кроме голоса, послышались и звуки арфы.

— Слышишь? — хрипло прошептал Пирожок, прижимая к груди кочан капусты. Идет кто-то.

— Буди Джендри, только без шума, — велела она. — Потряси его. — Джендри просыпался легко в отличие от Пирожка, который без пинков и криков не поднимался.

— За годы разлуки любовь наградит, хей-хо, хей-хо. — Песня с каждым словом становилась все громче.

Пирожок бросил капусту.

— Надо спрятаться.

Хорошо бы, вот только куда? Сожженный дом и заросший огород торчат на самом берегу. У реки растет несколько ив, а внизу, на отмели, — тростник, но дальше место совсем голое. Не надо было им выходить из леса. Это голод их оттуда выгнал — захотелось овощей набрать. Хлеб и сыр, украденные из Харренхолла, вышли еще шесть дней назад.

— Уведи Джендри и лошадей за дом, — распорядилась Арья. Часть стены уцелела — авось двое мальчишек и трое лошадей сумеют за ней укрыться. Если только лошади будут вести себя тихо, а этому певцу не вздумается порыться в огороде.

— А ты?

— И спрячусь за деревом. Может, он там один. Если привяжется, я его убью. Иди!

Пирожок ушел, а она бросила морковки и вытащила из-за плеча краденый меч. Она носила его за спиной — он был сделан на взрослого мужчину и чиркал по земле, если повесить его на пояс. А уж тяжелый какой! Арья вспоминала свою Иглу всякий раз, как брала в руки эту неуклюжую железяку. Но все-таки это меч, которым можно убить — этого достаточно.

Легко ступая, она укрылась за стволом старой плакучей ивы на повороте дороги, вдавив колено в илистую, поросшую травой почву. «Старые боги, — молилась она под звуки песни, — древесные боги, укройте меня, и пусть он пройдет мимо. — Но тут одна из лошадей заржала, и песня оборвалась. — Он слышал — но, может быть, он там один, а если нет, то ведь они могут так же бояться нас, как мы их».

— Слыхал? — спросил мужской голос. — Там за стеной кто-то есть.

— Точно, — ответил другой голос, пониже. — Как по-твоему, Лучник, кто это может быть?

Стало быть, их двое. Арья прикусила губу. Она не видела их из-за ивовых ветвей, только слышала.

— Медведь. — Третий голос — или это снова первый?

— На медведе мяса много, — сказал бас, — и сала тоже, по осени. Если правильно приготовить, очень вкусно.

— А может, там волк. Или лев.

— На четырех ногах или на двух?

— Да какая разница.

— И то верно. Что ты хочешь делать с этими стрелами, Лучник?

— Пущу парочку поверх стены. Тогда тот, кто там затаился, мигом выскочит, вот увидишь.

— А если там какой-нибудь добрый человек прячется? Или женщина с грудным дитем?

— Добрый человек вышел бы и показался — это только разбойники прячутся.

— И то верно. Ладно, стреляй.

— Не надо! — крикнула, вскочив на ноги, Арья и выставила вперед свой меч. Их было трое. Только трое. Сирио и не со столькими бы справился. Может, Джендри с Пирожком тоже придут ей на подмогу. Правда, они мальчишки, а эти взрослые.

Мужчины были пешие и все в грязи. Певца она узнала по маленькой арфе, которую он прижимал к груди, как мать младенца. Небольшого роста, лет пятидесяти, большеротый, остроносый, с редкими бурыми волосами. Одет в выгоревшее зеленое сукно со старыми кожаными заплатами, на поясе связка метательных ножей, за спиной топор лесоруба.

Другой был на добрый фут выше и походил на солдата. У него на кожаном с заклепками поясе висели длинный меч и кинжал, на рубаху были нашиты перехлестывающиеся стальные кольца, голову покрывал черный железный, конусом, полушлем. В косматой бурой бороде прятались плохие зубы, но больше всего в глаза бросался желтый плащ с капюшоном. Толстый и тяжелый, с пятнами от травы и крови, подпаленный внизу и залатанный замшей на правом плече, этот плащ придавал своему хозяину сходство с какой-то огромной желтой птицей.

Последний из троицы, молодой парень, был тонок, как его лук, но не столь высок. Рыжий и веснушчатый, он имел на себе нагрудник с заклепками, высокие сапоги и кожаные перчатки без пальцев, а за спиной у него висел колчан. Шесть стрел с серым гусиным оперением торчали в земле перед ним, как маленькая изгородь.

Все трое смотрели на Арью, стоящую посреди дороги с мечом в руке. Наконец арфист дернул одну из струн и сказал:

— Мальчик, положи-ка свой меч, пока не порезался. Он чересчур велик для тебя, и потом, Энги успеет пустить в тебя три стрелы, прежде чем ты до нас доберешься.

— Не успеет. И я девочка, а не мальчик.

— В самом деле? Виноват, — поклонился певец.

— Идите своей дорогой. Просто ступайте мимо, а ты себе пой дальше, чтобы мы слышали, где вы. Уходите, и я вас не трону.

— Лим, ты слыхал — она нас не тронет! — засмеялся рыжий лучник.

— Слыхал, — басом ответил здоровяк Лим.

— Дитя, — сказал певец, — положи меч, а мы отведем тебя в безопасное место и накормим. В этих краях водятся волки, львы и твари еще хуже этих. Негоже маленькой девочке бродить здесь одной.

— Она не одна. — Джендри выехал из-за дома, а за ним Пирожок с ее лошадью в поводу. Джендри в своей кольчуге и с мечом казался почти взрослым и весьма опасным, Пирожок оставался Пирожком. — Делайте как она говорит и оставьте нас в покое.

— Двое да трое, — нараспев произнес певец, — все, что ли? А кони-то у вас славные — где вы их украли?

— Они наши. — Арья пристально наблюдала за ними. Певец заговаривает ей зубы, но опасность заключается в лучнике. Если он выдернет стрелу из земли…

— Может, назовете свои имена, как честные люди? — спросил певец.

— Я Пирожок, — тут же выпалил Пирожок.

— Тебе подходит, — улыбнулся певец. — Не часто встретишь мальчика с таким вкусным именем. А друзей твоих как звать — Окорок и Голубенок?

Джендри хмуро посмотрел на него с седла.

— С чего мне называть вам свое имя? Ваших-то я пока не слышал.

— Ну что ж: я Том Семиручьевский, называемый чаще Томом Семиструнным или Томом-Семеркой. Этот верзила с черными зубами — Лим, прозванный так из-за своего лимонно-желтого плаща и сам кислый, как лимон. А паренек — это Энги, или Лучник.

— Теперь говорите, кто вы такие будете, — громыхнул своим басом Лим.

Арья не собиралась говорить им свое настоящее имя.

— Хотите, зовите Голубенком — мне все равно.

— Голубенок с мечом, — хохотнул Лим. — Такое не каждый день встретишь.

— А я Бык, — следуя примеру Арьи, заявил Джендри. Она его не упрекала — Бык все-таки лучше Окорока.

Том прошелся по струнам своей арфы.

— Пирожок, Голубенок и Бык. Никак сбежали с кухни лорда Болтона?

— Как ты догадался? — с беспокойством спросила Арья.

— Ты носишь на груди его знак, малютка.

Арья совсем забыла, что у нее под плащом, на пажеском дублете вышит ободранный человек Дредфорта.

— Не называй меня малюткой!

— Почему? — спросил Лим. — Ты ведь и правда маленькая.

— Нет, большая. Я уже не ребенок. — Еще бы: малые дети людей не убивают.

— Это я вижу, Голубенок. Никого из вас нельзя назвать детьми, раз вы служили у Болтона.

— Мы у него не служили. — Пирожок, как обычно, не понимал, когда лучше промолчать. — Мы уже жили в Харренхолле, когда он пришел, вот и все.

— Выходит, вы львята? — спросил Том.

— Нет, и не львята. Мы ничьи. А вы?

— Мы люди короля, — заявил Энги-Лучник.

— Какого короля? — нахмурилась Арья.

— Короля Роберта, — ответил Лим.

— Этого старого пьяницы? — презрительно бросил Джендри. — Да он же помер давно, его вепрь запорол — это все знают.

— Да, парень, к великому нашему сожалению, — сказал Том и взял на своей арфе печальную ноту.

Арье не верилось, что они люди короля — эти оборванцы смахивали скорее на разбойников. У них даже лошадей нет, а люди короля должны быть конными.

Но Пирожок тут же распустил язык:

— Мы ищем Риверран. Не знаете, сколько еще дней до него ехать?

Арья охотно убила бы его.

— Молчи, не то я камней тебе в болтливый рот напихаю.

— До Риверрана еще долго вверх по реке, — сказал Том. — Долго и голодно. Не хотите ли поесть горячего, прежде чем трогаться в путь? Тут недалеко есть гостиница, которую держат наши друзья. Разделим лучше эль и хлеб за одним столом, чем драться.

— Гостиница? — При мысли о горячем у Арьи в животе заурчало, но она не питала доверия к этому Тому. Не всякий, кто говорит с тобой ласково, тебе друг. — Недалеко, говоришь?

— Две мили вверх по реке — ну, скажем, не больше лиги.

Джендри, как и Арья, колебался.

— Что у вас за друзья такие? — настороженно спросил он.

— Просто друзья. Забыл, что это означает?

— Хозяйку зовут Парна, — вставил Том. — Язык у нее острый и глаз тоже, с этим не поспоришь, но сердце добре, и маленьких девочек она любит.

— Я не маленькая, — сердито отрезала Арья. — А еще кто там есть? Ты сказал «друзья».

— Еще ее муж и сирота, которого они к себе взяли. Ничего дурного они вам не сделают. Там есть эль, если вы до него уже доросли, свежий хлеб — а может, и мясо найдется. — Том оглядел усадьбу. — Пригодится и то, что вы тут наворовали у старого Пата.

— Мы не воры, — возразила Арья.

— А кто ты старому Пату — дочь или племянница? Только не ври, Голубенок. Я сам хоронил старого Пата под той ивой, где ты пряталась, и ты на него совсем не похожа. — Том снова извлек из арфы печальный звук. — Мы много хороших людей схоронили за прошлый год, и нам неохота хоронить еще и вас, клянусь моей арфой. Лучник, покажи ей.

Лучник отозвался так быстро, что Арья глазам своим не поверила, и стрела просвистела в дюйме от ее уха, вонзившись в ствол ивы позади нее. Лучник тем временем уже приготовил вторую стрелу. Ей казалось, что она понимает, что подразумевал Сирио, говоря «быстро, как змея» или «гладко, как летний шелк», но теперь она впервые увидела, что это такое на самом деле. Стрела снова прожужжала мимо, как пчела.

— Ты промахнулся, — заметила Арья.

— Дура же ты, если так думаешь. Они летят, куда я их посылаю.

— Это верно, — подтвердил Лим.

Лучника отделяло от острия ее меча около дюжины шагов. Ничего не поделаешь, поняла Арья, жалея, что у нее нет лука и она не умеет так же хорошо стрелять. Она угрюмо уперла свой тяжелый меч в землю.

— Ладно, поглядим на вашу гостиницу, — сказала она, скрывая сомнение за храбрыми словами. — Вы ступайте вперед, а мы поедем сзади, чтобы вас видеть.

— Впереди или позади, все едино, — с низким поклоном ответил ей Том. — Пошли, ребята, покажем им дорогу. Вытаскивай свои стрелы, Энги, они нам еще пригодятся.

Арья спрятала меч в ножны и перешла через дорогу к своим друзьям, которые держались подальше от трех незнакомцев.

— Пирожок, забери капусту, — сказала она, садясь верхом. — И морковку тоже.

В кои-то веки он не стал с ней спорить. Они отправились в путь в указанном ею порядке. Лошади медленно двигались по изрытой дороге в десятке шагов от трех пешеходов, но вскоре конные незаметно для себя почти поравнялись с пешими. Том Семиструнный шел медленно и все время бренчал на своей арфе.

— Вы какие-нибудь песни знаете? — спросил он. — Я охотно спел бы с кем-нибудь. У Лима слуха нет, а наш стрелок знает только марочные баллады, по сотне стихов каждая.

— Только у нас на Марках поют настоящие песни, — беззлобно ответил Энги.

— Петь вообще глупо, — заявила Арья. — Только шум поднимать. Мы вас услышали за целую милю и запросто могли бы убить.

Том улыбнулся, показывая, что он другого мнения.

— Есть вещи и похуже, чем умереть с песней на устах.

— Если бы тут поблизости были волки, мы бы знали, — вставил Лим. — Это наш лес.

— Но про нас-то вы не знали, — заметил Джендри.

— Не будь так уверен, парень, — сказал Том. — Иногда человек знает больше, чем говорит.

Пирожок поерзал в седле и сказал:

— Я знаю песню про медведя. Немного.

— Что ж, давай споем, сдобный ты наш. — Том ударил по струнам, запрокинул голову и запел: «Жил-был медведь, косолапый и бурый! Страшный, большой и с косматою шкурой!»

Пирожок подхватил с увлечением, покачиваясь на ходу в такт. К удивлению Арьи, голос у него оказался хороший, и пел он верно. Она не знала, что он способен еще на что-нибудь, кроме своего пекарского дела.

Чуть подальше в Трезубец впадала мелкая речка. Они перешли ее вброд, и пение спугнуло утку из тростника. Энги тут же сорвал с плеча лук и сбил ее. Утка шлепнулась недалеко от берега, и Лим, скинув свой желтый плащ, с охами и жалобами побрел к ней по колено в воде.

— Как по-твоему, есть у Шарны в погребе лимоны? — спросил Энги Тома, наблюдая за его продвижением. — Одна дорнийская девушка как-то приготовила мне утку с лимоном. — В его голосе слышалась грусть.

На том берегу Том и Пирожок возобновили пение, а утка заняла место на поясе у Лима под желтым плащом. Пение помогло скоротать дорогу, и недолгое время спустя в том месте, где Трезубец делал широкую излучину к северу, на берегу возникла гостиница. Арья подозрительно прищурилась, приближаясь к ней. На разбойничье логово этот дом не походил, что правда, то правда — он казался приветливым, даже уютным со своим беленым верхом, грифельной крышей и ленивым дымком из трубы. К гостинице примыкала конюшня и другие службы, позади имелась пристань и росли яблони. А у пристани…

— Джендри, — тихо сказала Арья, — у них есть лодка. Мы могли бы проплыть на ней остаток пути до Риверрана. Мне кажется, это быстрее, чем ехать верхом.

— А ты ею управлять умеешь? — с сомнением спросил он.

— Надо только парус поставить, и ветер сам нас повезет.

— А если ветер не в ту сторону дует?

— Тогда надо грести.

— Против течения-то? — нахмурился Джендри. — Мне сдается, это будет медленно. И потом, вдруг она перевернется, и мы упадем в воду? Да и не наша это лодка, а гостиничная.

Ее можно и увести. Арья прикусила губу и промолчала. Они спешились перед конюшней. Других лошадей не было видно, но в стойлах громоздились кучи свежего навоза.

— Кто-то из нас должен остаться и постеречь лошадей, — сказала Арья.

— В этом нет нужды, Голубенок, — сказал, услышав ее, Том. — Пошли поедим, никуда они не денутся.

— Я останусь, — вызвался Джендри. — Только принесите мне что-нибудь из еды.

Арья кивнула и пошла за Пирожком и Лимом. Меч все так же висел у нее за спиной, а руку она не отводила от кинжала, украденного ею у Русе Болтона — на случай, если ей не понравится то, что окажется внутри.

Вывеска над дверью представляла какого-то старого короля на коленях. Посреди общей комнаты стояла, подбоченившись, очень высокая безобразная женщина с торчащим вперед подбородком.

— Не стой столбом, мальчик, — рявкнула она при виде Арьи, — или ты девочка? Все равно, не стой у меня на дороге. Либо войди, либо выйди. А ты, Лим, что делаешь? Посмотри, как на полу наследил!

— Мы подстрелили утку. — Лим выставил птицу вперед, как мирный флаг.

Женщина тут же ее схватила.

— Ты хочешь сказать, что ее Энги подстрелил. Снимай сапоги — ты что, глухой или просто дурак? Муж!! — завопила она. — Иди сюда, ребята вернулись. Муж!

Из погреба, ворча, вылез мужчина в грязном переднике, на голову ниже женщины, с желтым одутловатым и рябым лицом.

— Я здесь, женщина, хватит орать. Чего тебе?

— Повесь ее, — сказала она, протягивая ему утку.

Энги пошаркал ногами.

— Мы, собственно, располагали ее съесть, Шарна. С лимоном, если у тебя найдется.

— С лимоном! Где ж мне его взять? Тут тебе не Дорн, дуралей конопатый! Если так неймется, сбегай туда да нарви нам корзинку, а заодно оливок и гранатов прихвати. Могу разве что от Лимова плаща кусок оторвать, только утка все равно должна повисеть пару дней. Ешь крольчатину или вовсе ничего не получишь. Кролика на вертеле поджарить быстрее всего, если не терпится. А не то можно жаркое приготовить, с луком и элем.

Арья прямо-таки чувствовала во рту вкус этого кролика.

— Денег у нас нет, зато мы принесли вам капусты и морковки, — сказала она.

— Да ну? И где же они?

— Отдай ей капусту, Пирожок, — велела Арья, и он повиновался, глядя на женщину с опаской, точно она была Роржем, Кусакой или Варго Хоутом.

Женщина внимательно осмотрела овощи и вперила еще более пристальный взгляд в мальчишку.

— А пирожок где?

— Здесь. Это меня так зовут. — А она вот… это… Голубенок.

— Только не у меня в доме. Я своих едоков и блюда называю по-разному, чтобы отличать одних от других. Муж!!

Муж вышел было за дверь, но на ее окрик сразу вернулся.

— Утку я повесил. Чего еще, женщина?

— Помой эти овощи. А вы все сидите и ждите, когда я приготовлю кроликов. Мальчик принесет вам выпить. — Она взглянула вдоль своего длинного носа на Арью и Пирожка. — Детям я эль не даю, но сидр у нас вышел, молока нет, а по реке мертвецы плавают, и от воды разит войной. Бульон с дохлыми мухами вы ведь не стали бы пить?

— Арри выпила бы, — сказал Пирожок. — То есть Голубенок.

— Лим тоже, — ехидно вставил Энги.

— За Лима ты не волнуйся. Нынче все будут пить эль. — И Шарна удалилась на кухню.

Энги и Том сели за стол около очага. Лим повесил свой желтый плащ на колышек. Пирожок плюхнулся на скамью поближе к двери, и Арья примостилась рядом с ним.

Том снял с плеча арфу и запел, подбирая мелодию к словам:

— Харчевня стоит у речной быстрины… хозяйка ее пострашнее войны.

— Тихо ты, а то не видать нам крольчатины, — остановил его Лим. — Сам знаешь, какая она.

— Ты лодкой умеешь управлять? — спросила, придвинувшись к Пирожку, Арья. Но он не успел ответить, потому что в комнату вошел крепкий парень лет пятнадцати-шестнадцати, неся кружки с элем. Пирожок благоговейно принял свою в обе руки и попробовал. Такой широкой улыбки Арья у него ни разу еще не видела.

— Эль, — блаженно произнес он, — да еще и кролик…

— За его величество, — воскликнул Энги, подняв свою кружку. — Пусть боги хранят короля!

— Все, сколько ни есть, — подхватил Лим, выпил и вытер пену с бороды. Хозяйкин муж вбежал со двора, неся в переднике мытые овощи, и объявил:

— На конюшне чужие лошади. — Как будто без него никто не знал.

— Да, — подтвердил Том, отложив арфу в сторону, — и лучше тех, которых ты отдал.

Муж раздраженно высыпал овощи на стол.

— Не отдал, а продал за хорошую цену, да еще и лодку взял в придачу. Это вам, между прочим, полагалось забрать их назад.

Так я и знала — это разбойники, подумала Арья. Она нащупала под столом рукоять кинжала, убедившись, что он на месте. Если они попробуют нас ограбить, то пожалеют об этом.

— Они мимо нас не проезжали, — сказал Лим.

— Я их туда посылал — а вы, верно, перепились или дрыхли.

— Чтоб мы перепились? — Том хлебнул эля. — Да ни в жизнь.

— Тебе надо было самому их задержать, — сказал Лим Мужу.

— Вдвоем с мальчишкой? В третий раз вам говорю: старуха ушла в Ламбсвольд принимать у Ферн роды — а обрюхатил девушку не иначе как кто-то из вас. — Муж устремил укоряющий взгляд на Тома. — Бьюсь об заклад — это из-за твоих песенок бедняжка Ферн скинула с себя все одежки.

— Если звуки песни побуждают девушку сбросить с себя одежду и ощутить поцелуй солнца на своей коже, разве певец виноват? И потом, ей Энги больше приглянулся. Только и слышишь, бывало: можно потрогать твой лук? Ох, какой же он твердый да гладкий. А можно, я его немножко потяну?

— Ты или Энги — невелика разница, — фыркнул Муж. — Вы не меньше моего виноваты, что лошади пропали. Их было трое — что ж я один-то мог?

— Из этих троих одна была баба, а другой в цепях — сам говорил, — презрительно бросил Лим.

— Баба была здоровенная и одета по-мужски. А который в цепях… уж больно мне не понравилось, как он смотрит.

— Если мне не нравится, как человек смотрит, я пускаю стрелу ему в глаз, — улыбнулся над кружкой Энги.

Арья вспомнила стрелу, просвистевшую около ее уха, и снова пожалела, что не умеет стрелять.

— А ты бы помолчал, когда старшие говорят, — одернул молодого стрелка Муж. — Пей свой эль и сиди тихо, не то напущу на тебя старуху с поварешкой.

— Старшие больно много мелют языками, а эль я и без тебя пью. — И Энги в подтверждение своих слов сделал большой глоток.

Арья последовала его примеру. После воды, которую они пили из ручьев, прудов и мутного Трезубца, эль показался ей таким же вкусным, как вино, которое давал ей пробовать отец. Из кухни между тем плыл запах, от которого слюнки текли, но мысли Арьи по-прежнему занимала лодка. Увести-то ее будет нетрудно, а вот плыть на ней… Если дождаться, когда все уснут…

Парень появился снова с круглыми ковригами хлеба. Арья отломила кусок и впилась в него зубами, но хлеб оказался жестким и с подгоревшей нижней коркой.

Пирожок, отведав его, даже сморщился и заявил:

— Плохой у них хлеб.

— Ты дождись жаркого — если макать его в подливку, он ничего, — посоветовал Лим.

— Я бы так не сказал, но хоть зубы целее будут, — сказал Энги.

— Не нравится — сиди голодный, — буркнул Муж. — Что я тебе, пекарь? Поглядел бы я, какой бы ты испек.

— А что, я могу, — сказал Пирожок. — Ничего тут хитрого нет. Вы слишком долго месите тесто, вот хлеб и получается жесткий. — Он глотнул еще эля и понес свою обычную околесицу о хлебе, пирогах и плюшках — Арья только глаза закатила.

— Голубенок, — сказал Том, садясь напротив нее, — или Арри, или как там тебя зовут по-настоящему — это тебе. — И он положил перед ней грязный клочок пергамента.

— Что это? — с подозрением спросила она.

— Три золотых дракона. За лошадей.

— Лошади наши, — насторожилась Арья.

— То есть вы украли их сами, так? Тут стыдиться нечего, девочка. Война многих честных людей делает ворами. — Том постучал пальцем по пергаменту. — Я даю тебе хорошую цену. Ни одна лошадь столько не стоит, по правде сказать.

Пирожок развернул пергамент и заявил громко:

— Так ведь это не золото. Просто писанина какая-то.

— Да, — сказал Том, — к моему сожалению. Но после войны мы превратим это в золото — даю вам слово, как солдат короля.

Арья отодвинулась от стола и встала.

— Вы не люди короля, вы разбойники.

— Если б ты имела когда-нибудь дело с настоящими разбойниками, то знала бы, что они даже на бумаге не платят. Мы не для себя берем лошадей, дитя, а для блага державы, чтобы передвигаться быстрее, когда война того требует. Мы сражаемся за королевское дело — ты ведь не против короля, нет?

Все в комнате смотрели на нее: Энги, Лим и желтолицый, с бегающими глазками Муж. Даже Шарна, стоящая на пороге кухни. «Они все равно отнимут у нас лошадей, что бы я ни сказала, — поняла Арья. — И нам придется идти в Риверран пешком, если только…»

— Эта писулька нам не нужна, — сказала она, забрав пергамент у Пирожка. — Мы можем обменять лошадей на вашу лодку. Только покажите сначала, как ею управлять.

Том, поглядев на нее, скривил свой большой рот и вдруг рассмеялся. Энги присоединился к нему, и они зареготали все: Лим, Шарна, Муж и даже мальчишка-подавальщик, вышедший из-за груды бочек с арбалетом. Арье захотелось наорать на них, но вместо этого она сама заулыбалась…

— Всадники! — ворвавшись в комнату, завопил Джендри. — Солдаты. Едут по речной дороге, дюжина человек.

Пирожок вскочил, опрокинув кружку, но все прочие даже с места не двинулись.

— Это не причина, чтобы лить хороший эль на пол, — сказала Шарна. — Сядь и успокойся, мальчик, кролик сейчас поспеет. И ты тоже, девочка. Если вам прежде довелось натерпеться чего-то худого, теперь с этим покончено: люди короля не дадут вас в обиду. Мы позаботимся о вас, как умеем.

Вместо ответа Арья нашарила за плечом рукоять меча, но успела вытащить его только наполовину, потому что Лим перехватил ее руку.

— Ну, хватит дурить. — Он сжал ее запястье так, что пальцы раскрылись. У него самого пальцы были мозолистые и ужасно сильные. Опять начинается! Как тогда, в деревне, с Чизвиком, Радфом и Скачущей Горой. Они отнимут у нее меч и снова превратят ее в мышь. Схватив свободной рукой кружку, Арья треснула Лима по лицу. Эль выплеснулся ему в глаза, нос хрустнул, и оттуда брызнула кровь. Лим, взревев, схватился за него обеими руками, и Арья освободилась.

— Бежим! — крикнула она и ринулась к двери.

Но Лим, делая один шаг на ее три, тут же догнал ее и поднял в воздух. Она билась и брыкалась, но он продолжал держать ее на весу, а кровь у него из носа так и хлестала.

— Перестань, глупая! — крикнул он, тряхнув ее. — Перестань сейчас же! — Джендри двинулся ей на помощь, но Том с кинжалом загородил ему дорогу.

Бежать все равно уже было поздно. Снаружи топотали кони и слышались мужские голоса. Миг спустя в открытую дверь ввалился тирошиец еще больше Лима, с косматой бородищей — седой, но зеленой на концах. Дальше шли, поддерживая раненого, еще двое с арбалетами, следом валили остальные.

Арья никогда еще не видывала такой оборванной шайки, но мечи, топоры и луки у них были в отличном состоянии. Двое или трое вошедших взглянули на нее с любопытством, но никто из них не сказал ни слова. Одноглазый человек в ржавом полушлеме понюхал воздух и ухмыльнулся, лучник с копной желтых волос потребовал эля. За ними вошли еще люди: копейщик с львиным гребнем на шлеме, человек средних лет с заметной хромотой, наемник из Браавоса и…

— Харвин! — прошептала Арья. Да, это он! У него отросла борода и волосы, но это был он, сын Халлена, который водил ее пони по двору, наскакивал на кинтану с Джоном и Роббом и слишком много пил на пирах. Похудевший и посуровевший, это был, несомненно, он — человек ее отца. — Харвин! — Она дернулась, стараясь вырваться из железных рук Лима. — Харвин, это я, ты ведь узнаешь меня, правда? — У нее потекли слезы, и она разревелась, как самый настоящий ребенок. — Харвин, это же я!

Взгляд Харвина перешел с ее лица на ободранного человека у нее на дублете.

— Откуда ты меня знаешь? — нахмурился он. — Ободранный человек… ты кто, слуга лорда-пиявки?

На миг она растерялась, не зная, что ему отвечать. Слишком много у нее было имен. Может быть, Арья Старк ей только приснилась?

— Я девочка, — пролепетала она, шмыгая носом. — У лорда Болтона я служила чашницей, но он собрался оставить меня козлу, и мы с Джендри и Пирожком убежали. Ты должен меня узнать! Ты катал меня на пони, когда я была маленькая.

Глаза у Харвина стали круглыми.

— Боги праведные! Арья-Надоеда! Отпусти ее, Лим.

— Она мне нос сломала. — Лим бесцеремонно поставил ее на пол. — А кто она такая, седьмое пекло?

— Дочь десницы, — сказал Харвин и преклонил перед ней колено. — Арья Старк из Винтерфелла.

Кейтилин

Робб, поняла она в ту же минуту, как собаки разразились лаем.

Ее сын вернулся в Риверран, и Серый Ветер вместе с ним. Только запах лютоволка мог ввергнуть здешних собак в такое неистовство. Кейтилин знала, что сын непременно придет к ней. Эдмар после того первого визита у нее больше не бывал — он проводил время с Марком Пайпером и Патреком Маллистером, слушая сочиненную Раймундом-Рифмачом песню о битве у Каменной Мельницы. Но Робб — не Эдмар. Робб к ней придет.

Уже несколько дней как шел дождь, холодный и серый, хорошо подходивший к настроению Кейтилин. Отец слабел и с каждым днем все больше бредил, а в редкие минуты просветления произносил имя Ромашки и молил ее о прощении. Эдмар чурался ее, а сир Десмонд Грелл по-прежнему не разрешал ей свободно гулять по замку, хотя это, похоже, делало несчастным его самого. Только возращение сира Робина Ригера и его людей, сбивших ноги и промокших насквозь, немного подняло ее дух. Обратно они, по всей видимости, добирались пешком. Цареубийца каким-то образом умудрился потопить их галею и уйти, как поведал Кейтилин мейстер Виман. Кейтилин просила разрешения поговорить с самим сиром Робином, чтобы узнать подробности, но в этом ей отказали.

Помимо этого, случилось еще кое-что. В день возвращения брата, через несколько часов после разговора с ним, она услышала внизу во дворе сердитые голоса. С крыши ей стала видна суета у главных ворот замка. Из конюшни выводили лошадей: и было много шума и крика, но слов она за дальностью расстояния не разбирала. Одно из белых знамен Робба валялось на земле, и какой-то конный рыцарь проскакал по нему к воротам. Несколько других последовали его примеру. Это люди, которые сражались вместе с Эдмаром на бродах, поняла Кейтилин. Что же могло вызвать у них такой гнев? Неужели брат чем-то оскорбил их? Ей показалось, что она узнала сира Первина Фрея, который ездил с ней к Горькому Мосту и Штормовому Пределу, и его брата, бастарда Картина Риверса, но с такой высоты она не могла быть в этом уверена. Из ворот выехали около сорока человек, и причина их отъезда осталась для нее загадкой.

Больше они не вернулись, а мейстер Виман так и не сказал ей, кто они, куда отправились и что их так рассердило.

— Я здесь нахожусь, чтобы ухаживать за вашим отцом, миледи, и только, — отрезал он. — Скоро лордом Риверрана будет ваш брат, он и сообщит вам все, что сочтет нужным.

Но теперь с запада вернулся Робб — и вернулся победителем. «Он простит меня, — говорила себе Кейтилин. — Он должен простить, он мой сын, и Санса с Арьей ему такая же родная кровь, как и мне. Он освободит меня из заточения, и я узнаю наконец, что случилось».

К тому времени, как сир Десмонд пришел за ней, она вымылась, оделась понаряднее и красиво причесала свои золотисто-рыжие волосы.

— Король Робб вернулся с запада, миледи, — сказал рыцарь, — и требует вас к себе в Великий Чертог.

Вот он, миг, о котором она мечтала и которого боялась. Сколько сыновей она потеряла — двух или трех? Скоро она это узнает.

Чертог, когда они вошли, был полон. Глаза собравшихся были устремлены на помост, но Кейтилин узнавала их и по спинам. Вот леди Мормонт в залатанной кольчуге, вот возвышаются над всеми остальными Большой Джон с сыном, вот седовласый лорд Ясон Маллистер с крылатым шлемом на согнутой руке, Титос Блэквуд в своем великолепном плаще из вороньих перьев… Половина из них охотно вздернула бы ее на виселицу, а другая половина разве что отвернулась бы при этом. Кроме того, Кейтилин мучило чувство, будто здесь кого-то недостает.

Робб стоял на возвышении. Он уже не мальчик, с болью убедилась Кейтилин. Ему шестнадцать, и он теперь взрослый мужчина — стоит только посмотреть на него. Война вытравила всю мягкость из его черт, сделав лицо худощавым и твердым. Бороду он бреет, но золотисто-рыжие волосы падают до самых плеч. От дождей его кольчуга заржавела и оставляет бурые пятна на белизне плаща и камзола. Или это кровь, а не ржавчина? На голове у него корона с зубцами в виде мечей, которую ему выковали из бронзы и железа. Теперь он носит ее уверенно, как настоящий король.

Эдмар стоял внизу, под помостом, скромно склонив голову, и принимал похвалы Робба за одержанную победу.

— …Битва у Каменной Мельницы никогда не будет забыта. Неудивительно, что лорд Тайвин бежал и предпочел сразиться со Станнисом, устрашившись северян и речного народа. — Это вызвало смех и одобрительные возгласы в зале, но Робб поднял руку, призывая к тишине. — Не будем, однако, заблуждаться. Ланнистеры еще вернутся, и нам не раз еще придется вступить с ними в бой, чтобы обеспечить безопасность королевства.

— Король Севера! — взревел Большой Джон, вскинув вверх свой одетый в кольчугу кулак.

— Король Трезубца! — хором поддержали его речные лорды. Кулаки взлетали над головами, и ноги топотали по полу.

Среди общего гама Кейтилин с сиром Десмондом заметили лишь немногие, но эти немногие принялись толкать своих соседей, и скоро вокруг нее воцарилась тишина. Она держала голову высоко и не отвечала ни на чьи взгляды. Пусть думают что хотят — для нее важно только мнение Робба.

Она немного приободрилась, увидев на помосте рубленые черты сира Бриндена Талли. Незнакомый ей мальчик, видимо, исполнял обязанности оруженосца Робба. Рядом стоял молодой рыцарь в песочном камзоле с морскими раковинами и рыцарь постарше, с тремя черными перечницами на шафрановой перевязи поперек зеленого в серебристую полоску поля. Место между ними занимали красивая дама средних лет и хорошенькая девушка — видимо, ее дочь. Была там и другая девушка, на вид ровесница Сансе. Кейтилин помнилось, что раковины служат эмблемой какого-то мелкого дома, но перечниц старшего рыцаря она не узнала. Быть может, это пленники? Но зачем Робб поставил пленников на помост?

Сир Десмонд вывел Кейтилин вперед, и Утерайдс Уэйн стукнул посохом об пол. Что ей делать, если Робб взглянет на нее так же, как Эдмар? Но вместо гнева в глазах сына ей померещилось нечто иное… как будто предчувствие недоброго. Да нет же, это бессмысленно. Чего ему бояться? Он Молодой Волк, Король Трезубца и Севера.

Дядя, сир Бринден, поздоровался с ней первым. Черная Рыба, оправдывая свое прозвище, не заботился о мнении других. Он соскочил с помоста и заключил Кейтилин в объятия.

— Рад видеть тебя дома, Кет. — Услышав это, она с трудом сохранила спокойствие и прошептала в ответ:

— Я тоже рада.

— Матушка.

Кейтилин подняла глаза на своего высокого сына.

— Ваше величество, я молилась за ваше благополучное возвращение. Я слышала, вы были ранены.

— Стрела пробила мне руку при штурме Крэга, но все уже зажило. За мной превосходно ухаживали.

— Хвала богам. — Кейтилин перевела дух. Ну, говори же — этого все равно не избежать. — Вам должны были сказать о том, что я сделала. Но назвали ли вам причину?

— Это из-за девочек, я знаю.

— У меня было пятеро детей, а теперь осталось трое.

— Да, миледи. — Лорд Рикард Карстарк отстранил Большого Джона и вышел вперед, словно мрачный призрак, в черной кольчуге, с длинной седой бородой и холодным выражением на узком лице. — У меня тоже было трое сыновей, а теперь только один, и вы отняли у меня возможность мщения.

— Лорд Рикард, — спокойно ответила ему Кейтилин, — смерть Цареубийцы не вернет ваших детей, но жизнь его способна выкупить моих.

— Джейме Ланнистер одурачил вас, — неумолимо отрезал Карстарк. — Вы купили у него мешок пустых слов, не более. Мой Торрхен и мой Эддард заслуживали лучшего отношения с вашей стороны.

— Оставь ее, Карстарк, — громыхнул Большой Джон, скрестив на груди свои ручищи. — Она мать, и ее обуяло безумие. Все женщины так устроены.

— Безумие? — повернувшись к нему, повторил лорд Рикард. — Я назвал бы это другим словом: измена.

— Довольно. — Это Робб выпалил скорее как Брандон, чем как отец. — Никто не смеет называть леди Винтерфелла изменницей в моем присутствии, лорд Рикард. — Затем Робб обратился к самой Кейтилин, и его голос смягчился: — Если бы я мог одним желанием вернуть Цареубийцу в оковы, я сделал бы это. Вы освободили его без моего ведома и согласия… но я знаю, что в этом вами двигала любовь. Любовь к Арье и Сансе и горе по утраченным нами Брану и Рикону. Любовь же, как я узнал теперь, не всегда бывает мудра. Она способна привести нас к безумию, и все же мы следуем зову своего сердца, куда бы оно нас ни вело. Не так ли, матушка?

Вот, значит, как он на это смотрит?

— Если я по велению своего сердца совершила безумство, я готова покаяться в этом перед лордом Рикардом и вами.

— Разве ваше покаяние согреет Торрхена и Эддарда в холодных могилах, куда уложил их Цареубийца? — произнес непоколебимый лорд Карстарк. Сказав это, он протиснулся между Большим Джоном и Мейдж Мормонт и вышел вон.

Робб не стал его удерживать.

— Простите его, матушка.

— Охотно, если и вы простите меня.

— Уже простил. Я понимаю, каково это — любить так, что ни о чем другом думать не можешь.

— Благодарю вас, — склонила голову Кейтилин. (Это дитя по крайней мере остается моим.)

— Нам нужно поговорить в семейном кругу, — продолжал Робб. — Об этом… и о других вещах. Стюард, объяви конец ассамблеи.

Утерайдс Уэйн, стукнув посохом об пол, возвестил, что король отпускает свой двор, и речные лорды вместе с северянами двинулись к выходу. Только тогда Кейтилин поняла, кого здесь недостает. Волка. Где же он? Она знала, что Серый Ветер вернулся в замок, иначе собаки не бесились бы так, но в чертоге его не было, хотя прежде он не отходил от ее сына.

Но она не успела спросить об этом Робба, поскольку ее обступили доброжелатели.

— Миледи, — сказала леди Вермонт, взяв ее за руку, — если бы Серсея Ланнистер держала в плену моих дочерей, я бы сделала то же самое.

Большой Джон, презиравший условности, приподнял ее над полом и стиснул в могучих объятиях.

— Твой волчонок уже покусал однажды Цареубийцу и сцапает его снова, если будет нужда.

Галбарт Гловер и лорд Ясон Маллистер держались более прохладно, а от Джонаса Браккена веяло холодом, однако высказывались они учтиво. Брат подошел к ней последним.

— Я, как и ты, молюсь за твоих девочек, Кет. Надеюсь, ты в этом не сомневаешься.

— Конечно, нет. — Кейтилин поцеловала его. — Я люблю тебя за это.

Наконец все слова были сказаны, и в Большом Чертоге остались только Робб, трое Талли и шестеро незнакомцев.

— Миледи, сиры, — с любопытством спросила их Кейтилин, — вы, должно быть, недавно примкнули к моему сыну?

— Да, — ответил рыцарь с морскими раковинами, — но это не мешает нам быть самыми преданными и горячими сторонниками его величества, что мы надеемся вскоре доказать вам, миледи.

— Матушка, — с несколько растерянным видом произнес Робб, — позвольте представить вам леди Сибеллу, жену лорда Гавена Вестерлинга из Крэга. — Старшая женщина с важной миной вышла вперед. — Ее муж был одним из тех, кого мы взяли в плен в Шепчущем лесу.

Ах да, Вестерлинги, вспомнила Кейтилин. У них в гербе шесть морских раковин, белых, на песчаном поле. Вассалы Ланнистеров.

Робб между тем поочередно называл ей других незнакомцев.

— Сир Рольф Спайсер, брат леди Сибеллы. При взятии Крэга он был кастеляном замка. — Перечный рыцарь склонил голову. Коренастый, со сломанным носом и коротко подстриженной седой бородой, он имел довольно доблестный вид. — Далее идут дети лорда Гавена и леди Сибеллы. Сир Рейнальд Вестерлинг. — Рыцарь с раковинами улыбнулся в свои пышные усы — молодой, гибкий, но крепко сбитый, с отменными зубами и целой копной каштановых волос. — Эления. — Младшая девочка сделала короткий реверанс. — Роллам Вестерлинг, мой оруженосец. — Мальчик хотел было преклонить колено, но, поскольку никто другой этого не сделал, ограничился поклоном.

— Знакомство с вами — честь для меня, — сказала Кейтилин. Видимо, Крэг присягнул Роббу? Если так, то не диво, что Вестерлинги приехали вместе с ним. Бобровый Утес измен не прощает — так повелось с тех пор, как Тайвин Ланнистер дорос до войны.

Из всей семьи только одна осталась неназванной. Девушка робко вышла вперед, и Робб взял ее за руку.

— Матушка, имею честь представить вам леди Жиенну Вестерлинг, старшую дочь лорда Гавена… и мою леди-жену.

Первым, что пронеслось у Кейтилин в уме, было: «Нет. Не может быть. Ведь ты еще ребенок». Следом явилась вторая мысль: «Кроме того, ты дал обещание другой». И третья: «Да помилует нас Матерь, Робб, что ты наделал?»

И только потом до нее дошло. Безумства, совершаемые ради любви! Он поймал меня, как зайца в силок, мне поневоле придется простить его. Несмотря на все свое раздражение, она не могла не восхититься им — он разыграл эту сцену с мастерством опытного лицедея… или короля. Кейтилин, не видя иного выбора, взяла руки Жиенны Вестерлинг в свои.

— Теперь у меня есть еще одна дочь, — произнесла она более чопорно, чем намеревалась, и расцеловала испуганную девушку в обе щеки. — Добро пожаловать под наш кров и к нашему очагу.

— Благодарю вас, миледи. Я клянусь, что буду Роббу хорошей и преданной женой. И постараюсь быть мудрой королевой.

Королевой… Ну да, эта девочка теперь королева, надо об этом помнить. Она бесспорно хороша со своими каштановыми локонами, сердцевидным личиком и застенчивой улыбкой. Она стройна, но бедра у нее широкие — рожать по крайней мере она должна без труда.

Леди Сибелла вмешалась, прежде чем она успела произнести еще хоть слово:

— Родство с домом Старков — честь для нас, миледи, но мы, право же, очень устали, проделав столь долгий путь за короткое время. Позвольте нам удалиться в наши комнаты, чтобы вы могли побыть с вашим сыном.

— Так будет лучше всего, — молвил Робб, целуя свою Жиенну. — Стюард укажет вам подобающие покои.

— Я провожу вас к нему, — вызвался Эдмар.

— Вы очень любезны, — сказала леди Сибелла.

— Мне тоже идти с ними? — спросил маленький Роллам. — Я ведь ваш оруженосец.

— Твои услуги мне пока не понадобятся, — засмеялся Робб.

— Его величество обходился без тебя шестнадцать лет, Роллам, — авось обойдется еще несколько часов. — Сир Рейнальд взял младшего брата за руку и повел прочь.

— Твоя жена прелестна, — сказала Кейтилин, когда они все удалились, — и эти Вестерлинги как будто достойные люди… но ведь лорд Равен — вассал Тайвина Ланнистера?

— Да. Ясон Маллистер взял его в плен и держит в Сигарде, чтобы получить за него выкуп. Теперь я, разумеется, освобожу его, хотя он, возможно, и не захочет стать на мою сторону. Мы поженились без его согласия, и наш брак подвергает его большой опасности. Крэг — не самая мощная из крепостей. Из любви ко мне Жиенна может лишиться всего.

— А ты из-за нее лишился Фреев, — тихо заметила Кейтилин.

Его гримаса была красноречивее слов. Теперь Кейтилин поняла, почему так сердито звучали голоса во дворе и почему Первин Фрей с Мартином Риверсом уехали столь поспешно, растоптав знамя Робба в пыли.

— Смею ли я спросить, сколько мечей привела с собой твоя невеста, Робб?

— Пятьдесят. И дюжину рыцарей. — Робб отвечал угрюмо, и не диво. Когда они заключили брачный договор с Близнецами, старый лорд Уолдер Фрей отправил с Роббом тысячу конных рыцарей и около трех тысяч пехоты. — Жиенна не только красива, но и умна, и сердце у нее доброе.

«Тебе нужны мечи, а не добрые сердца. Как ты мог поступить так, Робб? Так неосмотрительно, так глупо? Как ты мог оказаться таким… таким… юным». Но ее упреки ничему уже не могли помочь, и она сказала только:

— Расскажи мне, как это произошло.

— Я взял ее замок, а она похитила мое сердце, — улыбнулся Робб. — Гарнизон в Крэге слабый, и мы управились с ним за одну ночь. Уолдер Черный и Маленький Джон командовали отрядами, штурмовавшими стены, а я ломал ворота тараном. Стрела попала мне в руку как раз перед тем, как сир Рольф сдал нам замок. Поначалу рана казалась пустячной, но потом воспалилась. Жиенна уложила меня в собственную постель и ухаживала за мной, пока не прошла лихорадка. Она была со мной, когда Большой Джон принес мне новости о… Винтерфелле. О Бране и Риконе. — Имена братьев дались Роббу с трудом. — В ту ночь она… утешала меня, матушка.

Кейтилин не нужно было объяснять, какого рода утешение предложила Жиенна Вестерлинг ее сыну.

— И наутро ты женился на ней.

Сын посмотрел ей в глаза, гордый и в то же время несчастный.

— Честь не позволяла мне поступить иначе. Она мила и добра, матушка, она будет мне хорошей женой.

— Возможно, но лорда Фрея этим не умиротворить.

— Знаю. Я порчу все, не считая сражений, правда? Я думал, что сражаться будет труднее всего, а на деле… Если б я послушал тебя и оставил Тесна в заложниках, я бы по-прежнему правил Севером, а Бран с Риконом благополучно жили бы в Винтерфелле.

— Быть может, так, а быть может, и нет. Лорд Бейлон, полагаю, все равно бы начал войну. В прошлый раз попытка возложить на себя корону стоила ему двух сыновей, и теперь он, возможно, не дрогнул бы перед риском потерять всего лишь одного. — Кейтилин тронула сына за руку. — Что сделали Фреи после твоей женитьбы?

— С сиром Стевроном я бы еще договорился… но сир Риман туп, как колода, а Уолдер Черный получил свое прозвище не только за цвет бороды, уверяю тебя. Он дошел до того, что заявил, что его сестры, мол, и за вдовца не побрезгуют выйти. Я убил бы его за это, если б Жиенна меня не умолила.

— Ты нанес дому Фреев тяжкое оскорбление, Робб.

— Я не хотел этого. Сир Стеврон погиб, сражаясь за меня, а более преданного оруженосца, чем Оливар, ни один король не мог бы ждать. Он просил, чтобы его оставили со мной, но сир Риман увез его вместе со всем своим войском. Большой Джон подбивал меня напасть на них…

— Драться со своими в окружении врагов? Это стало бы твоей гибелью.

— Да. Я подумал, что мы, возможно, могли бы найти дочерям лорда Уолдера других женихов. Сир Бендел Мандерли предложил взять одну, и Большой Джон говорит, что его дяди не прочь жениться снова. Если лорда Уолдера можно будет урезонить…

— Урезонить его нельзя. Он горд и щепетилен до крайности, сам знаешь. Он хотел стать дедом короля, а ты хочешь предложить ему взамен двух старых волосатых разбойников и второго сына самого толстого человека в Семи Королевствах. Мало того, что ты нарушил свою клятву — ты оскорбил честь Близнецов, взяв жену из менее значительного дома.

— Вестерлинги знатнее Фреев, — ощетинился Робб. — Это старинный род, восходящий к Первым Людям. Короли Скалы до Завоевания часто женились на девицах этого дома, и король Мейегор триста лет назад взял в жены другую Жиенну Вестерлинг.

— Все это — соль на раны лорда Уолдера. Его всегда бесило, что более древние дома смотрят на Фреев как на выскочек. Это уже не первое оскорбление, которое он получает, судя по его словам. Джон Аррен не захотел взять на воспитание его внуков, а мой отец не дал согласия на брак Эдмара с одной из его дочерей. — При этих ее словах Эдмар как раз вернулся в зал.

— Ваше величество, — сказал Бринден Черная Рыба, — нам, пожалуй, лучше продолжить разговор в более уединенном месте.

— Да, — устало согласился Робб. — Я готов убить за чашу вина. Пойдемте в приемную палату.

Поднимаясь с ним по лестнице, Кейтилин задала наконец давно беспокоивший ее вопрос:

— Робб, а где Серый Ветер?

— Во дворе, гложет баранью ногу. Я велел мастеру над псарней накормить его.

— Раньше ты не отпускал его от себя.

— Чертог — не место для волка. Он начинает вести себя беспокойно, рычать и огрызаться — ты сама это видела. Мне не следовало брать его с собой на войну. Он загрыз слишком много людей и теперь совсем их не боится. Жиенна боится его, а ее мать он приводит в ужас.

Вот она, главная причина.

— Вы с ним нераздельны, Робб. Бояться его — все равно что бояться тебя.

— Я не волк, что бы обо мне ни говорили, — резко ответил Робб. — Серый Ветер убил человека в Крэге, еще одного в Эшмарке, шестерых или семерых у Окскросса. Если бы ты видела…

— Я видела, как волк Брана перегрыз горло одному человеку в Винтерфелле, и полюбила его за это.

— Там было по-другому. Мой убил в Крэге рыцаря, которого Жиенна знала всю свою жизнь, и нельзя ее винить за то, что ей страшно. К тому же Серый Ветер невзлюбил ее дядю и скалит зубы каждый раз, как сир Рольф проходит мимо.

Кейтилин пробрало холодом.

— Отошли сира Рольфа от себя. Немедленно.

— Куда? Обратно в Крэг, чтобы Ланнистеры вздели его голову на пику? Жиенна любит его. Он ее дядя и притом доблестный рыцарь. Мне бы побольше таких людей, как Рольф Спайсер, и я не собираюсь изгонять его только потому, что моему волку не нравится его запах.

— Робб. — Она остановилась и взяла сына за руку. — Я просила тебя не отпускать Теона Грейджоя, но ты не послушал. Теперь я снова прошу: отошли прочь этого человека. Я не об изгнании говорю. Поручи ему какое-нибудь почетное, требующее отваги дело, все равно какое… только не оставляй его рядом с собой.

— Неужели Серый Ветер должен обнюхивать всех моих рыцарей? — нахмурился он. — Вдруг ему кто-нибудь еще не понравится?

— Я не допустила бы к тебе никого из тех, кто не нравится Серому Ветру. Эти волки — не просто волки, Робб. Ты сам это знаешь. Мне думается, что их послали вам боги. Боги твоего отца, старые боги Севера. Пять волчат, Робб, на пятерых детей Старков.

— Шесть. Там был волк и для Джона. Ты же помнишь — я сам нашел их. Мне ли не знать, сколько их было и откуда они взялись. Раньше я думал так же, как и ты. Думал, что они наши стражи и защитники, пока…

— Пока что?

Губы Робба сжались в жесткую линию.

— Пока мне не сказали, что Теон убил Брана и Рикона. Им волки не помогли. Я уже не мальчик, матушка. Я король и сам себя могу защитить. Я найду предлог, чтобы отослать сира Рольфа, — вздохнул он. — Не потому, что от него плохо пахнет, а чтобы тебе стало легче. Довольно ты настрадалась.

Обрадованная Кейтилин легонько поцеловала сына в щеку, когда другие скрылись за поворотом лестницы, и на этот миг он снова стал ее мальчиком, а не королем.

Личная приемная лорда Хостера помещалась над Великим Чертогом и больше подходила для доверительных бесед. Робб, заняв высокое место, снял корону и поставил ее на пол рядом с собой, а Кейтилин позвонила в колокольчик и велела принести вина. Эдмар тем временем занимал дядю рассказом о битве у Каменной Мельницы. Дождавшись, когда слуги подадут вино и выйдут, Черная Рыба прочистил горло и сказал:

— Ну, будет хвастать, племянник, — мы тебя уже вдоволь наслушались.

— Хвастать? — опешил Эдмар. — Что ты такое говоришь?

— Говорю, что тебе следует поблагодарить его величество за оказанное тебе снисхождение. Это представление в Великом Чертоге он разыграл, чтобы не срамить тебя перед твоими же людьми. Будь на то моя воля, я бы с тебя шкуру спустил за глупость, а не хвалил за геройство на бродах.

— На этих бродах погибли хорошие люди, дядя, — оскорбился Эдмар. — Или у нас только Молодой Волк может одерживать победы? Я украл у тебя часть твоей славы, Робб?

— Ваше величество, — ледяным тоном поправил Робб. — Ты сам выбрал меня своим королем, дядя, — или ты и об этом забыл?

— Тебе было приказано оборонять Риверран, Эдмар, — и только, — сказал Черная Рыба.

— Я оборонял его и вдобавок пустил лорду Тайвину кровь из носу…

— Верно, — сказал Робб, — но разбитыми носами войн не выигрывают. Ты ни разу не задавался вопросом, зачем мы так долго остаемся на западе после Окскросса? Ты ведь знал, что людей у меня слишком мало, чтобы грозить Ланниспорту или Бобровому Утесу.

— Но там есть и другие замки… золото, скот…

— Ты думал, что мы остаемся там ради добычи? — удивленно спросил Робб. — Я хотел, чтобы лорд Тайвин двинулся на запад, дядя.

— Мы все конные, — продолжил сир Бринден, — а войско Ланнистера состоит в основном из пехоты. Мы намеревались погонять лорда Тайвина взад-вперед вдоль побережья, а потом обойти его сзади и занять хорошую оборонительную позицию поперек Золотой дороги — мои разведчики уже нашли подходящее место, благоприятное для нас во всех отношениях. Коли бы он завязал с нами бой там, ему пришлось бы заплатить высокую цену. Если же он предпочел бы не вступать в бой, то оказался бы зажатым на западе, в тысяче лиг оттуда, где ему полагалось быть. И все это время мы кормились бы за его счет, а не он за наш.

— Лорд Станнис уже подошел к Королевской Гавани, — вставил Робб. — Он мог бы избавить нас от Джоффри, королевы и Беса одним ударом, и тогда мы, возможно, договорились бы о мире.

Эдмар переводил взгляд с дяди на племянника.

— Вы мне ни слова об этом не сказали.

— Я велел тебе держать Риверран, — сказал Робб. — Что в этом приказе было непонятного?

— Остановив лорда Тайвина на Красном Зубце, — снова взял слово Черная Рыба, — ты задержал его ровно настолько, чтобы гонцы от Горького Моста успели привезти ему весть о том, что происходит на востоке. Лорд Тайвин тут же повернул свое войско, соединился с Матисом Рованом и Рендилом Тарли у истоков Черноводной и двинулся ускоренным маршем к водопаду Полная Чаша, где Мейс Тирелл и двое его сыновей ждали его с огромным войском и флотилией торговых судов. Они спустились на баржах вниз по реке, высадились в дневном переходе от города и ударили Станнису в тыл.

Кейтилин вспомнился двор короля Ренли, каким она видела его у Горького Моста. Тысяча струящихся по ветру золотых роз, застенчивая улыбка и тихие слова королевы Маргери и ее брат, Рыцарь Цветов, с окровавленной повязкой на голове. «Коли уж тебе суждены были женские объятия, сын мой, отчего ты не выбрал Маргери Тирелл? Богатство и мощь Хайгардена могли бы склонить твою чашу весов к победе. И возможно, Серому Ветру понравился бы ее запах».

— Но у меня и в мыслях не было… — лепетал сломленный Эдмар. — Робб, ты должен позволить мне искупить свою вину, я возглавлю авангард в следующем сражении!

Ради искупления вины, брат, или ради славы?

— В следующем… — повторил Робб. — Ну что ж, нам недолго его ждать. Как только Джоффри женится, Ланнистеры, несомненно, снова выступят против меня, и на этот раз вместе с Тиреллами. Возможно, мне придется сражаться еще и с Фреями, если мнение Уолдера Черного возобладает…

— Пока Теон Грейджой сидит на месте твоего отца с руками, обагренными кровью твоих братьев, другим врагам придется подождать, — прервала сына Кейтилин. — Твой первый долг — защитить свой народ, отвоевать Винтерфелл и вздернуть Теона на медленную смерть в вороньей клетке. В противном случае можешь снять свою корону насовсем — все и так будут знать, что ты не настоящий король.

По взгляду Робба она поняла, что с ним давно уже никто не осмеливался говорить с такой прямотой.

— Когда мне сказали, что Винтерфелл пал, я хотел сразу идти на север, — как бы оправдываясь, сказал он. — Я хотел освободить Брана и Рикона, но я не думал… мне и в голову не пришло, что Теон способен причинить им какой-то вред. Если бы я…

— Теперь уже поздно для «если» и мальчиков уже не спасти, — молвила Кейтилин. — Нам остается одно: мстить.

— Согласно последнему известию, полученному нами, сир Родрик разбил островитян у Торрхенова Удела и собирал у замка Сервин войско, чтобы идти на Винтерфелл, — сказал Робб. — Может быть, замок уже в его руках — мы долго не имели оттуда никаких новостей. И как быть с Трезубцем, если я поверну на север? Я не могу просить речных лордов бросить на произвол судьбы собственную землю.

— И не надо. Предоставь им защищать свое и ступай отвоевывать Север вместе с северянами.

— Но каким образом твои северяне попадут на Север? — спросил Эдмар. — Закатное море во власти Железных Людей, Ров Кейлин — тоже. Еще ни одной армии не удавалось взять Ров Кейлин с юга. Даже идти туда было бы безумием. Мы можем попасть в ловушку с островитянами впереди и разгневанными Фреями сзади.

— Фреев надо вернуть назад, — сказал Робб. — С ними мы еще можем надеяться на успех, без них я никакой надежды не вижу. Я готов дать лорду Уолдеру все, что бы он ни потребовал… свои извинения, почести, земли, золото… должно же быть что-то, способное польстить его гордости.

— Не что-то, — сказала Кейтилин. — Кто-то.

Джон

— Ну как, достаточно велики они для тебя? — Снег летел в широкое лицо Тормунда, тая на волосах и бороде.

Великаны, покачиваясь на своих мамонтах, попарно ехали мимо. Конек Джона беспокойно топтался, глядя на такое диво, и неизвестно, что пугало его больше — мамонты или наездники. Даже Призрак отступил на шаг, безмолвно обнажив зубы. Мамонты намного превосходили величиной даже его, большого лютоволка, и их было много, очень много.

Джон успокоил коня и принялся считать великанов, выезжающих из снега и бледного, клубящегося над Молочной тумана. Он перевалил за пятьдесят, когда Тормунд что-то сказал и сбил его со счета. Всего их, должно быть, несколько сотен — все едут и едут, конца им нет.

В сказках старой Нэн великаны были просто громадными людьми, которые жили в огромных замках, сражались огромными мечами, и в каждом их сапоге мог спрятаться маленький мальчик. Эти походили скорее на медведей, чем на людей и были такими же волосатыми, как мамонты, на которых ехали. Пока они сидели верхом, трудно было судить об их истинном росте. В них, должно быть, футов десять, а то и двенадцать, но уж точно не больше четырнадцати. Их грудная клетка еще могла сойти за человеческую, но руки были слишком длинны, а нижняя часть торса казалась раза в полтора шире верхней. Ноги, короче рук, были очень толсты, и никаких сапог они не носили — зачем им обувь при таких больших, плоских, черных и ороговевших ступнях. Тяжелые головы, лишенные шеи, торчали прямо из плеч, приплюснутые лица имели зверский вид. Крысиные глазки-бусинки почти терялись в складках ороговевшей кожи, зато ноздри постоянно шевелились — нюх у великанов, видимо, был не слабее зрения.

Да ведь это на них не звериные шкуры, понял Джон. Это их собственная шерсть. Ниже пояса она гуще, вверху пореже. Смрад от них идет такой, что с ног валит, но, может, это мамонты так пахнут. И Джорамун затрубил в Рог Зимы и поднял из земли великанов. Джон искал мечи десятифутовой длины, но видел только дубины. Одни были просто сухими деревьями с еще сохранившимися обломками ветвей, к другим были привязаны здоровенные камни. В сказке не говорилось, может ли Рог снова погрузить их в сон.

Один великан по виду казался старше остальных. Шерсть у него поседела, и такая же седина покрывала шкуру мамонта, на котором он ехал, — тот был крупнее всех других животных. Тормунд прокричал ему что-то резкое и звучное на непонятном Джону языке. Великан открыл рот, полный огромных прямоугольных зубов, и произвел нечто среднее между отрыжкой и рокотом грома. Джон не сразу понял, что он смеется. Мамонт повернул к людям свою массивную голову и прошествовал мимо, пронеся громадный бивень над самой головой Джона и оставив громадные следы в свежем снегу и мягком речном иле. Великан что-то крикнул Тормунду на том же языке.

— Это кто, их король? — спросил Джон.

— У великанов нет королей, как нет их у мамонтов, белых медведей и китов, плавающих в сером море. Это Мег Мар Тун Доб Вег, Мег Могучий, можешь стать перед ним на колени — он возражать не будет. Коленки-то у тебя небось так и чешутся, до того им не терпится согнуться перед каким-нибудь королем. Смотри только, чтобы он на тебя не наступил. Великаны видят плохо, и он может не разглядеть мелкую ворону у себя под ногами.

— А что ты ему сказал? Это древний язык, да?

— Да. Я спросил, не на своем ли родителе он верхом едет — уж больно они похожи, только от папаши пахнет получше.

— И что он тебе ответил?

Тормунд Громовой Кулак расплылся в щербатой улыбке.

— Спросил, не моя ли это дочурка рядом со мной, с таким гладким и розовым личиком. — Тормунд отряхнул снег с плеч и повернул коня. — Он, наверно, еще ни разу не видал безбородых мужчин. Поехали назад. Манс злится, когда меня нет на месте.

Джон последовал за ним к голове колонны. Новый плащ тяжело давил ему на плечи. Плащ был сшит из немытых овечьих шкур овчиной внутрь — одичалые говорили, что он не пропускает снега, а по ночам хорошо держит тепло. Но Джон и черный свой плащ при себе оставил — тот, свернутый, лежал у него под седлом.

— Это правда, что ты однажды убил великана? — спросил он Тормунда. Призрак молча бежал рядом, оставляя на снегу отпечатки лап.

— Ты сомневаешься, что мне это под силу? Тогда стояла зима, а я был еще мальчишкой, глупым, как все юнцы. Я заехал слишком далеко, лошадь моя пала, а тут еще и вьюга началась. Настоящая, а не легкий снежок вроде этого. Я знал, что она меня прикончит, поэтому нашел спящую великаншу, вспорол ей брюхо и залез туда, внутрь. Там я, конечно, согрелся, зато чуть не задохся от вони. А хуже всего, что весной она проснулась, решила, что я ее новорожденный младенец, и кормила меня грудью целых три месяца, пока я не сбежал. Хар-р! Впрочем, я и до сих пор еще скучаю по вкусу великаньего молока.

— Если она кормила тебя, то выходит, что ты ее не убил.

— Смотри только никому не рассказывай. Тормунд Великанья Смерть звучит куда лучше, чем Тормунд Великанье Дитятко, и это святая правда.

— А как ты приобрел другие свои имена? — спросил Джон. — Манс называл тебя Трубящим в Рог, Медовым Королем Красных Палат, Медвежьим Мужем, Отцом Тысяч… — Особенно занимал Джона рог, в который будто бы трубил Тормунд, но он не смел спросить об этом прямо. И Джорамун затрубил в Рог Зимы, и поднял из земли великанов. Не из недр ли земных вышли они все вместе со своими мамонтами? Быть может, Манс нашел Рог Джорамуна и отдал его Тормунду?

— У вас все вороны такие любопытные? Ладно, сейчас расскажу. Была другая зима, еще холоднее той, что я провел в брюхе у великанши. Снег валил день и ночь, и хлопья были величиной с твою голову, не то что эти вот белые мушки. Деревню нашу совсем засыпало. Я сидел в своих Красных Палатах один-одинешенек, не считая бочонка с медом, и делать мне было нечего, кроме как пить его. И чем больше я пил, тем больше думал об одной бабенке, что жила по соседству, — здоровенной такой и с самыми большими на свете грудями. Нрав у нее был буйный, зато и жаром она дышала, как печка, а чего мужику еще надо в разгаре зимы?

Пил я, пил и все думал о ней, и до того додумался, что терпеть невмоготу стало. Закутался я с головы до пят, рожу шарфом замотал и подался к ней.

Снег водил меня по кругу, ветер пробирал до костей, но в конце концов я дошел-таки до нее.

Баба, как я уже говорил, была нравная и полезла в драку, когда я ее облапил. Сгреб я ее в охапку, приволок к себе домой, стащил с нее шубу, и она оказалась еще горячее, чем мне запомнилось. Позабавились мы с ней на славу, и я уснул. Просыпаюсь утром — гляжу, снег перестал и солнце светит, да только мне не до него, потому как на мне места живого нет и половины члена как не бывало, а на полу валяется медвежья шкура. А потом пошли слухи, что в лесу видели лысую медведицу с парой диковинных медвежат. Хар-р! — Тормунд хватил себя по ляжке. — Вот бы найти ее снова — уж больно хороша. Ни одна баба еще не задавала мне такого жару и не рожала таких сильных сыновей.

— А что бы ты стал с ней делать, если б нашел? — улыбнулся Джон. — Ты ж говоришь, она тебе член откусила.

— Только половину — а он у меня и ополовиненный в два раза длиннее, чем у всех остальных. Ну а ты? Правда это, что вам отрезают причиндалы, когда берут вас на Стену?

— Нет, конечно, — оскорбился Джон.

— А я думаю, что да — с чего бы тебе иначе отказывать Игритт? Она бы с тобой драться не стала, так мне сдается. Девушка хочет тебя, это ясно.

Слишком ясно — похоже, об этом уже половина колонны знает. Джон отвернулся, чтобы Тормунд не заметил, как он покраснел. «Я брат Ночного Дозора, — напомнил он себе, — и не должен вести себя, как стыдливая девица».

Он проводил в обществе Игритт почти все свои дни, да и ночи тоже. От Манса не укрылось недоверие, испытываемое Гремучей Рубашкой к «перелетной вороне», и король, дав Джону новый овчинный плащ, предложил ему перейти в отряд Тормунда. Джон охотно согласился, а на другой же день Игритт и Рик Длинное Копье тоже ушли от Гремучей Рубашки к Тормунду. «Вольные люди сами выбирают себе атаманов, — заявила девушка, — а нам этот мешок с костями до смерти надоел».

Каждую ночь, когда разбивали лагерь, Игритт расстилала свои спальные шкуры рядом с Джоном независимо от того, близко или далеко от костра он устраивался. Однажды, проснувшись, он увидел, что она прильнула к нему, положив руку ему на грудь. Он долго лежал и слушал, как она дышит, стараясь не поддаваться охватившему его возбуждению. В Дозоре разведчики часто спали вместе для тепла, но он подозревал, что Игритт не одного тепла хочется. После этого случая он стал класть с собой Призрака. Старая Нэн, бывало, рассказывала о рыцарях и дамах, которые спали в одной постели, положив между собой меч, но он, должно быть, первый использовал вместо меча лютоволка.

Но Игритт и тут от него не отстала. Позавчерашним днем Джон допустил оплошность, мечтательно упомянув о горячей ванне. «Холодная лучше, — тут же сказала Игритт, — если тебя потом есть кому согреть. Река еще не до конца замерзла — пошли?»

— Заморозить меня хочешь? — засмеялся Джон.

— Холодной водички боишься, ворона? Ничего тебе не будет — я сама с тобой нырну для храбрости.

— А потом мы весь день будем ехать во всем мокром, чтобы одежда к телу примерзла?

— Ничего ты не понимаешь, Джон Сноу. Кто ж в одежде купается?

— Я купаться вообще не собираюсь, — твердо заявил он и сделал вид, что слышит, как Тормунд его зовет.

Одичалые, по-видимому, считали Игритт писаной красавицей из-за ее рыжих волос, редких среди вольного народа — о рыжих здесь говорили, что их поцеловал огонь, и верили, что им сопутствует счастье. Может, оно и так, только у Игритт на голове такой колтун — похоже, в последний раз она причесывалась еще в прошлую зиму.

При дворе какого-нибудь лорда на нее никто и смотреть бы не стал. Лицо у нее по-крестьянски круглое, нос вздернутый, зубы кривоваты, глаза слишком широко поставлены. Джон все это заметил с первого раза, когда приставил кинжал ей к горлу, но потом стал замечать и другое. Когда она улыбается, кривизна ее зубов как-то сглаживается, а глаза у нее красивого серо-голубого цвета и очень выразительны. Иногда она поет, и ее низкий, с хрипотцой, голос волнует его. А иногда она просто сидит у костра, обняв колени, и с улыбкой смотрит на него, а огонь порождает эхо в ее рыжих волосах, и это волнует его еще больше.

Но он брат Ночного Дозора и поклялся не брать себе жены, не владеть землей и не быть отцом. Он произнес эти слова перед чардревом, перед ликами богов своего отца. Он не может взять их назад… как не может объяснить причину своего отказа Тормунду, Медвежьему Отцу.

— Она тебе не нравится, что ли? — спросил Тормунд. Они миновали еще двадцать мамонтов, несших на себе вместо великанов высокие деревянные башенки.

— Не в этом дело… — (Что бы ему такое сказать?) — Просто я еще молод для женитьбы.

— Кто тебе говорит о женитьбе? — засмеялся Тормунд. — Разве у вас на юге женятся на всех девушках, с которыми спят?

Джон почувствовал, что снова краснеет.

— Она заступилась за меня, когда Гремучая Рубашка хотел меня убить. Я не стану ее бесчестить.

— Ты теперь вольный человек, а Игритт вольная женщина. Какое бесчестье в том, что вы будете спать вместе?

— У нее может родиться ребенок.

— Надеюсь, что так. Крепкий парнишка или озорница-девчушка, отмеченные поцелуем огня, — что в этом плохого?

Джон не сразу нашелся с ответом.

— Этот мальчик… этот ребенок был бы бастардом.

— А разве бастарды рождаются слабее других детей? Что они, не жильцы на этом свете?

— Нет, но…

— Ты сам родился бастардом. А если Игритт не захочет ребенка, она пойдет к какой-нибудь лесной ведьме и выпьет чашу лунного чая — это уж будет ее дело, не твое.

— Не стану я плодить бастардов.

Тормунд покачал косматой головой.

— Экие же вы дурни, поклонщики. Зачем же ты украл эту девушку, если не хочешь ее?

— Украл? Я?

— Ты, ты. Ты убил двух мужиков, которые с ней были, и утащил ее — как же это еще назвать?

— Я взял ее в плен, только и всего.

— Ты заставил ее сдаться тебе.

— Да, но… Тормунд, клянусь тебе, я к ней не прикасался.

— Ты уверен, что тебе ничего не отрезали? — Тормунд повел плечами, как бы не в силах понять подобного сумасбродства. — Ну что ж, теперь ты вольный человек, но если девушка тебе не нужна, то найди себе медведицу. Если мужчина не пользуется своим естеством, оно усыхает — захочешь однажды посикать, а его и нету.

Джон опять-таки не нашел, что ответить. Неудивительно, что в Семи Королевствах вольный народ почти не считают людьми. Они не знают, что такое закон, честь и даже простое приличие. Они постоянно воруют друг у друга, совокупляются, как животные, предпочитая грех честному браку, и населяют мир незаконнорожденными детьми. Но Джон успел уже привязаться к Тормунду, этому мешку вранья и бахвальства, и к Длинному Копью тоже. А Игритт… нет, об Игритт лучше не думать.

Среди одичалых, кроме Тормунда и Длинного Копья, встречаются и другие — вроде Гремучей Рубашки и Плакальщика, которым перерезать человеку глотку все равно что плюнуть. У них есть Харма Собачья Голова — приземистая бочка со щеками, как глыбы белого мяса, ненавидящая собак и убивающая по одной каждые две недели, чтобы нацепить на свое копье свежую голову. Есть безухий магнар Стир, которого собственное племя, тенны, считает скорее богом, чем лордом. Есть маленький, как мышка, Варамир Шестишкурый, ездящий верхом на свирепом белом медведе, в котором будет тринадцать футов росту, если он встанет на задние лапы; и эту пару повсюду сопровождают трое волков и сумеречный кот. Джон встречался с ним только раз и весь покрылся мурашками — и Призрак тоже ощетинился при виде медведя и длинного черного с белым кота.

Есть тут и такие, которые будут почище Варамира: жители крайних северных границ Зачарованного леса; выходцы из укромных долин Клыков Мороза; племена со Стылого Берега, которые ездят в санках из моржовой кости, запрягая в них стаи свирепых собак; страшные людоедские кланы, живущие на речном льду, и пещерные люди, раскрашивающие лица в голубой, пурпурный и зеленый цвет. Джон собственными глазами видел, как Рогоногие шагают в колонне босиком, на подошвах, крепких, как вареная кожа. Снарки и грампкины ему пока не попадались, но Тормунд, судя по всему, ест их на ужин.

Половина войска одичалых за всю свою жизнь ни разу даже издали не видела Стену и не слыхала ни слова на общем языке. Но Мансу это не мешает. Он говорит на древнем наречии, а иногда даже поет на нем, перебирая струны лютни и наполняя ночь странной дикой музыкой.

Манс много лет собирал свое огромное разношерстное войско. Он толковал с матерями кланов и магнарами. Завоевывал одну деревню сладкими словами, другую песней, третью мечом. Мирил Харму с Костяным Лордом, Рогоногих с Полуночниками, моржовых людей со Стылого Берега с людоедскими кланами великих ледяных рек. Сир, словно кузнец, машущий молотом, превращал сто кинжалов в одно большое копье, нацеленное в сердце Семи Королевств. У него нет ни короны, ни скипетра, ни одежд из шелка и бархата, но ясно, что Манс — король не только по имени.

Джон примкнул к одичалым по приказу Куорена Полурукого. «Дели с ними дорогу, еду, сражайся с ними рядом, — сказал ему разведчик в ночь перед своей смертью. — И примечай». Джон примечал, но пока что это не принесло ему особой пользы. Полурукий предполагал, что одичалые искали на голых высотах Клыков Мороза некое оружие или волшебство, которое позволило бы им проломить Стену… но если они и нашли нечто подобное, открыто этим Джону никто не хвастался, а Манс не делился с ним своими планами. С той первой ночи Джон и видел-то его только издали.

И убью его, если придется, говорил себе Джон, и эта мысль не доставляла ему радости. Убийство не принесет ему чести и будет стоить собственной жизни. Но он не даст одичалым проломить Стену и обрушиться на Винтерфелл и весь Север, на пустоши и курганы, на Белую Гавань и Каменный Берег, а там и на Перешеек. Вот уже восемь тысяч лет мужчины дома Старков живут и умирают ради того, чтобы защищать свой народ от подобных набегов… и пусть он бастард, в его жилах течет та же кровь. Кроме того, в Винтерфелле до сих пор живут Бран и Рикон, мейстер Лювин, сир Родрик, старая Нэн, Фарлен на псарне, Миккен в кузнице, Гейдж на кухне… все, кого он знал в жизни, все, кого любил, и если Джону придется убить одного человека, даже такого, который вызывает у него восхищение и симпатию, чтобы спасти их от Хармы, Гремучей Рубашки и безухого магнара теннов, то Джон это сделает.

И все же он молил отцовских богов избавить его от этого страшного жребия. Войско движется медленно, обремененное скотом, малыми детьми и скарбом, а снег еще больше затрудняет его продвижение. Но большая часть колонны уже вышла из предгорий и струится по западному берегу Молочной вяло, как мед в холодное зимнее утро, следуя вдоль реки в сердце Зачарованного леса.

А там впереди, как известно Джону, торчит над деревьями Кулак Первых Людей, стан трехсот черных братьев Ночного Дозора, вооруженных, конных и знающих, чего ожидать. Старый Медведь посылал в горы и других разведчиков, кроме Полурукого. Наверняка Джармен Баквел или Торен Смолвуд уже вернулись и доложили, что одичалые двинулись в поход.

Мормонт не побежит, думал Джон. Он слишком стар и слишком далеко зашел, чтобы бежать. Он нанесет удар, как бы враг его ни перевешивал. Скоро Джон услышит звуки боевых рогов и увидит несущихся навстречу всадников в черных плащах, с холодной сталью в руках. Триста человек не могут надеяться, что убьют в сто раз больше врагов, но им это и не понадобится. Даже тысячу нет нужды убивать — довольно будет и одного. Только Манс и держит их вместе.

Король за Стеной делает что может, но одичалые страдают безнадежным отсутствием дисциплины, и это делает их уязвимыми. Кое-где в растянувшейся на многие лиги колонне можно найти бойцов не менее сильных, чем в Дозоре, но добрая треть их сосредоточена на противоположных концах: в авангарде Хармы Собачьей Головы и в диком арьергарде с великанами, зубрами и огнеметами. Еще одна треть следует в середине вместе с Мансом, охраняя повозки, сани и собачьи нарты, везущие основную долю провианта — все, что сохранилось от последнего летнего урожая. Остальные, раскиданные по отрядам Гремучей Рубашки, Ярла, Тормунда и Плакальщика, служат дозорными, фуражирами и погонялами — они носятся вдоль колонны, чтобы придать движению хотя бы видимость порядка.

И, что еще важнее, только один одичалый из ста едет верхом. Старый Медведь пройдет сквозь них, как топор сквозь овсянку, и когда это случится, Мансу придется пустить в дело свой средний отряд, чтобы отвести угрозу. Если он падет в бою, который неминуемо за этим последует, Стена спокойно простоит еще лет сто — так рассудил Джон. Если же нет…

Он согнул и разогнул обожженные пальцы на правой руке. Длинный Коготь был приторочен к седлу, и Джон в любой миг мог взяться за его оплетенную кожей рукоять с каменным эфесом в виде волчьей головы.

Когда они несколько часов спустя добрались до своего отряда, снег повалил еще гуще. Призрак по дороге скрылся в лесу, почуяв добычу. Он вернется, когда они остановятся на ночлег, самое позднее к рассвету. Призрак всегда возвращается, как бы далеко ни убежал… и Игритт, видимо, тоже.

— Ну что, поверил теперь, Джон Сноу? — спросила она, увидев его. — Видел великанов верхом на мамонтах?

— Хар-р! — крикнул Тормунд, не дав Джону ответить. — Ворона влюбился! Хочет жениться на одной из них!

— На великанше? — засмеялся Длинное Копье.

— Нет, на мамонтихе! Хар-р!

Игритт поравнялась с Джоном, который перевел коня на шаг. Она на полфута ниже его, хотя уверяет, что на три года старше, но, сколько бы там ей ни было лет, палец ей в рот не клади. Каменный Змей сразу нарек ее копьеносицей, когда они взяли ее в плен на Воющем перевале. Ее излюбленное оружие — короткий лук из рога и чардрева, но тем не менее она в самом деле копьеносица, воительница. Она немного напоминает Джону его сестренку Арью, хотя Арья гораздо младше ее и, пожалуй, худее. Об Игритт не поймешь, худая она или толстая, столько всего на ней намотано.

— Ты знаешь песню «Последний из великанов»? — спросила Игритт. — Тут нужен голос пониже, чем у меня. — И она запела: — «О-о-о! Я последний из великанов, народ мой исчез навсегда».

— «Когда-то мы правили миром, но те миновали года», — загремел, вторя ей, Тормунд.

— «На смену великим и сильным ничтожный пришел человек», — присоединился к ним Рик Длинное Копье.

— «Он занял леса и долины и выловил рыбу из рек», — гудели великанскими голосами Игритт и Тормунд.

Песню подхватили сыновья Тормунда Торегг и Дормунд, дочь Мунда и все остальные. Копья застучали о кожаные щиты, отбивая такт, и хор грянул:

В горах моих горны пылают

И молот тяжелый стучит,

А я все брожу, одинокий,

Тоскую и плачу навзрыд.

Затравленный, всеми гонимый,

Я слышу собак за спиной —

Ведь мелкий не станет великим,

Чтоб честно сразиться со мной,

Я последний из великанов,

Услышьте же песню мою:

Умрет она вместе со мною

В украденном вами краю.

Игритт допела песню со слезами на щеках.

— О чем ты плачешь? — спросил Джон. — Ведь это только песня. Великанов сотни — я сам видел.

— Сотни, сотни, — огрызнулась она. — Ничего ты не понимаешь, Джон Сноу. Ты… ДЖОН!

Шум крыльев внезапно послышался над самой его головой. Джон обернулся и увидел перед собой голубовато-серые перья. Острые когти вонзились в лицо, и мир наполнился красной болью. Клюв навис над Джоном, не оставляя времени выхватить оружие. Отшатнувшись назад, Джон упустил стремя, конь в панике метнулся вбок, и он почувствовал, что падает. Орел продолжал терзать его когтями, крича и хлопая крыльями. Мир перевернулся вверх ногами в хаосе перьев, лошадиной шерсти и крови, и земля рванулась навстречу.

Опомнившись, он сообразил, что лежит ничком со ртом, полным грязи и крови, а Игритт стоит на коленях с костяным кинжалом в руке, прикрывая его собой. Крылья еще шумели, но орел уже скрылся из виду. Мир стал наполовину черным.

— Глаз, — в испуге сказал Джон, потянувшись рукой к лицу.

— Это только кровь, Джон Сноу. Глаз цел, он только кожу с тебя содрал.

Лицо горело. Джон, протирая от крови левый глаз, видел правым орущего Тормунда. Потом застучали копыта, закричали чьи-то голоса и заклацали старые сухие кости.

— Эй ты, Костяной Мешок, — рявкнул Тормунд, — отзови свою паскудную птицу!

— Паскудная птица — это твоя ворона! — крикнул в ответ Гремучая Рубашка. — Валяется весь изодранный, точно паршивый пес! — Орел уселся на пробитый череп великана, служивший Костяному Лорду шлемом. — Я приехал за ним.

— Ну так бери его, — сказал Тормунд, — только сначала достань меч, потому что я достану свой. На этот раз я сам выварю в котле твои кости, а череп возьму вместо ночного горшка. Хар-р!

— Когда я проткну тебе брюхо и выпущу воздух, ты станешь меньше этой вот девчонки. Отойди, не то я скажу Мансу.

— Так это Манс его требует? — встав, спросила Игритт.

— А я что толкую? Пускай поднимается на свои черные ноги.

— Ступай тогда, раз Манс зовет, — нахмурился Тормунд.

Игритт помогла Джону встать.

— Из него кровь хлещет, как из резаной свиньи. Поглядите, что с ним сделал Орелл.

Способна ли птица так ненавидеть? Джон убил одичалого по имени Орелл, но часть души убитого перешла в орла. Золотые глаза смотрели на Джона с холодной злобой.

— Иду, — сказал Джон. Кровь продолжала течь, заливая глаз, и щека горела огнем. Джон потрогал лицо, и его черная перчатка стала красной. — Только коня поймаю. — Призрак был нужен ему больше, чем конь, но волк еще не вернулся. Может быть, он теперь за много лиг отсюда и гложет убитого им лося. Пожалуй, оно и к лучшему.

Когда Джон подошел, конек шарахнулся от него, испугавшись крови, но Джон успокоил его тихими словами и поймал за узду. Сев в седло, он справился с приступом головокружения. Надо бы перевязать рану, но это потом. Пусть Король за Стеной посмотрит, что со мной сделал его орел. Размяв пальцы правой руки, Джон повесил Длинный Коготь за спину и подъехал к Костяному Лорду. Игритт со свирепым видом ждала, сидя на своем коне.

— Я тоже поеду.

— Убирайся. — Костяной Лорд громыхнул своим панцирем. — Меня послали за вороной, тебе там делать нечего.

— Я вольная женщина и еду, куда хочу.

Ветер швырнул снег в глаза Джону, и он почувствовал, как кровь замерзает на лице.

— Ну что, болтать будем или поедем?

— Едем, — сказал Костяной Лорд.

Они проскакали около двух миль вдоль колонны, сквозь летящий снег, проехали через скопище обозных кибиток и перебрались через Молочную в месте, где она закладывала большую излучину к востоку. Лошади проламывали копытами тонкий лед на мелководье. У восточного берега река была глубже, метель еще сильнее, и даже ветер казался более холодным. Над лесом уже сгущалась ночь.

Но даже в метель белый холм, возвышающийся над деревьями, нельзя было спутать ни с чем. Кулак Первых Людей. Сверху донесся крик орла. Ворон каркнул с гвардейской сосны, увидев всадников. Что со Старым Медведем? Атаковал он или нет? Вместо лязга стали и гула летящих стрел Джон слышал только хруст подмерзшего наста под копытами коней.

Они молча проехали вокруг холма к южному склону, где подъем был легче. Там, у подножия, Джон увидел наполовину заметенный снегом труп лошади. Внутренности вывалились из ее живота, как мерзлые змеи, одной ноги недоставало. Волки, первым делом подумал Джон, но тут же понял, что ошибается. Волки съедают добычу целиком.

На склоне валялись другие мертвые лошади с вывернутыми ногами и выпученными в смертном ужасе глазами. Одичалые, кишащие вокруг, как мухи, снимали седла, уздечки, котомки, броню и разделывали туши каменными топорами.

— Наверх, — скомандовал Гремучая Рубашка. — Манс там.

У кольцевой стены они спешились и прошли через узкий пролом. На колья, которые Старый Медведь поставил у каждого входа, был насажен мохнатый бурый конек. Он пытался убежать, а не войти внутрь, понял Джон. Всадника нигде не было видно.

Внутри дело обстояло еще хуже… Джон никогда еще не видел, чтобы снег был розовым. Ветер свирепствовал, колебля его тяжелый овчинный плащ. Вороны перелетали с одной мертвой лошади на другую. Дикие птицы или вороны Дозора? Где-то теперь бедняга Сэм и что с ним сталось?

Под ногами хрустела замерзшая кровь. Одичалые сняли с лошадей всю сталь и кожу, даже подковы содрали. Несколько человек обшаривали поклажу, ища съестное или оружие. Труп одной из собак Четта лежал в густой луже стынущей крови.

В дальнем конце лагеря еще стояли палатки — там они и нашли Манса. Под рваным, зашитым красным шелком плащом на нем была черная кольчуга и мохнатые меховые штаны, на голове шлем из бронзы и железа с крыльями ворона на висках. Его окружали Ярл, Харма, Стир и Варамир Шестишкурый с волками и сумеречным котом.

Манс встретил Джона мрачным и холодным взглядом.

— Что у тебя с лицом?

— Орелл хотел выклевать ему глаз, — сказала Игритт.

— Я его спрашиваю, а не тебя. Он что, язык проглотил? Может, оно и к лучшему — меньше наврет.

Магнар Стир вытащил длинный нож.

— Авось одним глазом он будет видеть яснее, чем двумя.

— Хочешь сохранить глаз, Джон? — спросил Король за Стеной. — Тогда расскажи, сколько их было. И на этот раз постарайся говорить правду, бастард из Винтерфелла.

У Джона пересохло в горле.

— Милорд, что здесь слу…

— Я не твой лорд, а что здесь случилось, ясно и так. Твои братья мертвы. Вопрос в том, сколько их было.

Снег хлестал в изодранное лицо Джона, мешая думать. «Ты не должен колебаться, что бы от тебя ни потребовали», — сказал ему Куорен. Слова застревали в горле, но Джон заставил себя выговорить:

— Нас было триста человек.

— Нас? — резко повторил Манс.

— Их. — Ты не должен колебаться, сказал Куорен, — отчего же ему так скверно? — Двести человек из Черного Замка и сотня из Сумеречной Башни.

— Эта песня правдивее той, которую ты пел в моем шатре. Сколько лошадей мы нашли? — спросил Манс, обращаясь к Харме.

— Больше сотни, но меньше двухсот, — ответила она. — На восточной стороне под снегом есть еще — не знаю, сколько. — Позади Хармы стоял ее знаменосец с собачьей головой на шесте, совсем свежей — из нее еще капала кровь.

— Ты не должен был лгать мне, Джон Сноу, — сказал Манс.

— Да… знаю. — Что еще он мог сказать?

Король одичалых смотрел ему прямо в глаза.

— Кто здесь командовал? Говори правду. Риккер? Смолвуд? Уж точно не Уитерс, этот слишком немощен. Чья это палатка?

Джон чувствовал, что и так уже сказал слишком много.

— Значит, вы не нашли его тела?

Харма презрительно фыркнула, пустив пар из ноздрей.

— Ох и дураки же эти черные вороны.

— Если ты еще раз ответишь мне на вопрос вопросом, я отдам тебя моему Костяному Лорду, — пообещал Манс и подступил к Джону вплотную. — Кто ими командовал?

«Вот сейчас, — подумал Джон, переместив руку поближе к рукояти Длинного Когтя. — Если я промолчу…»

— Если ты схватишься за свой бастардный меч[3], я снесу твою бастардову голову, — предупредил Манс. — Мое терпение на исходе, ворона.

— Скажи, — вмешалась Игритт. — Кто бы он ни был, он все равно мертв.

Джон нахмурился, заставив лопнуть корку подсохшей крови на щеке. Как это, оказывается, тяжело. Можно ли изображать предателя, не став им на деле? Куорен об этом ничего не сказал, но второй шаг всегда легче первого.

— Старый Медведь.

— Сам старик? — недоверчиво молвила Харма. — Кто же остался командовать в Черном Замке?

— Боуэн Мурш. — На этот раз Джон не стал тянуть с ответом. «Ты не должен колебаться, чего бы от тебя ни потребовали».

— Если так, то война нами выиграна, — засмеялся Манс. — Боуэн лучше умеет считать мечи, чем пользоваться ими.

— Здесь командовал Старый Медведь, — снова заговорил Джон. — Это хорошее, сильное место, а он укрепил его еще больше. Вырыл ямы, поставил колья, сделал запасы воды и пищи. Он готовился…

— …Встретить меня? — закончил за него Манс. — Ну что ж, приготовился он на славу. Если б у меня хватило глупости полезть на этот холм, я потерял бы пять человек на каждую убитую ворону и еще считал бы, что мне повезло. — Он плотно стиснул губы. — Но когда мертвые встают, от стен, кольев и мечей нет никакой пользы. С мертвыми сражаться нельзя, Джон Сноу — я это знаю лучше, чем кто бы то ни было. — Манс взглянул на потемневшее небо. — Вороны сами не знают, как здорово нам помогли. А я-то думал, почему же нас никто не атакует. Однако нам надо пройти еще сотню лиг, а холод крепчает. Варамир, пусть твои волки поищут, нет ли поблизости упырей. Я не хочу, чтобы они застали нас врасплох. Костяной Лорд, удвой караулы и позаботься, чтобы у каждого были факел и огниво. Стир, Ярл, вы отправитесь в путь на рассвете.

— Манс, — сказал Гремучая Рубашка, — отдай мне вороньи кости.

Игритт выступила вперед, загородив Джона.

— Нет. Нельзя убивать человека за то, что он солгал, пытаясь защитить своих братьев.

— То-то и есть, что они ему до сих пор братья, — ответил Стир.

— Нет, — упорствовала Игритт. — Он не убил меня, как они ему велели. А вот Полурукого убил, мы все видели.

Дыхание вырывалось паром изо рта Джона. «Если я солгу, он узнает». Глядя Мансу в глаза, он сжал и разжал обожженные пальцы.

— Я ношу плащ, который дали мне вы, ваше величество.

— Овчинный! — подхватила Игритт. — И мы провели под ним много ночей!

Ярл засмеялся, и даже Харма ухмыльнулась.

— Правда это, Джон Сноу? — мягко спросил Манс. — Насчет ее и тебя?

За Стеной легко заблудиться. Джон не знал больше, где честь, а где позор, что хорошо и что дурно. «Да простит меня Отец», — подумал он и сказал:

— Да.

— Хорошо, — кивнул Манс. — Поедешь утром вместе с Ярлом и Стиром. И она тоже. Не в моих обычаях разлучать два сердца, которые бьются, как одно.

— Куда мы должны ехать? — спросил Джон.

— За Стену. Пришло время доказать свою верность не только на словах, Джон Сноу.

— На что мне ворона? — недовольно возразил Стир.

— Он знает Дозор, Стену и Черный Замок лучше любого нашего разведчика. Если ты не совсем дурак, он тебе пригодится.

— А если окажется, что его сердце осталось черным?

— Тогда ты его вырежешь. Костяной Лорд, колонна должна двигаться во что бы то ни стало. Если мы доберемся до Стены раньше Мормонта, победа будет за нами.

— Будет двигаться, — сердито проворчал Гремучая Рубашка.

Манс кивнул и зашагал прочь вместе с Хармой и Шестишкурым. Волки и сумеречный кот Варамира последовали за ними. Игритт и Джон остались с Ярлом, Гремучей Рубашкой и магнаром. Двое последних смотрели на Джона, не скрывая злобы, Ярл же сказал:

— Слыхали? Мы выезжаем на рассвете. Соберите съестного, сколько сможете, охотиться у нас времени не будет. И сделай что-нибудь со своей ободранной рожей, ворона.

— Ладно, — сказал Джон.

— Ты не врала бы, девушка, — сказал Гремучая Рубашка Игритт, поблескивая глазами сквозь глазницу великаньего черепа.

Джон вынул из ножен Длинный Коготь.

— Уйди прочь, не то получишь то же, что и Куорен.

— Тут нет твоего волка, чтобы помочь тебе, парень. — Гремучая Рубашка тоже взялся за меч.

— Ты уверен? — засмеялась Игритт.

На кольцевой стене, ощетинив свой белый мех, сидел Призрак. Он, как всегда, молчал, но его темно-красные глаза сулили кровь. Костяной Лорд убрал руку от меча и с проклятием отошел.

Призрак бежал рядом с лошадьми, когда Игритт и Джон спускались с Кулака. На середине Молочной Джон наконец счел безопасным сказать:

— Я не просил тебя лгать ради меня.

— А я и не лгала — просто умолчала кое о чем.

— Ты сказала…

— …что мы с тобой провели много ночей под твоим плащом, но не сказала, когда это началось. — И она улыбнулась ему — почти застенчиво. — Пусть Призрак поспит сегодня где-нибудь в другом месте, Джон Сноу. Дела, как говорит Манс, правдивее слов.

Санса

— Новое платье? — Настороженность Сансы не уступала изумлению.

— Такого у вас еще не было, миледи, — заверила портниха, смерив ей бедра узловатой бечевкой. — Шелк и мирийское кружево, на атласной подкладке. Красавицей будете. Королева лично распорядилась.

— Которая? — Маргери еще не стала королевой Джоффа, но она была королевой Ренли. Или женщина имеет в виду Королеву Шипов? Или…

— Королева-регентша, конечно.

— Королева Серсея?!

— Она самая. Она уже много лет оказывает мне честь, заказывая у меня платья. — Женщина приложила бечевку к внутренней стороне ноги Сансы. — Ее величество сказали, что вы теперь взрослая и должны одеваться, как взрослая девушка. Вытяните, пожалуйста, руку.

Санса вытянула. Новое платье ей будет очень кстати, это правда. За последний год она подросла на целых три дюйма и притом испортила дымом почти весь свой гардероб, пытаясь сжечь свой тюфяк в день своей первой крови.

— Грудь у вас обещает быть такой же красивой, как у королевы, — сказала портниха, измеряя ее объем. — Вы напрасно ее прячете.

Эти слова вогнали Сансу в краску. Последний раз, собираясь кататься верхом, она не смогла зашнуровать камзол до конца, и конюх пялил на нее глаза, помогая ей сесть в седло. Она стала замечать, что и взрослые мужчины смотрят на ее грудь, и некоторые сорочки стали ей так тесны, что она едва могла в них дышать.

— А какого оно будет цвета? — спросила она.

— Это вы предоставьте мне, миледи. Останетесь довольны, ручаюсь. Кроме платья, у вас будет еще и белье, и чулки, и накидки, и плащи — все, что подобает молодой леди из благородного дома.

— Поспеет ли все это к королевской свадьбе?

— Раньше, намного раньше. Ее величество так распорядилась. У меня шесть швей и двенадцать учениц, и мы отложили всю другую работу ради этой. Многие леди будут на нас в обиде, но такова воля королевы.

— Поблагодарите ее величество за проявленную ею заботу. Она слишком добра ко мне.

— Ее величество — само великодушие, — согласилась портниха, собрала свои вещи и ушла.

С чего это вдруг? — подумала встревоженная Санса, оставшись одна. Скорее всего к этому приложила руку Маргери или ее бабушка.

Присутствие Маргери изменило все. Она относилась к Сансе с величайшей добротой, а вслед за ней и ее дамы. Санса давно уже не бывала в женском обществе и успела позабыть, как это приятно. Леди Леонетта давала ей уроки игры на большой арфе, леди Янна делилась свежими сплетнями, Мерри Крейн рассказывала забавные истории, маленькая леди Бульвер напоминала Сансе Арью, но без ее свирепого нрава.

Ближе всего по возрасту Сансе были кузины Элинор, Элла и Мегга из младших ветвей дома Тиреллов. «Розы с нижних веток куста», — как говорила остроумная, гибкая Элинор. Говорливой толстушкой Меггой и хорошенькой застенчивой Эллой она командовала по праву старшинства: Элинор уже расцвела, а две другие считались еще детьми.

Эти девочки приняли Сансу в свою компанию, как будто знали ее всю жизнь. Дни они проводили за шитьем, разговорами, лимонными пирожными и медовым вином, вечером играли в плашки, вместе молились в замковой септе. Часто одна или две из них спали вместе с Маргери и шушукались в постели до поздней ночи. Элла, обладавшая хорошим голосом, после долгих уговоров порой играла на маленькой арфе и пела о рыцарских подвигах и несчастной любви, Мегга петь не умела, но обожала целоваться. Она признавалась, что они с Эллой иногда играют в поцелуи, но это совсем не то, что целоваться с мужчиной, не говоря уж о короле. Любопытно, что бы сказала Мегга, если б ей, как Сансе, пришлось поцеловать Пса. Он пришел к Сансе в ночь битвы, разящий вином и кровью. Он поцеловал ее, и грозил ее убить, и заставил ее спеть для него.

— У короля Джоффри такие красивые губы, — знай себе щебетала Мегга. — Бедняжка Санса, твое сердце, должно быть, разбито оттого, что ты его потеряла. Как ты, наверное, плакала!

«Джоффри заставлял меня плакать чаще, чем ты полагаешь», — хотелось ответить Сансе, но Маслобоя не было поблизости, чтобы заглушить ее голос, и ей приходилось молчать.

Элинор была помолвлена с молодым оруженосцем, сыном лорда Амброза, и они собирались пожениться, как только он получит шпоры. Он имел на себе знак ее отличия в битве при Черноводной, где убил мирийского арбалетчика и латника Маллендоров.

— Алин говорит, что ее лента сделала его бесстрашным, — рассказывала Мегга. — Он выкликал ее имя в бою — как это галантно! Я тоже хочу повязать свою ленту какому-нибудь воину, чтобы он убил сто человек. — Элинор велела Мегге замолчать, но видно было, что ей это приятно.

Какие они еще дети, думала Санса. Глупые маленькие девочки — все, даже Элинор. Они ни разу не видели боя, не знают, как умирают люди, не знают ничего. Головы у них набиты песнями и сказками — она была такой же до того, как Джоффри отрубил голову ее отцу. Санса жалела их и завидовала им.

А вот Маргери другая. Она мила и добра, но и от бабушки в ней тоже кое-что есть. Позавчера она взяла Сансу на соколиную охоту, и Санса впервые после битвы выехала за пределы города. Убитых уже похоронили или сожгли, но таран лорда Станниса разнес в щепки Грязные ворота, и вдоль обоих берегов Черноводной громоздились разбитые корабли; их сгоревшие мачты торчали вверх, как гигантские черные пальцы. По реке ходил только плоскодонный паром, перевезший их на тот берег, а Королевский лес превратился в пустыню из пепла, головешек и мертвых деревьев. Но болота близ залива по-прежнему изобиловали водяной птицей, и кречет Сансы сбил трех уток, а сокол Маргери — цаплю в полете.

— Уиллас держит лучших охотничьих птиц в Семи Королевствах, — сказала Маргери, когда они ненадолго остались вдвоем. — Иногда он даже орла выпускает. — Маргери взяла руку Сансы и пожала ее. — Скоро сама увидишь, сестричка.

Сестричка… Раньше Санса мечтала о такой сестре, как Маргери, — красивой, благовоспитанной и очаровательной. Арья ее в качестве сестры совершенно не удовлетворяла. Может ли она допустить, чтобы ее сестра вышла замуж за Джоффри? Глаза Сансы наполнились слезами, и она через силу проговорила:

— Маргери, прошу тебя… не выходи за него. Он не такой, каким кажется с виду. Он будет тебя обижать.

— Не думаю, — спокойно улыбнулась Маргери. — Ты поступаешь храбро, предупреждая меня, но тебе не нужно бояться. Джофф избалован, тщеславен, и я не сомневаюсь в твоих словах о его жестокости, но отец заставил его взять в Королевскую Гвардию Лораса еще до того, как согласился на этот брак. Меня днем и ночью будет охранять лучший рыцарь Семи Королевств, как принц Эйемон охранял Нейерис, и нашему львенку поневоле придется вести себя как следует! — Маргери засмеялась и предложила: — Давай поскачем обратно к реке наперегонки, сестричка. Пусть наша стража позлится! — И она, не дожидаясь ответа, ударила каблуками своего коня.

Какая она храбрая, подумала Санса, скача за ней следом, но сомневаться все же не перестала. Сир Лорас, конечно, великий рыцарь, но у Джоффри есть и другие королевские гвардейцы, и золотые плащи, и красные плащи, а когда он подрастет, то будет командовать целыми армиями. Эйегон Недостойный ни разу пальцем не тронул Нейерис, опасаясь, вероятно, их брата, Рыцаря-Дракона, но когда другой королевский гвардеец влюбился в одну из фавориток Эйегона, король отрубил головы им обоим.

Но сир Лорас — Тирелл, напоминала себе Санса, а тот рыцарь был всего лишь Тойн. У его братьев не было армии, и они могли мстить только собственными мечами. Но чем больше Санса думала об этом, тем больше ее одолевали сомнения. Положим, Джофф и будет сдерживаться с год или больше, но рано или поздно он покажет свои когти, и тогда… В стране может появиться новый Цареубийца, война на этот раз вспыхнет внутри городских стен, и кровь сторонников льва и сторонников розы побежит по сточным канавам.

Сансу удивляло, как сама Маргери этого не понимает. Впрочем, она старше и должна быть умнее, а лорд Тирелл, ее отец, конечно же, знает, что делает. «Я просто глупа», — решила Санса.

Она рассказала сиру Донтосу, что собирается замуж за Уилласа Тирелла, и думала, что он порадуется за нее, но он схватил ее за руку и вскричал во власти хмеля и ужаса:

— Не делайте этого! Тиреллы — те же Ланнистеры, только убранные цветами. Молю вас, забудьте об этой безумной затее, поцелуйте своего Флориана и обещайте, что поступите согласно нашему плану. До свадьбы Джоффри осталось недолго — вы наденете свою серебряную сетку для волос, и мы убежим.

Он попытался чмокнуть ее в щеку, но Санса освободилась и сказала:

— Нет, я не могу. Вдруг у нас ничего не получится? Когда я хотела бежать, вы не соглашались, а теперь мне это больше не нужно.

Донтос уставился на нее с глупым видом.

— Но ведь все уже готово, дорогая. Корабль, чтобы отвезти вас домой, и лодка, чтобы доставить вас на корабль. Ван Флориан все подготовил для своей милой Джонквиль.

— Мне жаль, что я доставила вам столько хлопот, но ни корабли, ни лодки не нужны мне больше.

— Но ведь побег задуман ради вашей безопасности.

— В Хайгардене мне ничего не будет грозить. Уиллас обо мне позаботится.

— Он вас не знает и не будет любить вас. Джонквиль, Джонквиль, раскройте свои ясные глазки: Тиреллам нужны не вы, а то, что вы можете унаследовать.

— Унаследовать? — растерялась Санса.

— Дорогая, вы теперь наследница Винтерфелла. — Он снова схватил ее и стал умолять отказаться от мысли о замужестве, но Санса вырвалась и ушла, а он остался, пошатываясь, стоять под сердце-деревом. С тех пор она в богороще не бывала.

Однако его слов она забыть не могла. «Наследница Винтерфелла, — думала она в часы бессонницы. — Вот что им нужно, а не я». У Сансы было трое братьев, и ей не приходило в голову, что наследницей может стать она, но теперь, после смерти Брана и Рикона… Все равно, ведь есть Робб, и он теперь взрослый мужчина — скоро он женится, и у него родится сын. Притом Уиллас Тирелл наследует Хайгарден — зачем ему Винтерфелл?

Иногда она шептала его имя в подушку, просто чтобы послушать, как оно звучит. Уиллас, Уиллас, Уиллас. Почти так же красиво, как Лорас, и даже немного похоже. Что ей за дело до его ноги? Он будет лордом Хайгардена, а она — его леди.

Она воображала, как они сидят вдвоем в саду со щенятами на коленях или плавают по Мандеру, слушая пение под звуки лютни. Если я подарю ему сыновей, он, быть может, полюбит меня. Она назовет их Эддардом, Брандоном и Риконом и воспитает такими же отважными, как сир Лорас. И научит ненавидеть Ланнистеров. В мечтах Сансы ее дети походили на братьев, которых она потеряла. Иногда ей виделась даже девочка, похожая на Арью.

Но образ Уилласа недолго держался у нее в голове — ее воображение неизменно возвращалось к сиру Лорасу, юному и прекрасному. «Ты не должна так думать о нем, — говорила она себе. — Уиллас может заметить разочарование в твоих глазах — как же он тогда женится на тебе, зная, что ты любишь его брата?» Она напоминала себе, что Уиллас вдвое старше ее, притом он хромой и, может быть, такой же толстый и краснолицый, как его отец. Но хорош он или дурен, другого заступника у нее не будет.

Однажды ей приснилось, что за Джоффа вышла все-таки она, а не Маргери, и что в свадебную ночь он превратился в палача Илина Пейна. Она проснулась, вся дрожа. Она не хотела, чтобы Маргери страдала так, как она, но боялась, что Тиреллы могут отказаться от свадьбы. «Я предупредила ее. Я рассказала ей правду. Но ведь Маргери могла и не поверить. С ней Джофф всегда изображает себя безупречным рыцарем, как раньше с Сансой. Впрочем, скоро ей откроется его истинная натура — сразу после свадьбы, если не раньше». Санса решила поставить свечу Матери в следующий раз, как пойдет в септу, и попросить ее оградить Маргери от Джоффри. И Воину тоже — за Лораса.

На церемонию в Великой Септе Бейелора она наденет свое новое платье. Должно быть, Серсея потому и заказала его, чтобы Санса на свадьбе не казалась замарашкой. Надо бы сшить еще одно, для свадебного пира, но туда можно надеть и что-нибудь старое. Новое, чего доброго, можно испачкать едой или вином. Она возьмет его с собой в Хайгарден, чтобы Уиллас Тирелл нашел ее красивой. Даже если Донтос прав и ему нужен Винтерфелл, а не Санса, он все-таки может полюбить ее ради ее самой. Санса крепко обхватила себя руками. Когда же платье будет готово? Скорее бы.

Арья

Дожди прошли, но небо чаще было серым, чем голубым, и ручьи сильно раздулись. Утром третьего дня Арья заметила, что мох растет не на той стороне деревьев.

— Мы не туда едем, — сказала она Джендри, проезжая мимо особенно мшистого вяза. — Мы едем на юг. Видишь, как мох растет на стволе?

Он откинул с глаз свои густые черные волосы.

— Мы едем по дороге — стало быть, она здесь сворачивает к югу.

Мы весь день едем на юг, хотела сказать она. И вчера, когда мы ехали вдоль ручья, было то же самое. Правда, вчера она не уделяла этому такого внимания и потому не могла быть уверена.

— По-моему, мы заблудились, — сказала она вполголоса. — Не надо было сворачивать в сторону от реки. Ехали бы по берегу, и все тут.

— Река все время извивается, а так, думаю, короче, — сказал Джендри. — Может, это тайная разбойничья дорога. Лим, Том и прочие здесь уже долго живут, им и знать.

Да, это верно. Арья прикусила губу.

— Но мох…

— От таких дождей он и у нас на ушах скоро вырастет.

— Только если они на юг смотрят, — стояла на своем Арья. Ну, да Быку разве что втолкуешь. Все равно он ее единственный настоящий друг теперь, когда Пирожок их бросил.

«Шарна говорит, чтобы я остался и пек ей хлеб, — сказал он Арье в день отъезда. — Да мне и самому надоели дожди и седельные болячки, и бояться тоже надоело. Тут есть эль и крольчатина, а хлеб станет лучше, когда им буду заниматься я. Сама увидишь, когда вернешься. Ты ведь вернешься, правда? Когда война кончится? — Тут он вспомнил, кто она, покраснел и добавил: — Миледи».

Арья не знала, кончится ли война когда-нибудь, но кивнула.

— Ты извини, что я тогда побила тебя, — сказала она. Пирожок, конечно, глуп и трусоват, но он проделал с ней весь путь от Королевской Гавани, и она к нему привыкла. — И нос тебе сломала.

— Лиму ты его тоже сломала, — ухмыльнулся Пирожок. — Здорово это ты.

— Лим так не думает, — мрачно сказала Арья, и тут настало время уезжать. Пирожок спросил, может ли он поцеловать миледи руку, и Арья двинула его кулаком в плечо. — Не называй меня так. Ты Пирожок, а я Арри.

— Тут я больше не Пирожок. Шарна меня зовет просто Мальчик, как и того, другого. Как бы путаницы не вышло.

Арья скучала по нему больше, чем ожидала, только Харвин немного ее утешал. Она рассказала ему про его отца, Халлена, о том, как нашла его умирающим у конюшен Красного Замка в день своего побега.

— Он всегда говорил, что умрет на конюшне, — сказал Харвин, — только мы думали, что его убьет какой-нибудь злонравный жеребец, а не стая львов. — Арья рассказала ему также о Йорене и их отъезде из Королевской Гавани, и почти обо всем, что случилось потом — умолчала только о конюшонке, которого заколола Иглой, и о стражнике, которому перерезала горло в Харренхолле. Сказать об этом Харвину было почти все равно что сказать отцу, а она не вынесла бы, если б отец узнал о ней кое-какие вещи.

Арья умолчала также о Якене Хгаре и о трех смертях, которые он задолжал и выплатил ей. Железную монетку, подаренную им, она прятала в поясе и вынимала только по ночам, вспоминая, как изменилось его лицо, когда он провел по нему рукой. «Валор моргулис, — шептала она при этом. — Сир Григор, Дансен, Полливер, Рафф-Красавчик, Щекотун и Пес. Сир Илин, сир Меррин, королева Серсея, король Джоффри».

Харвин сказал, что из двадцати винтерфеллцев, которых ее отец послал с Бериком Дондаррионом, осталось только шестеро, да и те разобщены.

— Это была ловушка, миледи. Лорд Тайвин послал своего Гору через Красный Зубец с огнем и мечом, чтобы заманить туда вашего лорда-отца. Он полагал, что лорд Эддард сам отправится на запад, чтобы разделаться с Григором Клиганом. Если бы так и вышло, его убили бы или взяли бы в плен и обменяли на Беса, который в ту пору был в плену у вашей леди-матери. Но Цареубийца ничего не знал о планах лорда Тайвина, и когда он услышал, что его брат попал в плен, он напал на вашего отца прямо на улицах Королевской Гавани.

— Я помню, — сказала Арья. — Он убил Джоффри. — Джоффри всегда улыбался ей, если только не велел не путаться под ногами.

— Верно, а вашего отца придавил собственный конь и сломал ему ногу — поэтому лорд Эддард не смог выехать на запад сам. Вместо себя он послал лорда Берика с двадцатью его людьми и двадцать человек из Винтерфелла, в том числе и меня. С нами были и другие: Торос и сир Реймен Дарри, сир Глэдден Уайлд и лорд Лотар Маллери, все со своими людьми. Но Григор устроил нам засаду у Скоморошьего брода, на обоих берегах. Когда мы стали переправляться, он напал на нас и спереди, и сзади.

Я видел, как Гора убил Реймена Дарри единственным страшным ударом, который отсек рыцарю руку по локоть и убил коня под ним. Глэдден Уайлд погиб тоже, лорд Маллери свалился с коня и утонул. Львы окружили нас со всех сторон, и я уж думал, что и мне пришел конец, но Элин, выкрикнув приказ, восстановил порядок в наших рядах. Те из нас, кто еще оставался в седле, собрались вокруг Тороса и пробились на свободу. Утром нас было сто двадцать человек, а к вечеру осталось не более сорока, и лорд Берик получил тяжелую рану. В ту ночь Торос вытащил из его груди кусок копья длиною в фут и залил дыру кипящим вином.

Каждый из нас был уверен, что его милость к рассвету умрет, но Торос всю ночь молился о нем у костра, и когда настал рассвет, лорд был еще жив и ему даже полегчало немного. Прошло две недели, прежде чем он смог сесть на коня, но его мужество придавало сил нам всем. Он сказал, что наша война не закончилась у Скоморошьего брода, а лишь началась там, и что каждый наш павший боец будет отомщен десятикратно.

В ту пору мы остались в стороне от военных действий. Люди Гора были только авангардом войска лорда Тайвина. Они перешли через Красный Зубец всей своей силой и двинулись по речным землям, сжигая все на своем пути. Мы своим малым числом только и могли, что нападать на них сзади, но говорили себе, что скоро соединимся с войском короля Роберта, когда он выступит на запад, чтобы подавить мятеж лорда Тайвина. Но затем мы услышали, что Роберт мертв и лорд Эддард тоже, а на Железном Троне сидит отродье Серсеи Ланнистер.

Это известие поставило мир с ног на голову. Нас послал десница короля, чтобы мы разделались с разбойниками, теперь же мы сами сделались разбойниками, а десницей короля стал лорд Тайвин. Некоторые из нас тогда захотели сдаться, но лорд Берик об этом и слышать не хотел. Мы остаемся людьми короля, сказал он, и должны защищать подданных короля, которых терзают львы. Если уж мы не можем сражаться за Роберта, то будем сражаться за его народ, пока последний из нас не падет мертвым. Мы и сражались, а потом стали твориться странные вещи. На каждого потерянного нами человека прибывало двое. Иногда это были рыцари и оруженосцы, но в основном к нам шел простой люд — батраки, музыканты, трактирщики, слуги, сапожники, даже двое септонов явились. Шли мужнины, женщины, дети, собаки…

— Собаки?

— Ага. Один наш парень держит целую свору, и вы таких плохих тварей еще не видывали.

— Вот бы и мне такую собаку. Чтобы умела охотиться на львов. — Раньше у Арьи была лютоволчица, Нимерия, но Арья прогнала ее, швыряя в нее камнями, — иначе королева убила бы ее. Любопытно, может ли лютоволк убить льва?

Днем снова пошел дождь и лил до самого вечера. К счастью, у разбойников повсюду были тайные друзья, и им не нужно было ночевать под открытым небом или в каком-нибудь протекающем сарае, как Арье с ребятами, когда они путешествовали одни.

Этой ночью они нашли приют в сожженной покинутой деревне. Вернее, она казалась покинутой, пока Джек-Счастливчик не протрубил в свой охотничий рог — два раза коротко и два длинно. Тогда из руин и погребов стали вылезать люди. У них имелся эль, сушеные яблоки и черствый ячменный хлеб, а разбойники привезли гуся, подстреленного по дороге Энги, так что ужин получился на славу.

Арья обгладывала крылышко, когда один из деревенских жителей сказал Лиму:

— Два дня назад тут проезжали какие-то люди — они искали Цареубийцу.

— Пусть поищут его в Риверране, — фыркнул Лим. — В самой глубокой темнице, славной и сырой. — Его красный распухший нос походил на расквашенное яблоко, и настроение оставляло желать лучшего.

— Да нет, он сбежал, — сказал другой местный житель.

Цареубийца… Волосы на затылке у Арьи ощетинились, и она стала слушать, затаив дыхание.

— Неужто правда? — спросил Том-Семерка.

— Нет, я не верю, — сказал одноглазый разбойник в заржавленном шлеме. Другие называли его Джек-Счастливчик, хотя потеря глаза не казалась Арье таким уж счастьем. — Я сам хлебнул этих темниц — как он мог сбежать оттуда?

Деревенские не сумели ему на это ответить, а Зеленая Борода, огладив бороду, сказал:

— Если Цареубийца снова на свободе, волков утопят в крови. Надо сказать Торосу — Владыка Света покажет ему Ланнистера в пламени.

— Тут тоже огонь хорошо горит, — улыбнулся Энги.

Зеленая Борода засмеялся и дернул его за ухо.

— По-твоему, я похож на жреца, лучник? Когда Пелло из Тироша смотрит в огонь, он подпаливает себе бороду, только и всего.

— Думаю, лорд Берик был бы не прочь взять в плен Джейме Ланнистера, — заметил, хрустнув пальцами, Лим.

— Он ведь повесит его, если схватит? — спросила одна из деревенских женщин. — Просто срам вешать такого красавца.

— Сначала будет суд, — сказал Энги. — Лорд Берик всегда устраивает суд, сами знаете, — а уж потом вешает.

Все вокруг засмеялись, а Том, перебирая струны арфы, запел:

Вольные братья жили

Под сенью широких небес.

Замком их и оплотом

Был Королевский лес.

Бойся тех братьев, путник,

Расправа у них коротка:

Не сбережешь ни девицы,

Ни полного кошелька.

Арья, сидя в теплом уголке между Джендри и Харвином, задремала под звуки песни. Ей приснился дом — не Риверран, а Винтерфелл, но сон был нехороший. Она стояла одна за стенами замка по колени в грязи, а когда она делала шаг к воротам, они каждый раз отступали, и замок таял, словно созданный из дыма, а не из гранита. А среди деревьев шмыгали тощие серые волки с горящими глазами, и при каждом взгляде на них ей вспоминался вкус крови.

На следующее утро они съехали с дороги и двинулись напрямик через поля. Ветер швырял под ноги лошадям бурые листья, зато дождя по крайней мере не было. Солнце, выглянувшее из-за тучи, показалось Арье таким ярким, что она надвинула капюшон на глаза — и вдруг резко натянула поводья.

— Мы не в ту сторону едем!

— Опять твой мох, что ли? — простонал Джендри.

— Глянь на солнце. Мы едем на юг! — Арья вытащила из седельной сумки карту. — Не надо нам было поворачивать от Трезубца. Смотрите. — Она развернула карту у себя на ноге. — Вот он, Риверран, между двумя реками.

— Мы знаем, где стоит Риверран, — хорошо знаем, — сказал Джек-Счастливчик.

— И едем мы не туда, — напрямик заявил Лим.

«А ведь я была почти на месте, — подумала Арья. — Надо было отдать им лошадей и пройти остальной путь пешком». Ей вспомнился ее сон, и она прикусила губу.

— Не огорчайся так, дитя, — сказал Том-Семерка. — Ничего худого с тобой не случится, даю тебе слово.

— Слово лгуна!

— Никто тебе не лгал, — возразил Лим. — Мы ничего не обещали. Не наше это дело — решать, как с тобой быть.

Зная, что командует здесь не Лим и не Том, а тирошиец Зеленая Борода, Арья повернулась лицом к нему.

— Отвезите меня в Риверран, и вы получите награду, — в отчаянии пообещала она.

— Малютка, — ответил Зеленая Борода, — если крестьянину случится подстрелить обыкновенную белку, он сдирает с нее шкурку и кладет в свой горшок, но если ему попадется золотая белочка, он везет ее своему лорду — а если он не сделает этого, то пожалеет.

— Я не белка.

— Ошибаешься, — засмеялся тирошиец. — Ты маленькая золотая белочка, которую везут к лорду-молнии, хочется ей того или нет. Он будет знать, как с тобой поступить. Бьюсь об заклад, он отошлет тебя к твоей леди-матери, как ты хотела сама.

— Скорее всего, — кивнул Том. — Лорд Берик поступит с тобой по справедливости, вот увидишь.

Лорд Берик Дондаррион. Арье вспомнилось все, что она слышала о нем в Харренхолле, как от Ланнистеров, так и от Кровавых Скоморохов. Лорд Берик — болотный огонек. Он убит Варго Хоутом, а до него сиром Амори Лорхом и еще дважды — Скачущей Горой. Если он не отправит меня домой, я его тоже убью.

— Зачем мне надо ехать к лорду Берику? — спросила она.

— Мы доставляем ему всех пленников знатного рода, — ответил Энги.

Пленников… Арья сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Спокойная, как вода. А теперь — быстрая, как змея. Ударив своего коня каблуками, она проскочила между Зеленой Бородой и Джеком-Счастливчиком. Кобыла Джендри шарахнулась в сторону, и перед Арьей мелькнуло его испуганное лицо. В следующий миг она уже скакала через широкое поле.

Сейчас все равно куда — на север, юг, восток или запад. Дорогу в Риверран она поищет после, когда оторвется от них. Арья пригнулась в седле и пустила коня галопом. Разбойники позади ругались и кричали, приказывая ей вернуться. Она старалась не слушать, но, оглянувшись через плечо, увидела, что четверо скачут за ней: Энги, Харвин и Зеленая Борода впереди, а Лим чуть поотстав, хлопая по ветру желтым плащом.

— Беги, — сказала она своему коню. — Быстро, как олень.

Она мчалась по бурым заросшим полям, через высокую траву и вихрящиеся сухие листья. Слева виднелся лес — там она сможет уйти от погони. С той стороны поле обводила сухая канава, но конь перелетел через нее, не теряя скорости, и поскакал среди вязов, тисов и берез. Арья быстро оглянулась — Энги и Харвин все еще скакали за ней, но Зеленая Борода отстал, а Лима и вовсе не было видно.

— Быстрее, — сказала она коню, — ты можешь, я знаю.

Она пронеслась между двумя вязами, не посмотрев, с какой стороны на них растет мох, перескочила через поваленное дерево и обогнула опасный, заваленный буреломом овраг. Конь взял небольшой подъем и снова спустился, высекая подковами искры из попадающегося внизу кремня. На новом пригорке Арья оглянулась снова. Харвин немного обогнал Энги, но оба неслись во весь опор. Зеленая Борода, как видно, отстал окончательно.

Дорогу преградил ручей, и Арья проскакала по воде, засыпанной палыми листьями, которые липли к ногам коня. На том берегу подлесок был гуще, а внизу столько камней и корней, что скачку пришлось замедлить, но Арья продолжала ехать так быстро, как только осмеливалась. Снова пригорок, покруче прежних. Вверх и снова вниз. Насколько он велик, этот лес? Конь у нее резвее — ведь она увела с харренхоллской конюшни лучших скакунов Русе Болтона, но здесь от его резвости мало проку. Надо бы снова выбраться в поле. Перед ней открылась звериная тропа, узкая и неверная, но все-таки лучше, чем ничего. Арья мчалась по ней, и ветки хлестали ее по лицу. Одна сорвала с головы капюшон, и Арье показалось, что разбойники ее поймали. Из кустов выскочила лисица, напуганная топотом копыт. Тропа привела Арью к другому ручью. Или это тот самый? Вдруг она скачет по кругу? Некогда было задумываться — лошади преследователей уже ломились через лес позади. Тернии царапали ей лицо, как кошки, за которыми она когда-то охотилась в Королевской Гавани. С ольхи вспорхнула стайка ласточек. Но лес уже редел, и внезапно она очутилась на открытом месте. Впереди простиралось сырое поле, заросшее сорняками и дикой пшеницей. Арья снова послала коня в галоп. Беги в Риверран. Беги домой. Отстала погоня или нет? Где там — вот он, Харвин, в шести ярдах, уже нагоняет. Нет, только не он. Так нечестно. Взмыленные лошади поравнялись, и рука Харвина вырвала у Арьи повод. Арья дышала так же тяжело, как и ее конь, зная, что дело ее проиграно.

— Вы скачете, как настоящий северянин, миледи, — сказал Харвин, замедлив и остановив лошадей. — Совсем как ваша тетушка, леди Лианна. Но не забывайте, что мой отец был мастером над конями.

Она послала ему взгляд, полный горечи и обиды.

— Я думала, ты человек моего отца.

— Лорд Эддард умер, миледи. Теперь я служу лорду-молнии и своим братьям.

— Каким еще братьям? — У Халлена, насколько Арья помнила, не было других сыновей.

— Энги, Лиму, Тому-Семерке, Джеку, Зеленой Бороде — всем, сколько есть. Мы не хотим вашему брату Роббу зла, миледи, но сражаемся мы не за него. У него своя армия, и много знатных лордов склонили перед ним колена, а у простого народа нет никого, кроме нас. Вам понятно то, что я говорю?

— Понятно. — То, что он служит не Роббу, она поняла как нельзя лучше. Как и то, что она его пленница. Надо было остаться с Пирожком. Тогда они взяли бы лодку и поплыли в Риверран. Назвалась Голубенком — вот и держалась бы этого имени. Голубенка в плен брать никто бы не стал, и Нэн тоже, и Ласку, и сироту Арри. Она была волком, а теперь превратилась в глупую маленькую леди.

— Добром назад поедете, — спросил Харвин, — или мне вас связать и перекинуть через свою лошадь?

— Добром, — угрюмо пробурчала она. Пока да, а потом видно будет.

Сэмвел

Рыдая, Сэм сделал еще один шаг. Это уж последний, самый последний, все, не могу больше. Однако ноги двигались вопреки ему — одна, потом другая. Они сделали еще шаг и еще, и он подумал: это не мои ноги, а кого-то другого, это кто-то другой идет, а не я.

Глядя вниз, он видел, как они загребают снег, бесформенные и неуклюжие. Раньше сапоги были вроде бы черные, но налипший снег превратил их в корявые белые шары, похожие на медвежьи лапы.

Этот снег никогда не перестанет идти. Сугробы намело уже по колено, и снежная корка одела икры, словно белые поножи. Он еле тащится, и тяжелая котомка делает его похожим на горбуна. Он так устал, так устал. Он не может больше идти. «Смилуйся, Матерь, не могу больше».

На каждом четвертом или пятом шагу он подтягивал вверх свой пояс. Меч он потерял на Кулаке, но при нем еще оставались два ножа — кинжал из драконова стекла, подаренный ему Джоном, и стальной, которым он резал мясо. Они тянули пояс вниз, и если Сэм забывал его подтягивать, пояс соскальзывал с круглого живота и спутывал лодыжки, как бы туго Сэм его ни застегивал. Однажды он попробовал пристроить пояс выше живота, но тогда тот всполз до самых подмышек. Гренн обхохотался от такого зрелища, а Скорбный Эдд сказал:

— Я знал одного малого, который носил меч на цепи вокруг шеи. Однажды он споткнулся, и рукоять залезла ему в нос.

Сэм тоже все время спотыкался. Под снегом попадались камни, корни и ямы. Черный Бернарр три дня назад ступил в такую вот впадину и сломал себе лодыжку. Три дня или четыре? Сэм уже не помнил, когда. Лорд-командующий после этого посадил Бернарра на лошадь.

Рыдая, Сэм сделал еще один шаг. Ему казалось, что он скорее падает, чем идет, падает, но не ударяется о землю, а продолжает падать, все вперед и вперед. Это слишком больно. Надо остановиться. Ему холодно, и он устал. Ему надо поспать, просто немного поспать у огня и съесть хоть что-нибудь не мерзлое.

Но если он остановится, он умрет. Сэм это знал. Они все это знали, те немногие, кто еще остался. С Кулака ушли человек пятьдесят, может, чуть больше, но одни отстали и заблудились в метели, другие, раненые, истекли кровью… и Сэм иногда слышал доносящиеся сзади крики, а однажды оттуда раздался жуткий вопль. Услышав его, Сэм пробежал двадцать или тридцать ярдов со всей доступной ему быстротой, расшвыривая снег закоченевшими ногами. Он и до сих пор бы бежал, будь у него ноги покрепче. Они сзади, они все еще идут следом и забирают нас по одному.

Рыдая, он сделал еще один шаг. Он так давно закоченел, что забыл, как себя чувствуешь, когда тебе тепло. На нем три пары чулок, две смены белья под толстой шерстяной рубахой, а поверх теплая стеганая душегрейка, защищающая от холодной кольчуги. Поверх кольчуги надет камзол, а поверх камзола тройной плащ, туго застегнутый на костяную пуговицу. Капюшон надвинут на лоб, на руках поверх перчаток меховые рукавицы, лицо обмотано шарфом, уши прикрывает овчинная шапка. Но холод сидит в нем, несмотря ни на что. Особенно в ногах. Теперь Сэм их уже не чувствует, но еще вчера они болели так, что он едва мог стоять, не говоря уж о ходьбе. При каждом шаге он с трудом сдерживал крик. Неужели вчера? Он не помнил. Он не спал с самого Кулака, с того времени, как протрубил рог. Разве что на ходу. Может ли человек спать на ходу? Он не знал — а если и знал, то забыл.

Рыдая, он сделал еще один шаг. Снег клубился вокруг. Иногда снег падает с белого неба, иногда с черного — вот и вся разница между днем и ночью. Сэм несет снег на плечах, как второй плащ, снег кучей громоздится на котомке, делая ее еще тяжелее. Поясницу ломит так, словно в нее воткнули нож и на каждом шагу крутят его туда-сюда. Плечи ноют под тяжестью кольчуги. Больше всего на свете Сэм хотел бы снять ее, но боится. Притом, чтобы сделать это, пришлось бы сначала снять плащ и камзол, и холод совсем его доконал бы.

Если бы он только был покрепче… но что толку желать. Он слаб и толст, так толст, что и собственный-то вес еле тащит, что уж там говорить о кольчуге. Ему казалось, что она стерла ему плечи до крови, несмотря на стеганую ткань под ней. Сэму оставалось только плакать, и он плакал, а слезы замерзали у него на щеках.

Рыдая, он сделал еще один шаг. Он шел по уже проложенному следу и только благодаря этому как-то передвигался. Справа и слева за деревьями смутно виднелись сквозь падающий снег оранжевые пятна факелов. Поворачивая голову, он видел, как они тихо плывут через лес, покачиваясь на ходу. Огненное кольцо Старого Медведя — горе тому, кто выйдет из него. Шагая, он как бы гнался за факелами впереди себя, но у них тоже есть ноги, длиннее и крепче, чем у него, — ему никогда не догнать их.

Вчера он просил, чтобы ему дали нести факел, хотя это означало, что ему пришлось бы идти с краю колонны, где тьма подступает к тебе вплотную. Он жаждал огня, мечтал об огне. Неся огонь, он не мерз бы так. Но ему напомнили, что он уже нес факел в начале пути, однако уронил его в снег, и огонь погас. Сэм этого не помнил, но так, вероятно, и было. Он слишком слаб, чтобы долго держать руку поднятой. Кто напомнил ему о том факеле — Эдд или Гренн? Сэм и это забыл. Я толстый, слабый, ни на что не годный, и даже мозги у меня застыли. Он сделал еще один шаг.

Шарф, которым он замотал нос и рот, весь пропитался соплями и уже, наверно, примерз намертво. Ему даже дышать тяжело, и воздух такой холодный, что вызывает боль.

— Матерь, помилуй меня, — бормотал он под своей застывшей маской. — Матерь, помилуй меня. Матерь, помилуй меня. — Каждый раз, повторяя это, он делал еще один шаг. — Матерь, помилуй меня.

Его собственная мать теперь на юге, в тысяче лиг от него — живет себе с сестрами и младшим братом Диконом в замке на Роговом Холме и горя не знает. Она не слышит его, как и та, небесная, Матерь. Божественная Матерь милосердна, все септоны на этом сходятся, но у Семерых нет власти за Стеной. Здесь правят старые боги, безымянные боги деревьев, волков и снега.

— Смилуйтесь, — шептал теперь Сэм, обращаясь к тем, кто мог его услышать, будь то новые боги, старые боги или демоны. — Смилуйтесь надо мной.

Меслин тоже молил о милосердии. Почему Сэм вдруг вспомнил его? Он не хотел ничего вспоминать. Меслин попятился, выронил меч и стал кричать, что сдается — он даже стащил с руки свою черную перчатку и поднял ее вверх, как боевую рукавицу. Он еще молил о пощаде, когда мертвец схватил его за горло, вскинул в воздух и чуть не оторвал ему голову. Мертвые не помнят, что такое милосердие, а Иные… нет, не станет он думать об этом, не думай, не вспоминай, только иди, иди, иди.

Рыдая, он сделал еще один шаг.

Споткнувшись о корень под снегом, Сэм тяжело упал на одно колено и прикусил себе язык. Выступила кровь — такого тепла во рту он не ощущал с самого Кулака. Это конец, подумал Сэм. Теперь, когда он упал, у него уже не хватит сил встать. Он схватился за ветку дерева, пытаясь подняться, но онемевшие ноги не держали его. Кольчуга слишком тяжелая, а он слишком толст, слишком слаб и слишком устал.

— Вставай, Хрюшка, — проворчал кто-то, проходя мимо, но Сэм даже не взглянул на него. Надо просто лечь в снег и закрыть глаза. Смерть не хуже всякой другой. Холоднее ему уже не станет, и вскоре он уже не будет чувствовать боли в пояснице и плечах, как не чувствует ног. Он умрет не первым — никто не сможет сказать, что он умер раньше всех. Многие погибли на Кулаке и еще больше потом, он сам видел. Весь дрожа, Сэм отпустил ветку и сполз на снег. Он знал, что тут должно быть холодно и мокро, но почти не ощущал этого сквозь все свои одежки. Снежинки с белого неба сыпались ему на живот, грудь и ресницы. Скоро снег укроет его толстым белым одеялом. Сэму станет тепло, и если зайдет о нем речь, все скажут, что он умер как брат Ночного Дозора. Это правда. Он исполнил свой долг. Никто не скажет, что он нарушил свою клятву. Он толст, слаб и труслив, но он исполнил свой долг.

Он отвечал за воронов — поэтому его и взяли в поход. Он не хотел идти — он так и сказал им и честно признался, что он трус. Но мейстер Эйемон слишком стар и к тому же слеп — поневоле пришлось взять Сэма. Когда они обосновались на Кулаке, лорд-командующий вызвал его к себе и сказал: «Ты не боец, парень, мы оба это знаем. Если случится, что на нас нападут, не пытайся доказать обратное — ты только под ногами будешь путаться. Твое дело — послать весть. Не прибегай ко мне и не спрашивай, что должно быть в письме. Напиши его сам и отправь одну птицу в Черный Замок, а другую в Сумеречную Башню. — Старый Медведь наставил палец в перчатке прямо в лицо Сэму. — Бойся сколько хочешь, мне наплевать, хоть полные штаны себе навали. Пусть хоть тысяча одичалых полезет через стену, вопя и требуя твоей крови — ты должен отослать этих птиц, не то, клянусь, я буду гнаться за тобой по всем семи преисподним и заставлю тебя пожалеть, что ты этого не сделал». А говорящий ворон Мормонта стал кивать и повторять: «Пожалеть, пожалеть».

Сэм и без того жалел о многом. Жалел, что не был храбрым и сильным, что плохо владел мечом, что был плохим сыном своему отцу и плохим братом Дикону и девочкам. Жалел он и о том, что умирает, но на Кулаке погибли люди гораздо лучше его, настоящие мужчины, а не такие толстые нытики, как он. Но преследовать его по всем кругам ада Старому Медведю не придется. Сэм отослал птиц — что-что, а это он сделал. Он написал письма заранее, кратко и просто, извещая о нападении на Кулак Первых Людей, и спрятал их в свою сумку, надеясь, что ему не придется их отправлять.

Когда затрубили рога, Сэм спал и подумал сначала, что это ему снится; но когда он открыл глаза, шел снег, а черные братья, хватая копья и луки, бежали к кольцевой стене. Рядом был только Четт, прежний стюард мейстера Эйемона с прыщавым лицом и большим жировиком на шее. Сэм еще ни на чьем лице не видел такого страха, как на лице Четта, когда рог затрубил в третий раз. «Помоги мне с птицами», — попросил Сэм, но тот повернулся и убежал с кинжалом в руке. Ему о собаках надо позаботиться, вспомнил Сэм. Может, лорд-командующий и ему отдал особый приказ.

Руки в перчатках застыли, и Сэм весь трясся от страха и холода, но все-таки выудил из сумки приготовленные письма. Вороны раскричались, и когда Сэм открыл клетку Черного Замка, один метнулся ему прямо в лицо. Вслед за этим на волю вырвались еще двое, а тот, которого Сэм поймал, клюнул его до крови сквозь перчатку. Но Сэм как-то удержал птицу и сумел прикрепить к ней маленький пергаментный свиток. Рога к тому времени умолкли, но на Кулаке выкрикивались команды и бряцала сталь. «Лети!» — сказал Сэм и подбросил ворона в воздух.

Птицы в клетке Сумеречной Башни так вопили и хлопали крыльями, что он боялся открывать дверцу, но принудил себя и открыл. На этот раз он схватил первого же ворона, который попытался улететь, и миг спустя тот уже скрылся вместе с письмом в хлопьях снега.

Исполнив свой долг, Сэм стал одеваться, с трудом орудуя непослушными пальцами. Он надел шапку, камзол, плащ и туго-натуго затянул на себе пояс с мечом. Потом он нашел свою котомку и затолкал туда смену белья, сухие носки, наконечники для стрел и копий из драконова стекла, подаренные Джоном, и от него же полученный старый рог, пергаменты, склянки с чернилами, перья, карты, которые сам нарисовал, и твердую чесночную колбасу, сберегаемую с самой стены. Завязав мешок, он взвалил его себе на спину. Лорд-командующий не приказывал ему бежать к кольцевой стене, однако и не запрещал. Сэм перевел дух и понял, что не знает, как быть дальше.

Он топтался на месте, и страх, как всегда, рос в нем с каждым мгновением. Собаки лаяли, лошади ржали, но из-за снега все звуки казались приглушенными и далекими. Сэм не видел ничего в трех ярдах от себя, не видел даже факелов вдоль кольцевой стены. А вдруг они погасли? Даже подумать страшно. Рог протрубил три раза. Три длинных сигнала означает «Иные». Белые Ходоки, холодные тени, чудовища из сказок, которые заставляли его вскрикивать и дрожать в детстве; они ездят верхом на гигантских ледяных пауках и питаются кровью.

Сэм неуклюже вытащил меч и побрел с ним по снегу. Мимо с лаем пробежала собака, и он увидел нескольких человек из Сумеречной Башни, больших, бородатых, с длинными топорами и восьмифутовыми копьями. Чувствуя себя увереннее в их обществе, он последовал за ними к стене. Увидев, что факелы на ней горят по-прежнему, он испытал великое облегчение.

Черные братья, стоя с мечами и копьями в руках, вглядывались в падающий снег и ждали. Сир Малладор Локе проехал мимо на коне, в запорошенном снегом шлеме. Сэм держался позади, высматривая Гренна или Скорбного Эдда. Если уж умирать, то рядом с друзьями, думал он, помнится, тогда. Вокруг себя он видел только чужих, людей из Сумеречной Башни, которыми командовал разведчик по имени Блейн.

— Идут, — сказал кто-то из братьев.

— Целься, — крикнул Блейн, и двадцать черных стрел, вынутых из колчанов, легли на тетивы.

— Боги праведные, да их там сотни, — прошептал другой голос.

— Держать, — скомандовал Блейн. Сэм ничего не видел и не хотел видеть. Люди Ночного Дозора ждали с оттянутыми к уху тетивами, и что-то поднималось к ним сквозь снег по темному скользкому склону. — Держать, — снова повторил Блейн, а потом рявкнул: — Пли!

Стрелы с шорохом улетели в ночь.

Нестройное «ура» пробежало вдоль стены, но тут же и затихло.

— Они не останавливаются, милорд, — сказал один брат Блейну, а другой крикнул: — Еще! Вон они, из леса выходят! — Так и ползут, боги милостивые, — подхватил третий, — и близко как, рукой подать!

Сэм пятился, дрожа, как лист на ветру, — и от холода, и от страха. Той ночью было очень холодно — еще холоднее, чем теперь. В снегу почти тепло, и ему стало легче. Немножко отдохнуть — вот все, что ему нужно. Он полежит еще чуть-чуть и пойдет дальше. Совсем чуть-чуть.

Рядом с его головой прошла мохнатая серая лошадь с заснеженной гривой и обросшими льдом копытами. Потом из снега появилась еще одна, которую вел под уздцы человек в черном. Увидев на дороге Сэма, он выругался и заставил лошадь обойти его. «Вот бы и мне коня, — подумал Сэм. — Сидел бы себе и ехал, даже дремал бы в седле». Но почти все их лошади погибли на Кулаке, а те, что остались, везут провизию, факелы и раненых. Сэм не ранен, он просто толст и слаб, и нет его трусливее в Семи Королевствах.

Ох, какой же он трус. Лорд Рендилл, его отец, всегда говорил так и был прав. Сэм не оправдал себя как его наследник, вот отец и отправил его на Стену. Дикон, младший брат, унаследует теперь земли и замок Тарли, и великий меч Губитель Сердец, которым их род гордился много веков. Уронит ли Дикон слезу над своим братом, умершим в снегу, на краю света? Да с какой стати. Трус не стоит ничьих слез. Отец повторял это матери раз сто, и Старый Медведь того же мнения.

— Зажигай стрелы, — ревел лорд-командующий в ту ночь на Кулаке, внезапно появившись верхом среди братьев. — Встретим их огнем! — Тут он заметил трясущегося Сэма. — Тарли, прочь отсюда! Твое место рядом с воронами.

— Я… я… отправил письма.

— Хорошо. — «Хор-рошо», — отозвался ворон на плече Мормонта. Лорд-командующий казался огромным в мехах и кольчуге, и глаза его в забрале черного шлема метали искры. — Здесь ты только мешаешь. Ступай назад к птицам. Чтобы мне не пришлось искать тебя, если понадобится отправить еще одну весть. Держи воронов наготове. — Не дожидаясь ответа, Мормонт повернул коня и поехал по кругу, крича: — Огня, огня! Встречай их огнем!

Сэму не надо было повторять этого дважды, и он во всю прыть пустился назад. Надо опять написать письма загодя, чтобы выпустить птиц, как только придет нужда. Провозившись дольше обычного с костром, он разогрел замерзшие чернила, сел на камень с пером и пергаментом и начал писать.

«Подвергшись нападению во время метели, мы отбросили врага назад огненными стрелами», — выводил он под громкие команды Торена Смолвуда:

— Целься, готовьсь… пли. — Шорох стрел был сладок, как материнская молитва.

— Горите ясно, дохлые ублюдки, — восклицал Дайвен, а братья торжествующе кричали и ругались.

«Мы остаемся на Кулаке Первых Людей», — писал Сэм, надеясь, что братья стреляют лучше, чем он.

Отложив написанное в сторону, он взял чистый лист.

«Сильный снегопад. Сражение на Кулаке продолжается», — написал он, услышав чей-то крик:

— Они все равно наступают! — «Исход неясен». — Копья вперед! — Эту команду, кажется, отдал сир Малладор, но поклясться Сэм не мог. «Ожившие мертвецы атакуют нас на Кулаке во время метели, но мы отгоняем их огнем». Сквозь снег он видел только огромный костер в середине лагеря, вокруг которого метались всадники. Он знал, что это резерв, который вступит в бой, если враг проломит стену. Вместо мечей они запаслись факелами, которые зажигали от костра.

«Мертвецы окружили нас со всех сторон, — написал он, услышав крики от северного склона. — Они поднимаются на холм с севера и с юга. Копья и мечи бессильны, их может остановить только огонь».

— Стреляй, стреляй, — орал кто-то. — Здоровенный, скотина! — кричал другой. — Великан, что ли? — спрашивал третий, а четвертый отвечал: — Нет, медведь, медведь! — Завизжала лошадь, собаки подняли адский гам, и Сэм перестал понимать, что кричат. Торопясь, он строчил одно письмо за другим. «Нас окружают мертвые одичалые. Среди них великан, а возможно, медведь». Сталь обрушилась на дерево, что могло означать только одно. «Мертвецы преодолели кольцевую стену. Бой идет внутри лагеря». Дюжина конных братьев пронеслась мимо него к восточной стене с зажженными, дымящимися факелами. «Лорд-командующий Мормонт встречает их огнем. Мы побеждаем. Мы держим оборону. Мы пробиваемся вниз и отступаем к Стене. Мы в ловушке, и враг наступает со всех сторон».

Брат из Сумеречной Башни, шатаясь, появился невесть откуда и упал у ног Сэма. Он подполз к самому костру и умер. «Битва проиграна, — написал Сэм. — Мы погибли».

Зачем он вспоминает бой на Кулаке? Ему этого вовсе не хочется. Он попытался вспомнить мать, или сестренку Таллу, или ту девушку из Замка Крастера, Лилли.

— Вставай, — сказал кто-то, тряся его за плечо. — Нельзя здесь спать, Сэм. Вставай и пошли.

«Я совсем не сплю, я вспоминаю», — подумал Сэм и сказал:

— Уйди. — Слова тоже стыли на морозе. — Все в порядке. Я хочу отдохнуть.

— Вставай. — Это голос Гренна, резкий и хриплый. Он навис над Сэмом, весь в черном и в снегу. — Старый Медведь сказал, отдыхать нельзя. Ты умрешь.

— Гренн, — улыбнулся Сэм. — Мне правда хорошо. Ты иди. Я отдохну еще чуточку и догоню тебя.

— Нет. — Густая бурая борода Гренна вокруг рта вся обмерзла, и он из-за этого казался стариком. — Ты замерзнешь или Иные тебя заберут. Сэм, вставай!

В ночь перед их отъездом со Стены Пип все дразнил Гренна. Говорил, что Гренна выбрали не зря — ведь он слишком глуп, чтобы бояться. А Гренн спорил с пеной у рта, пока не уразумел, о чем спорит. Он плотный, толстошеий и сильный — сир Аллистер Торне прозвал его Зубром, а Сэма сиром Хрюшкой, а Джона лордом Сноу. Но с Сэмом Гренн всегда обращался хорошо. Благодаря Джону — «Если б не Джон, они бы меня затравили». Но Джон пропал на Воющем перевале с Куореном Полуруким — скорее всего его и в живых уже нет. Сэм и о нем поплакал бы, но слезы все равно замерзают, да и глаза трудно держать открытыми.

Рядом остановился кто-то высокий, с факелом, и на один восхитительный миг Сэм ощутил тепло на лице.

— Брось его, — сказал факельщик Гренну. — Тот, кто не может идти, человек конченый. Побереги силы для себя самого, Гренн.

— Он встанет, — сказал Гренн. — Ему только помочь надо.

Факельщик ушел, унося с собой благословенное тепло, а Гренн попытался поставить Сэма на ноги.

— Больно, — пожаловался Сэм. — Перестань, Гренн, не тяни меня за руку.

— Уж больно ты тяжел. — Гренн, кряхтя, подхватил Сэма под мышки и поднял — но как только он его отпустил, Сэм снова плюхнулся в снег. Гренн наградил его пинком, таким увесистым, что даже снег осыпался с сапога.

— А ну вставай! — Он пнул Сэма снова. — Вставай и пошли. Надо идти.

Сэм в ответ лег на бок и свернулся клубком, чтобы защититься от пинков — впрочем, он их почти и не чувствовал сквозь все свои одежки. «Я думал, ты мне друг, Гренн. Разве друзей бьют ногами? Ну что бы им не оставить меня в покое? Мне надо только отдохнуть, вот и все, отдохнуть и поспать, ну хоть бы и умереть, им-то что?»

— Если ты возьмешь мой факел, я понесу толстяка.

Сэм внезапно взмыл из мягкой снеговой постели в холодный воздух и поплыл. Кто-то нес его, подхватив под колени и спину. Сэм поморгал и увидел над собой широкое лицо с плоским носом и маленькими глазками, заросшее густой бородой. Он уже видел это лицо раньше, но не сразу вспомнил, чье оно. Паул. Малыш Паул. Снег, растопленный жаром факела, стекал ему в глаза.

— Ну как, сдюжишь? — спросил Гренн.

— Я раз теленка нес, а он был потяжелее. Я его снес к матке, чтобы он молока попил.

Голова Сэма болталась на каждом шагу.

— Перестань, — взмолился он, — поставь меня. Я не ребенок, я брат Ночного Дозора. — Он всхлипнул. — Дайте умереть спокойно.

— Тихо, Сэм, — сказал Гренн, — побереги силы. Думай о сестрах, о брате, о мейстере Эйемоне, о своей любимой еде. Или пой, если хочешь.

— Вслух петь?

— Нет, про себя.

Сэм знал не меньше ста песен, но вспомнить не мог ни одной. Все слова вылетели у него из головы. Он снова всхлипнул и сказал:

— Не знаю я песен, Гренн. Знал, да забыл.

— Знаешь, знаешь. Вот, к примеру, «Медведь и прекрасная дева» — ее все знают. «Жил-был медведь, косолапый и бурый! Страшный, большой и с косматою шкурой!»

— Только не эту, — поспешно прервал его Сэм. На том медведе, который явился к ним на Кулак, шерсти совсем не осталось. Ему даже думать о медведях не хочется. — Не надо песен, прошу тебя, Гренн.

— Ладно, тогда думай о своих воронах.

— Они никогда не были моими. Они принадлежат Черному Замку и Сумеречной Башне.

Малыш Паул нахмурился.

— Четт сказал, мне можно будет взять ворона Старого Медведя, который разговаривает. Я и корм ему припас. Ну да, и припрятал, а взять забыл. — Некоторое время он шел молча, дыша паром, и вдруг спросил: — А можно я возьму какого-нибудь из твоих? Только одного. Я не дам Ларку его съесть.

— Мне жаль, но теперь они все летят обратно к Стене. — Сэм выпустил их, когда рога затрубили «по коням» — два коротких сигнала и один длинный. Это могло значить только одно: они уходят с Кулака, а стало быть, битва проиграна. Сэм вконец обезумел от страха, и его хватило только на то, чтобы открыть клетки. Лишь когда последний ворон исчез в метели, он вспомнил, что все написанные им письма так и остались неотправленными.

— Нет, — застонал он тогда, — нет, нет, нет. Снег валил, и рога трубили: аооооо, аоооооооо, по коням, по коням. Сэм увидел двух воронов, сидящих на камне, и бросился к ним, но они лениво взлетели и скрылись в клубах снега. Сэм погнался за одним из них, выдыхая густые облака пара, споткнулся и увидел, что находится в десяти футах от кольцевой стены.

Потом… потом над стеной показались мертвецы, утыканные стрелами, одни в кольчугах, другие почти голые. Среди одичалых, которые составляли большинство, виднелось несколько фигур в выцветших черных лохмотьях. Один человек из Сумеречной Башни насквозь продырявил копьем бледный живот мертвеца, но тот, продвинувшись вперед по древку, своими черными руками свернул дозорному шею так, что у него кровь потекла изо рта. Тогда-то, кажется, Сэм и обмочился в первый раз.

Он не помнил, как бежал, но, должно быть, бежал очень быстро, потому что опомнился уже у костра в середине лагеря, где были старый сир Оттин Уитерс и несколько лучников. Сир Оттин, стоя на коленях в снегу, беспомощно смотрел на творящийся вокруг хаос, и лошадь без седока, пронесшись мимо, ударила его копытом по голове. Лучники, не обращая на него внимания, пускали огненные стрелы во мрак. Пламя охватило одного мертвеца, но на его месте возникла дюжина других и с ними громадная бледная фигура, похожая на медведя, а у лучников скоро вышли все стрелы.

Вслед за этим Сэм оказался на коне. Это был не его конь, и Сэм не помнил, как сел на него. Быть может, это был тот самый, что размозжил сиру Оттину лицо. Рога продолжали трубить, и Сэм двинулся на их звук.

В самой гуще бойни, хаоса и летящего снега он нашел Скорбного Эдда, тоже конного, с черным знаменем на копье.

— Сэм, — сказал тот, — разбуди меня, а? Уж очень страшный сон мне снится.

Другие братья тоже садились на коней. Рога ревели: аооооооо, аооооооо.

— Они перелезли через западную стену, милорд, — крикнул Старому Медведю Торен Смолвуд, с трудом удерживая на месте коня. — Я пошлю туда резерв…

— НЕТ! — гаркнул во всю глотку Мормонт, перекрикивая рога. — Отзови их — будем пробиваться отсюда. — Он привстал на стременах, его черный плащ трепетал на ветру, в броне отражался огонь. — Клин! — проревел он. — Стройся клином, и марш. По южному склону, а потом на восток!

— Милорд, южный склон кишит ими!

— Остальные слишком круты. Нам надо…

Конь Мормонта отчаянно заржал, взвился на дыбы и чуть не сбросил седока, увидев бредущего через снег медведя. Сэм обмочился снова — как могла в нем сохраниться еще какая-то вода? Медведь был мертвый, бледный, полусгнивший, шерсть вместе с кожей давно сползла с него, одна передняя лапа обгорела до кости, но тем не менее он шел вперед. Только глаза в нем и жили — ярко-синие, точно как Джон говорил. Они сияли, как замерзшие звезды. Торен Смолвуд бросился на него с длинным мечом, отражавшим красно-рыжие блики костра, и наполовину снес зверю голову — а зверь оторвал голову ему.

— ЗА МНОЙ! — проревел лорд-командующий, разворачивая коня.

До стены они домчались галопом. Раньше Сэм всегда боялся прыгать через препятствия, но теперь, когда стена возникла перед ним, он понял, что выбора нет. Он послал коня вперед, зажмурился и заскулил, и конь, непонятно как, перенес его через стену. Всадник справа от него рухнул наземь грудой стали, кожи и вопящего лошадиного мяса, мертвецы накинулись на него, и клин снова сомкнулся. Они неслись вниз сквозь цепкие черные руки, горящие синие глаза и летящий снег. Лошади спотыкались и падали, людей выбрасывало из седел, факелы рассекали тьму, мечи и топоры рубили мертвую плоть, а Сэмвел Тарли, рыдая, вцепился в своего коня с силой, которой прежде в себе не подозревал.

Он скакал в самой середине клина, и братья окружали его со всех сторон. Одно время с ними бежала собака, шныряя между лошадьми, но потом не выдержала и отстала. Кони на скаку топтали мертвецов, а те, падая, хватались за мечи, стремена и лошадиные ноги. Один правой рукой вспорол брюхо коню, вцепившись в седло левой.

Внезапно их обступили деревья, Сэм проскакал через замерзший ручей, и звуки побоища стали утихать позади. Он оглянулся, едва дыша от облегчения… но тут из кустов выскочил человек в черном и сдернул его с седла. Сэм так и не узнал его — он сразу ускакал прочь. Сэм побежал было вдогонку, но споткнулся о корень, растянулся носом вниз и лежал так, рыдая, как младенец, пока его не нашел Скорбный Эдд.

Это было последнее связное воспоминание Сэма о Кулаке Первых Людей. Лишь позже, много часов спустя, он оказался, весь дрожа, среди других уцелевших, половина из которых была пешая, а половина конная. В это время они уже ушли на много миль от Кулака, но Сэм не помнил, как они проделали этот путь. Дайвен свел вниз пять вьючных лошадей с грузом провизии, горючего масла и факелов, и трое из них дошли до этого места. Старый Медведь разделил весь груз поровну, чтобы потеря какой-то одной лошади не стала для них роковой, забрал коней у здоровых и отдал раненым, построил пеших в колонну и поставил факельщиков по бокам и сзади. «От тебя требуется одно: идти», — сказал себе Сэм и сделал первый шаг в сторону дома. Но не прошло еще и часа, как он начал запинаться и отставать…

Теперь они тоже отставали. Пип, бывало, говорил, что Малыш Паул самый сильный в Дозоре. Должно быть, так и есть, раз он несет на себе Сэма. Тем не менее снег был глубокий, почва неровная, и Паул шагал уже не так широко. Их обгоняли другие всадники, раненые, глядевшие на Сэма тупо, без всякого любопытства. Некоторые факельщики тоже прошли мимо них.

— Отстаете, — сказал один, а другой добавил: — Никто тебя ждать не будет, Паул. Брось Хрюшку мертвякам.

— Он обещал дать мне птицу, — сказал Паул, хотя Сэм ничего такого ему не говорил — ведь вороны были не его. — Я хочу говорящую птицу, чтобы она клевала у меня с руки.

— Ну и дурак, — сказал человек с факелом и ушел.

Через некоторое время Гренн остановился и сказал хрипло:

— А ведь мы одни остались. Я не вижу других факелов. Это, наверно, задние были?

Малыш Паул вместо ответа пробурчал что-то невнятное, рухнул на колени и дрожащими руками уложил Сэма в снег.

— Больше не могу тебя нести. Рад бы, да не могу. — Его била дрожь.

Ветер пролетел между деревьями, осыпав их снегом. Холод стоял такой, что Сэм чувствовал себя голым. Он искал глазами другие факелы, но они все пропали. Пламя того, который нес Гренн, струилось, как бледно-оранжевый шелк, и Сэм видел сквозь него густой мрак позади. Скоро факел догорит, и мы останемся совсем одни, без пищи, друзей и огня.

Но он ошибался. Они здесь были не одни.

С нижних веток большого зеленого страж-дерева мягко осыпался снег, и Гренн выбросил в ту сторону руку с факелом.

— Кто идет?

Из мрака выступила лошадиная голова, и Сэм на миг испытал облегчение, пока не увидел ее, эту лошадь. Она вся обросла инеем, и черный клубок замерзших внутренностей болтался под ее распоротым брюхом. Верхом на ней сидел всадник, бледный, как лед. Из горла Сэма вырвался скулящий звук. Он так перепугался, что непременно обмочился бы еще раз, но холод, видно, и пузырь его заморозил вместе со всем остальным. Иной грациозно соскочил с седла и встал на снегу, стройный, как меч, и молочно-белый. Доспехи колебались на нем, как вода, и ноги стояли на свежем насте, не проламывая его.

Малыш Паул снял со спины топор на длинной рукояти.

— Ты что с лошадью сделал? Это была лошадь Мауни.

Сэм схватился было за меч, но вспомнил, что потерял его еще на Кулаке.

Гренн шагнул вперед, выставив факел.

— Убирайся прочь! Уходи, не то сожгу!

Меч Иного, сверкнув бледной голубизной, коснулся плавни, и скрежет пронзил уши Сэма, как игла. Отрубленный конец факела упал в глубокий сугроб, и огонь тут же погас. В руке у Гренна осталась только бесполезная деревяшка. Он с проклятием швырнул ее в Иного, а Малыш Паул бросился на врага с топором.

Сэм никогда в жизни еще не испытывал такого страха. В чем, в чем, а в страхах Сэмвел Тарли разбирался хорошо.

— Матерь, помилуй меня, — прорыдал он, забыв в ужасе о старых богах. — Отец, защити, о-о… — Его пальцы нашарили на поясе кинжал и схватились за него.

Мертвецы двигались медленно и неуклюже, но Иной порхал, как снег на ветру. Он ускользнул от топора, переливаясь своими доспехами, и его хрустальный меч вошел меж звеньев кольчуги Паула, пронзая кожаные латы, шерсть и плоть. Меч вышел из спины со звуком «ш-шшшш», а Паул сказал «ох» и выронил топор. Кровь дымилась вокруг пронзившего его меча, и Паул пытался достать своего убийцу руками. Потом он упал, и его тяжесть вырвала бледный меч из руки Иного.

Вот оно. Перестань нюнить и дерись, плакса. Дерись, трус. Это был голос его отца, и Аллистера Торне, и брата Дикона, и новобранца Раста. Трус, трус, трус. Сэм истерически хихикнул, думая, что же с ним будет дальше. Должно быть, его превратят в упыря, в толстого белого мертвеца, ковыляющего на толстых ногах. Давай, Сэм. А это кто — Джон? Но ведь Джон умер. Ты можешь, ты можешь, сделай это. И он устремился вперед, скорее падая, чем бегом, зажмурился ткнул кинжалом перед собой, держа его обеими руками. Что-то хрустнуло, как лед под сапогом, а потом раздался скрежет, столь громкий и пронзительный, что Сэм отшатнулся назад, зажав руками уши, и хлопнулся задом в снег.

Когда он открыл глаза, доспехи стекали с Иного ручьями, а вокруг черного кинжала из драконова стекла, торчащего в горле, шипела и дымилась бледно-голубая кровь. Иной схватился за нож своими белыми руками, но его пальцы, коснувшись лезвия, тоже начали дымиться.

Сэм повернулся на бок, вытаращив глаза. Иной уменьшался и таял. Через каких-нибудь двадцать мгновений плоть сошла с него, как белый туман, и кости, похожие на молочное стекло, тоже стали таять. И вот на снегу остался только кинжал из драконова стекла, весь окутанный паром, словно он был живой и вспотел. Гренн подобрал его и тут же выронил.

— Матерь, холодный-то какой.

— Это обсидиан. — Сэм привстал на колени. — Его еще называют драконовым стеклом. Драконовым. — Он засмеялся, заплакал, скрючился и выблевал свое мужество на снег.

Гренн поставил его на ноги, приложил ухо к груди Малыша Паула и закрыл ему глаза. Потом снова поднял нож и на этот раз удержал его.

— Возьми его себе, — сказал Сэм. — Я трус, а ты нет.

— Ага. Такой трус, что Иного убил. — Гренн указал ножом на полосу розового света между деревьями. — Гляди, Сэм, светает. Стало быть, восток там. Если пойдем в ту сторону, догоним Мормонта.

— Как скажешь. — Сэм пнул сапогом дерево, сбивая снежную кору, и проделал то же самое с другой ногой. — Я постараюсь. — Он сморщился и сделал шаг, один и другой.

Тирион

Цепь из золотых рук сверкала на винно-красном бархатном камзоле лорда Тайвина. Лорда Тирелл, Редвин и Рован устремились к нему, как только он вошел. Он поздоровался с каждым поочередно, перемолвился словом с Варисом, приложился к перстню верховного септона, поцеловал в щеку Серсею, пожал руку великому мейстеру Пицелю и занял королевское место во главе длинного стола, между дочерью и братом.

Тирион, обложившись подушками, устроился на старом месте Пицеля в конце стола, а великий мейстер передвинулся к Серсее, как можно дальше от карлика. Пицель, тощий, как скелет, тяжело опирался на витую трость и трясся на ходу. Вместо прежней великолепной бороды над его цыплячьей шее болтались редкие белые волоски. Тирион не испытывал угрызений совести, глядя на него.

Остальным пришлось рассаживаться где попало. Их было четверо: лорд Мейс Тирелл, грузный человек с вьющимися каштановыми волосами и окладистой, тронутой проседью бородой; Пакстер Редвин из Бора, тощий и сутулый, с остатками рыжих волос вокруг лысины; Матис Рован, лорд Золотой Рощи, плотный, бритый, обильно потеющий; верховный септон, ветхий старичок с жидкой бородкой. Слишком много новых лиц, думал Тирион, слишком много новых игроков. Пока я валялся в постели, правила игры поменялись, и никто мне не скажет, каковы они теперь.

Лорды, впрочем, вели себя весьма учтиво, хотя им было явно неприятно смотреть на него.

— Эта ваша цепь — славная выдумка, — весело сказал ему Мейс Тирелл, а лорд Редвин не менее приветливо добавил:

— Совершенно верно — милорд Хайгарденский высказался от имени всех нас.

Скажите это горожанам, с горечью подумал Тирион. И треклятым певцам, гнусящим повсюду о призраке Ренли.

Дядя Киван в пылу родственных чувств даже поцеловал его в щеку и сказал:

— Лансель рассказал мне, как храбро ты себя вел. Он о тебе очень высокого мнения.

«Еще бы — ведь я тоже мог бы кое-что порассказать о нем». Вслух Тирион сказал, изобразив на лице улыбку:

— Мой славный кузен слишком добр. Надеюсь, он поправляется?

— Иногда ему как будто бы становится лучше, — нахмурился сир Киван, — но потом… я беспокоюсь за него, Тирион. Твоя сестра его часто навещает, чтобы подбодрить мальчика и помолиться за него.

Любопытно, о чем она молится — чтобы он выздоровел или чтобы отошел с миром? Серсея бессовестно использовала своего кузена и в постели, и вне ее, а теперь, когда отец здесь и Лансель ей больше не нужен, она, конечно, надеется, что он унесет этот маленький секрет с собой в могилу. Хватит ли у нее дерзости прикончить его? Стоит на нее посмотреть, чтобы все подозрения на ее счет развеялись как дым. Нынче она само очарование: щебечет с лордом Тиреллом по поводу предстоящей свадьбы Джоффри, расхваливает лорду Редвину достоинства его близнецов, улыбается ворчливому лорду Ровану, благочестиво поддакивает верховному септону.

— Быть может, начнем с приготовлений к свадьбе? — спросила она, когда лорд Тайвин занял свое место.

— Нет, — ответил он, — с войны, Варис.

— Новости просто замечательные, милорды, — с елейной улыбкой заявил евнух. Вчера на рассвете наш бравый лорд Рендилл подошел к Роберту Гловеру у Синего Дола и прижал его к морю. Обе стороны понесли тяжелые потери, но наши доблестные воины в конце концов одержали верх. В донесении говорится, что враг потерял тысячу человек, в числе коих находится и сир Хелман Толхарт. Роберт Гловер с остатками своего разбитого войска повернул обратно в Харренхолл, не помышляя о том, что встретит на пути нашего славного сира Григора.

— Хвала богам! — сказал Пакстер Редвин. — Это великая победа короля Джоффри.

Джоффри-то тут при чем? — подумал Тирион.

— И тяжелый удар для Севера, — заметил Мизинец, — Впрочем, нельзя сказать, что это Робб Старк потерпел поражение. Молодого Волка в поле пока еще никто не побил.

— Что нам известно о планах и передвижениях Старка? — со своей обычной прямотой и деловитостью спросил Матис Рован.

— Он бежал в Риверран с награбленной им добычей, бросив взятые им западные замки, — ответил лорд Тайвин. — Наш кузен сир Лавен в Ланниспорте заново формирует остатки армии своего покойного отца. Закончив приготовления, он соединится с сиром Форли Престером у Золотого Зуба, и как только Старк выступит на Север, сир Форли и сир Лавен обрушатся на Риверран.

— А вы уверены, что он пойдет на Север? — усомнился лорд Рован. — Ведь Ров Кейлин занят островитянами.

— Возможно ли называться королем, не имея королевства? — вступил в разговор Мейс Тирелл. — Мальчику поневоле придется покинуть речные земли, вновь соединиться с силами Русе Болтона и ударить всей своей мощью на Ров Кейлин. Я бы на его месте поступил именно так.

Тут Тириону пришлось прикусить язык. Робб Старк за год выиграл больше сражений, чем лорд Хайгардена за двадцать. Своей репутацией Тирелл обязан единственной незначительной победе над Робертом Баратеоном у Эшфорда, да и ее, строго говоря, одержал авангард лорда Тарли еще до подхода главных сил. Осада Штормового Предела, которой тоже командовал Тирелл, затянулась на год и окончилась ничем, ибо после победы на Трезубце лорд Хайгардена покорно склонил свои знамена перед Эддардом Старком.

— Придется мне послать Роббу Старку суровое письмо, — говорил между тем Мизинец. — Его Болтон держит козлов в моем великом чертоге, чего я допустить никак не могу.

— Кстати, о Старке, — вставил сир Киван Ланнистер. — Бейлон Грейджой, объявивший себя королем островов и Севера, предлагает нам заключить с ним союз.

— Ему полагалось бы принести нам вассальную клятву, — отрезала Серсея. — По какому праву он именует себя королем?

— По праву завоевателя, — сказал лорд Тайвин. — Он охватил своими пальцами Перешеек. Наследники Робба Старка убиты, Винтерфелл пал, и островитяне заняли Ров Кейлин, Темнолесье и основную долю Каменного Берега. Ладьи короля Бейлона бороздят западное море, представляя весомую угрозу для Ланниспорта, Светлого острова и даже для Хайгардена, если мы подадим ему повод.

— А что, если в самом деле заключить с ним этот союз? — сказал Матис Рован. — Какие условия он предлагает?

— Мы должны признать его королем и отдать ему все, что находится к северу от Перешейка.

— Зачем разумному человеку нужно что-либо, лежащее севернее Перешейка? — засмеялся лорд Редвин. — Если Грейджой хочет обменять мечи и паруса на камень и снег, мне эта сделка представляется более чем выгодной.

— Верно, — поддержал его Мейс Тирелл. — Я тоже за союз. Пусть король Бейлон приканчивает северян, а мы тем временем добьем Станниса.

Лицо лорда Тайвина не выдавало никаких чувств.

— Остается еще Лиза Аррен. Вдова Джона Аррена, дочь Хостера Таяли и сестра Кейтилин Старк. Ее муж перед смертью состоял в заговоре со Станнисом Баратеоном.

— Женщины не созданы для войны, — беззаботно бросил Мейс Тирелл. — Думаю, ее мы можем не опасаться.

— Согласен, — сказал Редвин. — Леди Лиза держится в стороне и никакой открытой измены пока не совершила.

— Не считая того, что она держала меня в тюрьме и подвергла мою жизнь смертельному испытанию, — с немалой горячностью вмешался в прения Тирион. — Кроме того, она не вернулась в Королевскую Гавань, чтобы присягнуть на верность Джоффу, как ей приказывали. Дайте мне людей, милорды, и я разберусь с Лизой Аррен. — Ничто не могло бы доставить ему большего удовольствия, кроме возможности придушить Серсею. Ему все еще снились по ночам воздушные камеры Орлиного Гнезда, и он каждый раз просыпался в холодном поту.

Мейс Тирелл широко улыбнулся, но за этой улыбкой скрывалось презрение.

— Будет лучше, если войну мы предоставим воинам, — сказал он. — Полководцы получше вас теряли целые армии в Лунных горах и у Кровавых ворот. Мы знаем, чего вы стоите, милорд, и не надо искушать судьбу.

Рассерженный Тирион приподнялся со своих подушек, но тут в спор вмешался его отец.

— Относительно Тириона у меня другие замыслы. Мне думается, что ключ от Гнезда следует искать скорее у лорда Петира.

— Верно — он у меня между ног, — с озорной искрой в серовато-зеленых глазах подтвердил Мизинец. — С вашего разрешения, милорды, я готов отправиться в Долину и завоевать леди Лизу Аррен. Став ее супругом, я преподнесу вам Долину Аррен без малейшего кровопролития.

— Но захочет ли вас леди Лиза? — с сомнением спросил лорд Рован.

— Она уже хотела меня пару раз, лорд Матис, и жалоб я от нее не слышал.

— Постель — еще не брак, — сказала Серсея. — Даже такая корова, как Лиза Аррен, должна понимать разницу.

— Разумеется. Прежде дочери Риверрана было бы неприлично вступать в брак с человеком столь низкого положения, но теперь… думаю, леди Орлиного Гнезда и лорд Харренхолла могли бы соединиться.

Пекстер Редвин и Мейс Тирелл обменялись взглядом, не ушедшим от внимания Тириона.

— Это устроило бы нас, — сказал лорд Рован, — если вы уверены, что сумеете внушить этой женщине преданность по отношению к его величеству.

— Милорды, — произнес верховный септон, — у нас теперь осень, и все добрые люди устали от войны. Если лорд Бейлиш способен направить Долину на мирный путь, не проливая крови, боги, безусловно, благословят его.

— Способен ли? — сказал лорд Редвин. — Орлиным Гнездом теперь правит сын Джона Аррена лорд Роберт.

— Он еще ребенок, — заметил Мизинец. — Я позабочусь, чтобы он вырос верным подданным Джоффри и нашим преданным другом.

Взгляд Тириона не отрывался от этого стройного человека с острой бородкой и дерзкими серо-зелеными глазами. Так значит, лорд Харренхолла — пустой титул? Полно, отец, даже если он никогда не ступит ногой в свой замок, этот титул сделает возможным задуманный им брак, о чем ему было известно с самого начала.

— Во врагах у нас недостатка нет, — сказал сир Киван Ланнистер. — Если Гнездо останется в стороне, тем лучше. Я за то, чтобы предоставить лорду Петиру свободу действий.

Тирион знал по опыту, что сир Киван в совете служит авангардом своего брата и никогда не выскажет мысль, которая до него не пришла бы в голову лорду Тайвину. Они обо всем договорились заранее, заключил Тирион, и весь этот спор ведется только для отвода глаз.

Овцы проблеяли свое согласие, не ведая, как ловко их остригли, и возражать выпало Тириону.

— Как же казна будет выплачивать свои долги без лорда Петира? Он наш монетный кудесник, нам некем его заменить.

— Мой маленький друг слишком добр, — улыбнулся Мизинец. — Я всего лишь считаю медяки, как говаривал король Роберт. Всякий умный купец сможет делать то же самое… а уж Ланнистер, которого коснулся золотой перст Бобрового Утеса, несомненно, превзойдет меня во всем.

— Ланнистер? — с недобрым чувством повторил Тирион. Окропленные золотом глаза лорда Тайвина встретились с разномастным взором его сына.

— Мне думается, ты превосходно подходишь для этого дела.

— Истинно так! — сердечно молвил сир Киван. — Не сомневаюсь, что из тебя выйдет прекрасный мастер над монетой.

— Если Лиза Аррен согласится стать вашей женой, — сказал лорд Тайвин Мизинцу, — и не нарушит мира с королем, мы вернем лорду Роберту звание Хранителя Востока. Как скоро вы сможете уехать?

— Завтра, если ветер позволит. Сейчас за цепью грузится браавоская галея «Сардиний король» — я попрошу ее капитана взять меня на борт.

— Вы пропустите королевскую свадьбу, — заметил Мейс Тирелл.

— Приливы и невесты не ждут никого, милорд, — пожал плечами Петир. — С началом осенних штормов плавание станет куда более опасным, а из утопленника жених никудышный.

— И то верно, — усмехнулся лорд Тирелл. — Что ж, счастливого вам пути.

— И да сопутствуют вам боги, — добавил верховный септон. — Вся Королевская Гавань будет молиться за ваш успех.

— Не вернуться ли нам к союзу с Грейджоем? — предложил, взявшись за переносицу, лорд Редвин. — На мой взгляд, многое говорит в его пользу. Ладьи Грейджоя вкупе с моим собственным флотом дадут нам возможность взять штурмом Драконий Камень и покончить с притязаниями Станниса Баратеона.

— Корабли короля Бейлона в настоящее время заняты другим, — учтиво заметил лорд Тайвин, — и мы тоже. Грейджой требует за союз с ним полкоролевства, но что он готов сделать взамен? Сразиться со Старками? Он и без того с ними воюет. Зачем нам платить за то, что можно получить даром? Мне думается, что лорд Пайка может пока подождать. Со временем нам может представиться лучший выбор, когда королю не понадобится отдавать половину своего королевства.

Тирион, пристально наблюдая за отцом, понимал, что тот чего-то не договаривает. Он помнил о важных письмах, которые писал лорд Тайвин в ту ночь, когда он потребовал для себя Бобровый Утес. Как бишь отец сказал тогда? Одни битвы выигрывают мечи и копья, другие — перья и вороны. Любопытно, что это за «лучший выбор» и какую цену запрашивают за него.

— Теперь, пожалуй, мы можем заняться свадьбой, — сказал сир Киван.

Великий септон рассказал о приготовлениях, производимых в Великой Септе Бейелора, Серсея же поделилась своими планами относительно празднества. В тронном зале разместится тысяча гостей, но намного больше народу будет пировать во дворах, внешнем и среднем. Там натянут шелковые навесы, поставят столы и бочонки с элем для всех, кто не поместится в чертоге.

— По поводу количества гостей… — сказал великий мейстер Пицель. — К нам прибыл ворон из Солнечного Копья. Триста дорнийцев в это самое время едут к Королевской Гавани, надеясь успеть к свадьбе.

— Как это — едут? — проворчал Мейс Тирелл. — Они не обращались ко мне за разрешением на проезд через мои земли. — Тирион заметил, как побагровела его толстая шея. Дорнийцы и хайгарденцы никогда не питали любви друг к другу. Их пограничным стычкам давно потерян счет, и даже в мирное время они то и дело совершают набеги на соседские земли. Эта вражда немного поутихла, когда Дорн стал частью Семи Королевств… пока дорнийский принц по прозванию Красный Змей не изувечил на турнире молодого наследника Хайгардена. Да, дело щекотливое, подумал Тирион. Как-то отец его уладит?

— Принц Доран приезжает по приглашению моего сына, — спокойно ответил лорд Тайвин, — и не только ради участия в празднестве, но и для того, чтобы занять место в нашем совете, а также ради правого суда над убийцами его сестры Элии и ее детей, в котором отказал ему Роберт.

Тирион следил за лицами лордов Тирелла, Редвина и Рована. Хватит ли у кого-нибудь из этих троих смелости сказать: «Но разве не вы, лорд Тайвин, представили Роберту их тела, завернутые в плащи Ланнистеров?» Смелости не хватило ни у кого, но это ясно читалось на их лицах. Редвину-то, положим, наплевать, а вот у Рована такой вид, будто он сейчас поперхнется.

— Когда ваша Маргери выйдет замуж за короля, а Мирцелла — за принца Тристана, мы все станем одним великим домом, — напомнил Мейсу Тиреллу сир Киван. — Не пора ли забыть о былой вражде, милорд?

— Речь идет о свадьбе моей дочери…

— …и моего внука, — твердо завершил лорд Тайвин. — А свадьба — не место для сведения старых счетов.

— С Дораном Мартеллом я не ссорился, — заявил лорд Тирелл, хотя его тон противоречил словам. — Если он желал пересечь Простор, ему стоило лишь спросить у меня разрешения.

Вряд ли он поедет через Простор, подумал Тирион. Он поднимется по Костяному Пути, повернет на восток у Летнего Замка и двинется по Королевскому тракту.

— Триста дорнийцев наших планов не нарушат, — сказала Серсея. — Латников мы посадим во дворе, для лордов и высокородных рыцарей втиснем в зал пару лишних скамеек, а принцу Дорану дадим почетное место на помосте.

Только не рядом со мной, прочел Тирион в глазах Тирелла, но на сей раз лорд промолчал и ограничился коротким кивком.

— Ну а теперь можно перейти к более приятным вещам, — сказал лорд Тайвин. — Плоды победы ждут, чтобы их роздали.

— Что может быть слышно? — воскликнул Мизинец, который свой плод, Харренхолл, уже проглотил.

Каждый из лордов имел свои виды на такой-то замок, такую-то деревню, земельный надел, на речку, на лес, на опекунство над детьми, оставшимися сиротами после битвы. К счастью, плоды были обильны, и сирот с замками хватило на всех. Согласно спискам Вариса, сорок семь мелких лордов и шестьсот девятнадцать рыцарей лишились жизни под огненными сердцами Станниса и его Владыки Света, не считая нескольких тысяч простых латников. Их наследники, как родственники изменников, утратили права на свое достояние, и земли и замки перешли к тем, кто доказал свою преданность на деле.

Самый богатый урожай пожал Хайгарден. У этого аппетит хоть куда, думал Тирион, глядя на объемистый живот лорда Тирелла. Лорд Мейс потребовал себе поместья лорда Алестера Флорента, своего собственного знаменосца, имевшего неосторожность поддержать сначала Ренли, а затем Станниса. Лорд Тайвин охотно пошел ему в этом навстречу, и замок Брайтуотер со всеми землями и доходами стал собственностью второго сына лорда Тирелла, вследствие чего сир Гарлан в мгновение ока сделался одним из крупнейших лордов. Старший сын, само собой, остался наследником Хайгардена.

Другие поместья, хотя и не столь крупные, были дарованы лорду Ровану, а также лорду Тарли, леди Окхарт, лорду Хайтауэру и другим не присутствующим здесь вельможам. Лорд Редвин попросил только, чтобы его на тридцать лет освободили от налога, который Мизинец со своими виноторговцами ввел для лучших виноградников Бора. Получив эту привилегию, он объявил, что доволен, и предложил послать за бочонком золотого борского, дабы выпить за здравие доброго короля Джоффри и его мудрого, щедрого десницы. Это превысило меру терпения Серсеи.

— Джофф нуждается в мечах, а не в здравицах, — заявила она. — Узурпаторы и самозваные короли по-прежнему угрожают его государству.

— Надеюсь, нам недолго осталось их терпеть, — елейно вставил Варис.

— Нам осталось рассмотреть еще несколько дел, милорды. — Сир Киван сверился со своими бумагами. — Сир Аддам нашел некоторое количество кристаллов от короны верховного септона. Теперь можно не сомневаться в том, что грабители выломали кристаллы, а золото расплавили.

— Отец наш небесный осудит и покарает их, — произнес нынешний верховный септон.

— Безусловно, — сказал лорд Тайвин, — однако вы должны получить свою корону. Мы сделаем это на королевской свадьбе. Серсея, вели своим золотых дел мастерам изготовить замену. Есть еще какие-нибудь донесения? — спросил он Вариса.

Евнух достал из рукава пергамент.

— Близ Перстов замечен кракен. Не Грейджой, — хихикнул он, — настоящий. Он напал на иббенийское китобойное судно и утащил его в глубину. На Ступенях дерутся, и назревает новая война между Тирошем и Лиссом, причем оба надеются заключить союз с Миром. Моряки с Яшмового моря уверяют, что в Кварте вылупился трехглавый дракон, которому весь город дивится…

— Драконы и кракены меня не интересуют, сколько бы у них там ни было голов, — сказал лорд Тайвин. — Скажи лучше, не напали ли твои шептуны на след моего племянника?

— Увы, наш бедный храбрый Тирек исчез бесследно. — Казалось, что Варис вот-вот заплачет.

— Тайвин, — сказал сир Киван, прежде чем его брат успел выразить свое недовольство, — некоторые из золотых плащей, дезертировавших во время битвы, приходят обратно в казармы, надеясь снова поступить на службу. Сир Аддам спрашивает, как с ними быть.

— Их трусость могла подставить под удар Джоффа, — вмешалась Серсея. — Я хочу, чтобы их предали смерти.

— Они, безусловно, заслуживают смерти, ваше величество, — вздохнул Варис, — этого никто не отрицает. И все же разумнее, быть может, было бы послать их в Ночной Дозор. Со Стены последнее время приходят тревожные вести. Одичалые неспокойны…

— Одичалые, драконы и кракены, — хохотнул Мейс Тирелл. — Есть ли хоть кто-нибудь, кто вел бы себя тихо?

— Будет лучше, если дезертиры послужат уроком другим, — решил лорд Тайвин. — Пусть им раздробят колени, чтобы лишить их способности бегать, — это послужит наукой всякому, кто увидит, как они просят милостыню на улицах. — Он оглядел стол, чтобы убедиться, согласны ли с ним другие лорды.

Тириону вспомнилась собственная поездка на Стену и крабы, которых он ел со старым Мормонтом и его офицерами. И опасения Старого Медведя.

— Может, мы раздробим колени только некоторым — скажем, тем, кто убил сира Джаселина, а остальных все-таки отправим к Муршу? Дозору отчаянно не хватает людей. Если Стена падет…

— …то одичалые хлынут на Север, — завершил его отец, — и у Старков с Грейджоями появится новый враг. Они, по всей видимости, больше не считают себя подданными Железного Трона — с какой же стати им ждать от него помощи? И король Робб, и король Бейлон утверждают, что Север принадлежит им — вот и пускай защищают его, если смогут. А если не смогут, то этот Манс-Разбойник еще, глядишь, и союзником нашим станет. Еще что-нибудь? — спросил лорд Тайвин, взглянув на брата.

Тот покачал головой.

— Это все. Милорды, его величество король Джоффри благодарит вас всех за мудрый совет.

— Я хотел бы поговорить наедине со своими детьми, — сказал лорд Тайвин, когда все поднялись с мест. — Ты тоже останься, Киван.

Остальные советники послушно откланялись. Варис вышел первым, Тирелл и Редвин — последними. В зале остались только четверо Ланнистеров, и сир Киван закрыл двери.

— Мастер над монетой? — тонким, напряженным голосом воскликнул Тирион. — Это кто же придумал, позвольте узнать?

— Лорд Петир, — ответил ему отец, — но нас устраивает, что казной будет распоряжаться Ланнистер. Ты сам просил, чтобы тебе доверили важное дело, а теперь боишься, что оно окажется тебе не под силу?

— Нет, просто чую здесь западню. Мизинец хитер и честолюбив — я ему не доверяю, да и вам бы не следовало.

— Он привлек Хайгарден на нашу сторону… — начала Серсея.

— …и продал тебе Неда Старка. Знаю, знаю. Он и нас не замедлит продать. Монета в ненадежных руках не менее опасна, чем меч.

Дядя Киван посмотрел на племянника со странным выражением.

— Только не для нас. Золото Бобрового Утеса…

— …добывается из земли, а Мизинец извлекает свое из воздуха, щелкая пальцами.

— Талант более полезный, чем любой из твоих, братец, — промурлыкала Серсея.

— Мизинец лжив…

— …и черен, как говорила ворона о вороне.

Лорд Тайвин хлопнул рукой по столу.

— Довольно! Не желаю больше слушать, как вы препираетесь. Вы оба Ланнистеры, вот и ведите себя подобающим образом.

Сир Киван откашлялся.

— По мне, пусть лучше Гнездом правит Петир Бейлиш, чем кто-то еще из поклонников леди Лизы, Джон Ройс, Лин Корбрей, Хортон Редфорт — каждый из них по-своему опасен. И горд. Мизинец при всем своем уме не может похвалиться ни знатностью рода, ни мастерством в военном деле. Лорды Долины никогда не признают его своим сюзереном. — Сир Киван взглянул на брата. Тот кивнул, и он продолжил: — Притом лорд Петир постоянно доказывает нам свою лояльность. Не далее как вчера он доложил нам, что Тиреллы задумали увезти Сансу Старк в Хайгарден, будто бы погостить, и там выдать ее за старшего сына лорда Мейса Уилласа.

— Мизинец доложил? Не наш мастер над шептунами? — Тирион подался вперед. — Весьма любопытно.

Серсея взглянула на дядю с недоверием.

— Санса — моя заложница и никуда не уедет без моего разрешения.

— Тебе поневоле пришлось бы дать разрешение, если бы лорд Тирелл попросил, — заметил отец. — Отказ был бы равносилен заявлению, что мы ему не доверяем. Он счел бы это оскорблением.

— Ну и пусть себе — нам-то что?

Дура ты, дура, подумал Тирион, а вслух объяснил терпеливо:

— Сестрица, оскорбить Тирелла значило бы оскорбить Редвина, Тарли, Рована и Хайтауэра — и дать им повод задуматься, не окажется ли Робб Старк внимательнее к их желаниям.

— Я не допущу, чтобы роза переметнулась к лютоволку, — объявил лорд Тайвин. — Тиреллу надо помешать.

— Каким образом? — спросила Серсея.

— Заключив брак. Твой для начала.

Это прозвучало так неожиданно, что Серсея выпучила глаза, а потом вспыхнула, как от пощечины.

— Ну уж нет. Больше я замуж не пойду.

— Ваше величество, — учтиво молвил сир Киван, — вы еще молоды, прекрасны собой и способны к деторождению. Неужели вы хотите провести остаток ваших дней в одиночестве? Притом новый брак раз и навсегда прекратит все толки о кровосмешении.

— Оставаясь незамужней, ты даешь Станнису повод распространять его гнусную клевету, — сказал лорд Тайвин дочери. — Ты должна разделить ложе с новым мужем и родить от него детей.

— Мне вполне достаточно троих. Я королева-регентша, а не племенная кобыла!

— Ты моя дочь и сделаешь так, как я тебе прикажу.

Серсея встала.

— Я не стану сидеть здесь и слушать подобные…

— Остаться в твоих интересах, если ты хочешь принять участие в выборе твоего нового мужа, — спокойно сказал лорд Тайвин.

Помедлив, она снова заняла свое место, и Тирион понял, что она проиграла, несмотря на ее громкое заявление:

— Замуж я снова не пойду!

— Пойдешь. И рожать будешь, чтобы каждое рожденное тобою дитя изобличало Станниса во лжи. — Взгляд отца прямо-таки пригвоздил Серсею к стулу. — У Мейса Тирелла, Пакстера Редвина и Дорана Мартелла молодые жены, которые их наверняка переживут. У Бейлона Грейджоя жена пожилая и хворая, но такой брак навязал бы нам союз с Железными островами, а я пока не уверен в разумности такого шага.

— Нет, — побелевшими губами проговорила Серсея. — Нет, нет, нет.

Тирион не сумел до конца подавить свою ухмылку при мысли об отправке сестрицы на Пайк. Надо же — именно теперь, когда он совсем было разуверился в милости богов, кто-то из них преподносит ему столь роскошный подарок!

— Оберин Мартелл мог бы тебе подойти, — продолжал лорд Тайвин, — но это вызвало бы возмущение Тиреллов. Перейдем к сыновьям. Ты ведь не возражаешь, если твой муж будет моложе тебя?

— Я возражаю против самой мысли…

— Я думал о близнецах Редвинах, Теоне Грейджое, Квентине Мартелле и других. Но мечом, сокрушившим Станниса, явился наш союз с Хайгарденом. Нам надлежит закалить и укрепить его. Сир Лорас надел белое, а сир Гарлан уже женат на одной из Фоссовеев, но остается еще старший сын — тот, кого замышляют женить на Сансе Старк.

Уиллас Тирелл. Тирион со злорадным удовольствием взирал на бессильную ярость Серсеи.

— Ну да, тот калека, — молвил он.

Взгляд отца обдал его холодом.

— Уиллас — наследник Хайгардена, и все отзываются о нем как о мягком и учтивом молодом человеке, который любит чтение и наблюдает звезды. Он увлекается также разведением животных и держит лучших соколов, лошадей и собак в Семи Королевствах.

Отменный брак, подумал Тирион. Серсея тоже увлекается племенным делом. Он жалел бедного Уилласа Тирелла и не знал, смеяться ему над участью сестры или плакать.

— Я бы остановился на наследнике Тиреллов, — подытожил лорд Тайвин, — но если ты предпочитаешь кого-то другого, я готов рассмотреть твои доводы.

— Как это любезно с вашей стороны, батюшка, — с ледяной вежливостью произнесла Серсея. — Впрочем, вы ставите меня перед трудным выбором. Кого же мне взять — старого спрута или калеку, разводящего собак? Так сразу не решишь, нужно подумать пару дней. Могу ли я уйти?

Ты же королева, хотелось сказать Тириону — это он должен спрашивать у тебя разрешения.

— Ступай, — сказал отец. — Поговорим, когда ты успокоишься. И помни о своем долге.

Серсея удалилась, не скрывая обуревающей ее ярости. Но в конце концов она поступит так, как велит отец — она уже доказала это в случае с Робертом. Впрочем, остается еще Джейме. Когда Серсею выдавали замуж в первый раз, брат был намного моложе, но со вторым ее браком он может и не смириться. Несчастного Уилласа Тирелла могут проткнуть мечом, что несколько омрачит союз Хайгардена с Бобровым Утесом. «Надо бы и мне высказаться по этому поводу, но как? Прости, отец, но муж, которого она желает, — это наш брат».

— Тирион.

— Мне кажется, я слышу герольда, вызывающего меня на ристалище? — с покорной улыбкой сказал карлик.

— Твоя слабость — это продажные женщины, — без обиняков начал лорд Тайвин, — но, возможно, в этом есть доля и моей вины. Из-за твоего малого роста я постоянно забываю, что ты уже взрослый мужчина со всеми свойственными ему низменными желаниями. Давно пора тебя женить.

«Я уже был женат — забыл?» Тирион скривил губы, издав нечто среднее между смехом и рычанием.

— Это мысль о женитьбе тебя так забавляет?

— Я просто представил, какой из меня получится красивый жених. — А ведь жена, пожалуй, — именно то, что ему нужно. Если она принесет ему земли и замок, у него появится свое место в мире, подальше от двора Джоффри, от Серсеи и отца.

С другой стороны, есть Шая. Ей это не понравится, хотя она и твердит, что согласна быть его шлюхой.

Но отца этот довод поколебать вряд ли мог, и потому Тирион, взгромоздившись повыше на своем сиденье, сказал:

— Ты хочешь женить меня на Сансе Старк. Но не оскорбит ли это Тиреллов, раз у них на девушку свои виды?

— Лорд Тирелл не станет заводить о ней речь, пока свадьба Джоффри не состоится. С какой же стати ему оскорбляться, что Санса вышла замуж раньше, если он не сказал нам ни слова о своих намерениях?

— Совершенно верно, — сказал сир Киван, — а если он и затаит обиду, мы сгладим ее, предложив его Уилласу Серсею.

Тирион потер рубец на носу — тот иногда чесался просто нестерпимо.

— Этот противный мальчишка, наше с вами величество, превратил жизнь Сансы в ад со дня смерти ее отца, а когда она наконец избавилась от Джоффри, вы собрались выдать ее за меня. Не слишком ли это жестоко даже для вас, отец?

— Разве ты намерен дурно с ней обращаться? — скорее с любопытством, чем сердито, осведомился лорд Тайвин. — Ее счастье — не моя забота, да и не твоя тоже. Хотя наши союзы на Юге незыблемы, как Бобровый Утес, остается еще непокоренный Север, а ключ к Северу — это Санса Старк.

— Она совсем еще ребенок.

— Твоя сестра уверяет, что она уже расцвела. Стало быть, она взрослая и годится для брака. Ты должен будешь лишить ее невинности, чтобы никто не мог сказать, что брак не был осуществлен на деле. А после можешь подождать год или два, прежде чем снова лечь с ней в постель — это твое право как супруга.

Шая — единственная женщина, в которой я сейчас нуждаюсь, а Санса, что ни говори, еще девочка.

— Если вы не хотите отдавать ее Тиреллам, почему бы просто не отослать ее обратно к матери? Возможно, это убедило бы Робба Старка склонить колено.

— Отправь ее в Риверран, — презрительно ответил лорд Тайвин, — и мать мигом выдаст ее за Блэквуда или Маллистера, чтобы упрочить положение своего сына на Трезубце. Отправь ее на Север, и она еще до новой луны окажется за каким-нибудь Мандерли или Амбером. Но здесь, при дворе, она не менее опасна, что доказывает составленный Тиреллами заговор. Она должна выйти за Ланнистера, и как можно скорей.

— Тот, кто женится на Сансе, получит права на Винтерфелл, — вставил дядя Киван. — Это тебе в голову не приходило?

— Если ты не хочешь эту девушку, мы отдадим ее кому-нибудь из твоих кузенов, — сказал отец. — Как там твой Лансель, Киван, — в силах жениться или нет?

Сир Киван заколебался.

— Если мы приведем девушку к его постели, он сможет произнести слова, но осуществить брак — нет… Я предложил бы одного из близнецов, но Старки их обоих держат в Риверране. И Тион, сын Дженны, тоже у них.

Тирион не вмешивался в их разговор — он знал, что они говорят все это исключительно для его вразумления. Санса Старк… Тихая, сладко пахнущая, любящая шелка, песни, воинскую доблесть и высоких, красивых, галантных рыцарей. Он как будто снова оказался на корабельном мосту, и палуба колебалась у него под ногами.

— Ты просил у меня награды за свои заслуги в бою, — напомнил ему лорд Тайвин. — Вот тебе случай, Тирион, — лучшего у тебя не будет. — Он нетерпеливо побарабанил пальцами по столу. — Когда-то я хотел женить твоего брата на Лизе Талли, но Эйерис это поломал, взяв Джейме в свою Королевскую Гвардию. Тогда я предложил лорду Хостеру тебя, а он ответил, что его дочери нужен целый муж, а не половинный.

И выдал ее за Джона Аррена, который ей в дедушки годился… Памятуя, во что Лиза Аррен превратилась теперь, Тирион испытывал скорее благодарность, чем гнев.

— Я предложил тебя Дорну, и они сказали, что это для них оскорбительно. В последующие годы я получил сходные ответы от Джона Ройса и Лейтона Хайтауэра. В конце концов я опустился до девицы Флорент, которую Роберт обесчестил на брачном ложе своего брата, но и ту отец предпочел отдать одному из рыцарей своего дома. Если ты не захочешь взять Старк, я найду тебе другую жену. В стране, уж верно, найдется какой-нибудь захудалый лорд, готовый расстаться с дочерью ради приобретения дружбы Бобрового Утеса. Вот леди Танда предлагает свою Лоллис…

Тириона передернуло.

— Уж лучше я отрежу свое естество и скормлю его козлу.

— Ну так раскрой глаза. Санса Старк молода, пригодна для брака, послушна, знатного рода и девственница, да и собой недурна. Чего ты кочевряжишься?

В самом деле, чего?

— Так, каприз. Быть может, это странно, но я предпочел бы жену, которая хотела бы спать со мной.

— Если ты думаешь, что твои шлюхи хотят с тобой спать, то ты еще глупее, чем я полагал. Ты разочаровываешь меня, Тирион. Я думал, ты обрадуешься этому браку.

— О да, мы все знаем, как вы стараетесь меня порадовать, отец. Но дело ведь не только в этом. Ключ к Северу, говорите вы? Север теперь в руках Грейджоев, а у короля Бейлона тоже есть дочь. Почему же Санса Старк, а не она? — И Тирион посмотрел в холодные, зеленые с золотыми искрами глаза отца.

Лорд Тайвин сложил пальцы домиком у подбородка.

— Бейлон Грейджой мыслит как разбойник, а не как правитель. Пусть наслаждается своей осенней короной и терпит прелести северной зимы. Вряд ли его новые подданные проникнутся к нему любовью. С приходом весны северяне поймут, что сыты кракенами по горло. Когда ты привезешь домой, в родовой замок, внука Эддарда Старка, лорды и простой люд поднимутся как один, чтобы посадить его на высокое место предков. Надеюсь, ребенка сделать ты способен?

— Думаю, что да, — озлился Тирион. — Доказать этого, правда, я не могу, но никто не скажет, что я не старался. Я сеял свое мелкое семя где только удавалось…

— В сточных канавах и на ничейной земле, где только дурное семя и приживается. Пора тебе возделывать собственный сад. — Лорд Тайвин встал. — Бобровый Утес ты никогда не получишь, но женись на Сансе Старк, и у тебя появится случай получить Винтерфелл.

Тирион Ланнистер, лорд-протектор Винтерфелла. Вероятность этого проняла его странным холодком.

— Все это хорошо, отец, — медленно произнес он, — но в вашем тростнике сидит большой противный таракан. Робб Старк, надо полагать, не менее способен на некоторые вещи, чем я, и помолвлен с одной из плодовитых девиц Фрей. Как только у Молодого Волка появится свой выводок, щенята, которых принесет Санса, не получат ничего.

— Можешь не опасаться: от плодовитой Фрей у Робба Старка детей не будет. Есть одна новость, которой я не счел пока нужным поделиться с советом, но наши добрые лорды и без того ее скоро услышат. Молодой Волк женился на старшей дочери Гавена Вестерлинга.

Тирион не поверил своим ушам.

— Он нарушил свое слово? — изумленно вымолвил он. — Порвал с Фреями ради… — Ему недоставало слов.

— Ради шестнадцатилетней девицы по имени Жиенна, — подсказал сир Киван. — Лорд Гавен предлагал ее в невесты для Виллема или Мартина, но мне пришлось ему отказать. Гавен сам по себе всем хорош, но он совершил оплошность, женившись на Сибелле Спайсер. У Вестерлингов честь всегда преобладала над здравым смыслом. Дед леди Сибеллы торговал шафраном и перцем и был почти столь же низкого рода, как тот контрабандист, которого держит при себе Станнис. Жену свою он привез откуда-то с востока. Жуткая была старуха — какая-то жрица, по слухам. Ее звали Мейега, а настоящего имени выговорить никто не мог. Половина Ланниспорта ходила к ней за лекарствами и приворотными зельями. Она, разумеется, давно уже умерла, и могу вас заверить, что Жиенна — прелестное дитя, хотя видел ее только однажды. Но столь сомнительная кровь…

Тирион, будучи когда-то женат на шлюхе, не мог в полной мере разделять ужаса дяди перед женитьбой на девушке, чей прадед торговал гвоздикой. И все же… Прелестное дитя, сказал сир Киван, но и яды бывают приятны на вкус. Вестерлинги — старинный род, но гордости у них больше, чем власти. Тирион не удивился бы, узнав, что приданое леди Сибеллы превышало состояние ее высокородного супруга. Рудники Вестерлингов давно истощились, лучшие земли распроданы или утрачены, а замок Крэг сильно обветшал. Теперь это развалина, хотя и весьма живописная на фоне моря.

— Вы меня удивили, — признал Тирион. — Я думал, у Робба Старка больше здравого смысла.

— Ему шестнадцать, — напомнил лорд Тайвин, — а в этом возрасте любовь, похоть и честь всегда перевешивают рассудок.

— Он нарушил клятву и опозорил своего союзника. Где же тут честь?

— Честь девушки он поставил выше своей, — ответил сир Киван. — Он лишил ее невинности и не мог поступить иначе.

— Он поступил бы добрее, оставив ее с бастардом в животе, — сказал напрямик Тирион. Да, теперь Вестерлинги, похоже, лишатся всего: земель, замка и самой жизни. Ланнистеры всегда платят свои долги.

— Жиенна Вестерлинг — дочь своей матери, — ответил на это лорд Тайвин, — а Робб Старк — сын своего отца.

Как видно, измена Вестерлингов разъярила отца не столь сильно, как Тирион ожидал. До сих пор лорд Тайвин не спускал неверности своим вассалам. Гордых Рейнов из Кастамере и древний род Тарбеков из Тарбека он истребил под корень, будучи еще юношей. Об этом даже сложили песню, весьма мрачную. Несколько лет спустя, когда лорд Фармен из Светлого Замка начал вести себя подозрительно, лорд Тайвин послал к нему гонца с лютней вместо письма. Прослушав в своем чертоге «Рейны из Кастамере», лорд Фармен исправился раз и навсегда. А если бы песни оказалось мало, то разрушенные замки Рейнов и Тарбеков всегда могли напомнить об участи тех, кто бросил вызов власти Бобрового Утеса.

— Крэг не так уж далек от Тарбека и Кастамере, — заметил Тирион. — Казалось бы, Вестерлинги достаточно часто проезжали мимо, чтобы усвоить урок.

— Мне думается, они его усвоили. Судьба Кастамере им хорошо известна, могу тебя уверить.

— Неужели у Вестерлингов и Спайсеров хватает глупости верить, что волк способен победить льва?

Впервые за долгое время лорд Тайвин чуть было не улыбнулся. Этого не случилось, но и сама угроза была достаточно страшна.

— Самые большие глупцы зачастую оказываются умнее тех, кто смеется над ними. Ты женишься на Сансе Старк, Тирион, — и скоро.

Кейтилин

Мертвых внесли в зал на плечах и положили у помоста. На освещенный факелами чертог опустилась тишина, и Кейтилин слышала, как воет где-то в замке Серый Ветер. Он чует кровь — чует сквозь стены и двери, сквозь ночь и дождь, чует запах смерти и разрушения.

Кейтилин, стоявшей по левую руку Робба у высокого сиденья, показалось на миг, будто она смотрит на собственных мальчиков, Брана и Рикона. Эти мальчики намного старше, но смерть снова сделала их малыми детьми. Нагие и мокрые, они лежали так тихо, что трудно было вспомнить, какими они были при жизни.

Белокурый пытался отрастить бороду — бледно-желтый, как на персике, пушок покрывал его щеки и подбородок над красным располосованным горлом. Длинные золотистые волосы еще не просохли, как будто его вытащили из ванны. Судя по его виду, он умер мирно, может быть, во сне, а вот его темноволосый кузен явно боролся за свою жизнь. Об этом свидетельствовали его изрезанные руки и многочисленные колотые раны на груди и животе. Дождь отмыл тело дочиста, но кровь еще медленно сочилась из них, как из множества ртов.

Робб, прежде чем явиться сюда, надел корону, и бронза тускло поблескивала при свете факелов. Он смотрел вниз, на мертвых, и тень скрывала его глаза. Быть может, он тоже видит Брана и Рикона? Кейтилин хотела бы заплакать, но в ней больше не осталось слез. От долгого заточения мальчики сделались бледными, и кровь на их белой коже казалась особенно красной, невыносимой для зрения. А вдруг и Сансу положат вот так, нагую, перед Железным Троном, когда убьют ее? И ее кожа покажется всем столь же белой и кровь столь же красной? Снаружи доносился непрестанный шум дождя и волчий вой.

Эдмар стоял справа от Робба, придерживаясь рукой за спинку отцовского сиденья, с еще припухшим со сна лицом. Его, как и ее, разбудили, постучав ему в дверь среди ночи, и грубо вырвали его из сонных грез. Хорошие ли сны ты видел, брат? Солнце, смех и девичьи поцелуи? Надеюсь, что так. Ее собственные сны несли только мрак и ужас.

В зале стояли капитаны и лорды-знаменосцы Робба — одни в кольчугах и при оружии, другие встрепанные и полуодетые. Сир Рейнальд и его дядя сир Рольф тоже присутствовали, но свою королеву Робб счел нужным избавить от подобного зрелища. Крэг стоит недалеко от Бобрового Утеса, вспомнилось Кейтилин. Быть может, Жиенна играла с этими мальчиками в детстве.

Она смотрела на тела оруженосцев Тиона Фрея и Виллема Ланнистера, ожидая, когда заговорит ее сын.

Ей казалось, что прошло очень много времени, прежде чем Робб оторвал наконец взгляд от окровавленных жертв.

— Маленький Джон, — сказал король, — пусть твой отец введет их.

Маленький Джон Амбер молча вышел, и его шаги гулким эхом отразились в каменных стенах.

Большой Джон ввел в чертог своих пленников, и Кейтилин заметила, как другие шарахнулись в стороны от них, как будто измена могла передаваться через взгляды, прикосновения или кашель. Схваченные ничем не отличались от своих конвоиров, такие же крупные, бородатые и длинноволосые. Двое людей Большого Джона были ранены, и трое пленных тоже. Вся разница заключалась в том, что у одних были копья, а на других болтались пустые ножны. Даже одеты они были одинаково: в кольчуги или рубахи с нашитыми железными кольцами, тяжелые сапоги и плотные плащи из шерсти или меха. Север суров, холоден и не знает милосердия, говорил ей Нед, когда она впервые, тысячу лет назад, приехала в Винтерфелл.

— Пятеро, — сказал Робб, когда мокрых молчащих пленников поставили перед ним. — Это все?

— Их было восемь, — громыхнул Большой Джон. — Двоих мы убили, когда брали их, третий умирает.

Робб всматривался в лица стоящих перед ним.

— Стало быть, понадобилось восемь мужчин, чтобы убить двух безоружных оруженосцев.

— Они убили также двух моих людей, чтобы попасть в башню, — молвил Эдмар. — Делпа и Элвуда.

— Это не было убийством, сир, — сказал лорд Рикард Карстарк, держа себя так, будто его запястья не были связаны веревкой и кровь не струилась по лицу. — Всякий, кто становится между отцом и его местью, напрашивается на смерть.

Его резкие, жестокие слова ранили слух Кейтилин, как дробь военного барабана, и в горле пересохло. Это моя вина. Эти мальчики погибли ради того, чтобы мои дочери могли жить.

— Я видел, как умерли ваши сыновья той ночью, в Шепчущем лесу, — сказал Робб. — Торрхена убил не Тион Фрей, и Эддарда — не Биллем Ланнистер. Как же вы можете называть это местью? Это безумие и кровавое убийство. Ваши сыновья погибли почетной смертью, на поле битвы, с мечами в руках.

— Они погибли, — не уступая ни пяди, сказал Рикард Карстарк. — Пали, сраженные Цареубийцей. Эти двое той же породы. Только кровью можно расплатиться за кровь.

— Кровью детей? Сколько им было лет? Двенадцать, тринадцать?

— Оруженосцы таких лет гибнут в каждом сражении.

— Умереть в сражении — дело иное. Тион Фрей и Биллем Ланнистер в Шепчущем лесу сдались и отдали свои мечи. Они сидели под стражей, пленные и безоружные. Они спали. Взгляни на них!!

Но лорд Карстарк смотрел на Кейтилин.

— Пусть твоя мать на них смотрит. Она виновна в их смерти не меньше, чем я.

Кейтилин оперлась рукой на спинку сиденья Робба. Чертог кружился перед ней, и ей казалось, что ее сейчас вырвет.

— Моя мать здесь ни при чем, — гневно отрезал Робб. — Это твоя работа. Твоя измена.

— Как же это получается: убивать Ланнистеров — измена, а освобождать их — нет? Или ваше величество забыли, что у нас с Бобровым Утесом война? На войне врагов убивают — разве твой отец тебя этому не учил, мальчуган?

— Мальчуган?! — Большой Джон ударил Карстарка своим кольчужным кулаком, швырнув его на колени.

— Не тронь его! — властно крикнул Робб, и Амбер отступил.

Лорд Карстарк выплюнул выбитый зуб.

— Правильно, лорд Амбер, оставь меня королю. Он хочет пожурить меня, прежде чем простить. Он всегда так поступает с изменниками, наш Король Севера. — Он улыбнулся мокрым красным ртом. — Или мне следовало бы сказать «Король, Потерявший Север»?

Большой Джон выхватил копье у своего латника.

— Позвольте мне проткнуть его, ваше величество. Позвольте вспороть ему брюхо, чтобы поглядеть на цвет его кишок.

Двери чертога распахнулись, и вошел Черная Рыба. С его плаща и шлема стекала вода. За ним шли латники Талли. Снаружи сверкала молния, и черный дождь хлестал по камням Риверрана. Сир Бринден снял шлем и опустился на одно колено.

— Ваше величество, — только и сказал он, но мрачность его голоса стоила многих слов.

— Я выслушаю сира Бриндена наедине, в приемной палате, — сказал Робб и встал. — Лорд Карстарк останется здесь до моего возвращения, Большой Джон. Остальных повесить.

Большой Джон опустил копье.

— Всех семерых? Мертвых тоже?

— Да. Негоже, чтобы эта падаль оскверняла реки моего лорда-дяди. Пусть послужат кормом для ворон.

Один из осужденных упал на колени.

— Смилуйтесь, ваше величество. Я никого не убивал, только караулил.

Робб ненадолго задержался.

— Ты знал, что замышляет лорд Рикард? Видел ножи у них в руках? Слышал крики, мольбы о пощаде?

— Слыхать слыхал, но ничего не делал, только караулил у двери, клянусь…

— Лорд Амбер, оставь этого караульщика напоследок — пусть поглядит, как умирают другие. Матушка, дядя, пойдемте со мной. — Робб вышел в одну дверь, а люди Большого Джона вывели осужденных в другую, подталкивая их копьями. Гром снаружи грянул так, словно весь замок обрушился. Или это рушится королевство?

В приемной палате было темно, но гром здесь грохотал не столь оглушительно. Слуга внес масляную лампу и хотел разжечь очаг, но Робб отослал его, оставив лампу. В комнате имелись столы и стулья, но сел только Эдмар, да и тот сразу встал, видя, что остальные остались на ногах. Робб снял корону и положил ее на стол.

Черная Рыба закрыл дверь.

— Люди Карстарка ушли.

— Все? — Даже Кейтилин не могла понять, что звучит в голосе Робба — гнев или отчаяние.

— Все бойцы. Остались только маркитанты и обозники вместе с ранеными. Мы допросили их и как будто дознались до правды. Они начали уходить, как только настала ночь, сперва по одному и по двое, потом целыми отрядами. Раненым и обозникам приказали поддерживать костры, чтобы никто не догадался об их уходе, но когда начался дождь, это уже не понадобилось.

— Они снова соберутся воедино, уйдя подальше от Риверрана? — спросил Робб.

— Нет. Они разбредутся и будут охотиться. Лорд Карстарк поклялся отдать руку своей дочери любому, будь он высокого или низкого рода, кто принесет ему голову Цареубийцы.

Боги милостивые. Кейтилин снова стало дурно.

— Триста человек и вдвое больше лошадей растаяли в ночи. — Робб потер виски, где отпечатался след от короны. — Вся конница Кархолда потеряна для нас.

Это все из-за меня. Из-за меня, да простят меня боги. Не требовалось быть солдатом, чтобы понять, в какой западне оказался Робб. Он пока еще удерживает речные земли, но его королевство окружено врагами со всех сторон, кроме восточной, где, не желая ничего знать, сидит на своей горе Лиза. Даже Трезубец стал для него ненадежен с тех пор, как Лорд Переправы разорвал с ним союз. Потерять в такое время еще и Карстарка…

— Весть об этом не должна покидать Риверрана, — сказал Эдмар. — Ланнистеры всегда твердят, что платят свои долги. Да смилуется над нами Матерь, если лорд Тайвин услышит.

Санса. Кейтилин сжала кулаки так, что ногти впились в ладони.

Робб окинул Эдмара холодным взглядом.

— Ты хочешь сделать меня не только убийцей, но и лжецом, дядя?

— Лгать нет нужды — просто промолчим. Похороним мальчиков и будем помалкивать до конца войны. Биллем был сыном сира Кивана Ланнистера и племянником лорда Тайвина, Тион — сыном леди Дженны и вдобавок Фреем. От Близнецов это тоже придется скрыть, пока…

— Пока мертвые не воскреснут? — резко прервал племянника Бринден. — Правда ушла из замка вместе с Карстарками, Эдмур. Поздно скрытничать.

— Мой долг — открыть их отцам правду. И осуществить правосудие, — сказал Робб. Он устремил взгляд на свою темную бронзовую корону с зубцами в виде железных мечей. — Лорд Рикард бросил мне вызов и предал меня. Я должен приговорить его к смерти — иного выбора нет. Одни боги знают, как поступят пехотинцы Карстарка, которыми сейчас командует Русе Болтон, когда услышат, что я казнил их лорда как изменника. Болтона надо предупредить.

— Наследник лорда Карстарка тоже находится в Харренхолле, — напомнил сир Бринден. — Старший сын, которого Ланнистеры взяли в плен на Зеленом Зубце.

— Да. Его зовут Харрион. — Робб горько рассмеялся. — Король должен знать имена своих врагов, не так ли?

Черная Рыба внимательно посмотрел на него.

— Ты заранее уверен, что молодой Карстарк станет твоим врагом?

— А как же иначе? Я собираюсь убить его отца — что ж ему, благодарить меня за это?

— Кто знает. Иные сыновья ненавидят своих отцов, а этого ты одним ударом сделаешь лордом Кархолда.

Робб потряс головой.

— Даже если Харрион из таких, он никогда не простит убийцу своего отца открыто. Его собственные люди обернулись бы против него. Это северяне, дядя, а у Севера долгая память.

— Ну так помилуй его, — предложил Эдмар. Робб уставился на него, как бы не веря своим ушам, и Эдмар, покраснев под этим взглядом, добавил: — Я хочу сказать, оставь ему жизнь. Мне это не больше по вкусу, чем тебе, поверь. Он ведь и моих людей тоже убил. Бедняга Делп только-только оправился от раны, которую нанес ему сир Джейме. Карстарк, разумеется, должен быть наказан. Я бы советовал заковать его в цепи.

— И оставить в заложниках? — задумчиво произнесла Кейтилин. Да, это, пожалуй, наилучший выход…

— Да, в заложниках! — обрадовался брат, приняв ее раздумье за согласие. — Сын будет знать, что, пока он хранит нам верность, его отцу не причинят вреда. В противном случае… на Фреев нам больше надеяться нечего, даже если я соглашусь жениться на всех дочках лорда Уолдера разом. Если мы лишимся еще и Карстарков, что нам останется?

— В самом деле, что? — Робб откинул назад волосы со лба. — От сира Родрика на Севере нет вестей, Уолдер Фрей ничего не ответил на наше новое предложение, и Гнездо молчит… Дождемся ли мы когда-нибудь ответа от твоей сестры? Сколько раз ей можно писать? Я не верю, что ни одна птица до нее не долетела.

Кейтилин видела, что сын ее ищет утешения. Мальчик хочет услышать, что все еще будет хорошо, но король должен знать правду.

— Птицы долетели, хотя она, возможно, и будет это отрицать в случае чего. Не жди помощи с той стороны, Робб. Лиза никогда не отличалась храбростью. В детстве, провинившись, она всегда убегала и пряталась — ей, верно, казалось, что отец забудет о ее вине, если не найдет ее. Вот и теперь то же самое. Она убежала из Королевской Гавани в самое надежное место, которое знала, и сидит на своей горе, надеясь, что все о ней забудут.

— Рыцари Долины могли бы решить исход этой войны, — сказал Робб, — но если она не хочет воевать, делать нечего. Я просил ее об одном: открыть Кровавые ворота, чтобы мы могли сесть на суда в Чаячьем городе и отплыть на север. Горная дорога опасна, но пробиваться к северу через Перешеек будет еще опаснее. Высадившись в Белой Гавани, я обошел бы Ров Кейлин с фланга и за полгода очистил бы Север от островитян.

— Не надейся на это, — сказал Черная Рыба. — Кет права. Леди Лиза слишком боязлива, чтобы впустить в Долину чье бы то ни было войско. Кровавые ворота не откроются.

— Иные бы ее взяли, — в бессильной ярости выругался Робб. — И Рикарда Карстарка заодно, а еще Теона Грейджоя, Уолдера Фрея, Тайвина Ланнистера и прочих. Боги праведные, и кому это только надо — быть королем? Когда все начали орать «Король Севера, Король Севера», я сказал себе… поклялся… что буду хорошим королем, благородным, как отец, сильным, справедливым, верным своим друзьям и отважным с врагами. А теперь я даже одних от других не могу отличить. Ну почему все так запуталось? Лорд Рикард сражался вместе со мной в полудюжине битв, и его сыновья отдали за меня жизнь в Шепчущем лесу. Тион Фрей и Биллем Ланнистер были моими врагами, а теперь из-за них я должен лишить жизни отца моих погибших друзей. — Он обвел взглядом своих родных. — И что же? Поблагодарят меня Ланнистеры за голову лорда Рикарда? Или Фреи?

— Нет, — напрямик, как всегда, ответил Бринден Черная Рыба.

— Тем больше причин оставить лорду Рикарду жизнь и сделать его заложником, — заметил Эдмар.

Робб, взяв обеими руками свою тяжелую корону, надел ее на себя и в мгновение ока снова стал королем.

— Лорд Рикард умрет.

— Но почему? — воскликнул Эдмар. — Ты же сам сказал…

— Я помню, что я сказал, дядя, но слова не изменят того, что я должен сделать. — Железные мечи короны чернели над его лбом. — В бою я и сам мог бы убить Тиона и Биллема, но они погибли не в бою. Они спали, нагие и беззащитные, в тюрьме, куда заточил их я. Лорд Рикард убил не просто Фрея и Ланнистера — он убил мою честь. Я предам его смерти на рассвете.

Рассвет настал, и занялся день, серый и холодный. Гроза утихла, сменившись мелким назойливым дождем, но в богороще, несмотря на погоду, яблоку негде было упасть. Речные лорды и северяне, люди высокого и низкого рода, рыцари, наемники и конюхи — все стояли под деревьями, ожидая, чем закончатся темные деяния ночи. По распоряжению Эдмара под сердце-деревом поставили плаху. Люди Большого Джона провели сквозь толпу лорда Рикарда Карстарка, по-прежнему со связанными руками. Сверху на них падали листья и дождь. Те семеро, что были с лордом ночью, уже болтались на высоких стенах Риверрана, и дождь поливал их посиневшие лица.

У плахи стоял Длинный Лью, но Робб забрал у него топор и велел отойти в сторону.

— Это мое дело, — сказал король. — Он умирает по моему слову и должен умереть от моей руки.

Лорд Рикард на миг склонил голову.

— За это я благодарю тебя, но за все прочее — нет. — Перед казнью его одели в длинный черный камзол с белым солнечный диском его дома. — В моих жилах, как и в твоих, мальчик, течет кровь Первых Людей — не стоит забывать об этом. Меня назвали в честь твоего деда. С твоим отцом я поднял свои знамена против короля Эйериса, с тобой — против короля Джоффри. Я сражался рядом с тобой при Окскроссе и в Шепчущем лесу и стоял рядом с лордом Эддардом на Трезубце. Старки и Карстарки — родня.

— Родство не помешало тебе предать меня, и теперь оно тебя не спасет. На колени, милорд.

Кейтилин знала, что лорд Рикард говорит правду. Карстарки ведут свой род от Карлона Старка, младшего сына Винтерфелла; тысячу лет назад он подавил мятеж какого-то лорда и получил за это собственный земельный надел. Замок, построенный им, сначала назывался Карлхолд, но потом превратился в Кархолд, а Старки из Кархолда с течением веков стали Карстарками.

— Тот, кто проливает родную кровь, — говорил между тем Карстарк ее сыну, — равно проклят в глазах старых и новых богов.

— На колени, изменник, — повторил Робб. — Или мне силой укладывать тебя на плаху?

Лорд Карстарк стал на колени.

— Боги осудят меня, как ты меня осудил, — сказал он и положил голову на плаху.

— Рикард Карстарк, лорд Кархолда! — Робб обеими руками поднял над головой тяжелый топор. — Здесь, перед взорами богов и людей, я признаю тебя виновным в убийстве и измене своему королю. Я выношу тебе приговор от собственного имени и казню тебя собственной рукой. Хочешь ли ты сказать что-нибудь перед смертью?

— Убей меня и будь проклят. Я не признаю тебя своим королем.

Топор опустился. Тяжелый и хорошо наточенный, он убил приговоренного с одного удара, но чтобы отделить голову от туловища, понадобилось еще два. К этому времени кровь залила и казнившего, и казненного. Робб с отвращением отшвырнул от себя топор и отвернулся, став лицом к сердце-дереву. Он стоял, весь дрожа, сжав кулаки, и дождь струился у него по лицу. Да простят его боги, помолилась про себя Кейтилин. Он совсем еще мальчик, и у него не было выбора.

Больше сына в тот день она не видела. Дождь лил все утро, рябя на поверхности рек, и землю в богороще совсем развезло. Черная Рыба, собрав сто человек, поехал отыскивать людей Карстарка, но никто не надеялся, что он приведет обратно хоть сколько-нибудь. «Молюсь только о том, чтобы мне не пришлось их вешать», — сказал он перед отъездом. Кейтилин вернулась в отцовскую горницу, на свое обычное место у ложа лорда Хостера.

— Ждать осталось недолго, — предупредил ее мейстер Виман. — Его последние силы на исходе, хотя он все еще борется.

— Он всегда был бойцом, славный мой упрямец.

— Да, но в этой битве победа останется не за ним. Настала пора, чтобы он сложил меч со щитом и сдался.

Сдаться. Заключить мир. То же самое мейстер мог бы сказать и об ее сыне.

Вечером к ней пришла Жиенна Вестерлинг.

— Леди Кейтилин, я не хочу вас беспокоить… — сказала она, робко входя в горницу.

— Покорно прощу пожаловать, ваше величество. — Кейтилин отложила шитье.

— Пожалуйста, зовите меня Жиенной. Я совсем не чувствую себя величеством.

— И все же вы теперь королева. Не угодно ли вашему величеству присесть?

— Скажите «Жиенна». — Молодая женщина села у очага, беспокойно оправляя платье.

— Как пожелаете. Чем я могу служить вам, Жиенна?

— Я пришла из-за Робба. Он так несчастен, так… так сердит и безутешен. Я не знаю, что мне делать.

— Лишить человека жизни всегда тяжело.

— Я знаю. Я говорила ему, чтобы он взял палача. Лорд Тайвин посылая кого-то на смерть, отдает приказ, и только. Вам не кажется, что так легче?

— Да, но мой лорд-муж учил своих сыновей, что казнь не должна быть легким делом.

— О-о. — Жиенна смочила языком губы. — Робб весь день ничего не ел. Я посылала Роллама отнести ему на ужин вкусные свиные ребрышки с тушеным луком и элем, но он ни к чему даже не притронулся. Все утро он писал какое-то письмо и приказал мне ему не мешать, а когда дописал, сжег его. А теперь он сидит над картами. Я спросила его, что он там ищет, а он не отвечает. По-моему, он меня даже не слышал. Он даже не переоделся — так и сидит мокрый и весь в крови. Я очень хочу быть хорошей женой, но не знаю, чем ему помочь, как развеселить его или утешить. Не знаю, что ему нужно сейчас. Вы его мать, миледи, — пожалуйста, скажите мне, что я должна делать.

Скажите мне, что я должна делать. Кейтилин сама охотно задала бы такой вопрос, будь ее отец в состоянии ответить. Но лорда Хостера все равно что нет. И Неда нет на свете, и Брана с Риконом, а мать и Брандон ушли еще раньше. Только Робб у нее и остался — Робб и слабеющая надежда увидеть дочерей.

— Бывают случаи, — медленно вымолвила она, — когда лучше всего ничего не делать. В Винтерфелле я на первых порах обижалась, когда Нед уходил в богорощу и сидел там под своим сердце-деревом. Я знала, что в этом дереве заключается часть его души, та часть, которую я никогда не смогу разделить. Но потом я поняла, что без этой части он не был бы Недом. Жиенна, дитя мое, вы вышли замуж за Север, как и я… а на Севере зимы суровы. — Кейтилин заставила себя улыбнуться. — Наберитесь терпения. Постарайтесь его понять. Он любит вас, нуждается в вас и скоро к вам вернется. Возможно, нынче же ночью. Будьте на месте, когда он придет, — вот все, что я могу вам сказать.

— Я буду, — воскликнула молодая королева, жадно внимавшая ей, и поднялась. — Пойду прямо сейчас. Быть может, он уже спрашивал обо мне. Но если он все еще сидит над своими картами, я буду терпелива.

— Ступайте, — сказала Кейтилин, но окликнула свою невестку, когда та уже дошла до дверей: — Жиенна, Роббу от вас нужно еще кое-что, хотя он, возможно, сам еще этого не сознает. Король должен иметь наследника.

— Моя матушка говорит мне то же самое, — улыбнулась Жиенна. — Она делает мне питье из трав, молока и эля, способствующее зачатию, и я пью его каждое утро. Я сказала Роббу, что наверняка рожу ему двойню — Эддарда и Брандона, и ему это, кажется, понравилось. Мы… мы стараемся каждый день, миледи, порой даже не один раз. — Молодая женщина зарделась, став от этого еще красивее. — Скоро я почувствую себя матерью, вот увидите. Я каждую ночь молю об этом нашу небесную Матерь.

— Это хорошо. Я тоже буду молиться — и старым богам, и новым.

Когда Жиенна ушла, Кейтилин обернулась к отцу и поправила тонкие белые волосы у него надо лбом.

— Эддард и Брандон, — вздохнула она. — А со временем, быть может, и Хостер. Тебе бы хотелось этого? — Он не ответил, но она и не ждала ответа. Слушая, как стучит дождь по крыше и дышит отец, она думала о Жиенне. Кажется, у девочки в самом деле доброе сердце, Робб был прав. И хорошие бедра, что, может статься, еще важнее.

Джейме

Два дня они ехали вдоль Королевского тракта, то с одной его стороны, то с другой, пересекая сожженные поля и сады, где торчали, как колья, черные деревья. Мосты тоже были сожжены, а ручьи раздулись от осенних дождей, и им приходилось долго рыскать по берегу в поисках брода. Волки выли всю ночь напролет, но людей они не встречали ни разу.

В городке Девичий Пруд над замком на холме все еще реял красный лосось лорда Моутона, но на стенах города не осталось защитников, ворота были выломаны, половина домов и лавок сожжены или разграблены. Единственными живыми существами там были несколько одичавших собак, которые разбежались, услышав всадников, водоем, давший городу имя, — тот, где Флориан-Дурак, по преданию, увидел купавшуюся со своими сестрами Джонквиль, завалили гниющими трупами, и вода в нем превратилась в мутную зеленую жижу.

Джейме, глянув на него, запел:

— «Шесть юных дев в пруду искристом…»

— Что ты делаешь? — прервала его Бриенна.

— Пою — ты наверняка слышала эту песню. Такие робкие девы — прямо как ты, но все-таки, думаю, малость попригляднее.

— Замолчи, — рявкнула женщина. Ее взгляд говорил о том, что она и его охотно отправила бы поплавать в этом пруду.

— Прошу тебя, Джейме, — вмешался кузен Клеос. — Лорд Моутон присягнул Риверрану, и нам лучше не выманивать его из замка. А в развалинах могут прятаться злоумышленники…

— Надо еще посмотреть, чьи это враги — ее или наши. Это не одно и то же, кузен. А мне охота посмотреть, умеет ли женщина махать мечом, который на себе носит.

— Если ты не уймешься, то вынудишь меня заткнуть тебе рот, Цареубийца.

— Раскуй мне руки, и я буду нем до самой Королевской Гавани. Что может быть честнее, женщина?

— Бриенна! Меня зовут Бриенна! — Три вороны взлетели в воздух от звуков ее голоса.

— Не хочешь ли искупаться, Бриенна? Ты дева, а это пруд. Я бы тебе спинку потер. — Он всегда мыл спину Серсее, когда они еще были детьми.

Бриенна повернула коня и рысью двинулась прочь. Джейме и Клеос последовали за ней, оставив позади унылое пепелище. Через полмили от города зелень снова начала возвращаться в мир, и Джейме приободрился. Обугленная земля напоминала ему об Эйерисе.

— Она поворачивает к Синему Долу, — тихо сказал ему Клеос. — Ехать вдоль побережья было бы безопаснее.

— Безопаснее, зато медленнее. Я тоже за Синий Дол, кузен. Мне, по правде говоря, наскучило твое общество. — (Ты, конечно, наполовину Ланнистер, но до моей сестры тебе далеко.)

Джейме никогда не мог долго находиться в разлуке с ней. Даже детьми они залезали друг к дружке в постель и спали обнявшись. Так они лежали и во чреве матери. Задолго до того, как сестра расцвела, а он стал мужчиной, они видели, что делают жеребцы и кобылы в поле и собаки на псарне, и сами играли так. Однажды их застала за этим горничная матери… он уже не помнил, что именно они делали, но леди Джоанна пришла в ужас. Она прогнала злополучную горничную, перенесла спальню Джейме на другую половину замка, поставила часового у дверей Серсеи и сказала им, что больше они никогда не должны этого делать, иначе ей придется рассказать обо всем их лорду-отцу. Впрочем, боялись они напрасно. Мать вскоре умерла, производя на свет Тириона, и Джейме теперь почти уже не помнил ее лица.

Возможно, Станнис Баратеон и Старки оказали ему услугу, разнеся свою историю о кровосмесительном блуде по всем Семи Королевствам — ведь теперь уже можно ничего не скрывать. Почему бы ему не жениться на Серсее открыто и не спать с ней каждую ночь? Короли-драконы всегда женились на сестрах.

На Таргариенов септоны, лорды и простолюдины веками смотрели сквозь пальцы — стало быть, и для дома Ланнистеров способны сделать то же самое. Это, конечно, подорвет виды Джоффри на корону, но Роберта на Железный Трон, в конце концов, возвели мечи — они же удержат там и Джоффри, от чьего бы семени он ни родился. Сансу Старк они отправят обратно к матери, а его женят на Мирцелле. Это покажет всей стране, что Ланнистеры стоят выше законов, как боги и Таргариены.

Джейме уже решил, что вернет домой и Сансу, и младшую девочку, если она найдется. Утраченной чести это ему не возвратит, но он сдержит слово, хотя все ждут от него измены. Ничто в жизни еще не веселило его так, как эта мысль.

Они ехали через вытоптанное пшеничное поле, огороженное низкой каменной стеной, когда Джейме услышал позади тихий шорох, как будто в воздух вспорхнула разом дюжина птиц.

— Пригнись!! — заорал он, прильнув к шее своего коня. Мерин с визгом взвился на дыбы — это стрела попала ему в круп. Остальные просвистели мимо. Клеос свалился с седла, застряв одной ногой в стремени. Его кобыла пустилась вскачь, колотя всадника головой о землю.

Конь Джейме тоже несся почем зря, сопя и фыркая от боли. Джейме, вывернув шею, оглянулся на Бриенну. Она удержалась в седле. Одна стрела вонзилась ей в спину, другая в ногу, но она как будто не чувствовала их. Обнажив меч, она развернула коня и явно вознамерилась отыскать укрывшихся в засаде стрелков.

— За стеной, — крикнул ей Джейме, пытаясь повернуть назад собственного кривого скакуна. Повод запутался в проклятой цепи, а по воздуху уже снова летели стрелы. — В атаку! — Он ударил коня ногами, показывая женщине пример. Старый коняга неожиданно обрел прыть, и они помчались по полю, поднимая облака половы. Женщине лучше поторопиться, пока до них не дошло, что противник только один, да еще безоружный и скованный, успел подумать Джейме — и тут же услышал ее у себя за спиной.

— Вечерняя Звезда! — выкрикнула она, проскакав мимо него на своей плуговой лошади с длинным мечом в руке. — Тарт! Тарт!

Последние стрелы пролетели, не причинив вреда, а потом лучники вскочили и бросились бежать, как всегда делают не имеющие поддержки лучники во время конной атаки. Бриенна остановила коня у стены. Когда Джейме подскакал к ней, стрелки уже скрылись в лесу в двадцати ярдах от них.

— Что, пропала охота драться?

— Они бежали.

— Самое подходящее время, чтобы убить их.

Она убрала меч в ножны.

— С чего это ты вдруг ринулся в атаку?

— Лучники ничего не боятся, пока сидят в укрытии и стреляют в тебя издали, но когда рыцари на них нападают, они бегут. Они хорошо знают, что будет, когда ты их догонишь. Ты знаешь, что у тебя стрела торчит в спине? И в ноге тоже. Придется мне за тобой поухаживать.

— Тебе?

— А кому же еще? Лошадка кузена Клеоса, когда я в последний раз его видел, прокладывала его головой борозду. Надо бы, пожалуй, его поискать какой-никакой, а все-таки Ланнистер.

Клеос, когда они его нашли, так и висел, зацепившись за стремя. Одна стрела пробила ему правую руку, другая грудь, но не они стали причиной его смерти. Верхушка его головы превратилась в кровавое месиво, и при нажатии под кожей двигались куски раздробленной кости.

Бриенна, опустившись на колени, взяла его за руку.

— Он еще теплый.

— Ничего, скоро остынет. Я возьму его лошадь и его одежду. Эти кишащие блохами лохмотья мне опротивели.

— Он был твоим двоюродным братом, — опешив, промолвила женщина.

— Вот именно, был. Ты не печалься — в кузенах у меня недостатка нет. Меч его я тоже возьму. Должен же кто-то нести караул в очередь с тобой.

— Караул можно нести и без оружия, — сказала она и поднялась.

— Прикованным к дереву? Отчего же, можно. Можно также заключить договор с очередной шайкой головорезов и позволить им перепилить твою толстую шею, женщина.

— Я не дам тебе в руки оружия. Кроме того, меня зовут…

— Бриенна, знаю. Я могу дать клятву, что не причиню тебе вреда, если это успокоит твой девичий страх.

— Твои клятвы ничего не стоят. Эйерису ты тоже дал клятву.

— Ты, насколько я знаю, никого не поджаривала в собственных доспехах. Притом мы оба хотим, чтобы я добрался до Королевской Гавани целым и невредимым, не так ли? — Джейме присел на корточки рядом с Клеосом и стал расстегивать его пояс.

— Отойди от него. Сейчас же.

Джейме все это смертельно надоело. Надоели ее подозрения, ее оскорбления, ее кривые зубы, ее широкое конопатое лицо и ее жидкие волосы. Не слушая ее, он ухватился двумя руками за рукоять Клеосова меча, уперся в труп ногой и дернул. В тот самый миг, как клинок вышел из ножен, Джейме сделал оборот на месте и описал мечом быструю смертоносную дугу. Сталь с зубодробительным скрежетом ударилась о сталь — Бриенна каким-то образом тоже успела обнажить свой клинок.

— Молодец, женщина, — засмеялся Джейме.

— Отдай мне меч, Цареубийца.

— Сейчас. — Он вскочил на ноги и бросился на нее. Бриенна, отскочив, парировала удар, но Джейме продолжал наседать. Она едва успевала отражать удары, которыми он ее осыпал. Мечи сходились, расставались и сходились снова. Вся кровь в Джейме пела. Вот для чего он создан — нигде он не чувствовал себя столь живым, как в бою, где каждый удар грозит смертью. Поскольку руки у него скованы, женщина может какое-то время продержаться и сойти за настоящего противника. Из-за цепи ему приходилось держать меч обеими руками, хотя клинок ни весом, ни длиной не тянул на настоящий двуручный, но какая разница? И такой длины довольно, чтобы прикончить Бриенну Тарт.

Он наносил ей удары снизу, сверху и сбоку. Мечи, сшибаясь, высекали искры, и он продолжал наступать, шаг и удар, удар и еще шаг. Меч мелькал все быстрее… пока Джейме не отступил и не упер его в землю, дав Бриенне краткую передышку.

— Для женщины не так уж и плохо, — признал он.

Она медленно перевела дух, не сводя с него настороженного взгляда.

— Я не могу себе позволить ранить тебя, Цареубийца.

— Как будто ты на это способна. — Он крутанул мечом над головой и снова напал на нее, гремя цепью.

Он не мог сказать, сколько длилась его атака, минуты или часы: когда мечи бодрствуют, время спит. Он оттеснил женщину от трупа своего кузена, заставил пересечь дорогу и загнал в лес. Однажды она споткнулась о корень, и он уже решил, что ей конец, но женщина припала на одно колено и отразила удар, который мог бы развалить ее от плеча до паха, а после, сделав ряд ответных выпадов, сумела подняться на ноги.

Мечи звенели, и танец продолжался. Он прижал ее к дубу, выругался, когда она ускользнула, перешел вслед за ней мелкий ручей, заваленный палыми листьями. Сталь пела, визжала, сыпала искрами и скрежетала, а женщина начала издавать утробные звуки при каждом ударе, но задеть ее ему так и не удавалось. Можно было подумать, что ее ограждает железная клетка.

— Совсем неплохо, — сказал Джейме, переводя дыхание и обходя ее справа.

— Для женщины?

— Ну, скажем, для зеленого оруженосца. — Он засмеялся хриплым, отрывистым смехом. — Давай, милая, — слышишь, музыка играет? Могу я пригласить вас на танец, миледи?

Она хрюкнула и перешла в наступление — теперь уже Джейме отбивал ее удары. Она рассекла ему лоб, и кровь стала заливать правый глаз. Иные бы ее взяли заодно с Риверраном! Его мастерство заржавело и загнило в их проклятой темнице, а тут еще эта цепь. Глаз у него закрылся, плечи затекли, запястья ноют от тяжести кандалов и меча. Клинок с каждым ударом казался ему все более тяжелым, и он понимал, что орудует им уже не так быстро, как раньше, и поднимает не так высоко.

«Она сильнее меня. Это правда».

Эта мысль пронизала его холодом. Роберт тоже был сильнее, и Герольд Хайтауэр, Белый Бык, в дни своего расцвета, и сир Эртур Дейн. Среди ныне живущих его превосходит Большой Джон Амбер, оба Клигана и, пожалуй, Вепрь из Кракехолла. У Горы мощь просто нечеловеческая, но это ничего. Благодаря быстроте и мастерству Джейме мог победить их всех, а сейчас его побеждает женщина. Здоровенная, как корова, это верно, но все-таки… по всем правилам, это ей полагалось выбиться из сил.

Между тем она загнала его обратно в ручей, крича:

— Сдавайся! Бросай меч!

Под ногу Джейме подвернулся скользкий камень. Он почувствовал, что падает, и воспользовался своей неудачей для низкого выпада. Его меч оцарапал ей бедро. Там тут же расцвел красный цветок, и Джейме успел насладиться видом ее крови, прежде чем треснулся коленом о камень. Боль ослепила его, а Бриенна подбежала, расплескивая воду, и ногой выбила у него меч.

— СДАВАЙСЯ!

Джейме двинул ее плечом по ногам, и она повалилась на него. Они стали кататься по дну, лягаясь и колотя друг друга, но в конце концов она одолела и уселась на него верхом. Он успел выхватить кинжал у нее из ножен, но она перехватила его запястье и так заломила ему руки назад, что ему показалось, будто она плечо ему вывернула. Другой рукой она накрыла его лицо и с головой окунула под воду.

— Сдавайся! — Она выдернула его на поверхность, и он плюнул водой ей в лицо. — Сдавайся! — Она снова сунула его голову под воду и снова выдернула назад. Джейме отчаянно дрыгал ногами. — Сдавайся, не то утоплю!

— И нарушишь свою клятву? Как я?

Она отпустила его, и он плюхнулся в воду, а по лесу вдруг прокатился хохот.

Бриенна вскочила, перемазанная илом и кровью ниже пояса, в сбившейся одежде, вся красная. Можно подумать, ее застали за любовной игрой, а не за дракой. Джейме выбрался на мелкую воду, протирая глаз от крови. На обеих берегах ручья стояли вооруженные люди. Неудивительно — мы так нашумели, что дракона могли бы разбудить.

— Здорово, ребята, — крикнул им Джейме. — Извините, если я вас побеспокоил — хотел жену малость поучить.

— Мне сдается, это она тебя учила, — сказал здоровенный, толстый детина. Носовая стрелка его железного полушлема не скрывала отсутствия носа.

Это не те разбойники, что убили Клеоса, смекнул Джейме. Тут собрался сброд со всего света: смуглые дорнийцы и белокурые лиссенийцы, дотракийцы с колокольцами в косах, волосатые иббенийцы, черные жители Летних островов в плащах из перьев. Он понял, кто они. Бравые Ребята.

Бриенна обрела голос.

— У меня есть сто оленей…

— Для начала сгодится, миледи, — сказал похожий на живой труп человек в плаще из татуированной кожи.

— А потом настанет твой черед, — добавил безносый. — Может, твоя дырка окажется не такой уродской, как все остальное.

— Ты ее в задницу, Рорж, — посоветовал дорниец с копьем и красным шелковым шарфом на шлеме. — Тогда не придется смотреть на ее рожу.

— Зато она меня не увидит — что ж ее удовольствия лишать? — ответил безносый, и вся шайка заржала.

Женщина, при всем своем безобразии и упрямстве, заслуживала все же лучшей участи, чем быть изнасилованной скопищем этих подонков.

— Кто здесь главный? — осведомился Джейме.

— Эта честь принадлежит мне, сир Джейме. — Живой мертвец смотрел на него обведенными красным ободом глазами. Его редкие волосы словно высохли на корню, сквозь землистую кожу на лице и руках просвечивали синие вены. — Я прозываюсь Верным Утсивоком.

— Стало быть, ты меня знаешь?

Наемник утвердительно наклонил голову.

— Чтобы обмануть Бравых Ребят, мало обрить голову и отпустить бороду.

Кровавых Скоморохов, ты хочешь сказать. Джейме любил их не больше, чем Григора Клигана или сира Амори Лорха. «Псы», — отзывался обо всех них отец и пользовался ими, как псами, — чтобы загонять добычу и наводить на нее страх.

— Если ты знаешь меня Утсивок, то должен также знать, что не останешься без награды. Ланнистеры всегда платят свои долги. Что до женщины, это благородная дама, и за нее можно взять хороший выкуп.

— Да ну? Какая удача, — молвил Утсивок, и его хитрая улыбка чем-то не понравилась Джейме.

— Да, вам повезло. Где ваш козел?

— В нескольких часах отсюда. Он, несомненно, будет рад вас видеть, только я не стал бы называть его «козлом» в лицо. Лорд Варго очень щепетильно относится к своему достоинству.

С каких это пор у этого шепелявого дикаря появилось достоинство?

— Ладно, постараюсь запомнить. Так он теперь лорд? Лорд чего?

— Харренхолла. Так ему обещано.

Харренхолла? В своем ли отец уме? Джейме поднял руки.

— Снимите-ка с меня это железо.

Утсивок ответил ему сухой ухмылкой.

Что-то тут не так. Джейме, не выдавая своего беспокойства, улыбнулся.

— Я сказал что-то смешное?

— Ты самое смешное, что я видел с тех пор, как Кусака отгрыз титьки той септе, — заверил его безносый.

— Ты и твой отец проиграли слишком много сражений, — вставил дорниец, — и нам пришлось сменять львиные шкуры на волчьи.

— Тимеон хочет сказать, что Бравые Ребята больше не служат дому Ланнистеров, — пояснил Утсивок. — Мы перешли к лорду Болтону и Королю Севера.

На этот раз улыбка Джейме выразила холод и презрение.

— И после этого кто-то еще говорит, что у меня дерьмо вместо чести!

Это замечание Утсивоку не понравилось. По его знаку двое Скоморохов ухватили Джейме за руки, и Рорж двинул кольчужным кулаком ему в живот. Джейме скрючился, и тут подала голос женщина:

— Не трогайте его! Нас послала леди Кейтилин для обмена пленными, он под моей защитой… — Рорж ударил снова, да так, что вышиб весь воздух у Джейме из легких. Бриенна нагнулась, чтобы выудить свой меч из ручья, но Скоморохи тут же на нее накинулись. Понадобились четверо, чтобы скрутить ее.

В итоге лицо у нее сделалось таким же синим и разбитым, как, предположительно, у Джейме, и ей выбили два зуба. Красоты ей это не прибавило. Обоих пленников, спотыкающихся и окровавленных, поволокли через лес обратно к лошадям. Бриенна хромала от раны в бедре, которую нанес ей Джейме, и ему стало ее жаль. Ночью она лишится своей невинности, в этом можно не сомневаться. Этот безносый ублюдок уж точно ее поимеет, да и другие, похоже, не прочь.

Дорниец связал их спиной к спине, посадив на плуговую лошадь Бриенны. Другие Скоморохи тем временем раздели сира Клеоса Фрея догола и разыграли между собой его имущество. Роржу достался окровавленный камзол с гордыми эмблемами Ланнистеров и Фреев. Стрелы пробили в равной степени и львов, и башни.

— Надеюсь, теперь ты довольна, женщина. — Шепнув это Бриенне, Джейме закашлялся и сплюнул кровью. — Будь у меня оружие, нас нипочем бы не взяли. — Она ему не ответила. Экая упрямая сука — но и храбрая тоже, этого у нее не отнимешь. — Когда мы остановимся на ночлег, они тебя изнасилуют, — предупредил он. — Лучше не сопротивляйся. Если будешь драться, парой зубов не отделаешься.

Он почувствовал спиной, как она напряглась.

— Ты тоже не сопротивлялся бы, будь ты женщиной?

«Если б я был женщиной, я был бы Серсеей».

— Будь я женщиной, я заставил бы их убить меня, но я не женщина. — Джейме послал их лошадь рысью. — Эй, Утсивок, на два слова!

Наемник в татуированном плаще придержал коня, чтобы поравняться с ними.

— Чего вам, сир? И следите за своим языком, не то я опять проучу вас.

— Золото. Ты ведь любишь золото, да?

Утсивок впился в него своими красными глазами.

— Оно могло бы мне пригодиться, спорить не стану.

Джейме понимающе улыбнулся ему.

— Все золото Бобрового Утеса. Зачем отдавать его козлу? Что мешает тебе отвезти нас в Королевскую Гавань и получить выкуп самому? И за меня, и за нее? Она мне обмолвилась как-то, что Тарт иначе называют Сапфировым островом. — Женщина при этих словах дернулась, но промолчала.

— Вы принимаете меня за предателя?

— Ясное дело, за кого же еще?

Утсивок задумался над его предложением, но ненадолго.

— До Королевской Гавани путь долгий, да и отец ваш сейчас там. Лорду Тайвину может не понравиться, что мы продали Харренхолл лорду Болтону.

А он умнее, чем кажется. Джейме уже предвкушал, как повесит этого мерзавца, набив ему карманы золотом.

— Договариваться с отцом предоставь мне. Я добуду тебе королевское помилование за все твои преступления и сделаю тебя рыцарем.

— Сир Утсивок, — смакуя, произнес наемник. — Как гордилась бы этим моя женушка, если б я ее не прикончил! — Он вздохнул. — А как же наш славный лорд Варго?

— Может, спеть тебе «Рейны из Кастамере»? У козла поубавится храбрости, когда отец до него доберется.

— Доберется? Это как же? Неужто у вашего батюшки руки такие длинные, что могут достать за стены Харренхолла и вытащить нас оттуда?

— Если понадобится. — Чудовищное строение короля Харрена уже пало один раз и может пасть снова. — Или ты такой дурак, что веришь, будто козел может победить льва?

Утсивок, нагнувшись вперед, лениво смазал его по лицу. Неприкрытая наглость этого жеста оказалась больнее самого удара. Он меня не боится, с холодком в груди понял Джейме.

— Все, Цареубийца, хватит. Я и правда был бы полным дураком, если б поверил обещаниям такого клятвопреступника, как ты. — И Утсивок ускакал прочь.

Эйерис, возмущенно подумал Джейме. Вечно все упирается в Эйериса. Покачиваясь в такт шагу лошади, он мечтал о мести. Эх, меч бы теперь, а еще лучше два — один для женщины, другой для меня. Мы погибли бы, но прихватили бы с собой в ад половину этой сволочи.

— Зачем ты сказал ему, что Тарт называют Сапфировым островом? — прошептала Бриенна, когда Утсивок отъехал подальше. — Он еще подумает, что у моего отца полным-полно драгоценных камней…

— Молись о том, чтобы он так подумал.

— Ты слова не можешь сказать без лжи, Цареубийца. Тарт зовется Сапфировым островом из-за голубизны его вод.

— Скажи это громче, женщина, а то Утсивок не слышит. Чем скорее они узнают, как мало ты стоишь, тем скорее примутся за тебя. Они залезут на тебя все поочередно, но что за беда? Просто закрой глаза, раздвинь ноги и думай, что каждый из них — лорд Ренли.

Это, к счастью, на время заткнуло ей рот.

День был почти на исходе, когда они приехали к Варго Хоуту, который с десятком других Бравых Ребят грабил маленькую септу. Окна в свинцовом переплете выбили, деревянные статуи богов вытащили наружу. Самый толстый дотракиец, когда-либо виденный Джейме, сидел на груди у Матери и выковыривал ножом халцедоны из ее глаз. Тощий лысый септон болтался вниз головой на ветке развесистого каштана, и трое Скоморохов пользовались им как мишенью для стрельбы из лука. Кто-то из них, очевидно, был метким стрелком: в каждом глазу мертвеца торчало по стреле.

Увидев Утсивока и пленников, наемники подняли крик на полудюжине языков. Сам козел сидел у костра и ел с вертела полусырую птицу. Жир и кровь текли у него по пальцам на длинную жидкую бороденку. Вытерев руки о камзол, он встал и прошепелявил:

— Шареубийца, ты мой пленник.

— Милорд, я Бриенна Тарт, — сказала женщина. — Леди Кейтилин Старк послала меня, чтобы доставить сира Джейме к его брату в Королевскую Гавань. — Козел окинул ее безразличным взглядом.

— Жаштавьте ее жамолчать.

— Выслушайте меня, — взмолилась Бриенна, пока Рорж резал веревку, связывавшую ее с Джейме, — выслушайте именем Короля Севера, которому вы служите. — Рорж стащил ее с лошади и стал пинать ногами.

— Только кости смотри не поломай, — крикнул ему Утсивок. — За эту суку с лошадиной мордой дадут столько сапфиров, сколько она весит.

Дорниец Тимеон и дурно пахнущий иббениец сняли с седла Джейме и грубо пихнули его к костру. Он мог бы, пожалуй, выхватить меч из чьих-нибудь ножен, но Скоморохов было слишком много, а его руки по-прежнему сковывала цепь. Он успел бы срубить одного или двух, но потом его самого бы убили, а Джейме еще не был готов умереть — во всяком случае, за Бриенну Тарт.

— Шлавный нынче выдался день, — сказал Варго Хоут. На шее у него висело ожерелье из монет самой разной формы и величины, литых и кованых, с изображениями королей, волшебников, богов, демонов и всевозможных сказочных зверей.

Монеты всех стран, где он воевал, вспомнил Джейме. Алчность — вот ключ к этому человеку. Кто предал однажды, предаст опять.

— Лорд Варго, вы поступили глупо, покинув службу у моего отца, но еще не поздно поправить дело. Вы ведь знаете, он щедро заплатит за меня.

— О да. Половину вшего жолота Бобрового Утеша. Но шначала я пошлю ему пишмо. — И он добавил что-то на своем козлином языке.

Утсивок толкнул Джейме в спину, а шут в зеленом и розовом клетчатом наряде подсек ему ноги. Когда он грохнулся наземь, один из лучников схватил его за цепь между запястьями и вытянул его руки вперед. Толстый дотракиец отложил нож и достал из ножен огромный кривой, серповидный аракх, излюбленное оружие табунщиков.

Они хотят меня напугать. Дурак скакал, хихикая, у Джейме на спине, а дотракиец неспешно приближался. Козел хочет, чтобы я намочил штаны и молил его о пощаде, но этого удовольствия я ему не доставлю. Он Ланнистер из Бобрового Утеса, лорд-командующий Королевской Гвардией, и ни один наемник не исторгнет у него крика.

Аракх, сверкнув серебром на солнце, опустился так быстро, что глаз не мог уследить, и Джейме закричал.

Арья

Маленький прямоугольный замок наполовину разрушился, и жил в нем только один большой седой рыцарь. Он был так стар, что не понимал, о чем его спрашивают. Что бы ему ни говорили, он только улыбался и бормотал:

— Я стойко держал мост против сира Мейнарда. Волосы у него были рыжие, а нрав черный, но поколебать меня он не смог. Шесть ран я получил, прежде чем убил его. Шесть!

Мейстер, который заботился о нем, был, к счастью, молод. Когда старый рыцарь уснул в своем кресле, он отвел их в сторону и сказал:

— Боюсь, что вы гоняетесь за призраком. К нам давно уже, с полгода назад, прилетала птица. Ланнистеры поймали лорда Берика у Божьего Ока и повесили.

— Верно, повесили, да Крос вовремя перерубил веревку. — Сломанный нос Лима, уже не столь красный и распухший, стал каким-то кривым, и все лицо из-за него казалось скособоченным. — Его милость так просто не убьешь.

— И не найдешь, как видно, — заметил мейстер. — Вы уже спрашивали Лиственную Леди?

— Спросим непременно, — сказал Зеленая Борода.

На следующее утро, проезжая через каменный мостик около замка, Джендри полюбопытствовал, не этот ли мост оборонял старый рыцарь, но никто этого не знал.

— Скорее всего этот, — сказал Джек-Счастливчик. — Других мостов тут вроде не видать.

— Мы бы знали наверняка, если б об этом сложили песню, — сказал Том Семиструнный. — Будь такая песня, мы бы знали, кто такой был сир Мейнард и зачем ему так приспичило перейти через этот мост. Бедный старина Лайчестер прославился бы не хуже Рыцаря-Дракона, если б у него хватило ума нанять себе певца.

— Сыновья лорда Лайчестера погибли во время Робертова мятежа, — проворчал Лим, — кто на нашей стороне, кто на другой. С той поры он умом и повредился, и никакая дурацкая песня этого не исправит.

— Что это за Лиственная Леди, о которой говорил мейстер? — спросила Арья у Энги.

— Погоди, сама увидишь, — улыбнулся он.

Три дня спустя, когда они ехали через желтый лес, Джек-Счастливчик взял свой рог и протрубил сигнал — не такой, как прежде. Не успели звуки рога утихнуть, с верхушек деревьев упали веревочные лестницы.

— Стреноживаем лошадей и лезем наверх, — пропел Том. И они поднялись в древесную деревню, где крытые мхом шалаши, спрятанные в золотой и красной листве, соединялись веревочными переходами. Их проводили к Лиственной Леди, хрупкой, как веточка, белоголовой старушке в домотканом платье.

— Настала осень, и долго мы здесь не проживем, — сказала она. — По Хейфордской дороге девять дней назад проехала дюжина волков — они охотились. Если б они посмотрели наверх, то могли бы нас увидеть.

— А лорда Берика вы не видели? — спросил Том.

— Он умер, — горестно ответила женщина. — Гора поймал его и вонзил ему в глаз кинжал. Нам рассказал об этом нищенствующий брат, а ему сказал человек, который видел это своими глазами.

— Это старая история и притом лживая, — сказал Лим. — Лорда-молнию убить не так просто. Может, сир Григор и в самом деле выколол ему глаз, но от этого еще не умирают — спросите Джека.

— Я, во всяком разе, не умер, — подтвердил одноглазый Джек-Счастливчик. — Вот родне моей не так посчастливилось. Отца повесил бейлиф лорда Пайпера, брата Уота послали на Стену, других братьев поубивали Ланнистеры. Глаз — это пустяки.

— Ты можешь поклясться, что он не умер? — Лиственная Леди стиснула руку Лима. — Да благословят тебя боги, Лим, — это лучшая новость, которую мы слышали за полгода. Да хранит его Воин, и красного жреца тоже.

На следующую ночь они нашли приют в сожженной септе сожженной деревни под названием Веселушка. В окнах не осталось стекол, и пожилой септон, встретивший их, сказал, что грабители сняли с Матери ее дорогие одежды, забрали золотой фонарь Старицы и серебряную корону Отца.

— И отрубили Деве груди, хотя они-то были из простого дерева. Ну и глаза, конечно, выковырнули, янтарь, ляпис-лазурь и перламутр. Да смилуется над ними Матерь.

— Кто это был, Скоморохи? — спросил Лим.

— Нет, северяне. Дикари, которые поклоняются деревьям. Они сказали, что ищут Цареубийцу.

Арья прикусила губу. Она чувствовала, что Джендри смотрит на нее, и это вызывало в ней гнев и стыд.

В подвале септы, среди паутины, древесных корней и разбитых винных бочонков, жили с дюжину человек, но и они давно уже не слышали о лорде Берике — даже их вожак в зачерненных сажей доспехах и грубо намалеванной молнией на плаще. Зеленая Борода, поймав на себе взгляд Арьи, засмеялся и сказал:

— Лорд-молния везде и в то же время нигде, так-то, белочка.

— Никакая я не белочка. Я почти взрослая, мне скоро будет одиннадцать.

— Тогда смотри, как бы я на тебе не женился! — Он хотел пощекотать ей подбородок, но Арья хлопнула его по руке.

Ночью Лим и Джендри сели играть с местными жителями в плашки, а Том завел дурацкую песню о Пузатом Бене и гусыне верховного септона. Энги дал Арье свой лук, но она, как ни старалась, не смогла его натянуть.

— Тебе нужен лук полегче, миледи, — сказал конопатый лучник. — Если в Риверране найдется мореное дерево, я смогу такой сделать.

Том, услышав его, прервал пение.

— Дурак ты, Лучник. Если мы и завернем в Риверран, то ненадолго, чтобы выкуп за нее получить, и тебе некогда будет делать луки. Скажи спасибо, если цел оттуда уйдешь. Лорд Хостер вешал разбойников еще до того, как ты бриться начал. А уж сынок его… я всегда говорил, что человеку, который не любит музыку, доверять нельзя.

— Он ненавидит не музыку, а тебя, дурака, — сказал Лим.

— Без всякой причины. Если он так напился, что ничего не сумел сделать со своей первой женщиной, я-то тут при чем?

— А песню кто про это сочинил — ты или другая задница, влюбленная в собственный голос?

— Я всего-то один раз ее спел, — защищался Том, — и кто сказал, что эта песня про него? Она про рыбу.

— Про дохлую рыбку, — засмеялся Энги.

Арье было все равно, о чем говорится в дурацких песнях Тома, и она спросила у Харвина:

— О каком это выкупе он говорит?

— Мы нуждаемся в лошадях, миледи, и в оружии тоже. Нам нужны доспехи, мечи, щиты, копья, а еще семена. Зима близко — помните? — Он тронул Арью за подбородок. — Вы не первая знатная пленница, за которую мы берем выкуп, и, надеюсь, не последняя.

Это Арья понимала. Рыцарей постоянно берут в плен, а потом выкупают, и женщин иногда тоже. Но что, если Робб не захочет за нее платить? Она не какой-нибудь прославленный рыцарь, а для короля, интересы государства должны быть дороже сестер. И что скажет ее леди-мать? Хочет ли она, чтобы Арья вернулась, после всего, что ее дочка натворила? Арья прикусила губу и задумалась.

На другой день они приехали в место под названием Высокое Сердце. Это был холм, такой высокий, что Арье показалось, что с его вершины видно полмира. Там, наверху, она увидела кольцо огромных белых пней — все, что осталось от могучих некогда чардрев. Арья с Джендри, обойдя вокруг, насчитали тридцать один пень, и некоторые были так велики, что она могла бы спать на них.

Том сказал ей, что раньше Высокое Сердце было святыней Детей Леса и что остатки их волшебства еще сохранились здесь.

— С теми, кто здесь ночует, ничего дурного случиться не может, — сказал он, и Арья подумала, что это, пожалуй, правда: холм очень высок, место вокруг открытое, и ни один враг не подберется сюда незамеченным.

Том сказал еще, что окрестные жители сторонятся этого места: говорят, будто здесь являются призраки Детей Леса, погибших здесь, когда андалский король Эррег Братоубийца вырубил их рощу. Арья много чего знала и о Детях Леса, и об андалах, но призраки ее не пугали. В раннем детстве она играла в «приди ко мне в замок» и в дев и чудовищ в крипте Винтерфелла, среди сидящих на своих тронах каменных королей.

И все-таки в ту ночь она почувствовала, как стали дыбом волосы на затылке. Она спала, но ее разбудила буря. Ветер сорвал с нее одеяло и унес в кусты. Когда Арья пошла за ним, она услышала голоса.

У прогоревшего до углей костра сидели Том, Лим и Зеленая Борода, а с ними крошечная женщина на фут ниже Арьи и старше старой Нэн. Согнутая и сморщенная, она опиралась на кривую черную клюку. Ее длинные белые волосы ниспадали почти до земли, а когда дул ветер, стояли вокруг головы, как облако. Кожа у нее была еще белее, цвета молока, и Арье показалось, что глаза у нее красные, хотя сквозь кусты разглядеть было трудно.

— Старые боги неспокойны и не дают мне спать, — говорила женщина. — Во сне я видела, как тень с пылающим сердцем зарезала золотого оленя. Еще видела человека без лица — он стоял на мосту, который качался под ним. На плече у него сидела ворона-утопленница с водорослями на крыльях. Я видела ревущую реку и женщину-рыбу. Она плыла мертвая, с красными слезами на щеках, но когда она открыла глаза, я проснулась от ужаса. Я видела все это и много другого. Вы принесли мне дары, чтобы заплатить за мои сны?

— Какой в них прок, в снах? — проворчал Лим. — Женщины-рыбы и вороны-утопленницы. Мне самому прошлой ночью приснилось, будто я целую одну трактирную девку, которую знал когда-то. Не хочешь ли заплатить мне за это, старуха?

— Твоя женщина давно умерла, и теперь ее целуют одни только черви. А ты, — сказала старушка Тому, — либо спой мне песню, либо убирайся отсюда.

И он запел так тихо и печально, что Арья улавливала только обрывки слов, хотя они показались ей знакомыми. Санса бы точно узнала эту песню.

Она их все знала, и немного играла сама, и очень красиво пела. Не то что Арья, которая только выкрикивала слова.

Наутро старушки нигде не было видно. Когда стали седлать лошадей, Арья спросила Тома, живут ли по-прежнему Дети Леса на Высоком Сердце.

— Ты ее видела, да? — усмехнулся певец.

— Кто она — привидение?

— Разве привидения жалуются на боль в суставах? Нет, это просто маленькая женщина. Странная, конечно, и глаз у нее дурной. Но она знает вещи, до которых ей дела нет, и может рассказать тебе о них, если ты ей понравишься.

— Выходит, ты ей нравишься? — с сомнением спросила Арья.

— Не я, так мои песни, — засмеялся он. — Только она всегда заставляет меня петь одну и ту же. Песня, конечно, неплохая, но я знаю и другие не хуже нее. Ну ничего — главное, что мы теперь напали на след. Скоро ты увидишь Тороса и лорда-молнию, ручаюсь.

— Если вы — их люди, почему они тогда от вас прячутся?

Том закатил глаза, и за него ответил Харвин:

— Я не сказал бы, что они прячутся, миледи, но лорд Берик в самом деле не сидит на месте и редко с кем делится своими планами. Зато его никто не сможет выдать в случае чего. Теперь нас, должно быть, сотни, а то и тысячи — не можем же мы все таскаться за ним по пятам. Мы объели бы всю округу дочиста, и какое-нибудь войско больше нашего могло бы нас перебить. А маленькие отряды, такие, как наш, могут наносить удары в дюжине мест одновременно и уходить, пока враг опомниться не успел. Если же кого-нибудь из нас поймают и станут допрашивать, он не сможет их навести на лорда-молнию, что бы с ним ни делали. Вы знаете, что такое допрос, миледи?

Арья кивнула.

— Они называли это щекоткой — Полливер, Рафф и другие. — И она рассказала им о деревне у Божьего Ока, где их с Джендри взяли в плен, и о вопросах, которые задавал Щекотун. «Есть ли в деревне спрятанное золото? — всегда спрашивал он. — Серебро, драгоценные камни? Провизия? Где лорд Берик? Кто из ваших деревенских ему помогал? В какую сторону он отправился? Сколько с ним было человек? Сколько рыцарей, лучников, конных? Какое у них оружие? Сколько раненых? Так куда, говоришь, они ушли?» Стоило ей вспомнить об этом, и она вновь услышала крики, почувствовала запах крови, нечистот и паленого мяса. — Вопросы он задавал одни и те же, но щекотка каждый день была другая.

— Дети не должны такое видеть, — сказал Харвин, выслушав ее. — Мы слышали, что Гора потерял половину своих людей у Каменной Мельницы. Может, этот Щекотун плывет теперь по Красному Зубцу, и рыбы его обгладывают. А если нет, то им придется отвечать и за его преступления. Лорд Берик сказал как-то, что война началась, когда десница послал нас покарать Григора Клигана именем короля, и что этим он ее и закончит. — Он ласково потрепал Арью по плечу. — Садитесь в седло, миледи. Нам предстоит долгий дневной переход до Желудей, зато там у нас будет крыша над головой и горячий ужин.

Они и правда ехали целый день, но в сумерки, переправившись через ручей, они увидели каменные крепостные стены и большой дубовый сруб замка Желуди. Его хозяин сражался где-то вместе со своим хозяином, лордом Венсом, и ворота замка были наглухо заперты. Но леди-хозяйка была старым другом Тома Семиструнного — Энги сказал даже, что они когда-то были любовниками. Энги часто ехал рядом с Арьей — он был ближе к ней по возрасту, чем все они, не считая Джендри — и рассказывал ей всякие забавные истории о Дорнийских Марках. Но она не поддавалась на эту удочку, говоря себе: «Он мне не друг, он просто следит за мной, чтобы я опять не убежала». Ну что ж, она тоже будет следить. Сирио Форель научил ее этому.

Леди Смолвуд приняла разбойников довольно радушно, хотя и не преминула обругать их за то, что они таскают с собой в военное время маленькую девочку. Еще больше она рассердилась, когда Лим проговорился, что Арья знатного рода.

— Кто налепил на бедного ребенка эти болтонские лохмотья? — осведомилась она. — Эта эмблема… да девочку могут повесить в мгновение ока, увидев ободранного человека у нее на груди. — Тут Арью быстро погнали наверх, посадили в ванну и начали поливать кипятком. Служанки леди Смолвуд скребли ее так, будто с нее самой кожу хотели содрать, и даже добавили в воду что-то такое, пахнущее цветами.

После этого ее еще и одели как девочку. На нее напялили шерстяные чулки, полотняную сорочку, а поверх всего — зеленое платье с коричневыми желудями, вышитыми на лифе и подоле.

— Моя двоюродная бабушка — септа в староместском Доме Матери, — сказала леди Смолвуд, пока женщины зашнуровывали платье у Арьи на спине. — Когда началась война, я отправила свою дочь к ней. Она, конечно, уже вырастет из своих старых платьев, когда вернется. Ты любишь танцевать, дитя? Моя Кариллен прелестно танцует и красиво поет. А ты чем любишь заниматься?

Арья поворошила ногой тростник на полу.

— Работать Иглой.

— Это очень успокаивает, правда?

— Только не меня.

— Правда? Я всегда любила шить. Боги каждой из нас дают свой маленький талант, и мы не должны дать ему зачахнуть, как говорит моя бабушка. Любое деяние может стать молитвой, если мы вкладываем в него все свое старание. Правда, чудесно сказано? Вспомни это, когда снова примешься за иглу. Ты этим каждый день занимаешься?

— Занималась, пока не потеряла свою Иглу, а новая уже не так хороша.

— В такие времена мы все должны делать лучшее, на что способны. — Леди Смолвуд захлопотала, оправляя на Арье платье. — Ну вот, теперь ты настоящая молодая леди.

«Я не леди, — хотелось сказать Арье. — Я волк».

— И не знаю, кто ты, дитя, — продолжала хозяйка, — и это, пожалуй, к лучшему. Боюсь, ты какая-то важная персона. — Она поправила Арье воротник. — В такие времена лучше быть мелкой сошкой. Жаль, что я не могу оставить тебя здесь — это небезопасно. Стены у меня есть, но людей, чтобы оборонять их, не хватает.

К тому времени, как Арью вымыли, одели и причесали, в чертоге замка накрыли ужин. Джендри, глянув на нее, начал так ржать, что вино потекло у него из носа, пока Харвин не съездил ему по уху. Пища была простая, но сытная: баранина с грибами, черный хлеб, гороховый пудинг и печеные яблоки с желтым сыром. Когда слуги, убрав со стола, вышли, Зеленая Борода понизил голос и стал расспрашивать хозяйку о лорде-молнии.

— Не прошло и двух недель, как они побывали здесь, — улыбнулась она. — Они двое и еще дюжина человек. Овец перегоняли. Я глазам своим не поверила. Торос в благодарность оставил мне трех барашков — одного вы только что съели.

— Торос перегоняет овец? — покатился со смеху Энги.

— Да уж, зрелище было престранное, но Торос сказал, что он, как пастырь, умеет обращаться со стадом.

— И стричь его, — хмыкнул Лим.

— Об этом можно сложить замечательную песню, — заметил, дернув струну, Том.

Леди Смолвуд наградила его уничтожающим взглядом.

— Пусть ее сочиняет тот, кто не рифмует «в паре он» с «Дондаррион». И не поет «Приляг на травку, мой дружок» каждой встречной молочнице, после чего две из них оказываются беременными.

— Песня называлась «Дай мне испить красы твоей», — возразил Том, — молочницы всегда охотно ее слушают. Некой высокородной леди, сколько мне помнится, она тоже нравилась.

Ее ноздри раздулись.

— В речных землях полно девиц, которым ты нравился, и все они теперь пьют чай из пижмы. Уж казалось бы, мужчина твоего возраста должен знать, как уберечь женщину. Скоро тебя станут звать Том Семь Сынов.

— Семь сынов у меня уже есть. Чудесные парни и поют, что твои соловьи. — Заметно было, что Тома это нисколько не удручает.

— А не сказал его милость, куда направляется, миледи? — спросил Харвин.

— Лорд Берик ни с кем не делится своими планами, но я знаю, что близ Каменной Септы и в Трехгрошовом лесу теперь голод. На вашем месте я поискала бы его там. — Леди Смолвуд отпила глоток вина. — Надо вам знать, что у меня бывали и менее приятные гости. Стая волков долго выла у моих ворот, полагая, что я прячу здесь Джейме Ланнистера.

Том перестал бренчать.

— Так это правда, что Цареубийца снова на свободе?

Леди Смолвуд презрительно прищурилась.

— Вряд ли они охотились бы за ним, если бы он сидел в цепях под Риверраном.

— И что же миледи им сказала? — спросил Джек-Счастливчик.

— Что сир Джейме лежит голый у меня в постели и слишком обессилел, чтобы спуститься к ним. Один из них имел наглость обозвать меня лгуньей, и мы спровадили их, пустив пару стрел. Думаю, они отравились к Черной Луке.

Арья поерзала на сиденье.

— А что это были за северяне, которые спрашивали о Цареубийце?

Леди Смолвуд, видимо, удивило то, что она заговорила.

— Они не назвались, дитя, но одеты были в черное, с белыми солнцами на груди.

Белое солнце на черном — эмблема лорда Карстарка. Это люди Робба. Может, они все еще где-то поблизости. Если бы она сумела ускользнуть от разбойников и найти их, они, возможно, отвезли бы ее к матери в Риверран…

— Не говорили они, как Ланнистеру удалось бежать? — спросил Лим.

— Говорили, да только я не поверила ни одному их слову. Они утверждают, что его освободила леди Кейтилин.

Тома это так поразило, что он снова дернул струну.

— Полно вам. Это же безумие.

Неправда это, подумала Арья. Не может это быть правдой.

— Я того же мнения, — сказала леди Смолвуд.

Тут Харвин вспомнил об Арье.

— Такие речи не для ваших ушей, миледи.

— Я хочу послушать, — воспротивилась Арья, но разбойники были непреклонны.

— Ступай, белочка, ступай, — сказал Зеленая Борода. — Веди себя, как подобает маленькой леди, и поиграй во дворе, пока мы разговариваем.

Арья сердито вышла и непременно хлопнула бы дверью, не будь она такой тяжелой. Ночь уже опустилась на замок, на стенах которого горело всего несколько факелов. Ворота были на запоре. Она, конечно, обещала Харвину, что не будет снова пытаться бежать, но это было до того, как они начали говорить неправду о ее матери.

— Арья! — позвал вышедший следом за ней Джендри. — Леди Смолвуд сказала, у них тут есть кузница. Не хочешь посмотреть?

— Пошли. — Все равно делать больше нечего.

— Этот их Торос, — сказал Джендри, когда они шли мимо псарни, — не тот ли самый, который жил в Королевской Гавани? Красный жрец, толстый, с бритой головой?

— Думаю, что тот. — Арья, насколько помнила, ни разу не разговаривала с Торосом в Королевской Гавани, но знала его в лицо. Они с Джалабхаром Ксо были самыми заметными фигурами при дворе Роберта, а Торос к тому же состоял в дружбе с королем.

— Он меня, конечно, не помнит, но он бывал у нас в кузнице. — Кузницей Желудей некоторое время никто не пользовался, но кузнец аккуратно развесил свой инструмент на стене. Джендри зажег свечу, поставил ее на наковальню и взял пару щипцов. — Мой мастер всегда ругался с ним из-за его горящих мечей и говорил, что не годится так обращаться с хорошей сталью.

Но Торос хорошей сталью никогда и не пользовался. Просто окунал какой-нибудь дешевый меч в дикий огонь и поджигал, мастер говорил, что это алхимический фокус, но лошади пугались такого меча, и неопытные рыцари тоже.

Арья наморщилась, стараясь вспомнить, говорил ли что-нибудь отец о Торосе.

— Он ведь не очень благочестив, верно?

— Верно. Мастер Мотт говорил, что Торос может перепить даже короля Роберта. Они оба одного поля ягоды, говорил он — дураки и пьяницы.

— Не годится обзывать короля пьяницей. — Король Роберт и правда много пил, но он был другом ее отца.

— Я про Тороса говорю. — Джендри протянул щипцы, как бы желая ущипнуть ее за нос, но она отбила их в сторону. — Он любил пиры и турниры, за это король Роберт его и отличал. Кроме того, он смелый. Когда проломили стену Пайка, он первый ворвался в брешь и стал рубить своим горящим мечом, поджигая островитян при каждом ударе.

— Вот бы и мне горящий меч. — Арья с удовольствием подожгла бы целую кучу народу.

— Говорю же тебе, это просто фокус. Дикий огонь губит сталь. Мастер продавал Торосу новый меч после каждого турнира, и каждый раз они торговались как одержимые. — Джендри повесил щипцы обратно и снял со стены тяжелый молот. — Мастер Мотт говорил, что мне пришло время выковать свой первый длинный меч. Он дал мне кусок хорошей стали, и я уже прикидывал, как примусь за дело, но тут пришел Йорен и забрал меня в Ночной Дозор.

— Ты все еще можешь ковать свои мечи, если хочешь. Ты сможешь работать на моего брата Робба, когда мы приедем в Риверран.

— Риверран, — протянул Джендри, положив молот. — А ты теперь совсем другая. Настоящая девочка.

— С этими дурацкими желудями я похожа на дуб.

— Ничего. Ты красивый дубок. — Он подошел поближе — и понюхал ее. — Даже пахнет от тебя хорошо в кои-то веки.

— Зато от тебя воняет. — Арья пихнула его на наковальню и бросилась бежать, но Джендри поймал ее за руку. Она подставила ему ногу и повалила. Он увлек ее за собой, и они принялись кататься по полу. Сила была на его стороне, но Арья брала проворством. Всякий раз, как он сжимал ее руками, она вывертывалась и давала ему тумака. Джендри только смеялся ее ударам, и ее это злило. Наконец он захватил обе ее руки своей, а другой стал ее щекотать. Арья двинула его коленом между ног и вырвалась. Они оба перепачкались, и от ее желудевого платья оторвался рукав.

— Спорю, теперь я уже не такая красивая, — крикнула она.

Когда они вернулись в зал, Том пел:

Ты будешь спать, моя любовь,

В постели пуховой,

Ходить в шелках и кружевах,

В короне золотой.

Клянусь тебя всю жизнь мою

Лелеять и беречь,

И защитит от всех врагов

Тебя мой верный меч.

Харвин, взглянув на них, расхохотался, а Энги расплылся во всю свою веснушчатую ряшку и спросил:

— Неужто правда, что она — благородная леди?

Но Лим дал Джендри подзатыльник и сказал:

— Если хочешь подраться, дерись со мной! Она девочка и наполовину младше тебя. Держи свои грабли подальше от нее, понял?

— Я первая начала, — сказала Арья. — Джендри просто разговаривал.

— Оставь мальчишку, Лим, — вмешался Харвин. — Я не сомневаюсь, что первой начала Арья. В Винтерфелле было то же самое.

Том подмигнул ей и запел дальше:

Лесная дева говорит

С улыбкою ему:

Твоя постель не для меня,

И шелк мне ни к чему.

Наряд из листьев я ношу,

В косе — цветок живой,

Но если хочешь, будь моим

Здесь, под густой листвой.

— Наряда из листьев у меня нет, — с доброй улыбкой сказала леди Смолвуд, но у Кариллен остались еще платья. Пойдем наверх, дитя, и подыщем тебе что-нибудь.

Все обернулось еще хуже, чем прежде. Леди Смолвуд настояла на том, чтобы Арья выкупалась еще раз, а потом ей подстригли и расчесали волосы. Платье, которое надели на нее теперь, было сиреневое, вышитое маленькими жемчужинками. Одним оно было хорошо: всякому ясно, что в таком нарядном платье верхом ездить нельзя. Поэтому наутро после завтрака леди Смолвуд принесла Арье бриджи, пояс, рубашку и замшевую курточку с железными заклепками.

— Это вещи моего сына, — сказала она. — Он умер семи лет.

Арье внезапно сделалось стыдно.

— Простите, миледи, что я порвала платье с желудями. Оно было красивое.

— Да, дитя, как и ты. Будь храброй.

Дейенерис

В середине площади Гордости стоял красный кирпичный фонтан, а посреди фонтана — чудовищная гарпия из кованой бронзы, двадцатифутовой вышины. Голова у нее была женская, с позолоченными волосами, глазами из слоновой кости и костяными же заостренными зубами. Желтая, пахнущая серой вода скатывалась вниз из ее тяжелых грудей. Но руки ей заменяли крылья, как у летучей мыши или дракона, ноги были орлиные, а позади торчал изогнутый ядовитый хвост скорпиона.

Гарпия Гиса. Древний Гис, если Дени помнила верно, пал пять тысяч лет назад: его легионы дрогнули под напором молодой Валирии, кирпичные стены рухнули, его города испепелил драконов огонь, и его поля засеяли солью, серой и черепами. Его боги умерли, а с ними и его народ. Нынешние астапорцы — просто дворняги, как говорит о них сир Джорах. Даже гискарский язык почти забыт: рабовладельческие города говорят на валирийском, который переняли у завоевателей — вернее, на том, во что он превратился теперь.

Но символ древней империи выстоял — только теперь гарпия держала в своих когтях тяжелую цепь с раскрытыми браслетами на каждом конце. У гискарской гарпии в когтях была молния. Это чудище — гарпия Астапора.

— Скажи вестеросской шлюхе, чтобы не пялилась на нее, — велел работорговец Кразнис мо Наклоз девочке-рабыне, переводившей для него. — Я торгую мясом, а не металлом. Эта бронза не продается. Пусть посмотрит на солдат. Даже тусклые лиловые гляделки западной дикарки способны увидеть, как они великолепны.

Валирийский, на котором говорил Кразнис, отличался характерными рычащими нотами Гиса и был густо приправлен работорговческим жаргоном. Дени его довольно хорошо понимала, но при этом улыбалась и вопросительно смотрела на переводчицу.

— Добрый господин Кразнис говорит: не правда ли, они великолепны? — Девочка говорила на общем языке прилично, особенно если учесть, что в Вестеросе она никогда не бывала. Ей не больше десяти лет, у нее круглое плоское лицо, смуглая кожа и золотистые глаза наатийки. Их еще называют «мирным народом», и все сходятся на том, что из них получаются самые лучшие рабы.

— Они могли бы мне подойти, — ответила Дени. Это сир Джорах посоветовал ей говорить только на дотракийском и на общем языке, пока они в Астапоре. Ее медведь умнее, чем кажется с виду. — Расскажи мне, как их обучают.

— Вестеросская женщина довольна ими, но не говорит похвальных слов, чтобы сбить цену, — доложила девочка своему хозяину. — Она хочет знать, как их обучают.

Кразнис мо Наклоз покивал головой. Пахло от него так, словно он искупался в малине, рыжая с черным борода лоснилась от масла. А груди у него больше, чем у меня, решила Дени, наблюдавшая их сквозь тонкий, цвета морской волны шелк его токара с золотой каймой, который обматывался вокруг одного плеча и туловища. Левой рукой он поддерживал токар во время ходьбы, в другой держал короткую ременную плеть.

— Неужто все вестеросские свиньи столь же невежественны? — посетовал он. Весь мир знает, что Безупречные — мастера копья, щита и короткого меча. — Он широко улыбнулся Дени. — Расскажи ей то, что она хочет знать, только побыстрее. Очень уж жарко.

В этом он по крайней мере не лжет. Две молодые рабыни держали навес из полосатого шелка над их головами, но у Дени даже в тени кружилась голова, а Кразнис обильно потел. Площадь Гордости пеклась на солнце с самого рассвета. Дени чувствовала сквозь сандалии жар нагретого красного кирпича.

Волны зноя поднимались от него, колебля воздух, и ступенчатые пирамиды Астапора вокруг площади казались миражем.

Но Безупречные, если и страдали от зноя, виду не подавали. Глядя на них, можно было подумать, что они сами из кирпича. Для смотра из казарм вывели тысячу солдат. Построенные в десять рядов по сотне человек в каждом перед фонтаном с бронзовой гарпией, они стояли навытяжку, глядя каменными глазами прямо вперед. Белые полотняные повязки прикрывали их чресла, на головах торчали конические бронзовые шлемы, увенчанные пиками длиною в фут. Кразнис приказал им сложить наземь копья и щиты, снять пояса с мечами и стеганые камзолы, чтобы королева Вестероса могла лучше оценить твердость их поджарых тел.

— Их отбирают в раннем детстве по росту, проворству и силе, — начала рассказывать девочка. — Обучение начинается в пять лет. Каждый день от зари до зари их учат владеть коротким мечом, щитом и тремя копьями. Наука эта очень сурова, ваше величество, и лишь один мальчик из трех выдерживает ее. Сами Безупречные говорят, что в тот день, когда они получают свою остроконечную шапку, лучшее остается позади, ибо никакая служба не может сравниться с пройденным ими учением.

Кразнис, не понимавший предположительно ни слова на общем языке, тем не менее важно кивал головой и время от времени тыкал девочку рукоятью плети.

— Скажи ей, что они стоят здесь уж сутки без пищи и воды и будут стоять, пока не свалятся, если я им прикажу. А когда девятьсот девяносто девять из них рухнут на кирпич и умрут, последний по-прежнему будет стоять и не двинется с места, пока смерть не сразит его. Вот каково их мужество. Скажи ей.

— По мне, это безумие, а не мужество, — сказал Арстан Белобородый, когда девочка перевела им речь купца. Его посох то и дело постукивал по кирпичу, выражая недовольство своего хозяина. Старик не хотел плыть в Астапор и не одобрял намерений Дени купить себе армию рабов. Королева должна выслушать все стороны, прежде чем принять решение — именно поэтому, а не ради своей безопасности, Дени взяла его с собой на площадь Гордости. Для защиты ей вполне бы хватило ее кровных всадников. Сира Джораха она оставила на борту «Балериона» — охранять ее народ и ее драконов. Их она скрепя сердце заперла в каюте. Было бы слишком опасно позволить им летать над городом: в мире полно людей, которые охотно убили бы их лишь для того, чтобы потом сказать «я убил дракона».

— Что там болтает этот вонючий старикан? — осведомился работорговец, а получив ответ переводчицы, улыбнулся и сказал: — Скажи этим дикарям, что у нас это называется повиновением. Есть солдаты сильнее, крупнее и проворнее Безупречных, есть даже такие, что с равным искусством владеют мечом, щитом и копьем, но нигде между морями нельзя найти такого же послушного войска.

— Овцы тоже послушны, — заметил Арстан, выслушав перевод. Он тоже немного знал валирийский, хотя и похуже Дени, но, как и она, притворялся непонимающим.

Кразнис оскалил свои крупные белые зубы.

— Одно мое слово — и эти овцы выпустят его вонючие кишки на кирпич, но этого ты ему не говори. Скажи, что эти существа сродни скорее собакам, чем овцам. У них в Семи Королевствах едят собак и лошадей?

— Они предпочитают коров и свиней, ваше великолепие.

— Говядина. Фу. Еда для немытых дикарей.

Дени, не слушая их, медленно двинулась вдоль шеренги солдат-рабов. Девушки с шелковым балдахином последовали за ней, но тысяча стоящих перед ней человек не имели никакой защиты от солнца. У половины из них была медная кожа и миндалевидные глаза дотракийцев или лхазарян, но она видела здесь и уроженцев Вольных Городов, и белокожих квартийцев, и черных жителей Летних островов, и других, чьего происхождения не могла угадать. У некоторых она замечала кожу того же янтарного оттенка, что и у Кразниса, и щетинистые, рыжие с черным волосы — отличительные черты древних гискарцев, именовавших себя сынами гарпии. Они даже своих сородичей продают. Впрочем, что тут удивительного? Дотракийцы поступают так же, когда один кхаласар встречается с другим в травяном море.

Одни солдаты были высокими, другие низкорослыми, а возраст их, на взгляд Дени, разнился от четырнадцати до двадцати лет. Щеки у них были гладкие, а глаза, будь они черными, карими, голубыми, серыми или янтарными, — совершенно одинаковыми. Эти мужчины все на одно лицо, подумала Дени и тут вспомнила, что они вовсе и не мужчины, а евнухи.

— Зачем их кастрируют? — спросила она Кразниса через переводчицу. — Я всегда думала, что полноценные мужчины сильнее евнухов.

— Тот, кого сделали евнухом в детстве, никогда не будет обладать грубой силой вашего вестеросского рыцаря, — ответил ей Кразнис. — Бык тоже силен, однако быков каждый день убивают в бойцовых ямах. Одного три дня назад убила в яме Джотиэля девятилетняя девочка. Скажи ей, что у Безупречных есть кое-что получше силы, а именно дисциплина. И сражаются они так, как было принято в древней империи. В них заново воплотились непоколебимые легионы древнего Гиса, абсолютно послушные, абсолютно преданные и абсолютно бесстрашные.

Дени терпеливо выслушала перевод.

— Даже самые храбрые люди боятся смерти и увечья, — возразил Арстан.

Кразнис улыбнулся.

— Скажи ему, что от него разит мочой и что без палки он на ногах не удержится.

— Так и сказать, ваше великолепие?

— Ты что, полная дура? — Купец ткнул девочку плеткой. — Скажи, что Безупречные не люди и что смерть для них ничто, а увечье даже меньше, чем ничто. — Он остановился перед крепким рабом с чертами лхазарянина и сильно хлестнул его плетью, оставив красный след на медной щеке. Евнух моргнул, но не шелохнулся. — Еще? — спросил Кразнис.

— Как будет угодно вашему великолепию.

В этом случае трудно было сделать вид, что ничего не понимаешь. Дени удержала руку Кразниса, поднявшуюся для нового удара.

— Скажи доброму господину, что я вижу, как сильны его Безупречные и как стойко они переносят боль. Это требует большого мужества.

Кразнис хмыкнул.

— Скажи этой невежественной западной шлюхе, что мужество здесь ни при чем.

— Добрый господин говорит, что дело не в мужестве, ваше величество.

— Пусть раскроет свои шлюхины глаза и глядит в оба.

— Он просит вас следить за ним внимательно, ваше величество.

Кразнис перешел к следующему по порядку рабу, высокому, с голубыми глазами и льняными волосами лиссенийца, и сказал ему:

— Меч. — Евнух опустился на колени, достал свой меч из ножен и подал хозяину рукоятью вперед. Меч был короткий, из тех, которыми удобнее колоть, чем рубить, но на вид острым как бритва. — Встань, — приказал Кразнис.

— Слушаюсь, ваше великолепие. — Раб встал, и Кразнис медленно провел мечом по его торсу, оставив красную черту на животе и ниже ребер. Потом поддел острием большой розовый сосок и стал резать.

— Что он делает? — спросила девочку Дени. По груди раба струилась кровь.

— Скажи этой козе, чтобы перестала блеять, — сказал Кразнис, не дожидаясь перевода. — Ничего ему не будет. Мужчинам соски ни к чему, а евнухам тем более. — Сосок держался теперь только на тонкой полоске кожи. Еще одно движение меча — и он шмякнулся на кирпич, а на его месте осталось красное, обильно кровоточащее отверстие. Евнух все это время стоял неподвижно. Кразнис вернул ему меч рукоятью вперед. — Все, я закончил с тобой.

— Он был рад услужить вам.

Кразнис снова повернулся к Дени.

— Вы видите — они не чувствуют боли.

— Но как это возможно? — спросила она через переводчицу.

— Вино мужества, — ответил он. — Это, конечно, не настоящее вино: напиток готовится из смертоносной «ночной тени», мушиных личинок, корня черного лотоса и еще каких-то тайных веществ. Они пьют его при каждой трапезе с самого дня своей кастрации, и их чувствительность притупляется с каждым годом. Это и делает их бесстрашными в бою. Пытать их тоже бесполезно. Скажи дикарке, что Безупречным можно смело доверять любые секреты. Они могут нести стражу у зала ее совета и даже у ее спальни. Если они и услышат что-то, то не выдадут. В Юнкае и Миэрине евнухам зачастую удаляют только яички, оставляя член. Такое существо не может иметь потомства, но совокупляться порой способно, и от этого одни только хлопоты. Мы удаляем все без остатка. Наши Безупречные — самые чистые на свете создания. — Кразнис снова одарил Дени и Арстана широкой белозубой улыбкой. — Я слышал, в Закатных Королевствах люди приносят торжественный обет хранить целомудрие, не иметь детей и жить только ради долга. Это так?

— Да, — ответил Арстан. — Таких людей много. Мейстеры Цитадели, септоны и септы, служащие Семерым, Молчаливые Сестры, погребающие мертвых, королевские гвардейцы и Ночной Дозор…

— Бедняги, — проворчал работорговец. — Мужчины не созданы для такой жизни. Всякому дураку видно, что они всю жизнь страдают от искушения, и многие, несомненно, уступают своим низменным желаниям. Безупречные — дело иное. Каждый из них соединен брачными узами со своим мечом, такими крепкими, что вашим людям и не снилось. Ни одна женщина не может искусить их, и ни один мужчина тоже.

Девочка передала его речь в несколько более учтивых выражениях.

— Есть и другие способы искусить человека, помимо плотского, — заметил Арстан.

— Человека да, но не Безупречного. Добыча их манит не более, чем насилие над женщиной. Они не владеют ничем, кроме своего оружия, — мы даже имен им не разрешаем иметь.

— Верно ли мы поняли доброго господина? — нахмурилась Дени. — У них нет имен?

— Это так, ваше величество.

Кразнис остановился перед гискарцем, который мог бы сойти за его брата, только ростом был повыше, и указал плеткой на маленький бронзовый диск, прикрепленный к поясу, лежащему у ног раба.

— Вот его имя. Спроси вестеросскую шлюху, умеет ли она читать по-гискарски. — Дени ответила, что не умеет, и купец спросил Безупречного: — Как тебя звать?

— Его звать Красная Блоха, ваше великолепие.

— А как тебя звали вчера?

— Черная Крыса, ваше великолепие.

— А позавчера?

— Бурая Блоха, ваше великолепие.

— А еще раньше?

— Он не помнит, ваше великолепие. Синяя Жаба… или Синий Червь.

— Скажи, что у них у всех такие же имена. Это напоминает им, что в отдельности они черви. Диски с именами в конце каждого дня ссыпают в пустой бочонок, а утром Безупречные вытаскивают их наугад.

— Что за безумие, — сказал Арстан. — Как может человек каждый день запоминать новое имя?

— Тех, кто не может, отсеивают при обучении, как и тех, кто не может весь день бежать с полной выкладкой, взбираться на горы темной ночью, пройти по горячим углям или убить младенца.

При этих словах у Дени дрогнули губы. Заметил это купец или его слепота не уступает его жестокости? Она быстро отвернулась, стараясь удержать на лице маску, пока не услышит перевода, и лишь потом позволила себе спросить:

— Что это за младенцы, которых они должны убить?

— Чтобы получить остроконечную шапку, Безупречный должен пойти на невольничий рынок с серебряной маркой, найти там грудного младенца и убить его на глазах у матери. Таким образом мы убеждаемся, что никакой слабости в нем не осталось.

Дени ощутила обморочную слабость, но попыталась внушить себе, что это из-за жары.

— Он отнимает ребенка у матери, убивает у нее на глазах и платит ей за это серебряную марку?

Кразнис мо Наклоз громко рассмеялся.

— Мягкотелая, слезливая дура. Скажи этой шлюхе, что марка предназначается для хозяина этого младенца, а не для матери. Брать чужое Безупречным запрещено. — Он похлопал себя плеткой по ноге. — Скажи ей, что это испытание выдерживают почти все. С собаками бывает потруднее. В день кастрации мы даем каждому мальчику щенка, и в конце своего первого года он должен этого щенка задушить. Тех, кто не может этого сделать, убивают и скармливают неубитым собакам. Мы убедились, что это служит хорошим уроком другим.

Посох услышавшего это Арстана медленно, мерно застучал по кирпичу, и старик отвернулся, как будто не мог больше смотреть на Кразниса.

— Добрый господин сказал, что этих евнухов нельзя соблазнить ни деньгами, ни плотью, — произнесла Дени, — но что, если мои враги предложат им свободу?

— Скажи, что они убьют такого человека на месте и принесут ей его голову. Другие рабы могут воровать и копить серебро в надежде себя выкупить, но Безупречному свобода даже даром не нужна. Для них нет жизни помимо долга. Они солдаты, и этим все сказано.

— Солдаты мне нужны, — призналась Дени.

— Скажи ей, что в таком случае она поступила правильно, приехав в Астапор. И спроси, какой величины войско она желает приобрести.

— А сколько Безупречных у вас есть на продажу? — спросила, в свою очередь, Дени.

— Полностью обученных — восемь тысяч. Скажи, что мы продаем их только тысячами или сотнями. Когда-то продавали и десятками, для домашней стражи, но это не оправдало себя. Десять — это слишком мало. Они якшаются с другими рабами, а то и со свободными людьми, и забывают, кто они такие. — Кразнис подождал, когда это переведут, и продолжил: — Эта королева-нищенка должна понимать, что такое чудо стоит недешево. В Юнкае и Миэрине рабы-воины продаются дешевле своих мечей, но Безупречные — это лучшая в мире пехота, и в каждого из них вложено много труда. Скажи ей, что они как валирийская сталь, которую закаляют и куют годами, пока она не станет крепче всех металлов на свете.

— Что такое валирийская сталь, я знаю. Спроси доброго господина, есть ли у Безупречных свои офицеры.

— Нет. Ей придется поставить своих. Мы учим их повиноваться, а не думать. Если ей нужны умные рабы, пусть покупает писцов.

— А снаряжение?

— К каждому прилагаются меч, щит, копье, сандалии и стеганый камзол. Ну и остроконечная шапка, само собой. Они могут носить любые доспехи, но их покупатель обеспечивает сам.

Дени, не зная, о чем бы еще спросить, взглянула на Арстана.

— Ты долго жил на свете, Белобородый. Что ты скажешь теперь, когда увидел их?

— Скажу «нет», ваше величество, — не задумываясь ответил старик.

— Почему? Говори откровенно. — Дени догадывалась, что он скажет, но хотела, чтобы девочка тоже услышала это и передала потом Кразнису.

— Моя королева, в Семи Королевствах рабства не существует уже несколько тысячелетий. И старые, и новые боги смотрят на рабство как на гнусность и зло. Если ваше величество высадится в Вестеросе вместе с армией рабов, многие добрые люди отвернутся от вас именно по этой причине. Это нанесет великий вред вашему делу и чести вашего дела.

— Но должна же я иметь какую-то армию. Джоффри не отдаст мне Железный Трон, если я вежливо попрошу его об этом.

— Когда для вас придет время поднять знамена, половина Вестероса станет на вашу сторону. Вашего брата Рейегара там помнят и любят до сих пор.

— А отца?

— Короля Эйериса тоже помнят, — поколебавшись немного, сказал старик. — Он даровал стране долгие годы мира. Ваше величество, рабы не нужны вам. Магистр Иллирио будет охранять вас, пока ваши драконы не подрастут, и пошлет тайных гонцов через Узкое море, чтобы оповестить знатных лордов о вашем скором прибытии.

— Тех самых лордов, которые перебежали от моего отца к Цареубийце и склонили колено перед Робертом Узурпатором?

— Даже те, кто склонил колено, могут желать в душе возвращения драконов.

— Могут… — повторила Дени. Какое скользкое слово — на любом языке. — Я должна подумать, — сказала она, обращаясь к Кразнису и его рабыне.

— Пусть думает побыстрее, — пожал плечами купец. — В покупателях у нас недостатка нет. Всего лишь три дня назад я показывал эту же самую тысячу предводителю корсаров, который хочет купить их всех.

— Корсару нужна была только сотня, ваше великолепие, — заметила девочка. Хозяин ткнул ее плеткой.

— Корсары всегда лгут. Он возьмет всех. Скажи ей об этом.

Дени знала, что возьмет больше сотни, если уж решится купить.

— Напомни своему доброму господину, кто я. Напомни, что я — Дейенерис Бурерожденная, Матерь Драконов, Неопалимая, законная владычица Семи Королевств Вестероса. В моих жилах течет кровь Эйегона Завоевателя и древней Валирии.

Но ее слова, даже переведенные на его безобразный язык, не проняли толстого надушенного работорговца.

— Древний Гис уже был империей, когда валирийцы еще совокуплялись с овнами. Мы — сыны гарпии. Что проку толковать с женщинами. Восточные или западные, они не могут решить ничего, пока их не улестишь и не напичкаешь сладостями. Что ж, если такова моя участь, пусть будет так. Скажи шлюхе, что если она хочет посмотреть наш прекрасный город, Кразнис мо Наклоз охотно послужит ей в этом… и в другом тоже, если в ней больше от женщины, чем кажется с виду.

— Добрый господин Кразнис будет рад показать вам Астапор, пока ваше величество размышляет, — сказала маленькая рабыня.

— Я угощу ее заливными собачьими мозгами и хорошей густой похлебкой из красного осьминога и неродившихся щенков.

— Он предложит вам наши изысканные блюда.

— Расскажи ей, как хороши пирамиды ночью. Скажи, что я слижу мед с ее грудей или дам слизать его с моих, если ей это больше по вкусу.

— Астапор прекраснее всего в сумерки, ваше величество. Добрые господа зажигают шелковые фонарики на каждой террасе, и пирамиды светятся разноцветными огнями. По Червю плавают нарядные барки. Тихая музыка играет на них, маня на острова, где ждут яства, вино и другие удовольствия.

— Спроси, не хочет ли она посетить наши бойцовые ямы, — добавил Кразнис. — В яме Дукора на сегодня намечена славная забава — медведь и трое маленьких мальчиков. Одного намажут медом, другого кровью, третьего тухлой рыбой, и она может поставить на то, которого медведь сожрет первым.

Тук-тук-тук. Лицо Арстана было спокойно, но посох отбивал ритм его ярости. Дени заставила себя улыбнуться.

— У меня на «Балерионе» есть свой медведь, и он съест меня, если я не вернусь вовремя.

— Вот-вот, — сказал Кразнис. — Решает не женщина, а мужчина, к которому она бежит. Как всегда!

— Поблагодари доброго господина за его доброту и терпение, — сказала Дени, — и скажи, что я обдумаю все, о чем узнала сегодня. — И она подала руку Арстану, чтобы он проводил ее к носилкам. Агго и Чхого шагали по бокам развалистой походкой табунщиков, вынужденных идти пешком, как все прочие смертные.

Хмурая Дени забралась в носилки и пригласила Арстана сесть с собой: нельзя же старому человеку идти своими ногами по такой жаре. Занавески она не задернула. Солнце палило этот город из красного кирпича так, что любой случайный ветерок казался желанным, даже если нес с собой тонкую красную пыль. Кроме того, она хотела видеть.

Астапор — странный город даже для той, кто побывал в Доме Праха и купался в Чреве Мира под Матерью Гор. Все его улицы сложены из того же красного кирпича, которым вымощена площадь. Из него же выстроены ступенчатые пирамиды, глубокие бойцовые ямы с амфитеатром сидений, серные фонтаны, мрачные винные погребки и древние городские стены. Повсюду старый кирпич, который ветшает и крошится. По сточным канавам при каждом порыве ветра несется красная пыль. Неудивительно, что многие астапорские женщины ходят с закрытыми лицами: кирпич ест глаза хуже, чем песок.

— Дорогу! — кричал Чхого, ехавший перед носилками. — Дорогу Матери Драконов! — Но когда он стал щелкать своим кнутом с серебряной рукоятью, подаренным ему Дени, она высунулась и попросила его не делать этого.

— Не здесь, кровь моей крови, — сказала она на его родном языке. — В этом городе и без того слишком часто щелкают кнутами.

Улицы были почти пусты, когда утром они ехали сюда из порта, и теперь народу на них почти не прибавилось. Мимо прошагал слон с ажурной беседкой на спине. В сухой кирпичной канаве сидел голый мальчик с облупленной кожей, ковыряя в носу и наблюдая за движением муравьев. Услышав стук копыт, он поднял голову и уставился на колонну конных гвардейцев, со смехом скачущих в облаке красной пыли. Медные диски, нашитые на их желтые шелковые плащи, сверкали как солнца. Под плащами они носили вышитые полотняные рубахи, легкие складчатые юбки и сандалии. Непокрытые, рыжие с черным головы каждый намасливал, взбивал и причесывал по-своему, укладывая волосы в виде рогов, крыльев, клинков и даже когтистых рук. Это делало всадников похожими на скопище демонов из седьмого пекла. Голый мальчик проводил их взглядом вместе с Дени, а потом опять запустил палец в нос и вернулся к своим муравьям.

Да, странный город, но далеко не столь многолюдный, как во дни своей славы: до Кварта, Пентоса и Лисса ему далеко.

На перекрестке носилки остановились, чтобы пропустить процессию рабов, подгоняемых кнутом надсмотрщика. Это были не Безупречные, а обыкновенные, совершенно голые мужчины и женщины с бледно-коричневой кожей. Детей среди них не было. Позади на белых ослах ехала пара астапорцев: мужчина в красном шелковом токаре и женщина в голубом полотняном покрывале, вышитом ляпис-лазурью, с костяным гребнем в рыжих с черным волосах. Мужчина прошептал ей что-то и засмеялся, обращая на Дени не больше внимания, чем на своих рабов или надсмотрщика с плеткой-пятихвосткой. На мускулистой груди надсмотрщика, коренастого дотракийца, красовалась татуировка — гарпия с цепями.

— Из кирпича и крови выстроен Астапор, — пробормотал Белобородый, — и люди в нем из кирпича и крови.

— Что-что?

— Этому изречению научил меня в детстве мейстер, но только теперь я понял, насколько оно правдиво. Кирпичи Астапора красны от крови сделавших их рабов.

— Охотно верю, — сказала Дени.

— Тогда покиньте это место, пока и ваше сердце не превратилось в кирпич. Прикажите отплыть нынче же, с вечерним приливом.

Хорошо бы, подумала Дени.

— Сир Джорах говорит, что Астапор я должна покинуть не иначе, как во главе армии.

— Сир Джорах сам занимался работорговлей, ваше величество, — напомнил ей старик. — В Пентосе, Мире и Тироше есть наемники, которых вы можете взять к себе на службу. У людей, убивающих за деньги, нет чести, но они по крайней мере не рабы. Наберите вашу армию там, молю вас.

— Мой брат побывал и в Пентосе, и в Мире, и в Браавосе — почти во всех Вольных Городах. Магистры и архоны угощали его вином, кормили обещаниями и морили голодом его душу. Не может мужчина кормиться всю жизнь из чашки для подаяний, оставаясь при этом мужчиной. Я попробовала вкус милостыни в Кварте, и с меня довольно. В Пентос с нищенской чашкой я не явлюсь.

— Лучше уж быть нищим, чем рабовладельцем.

— Это слова человека, которому не довелось быть ни тем, ни другим. — Ноздри Дени раздулись. — Знаешь ли ты, каково это, когда тебя продают, оруженосец? Ну а я знаю. Мой брат продал меня кхалу Дрого за обещание золотой короны. Ну что ж, Дрого в самом деле увенчал его золотом, хотя и не так, как ему бы хотелось, а я… мое солнце и звезды сделали меня королевой, но будь на его месте другой мужчина, вся моя жизнь сложилась бы по-другому. Думаешь, я забыла, что это значит — все время бояться?

Белобородый склонил голову.

— Я не хотел обидеть ваше величество.

— Меня может обидеть только ложь, но не честный совет. — Дени погладила сморщенную, в старческих пятнах руку Арстана. — У меня драконий нрав, только и всего. Пусть это тебя не пугает.

— Постараюсь запомнить, — улыбнулся Арстан.

У него хорошее лицо, и в нем чувствуется большая сила. Дени не понимала, почему сир Джорах относится к старику с таким недоверием. Быть может, он ревнует из-за того, что у нее теперь появился другой собеседник? Мысли Дени помимо ее воли вернулись к той ночи на «Балерионе», когда рыцарь-изгнанник поцеловал ее. Он не должен был этого делать. Он втрое старше меня, слишком низкого для меня рода, и я не давала ему на это позволения. Ни один истинный рыцарь не должен целовать королеву без ее разрешения. С тех пор Дени стала заботиться о том, чтобы никогда не оставаться наедине с сиром Джорахом. На корабле при ней всегда находится кто-то — служанка или один из кровных всадников. По глазам рыцаря Дени видела, что он жаждет новых поцелуев.

Дени не могла сказать, чего хочет она сама, но поцелуй Джораха пробудил в ней что-то, накрепко уснувшее после смерти кхала Дрого. Лежа на своей узкой койке, она представляла, что вместо служанки рядом с ней лежит мужчина, и мысль об этом волновала ее больше, чем следовало. Порой она закрывала глаза и предавалась мечтам, но ее воображаемый любовник никогда не походил на Джораха: он был моложе и красивее, хотя его лицо всегда оставалось в тени.

Однажды, измаявшись этими мечтами и не в силах уснуть, Дени коснулась себя между ног и вздрогнула, ощутив там влагу. Чуть дыша, она стала водить пальцами по своим нижним губам, медленно, чтобы не разбудить спящую рядом Ирри. Потом она нащупала особенно чуткое место и остановилась на нем, теребя его сперва робко, затем все быстрее, но желанное облегчение все не наступало. Драконы закопошились, один из них закричал. Ирри проснулась и увидела, что делает ее госпожа.

У Дени пылали щеки, но в темноте Ирри этого видеть не могла. Служанка молча положила руку ей на грудь, взяла в рот сосок. Другая рука скользнула вдоль легкой выпуклости живота, прокралась сквозь поросль серебристо-золотых волос и стала двигаться между ног Дени. Всего через несколько мгновений бедра Дени напряглись, грудь поднялась, и по всему телу прошла дрожь. У нее — а может быть у Дрогона — вырвался крик. Ирри, все так же молча, свернулась калачиком и в тот же миг уснула опять.

Наутро все это показалось Дени сном, и уж сир Джорах, во всяком случае, не имел к этому никакого отношения. Ей нужен Дрого, ее солнце и звезды. Не Ирри и не сир Джорах, а Дрого. Но Дрого мертв. Она думала, что и чувства ее умерли вместе с ним там, в красной пустыне, но одного предательского поцелуя оказалось довольно, чтобы вернуть их к жизни. Он не должен был меня целовать. Он возомнил себе невесть что, а я это допустила. Это не должно повториться. Дени, сжав губы, решительно тряхнула головой, и колокольчик в ее косе тихо звякнул.

Ближе к заливу город немного похорошел. Вдоль берега стояли кирпичные пирамиды, самая высокая из которых насчитывала четыреста футов. На их широких террасах росли всевозможные деревья, вьющиеся лозы и цветы, и ветер нес оттуда аромат зелени и свежести. Над воротами гавани стояла еще одна гигантская гарпия, уже не из бронзы, а из обожженной красной глины. Она сильно раскрошилась, и ее скорпионий хвост стал совсем куцым. Цепь, свисающая с ее глиняных когтей, совсем проржавела. У воды стало прохладнее, и плеск воды у гниющих свай пристани казался успокаивающим.

Агго помог Дени выйти из носилок. Силач Бельвас сидел на тумбе с большим куском жареного мяса.

— Собачатина, — радостно сообщил он, увидев Дени. — В Астапоре собаки вкусные, маленькая королева. На, попробуй! — И он улыбнулся ей сальными губами.

— Спасибо, Бельвас, но я не хочу. — Дени уже приходилось пробовать собачье мясо, но сейчас у нее из головы не шли Безупречные с их проклятыми щенками. Пройдя мимо громадного евнуха, она поднялась по сходням на «Балерион».

Сир Джорах Мормонт ждал ее на палубе.

— У нас побывали работорговцы, ваше величество, — сказал он, склонив голову в поклоне. — Трое, и при каждом дюжина писцов и столько же рабов для услуг. Эта челядь облазила все наши трюмы и переписала все, что у нас есть. — Он проводил Дени на корму. — Сколько человек они предлагают к продаже?

— Нисколько. — Дени сама не знала, что ее так злит — Мормонт или этот город с его удушливой жарой, зловонием и выкрошенным кирпичом. — Они продают не людей, а евнухов. Евнухов, сложенных из кирпича, как и весь Астапор. Как по-твоему — купить мне восемь тысяч кирпичных евнухов-истуканов с мертвыми глазами, которые убивают грудных младенцев, чтобы получить остроконечную шапку, и душат собственных собак? У них даже имен нет. Не называй их людьми, сир.

— Кхалиси, — молвил он, пораженный ее яростью, — Безупречных отбирают еще в детстве и обучают…

— Я вдоволь наслушалась о том, чему их обучают. — На глазах у Дени выступили непрошеные слезы. Она вскинула руку и ударила сира Джораха по лицу, чтобы не расплакаться.

Мормонт потрогал ушибленную щеку.

— Если я чем-то вызвал неудовольствие моей королевы…

— Да, вызвал — и очень большое неудовольствие, сир. Будь ты моим истинным рыцарем, ты никогда не привез бы меня в этот злой город. — (Будь ты моим истинным рыцарем, ты не посмел бы целовать меня, и смотреть на мою грудь, и…)

— Как вашему величеству будет угодно. Я прикажу капитану Гролео, чтобы он отплыл с вечерним приливом в не столь злое место.

— Нет. — Гролео смотрел на них с полубака, и его матросы тоже. Белобородый, ее кровные всадники, Чхику — все бросили свои дела при звуке пощечины. — Я хочу отплыть не вечером, а прямо сейчас, уплыть подальше и никогда больше не оглядываться — хочу, но не могу. Здесь продаются восемь тысяч кирпичных евнухов, и я должна найти способ купить их. — С этими словами Дени оставила Мормонта и спустилась вниз.

Драконы беспокойно шебаршились за резной дверью капитанской каюты. При виде Дени Дрогон поднял голову и закричал, пуская дым из ноздрей, а Визерион захлопал крыльями и попытался сесть ей на плечо, как делал, когда был поменьше.

— Нет, — сказала Дени, осторожно отпихивая его, — для этого ты стал слишком большой, моя радость. — Однако дракон, обвив кремово-золотистым хвостом ее руку и вцепившись когтями в рукав, не желал уступать, и Дени со смехом плюхнулась в кожаное кресло Гролео.

— Они бесятся с тех самых пор, как ты ушла, кхалиси, — доложила ей Ирри. — Визерион всю дверь ободрал когтями, видишь? А Дрогон чуть не сбежал, когда работорговцы пришли поглядеть на них. Я поймала его за хвост, а он меня укусил. — Служанка показала Дени укушенную руку.

— Не пытался ли кто-нибудь из них дохнуть огнем, чтобы вырваться на волю? — Этого Дени страшилась больше всего.

— Нет, кхалиси. Дрогон, правда, пустил огонь, но в воздух. Работорговцы боялись к нему подходить.

Дени поцеловала руку Ирри в месте укуса.

— Мне жаль, что он сделал тебе больно. Драконы не созданы для того, чтобы их запирали в тесных каютах.

— В этом они как кони. И конники. Лошади кричат внизу, кхалиси, и бьют копытами в стены — я слышу. А Чхику говорит, что старухи и малые дети тоже кричат и плачут, когда тебя нет. Они не любят эту водяную повозку, не любят черное соленое море.

— Я знаю. Знаю.

— Моя кхалиси печальна?

— Да, — призналась Дени. — Печальна и растерянна.

— Я могу доставить кхалиси удовольствие.

Дени попятилась от нее.

— Нет, Ирри, тебе не нужно этого делать. То, что случилось тогда ночью… ты больше не рабыня для утех, я дала тебе свободу, помнишь? Ты…

— Я служанка Матери Драконов, и для меня честь делать приятное моей кхалиси.

— Нет, я не хочу. — Дени отвернулась. — Оставь меня сейчас. Я хочу побыть одна и подумать.

Она снова вышла на палубу, когда сумерки уже опустились на Залив Работорговцев. Стоя у борта, она смотрела на Астапор. Отсюда он казался почти красивым. Вверху зажглись звезды, внизу шелковые фонарики, которые обещала ей маленькая переводчица Кразниса. Кирпичные пирамиды мерцали огнями. Но на улицах, площадях и в бойцовых ямах теперь темно, а всего темнее в казармах, где маленький мальчик кормит объедками щенка, которого дали ему в тот день, когда лишили его пола.

Позади послышались тихие шаги.

— Кхалиси. — Его голос. — Могу я поговорить с вами откровенно?

Дени не стала оборачиваться — сейчас она была не в силах смотреть на него. Если бы она обернулась, то могла бы снова его ударить. Или заплакать. Или поцеловать его. Она не понимала больше, что хорошо, что плохо, а что безумно.

— Говори, сир.

— Когда Эйегон Драконовластный ступил на берег Вестероса, короли Скалы, Долины и Простора не сложили свои короны к его ногам. Если вы хотите сесть на его Железный Трон, вы должны завоевать его, как он это сделал, сталью и драконовым огнем. А это значит, что ваши руки неизбежно обагрятся кровью.

Пламя и кровь. Девиз дома Таргариенов, который она знала всю свою жизнь.

— Кровь своих врагов я готова пролить. Кровь невинных — дело иное. Они могут предложить мне восемь тысяч Безупречных. Восемь тысяч убитых младенцев. Восемь тысяч задушенных собак.

— Ваше величество, я видел Королевскую Гавань после взятия ее войсками узурпатора. В тот день тоже убивали младенцев, и малых детей, и стариков, а поруганным женщинам и числа не было. В каждом человеке сидит дикий зверь, и когда человеку дают копье или меч и посылают его на войну, зверь просыпается. Запах крови — вот все, что требуется для его пробуждения. Но я никогда не слышал, что Безупречные насиловали, или предавали горожан мечу, или даже грабили, разве что по прямому приказу своего командира. Может быть, они и кирпичные, как вы говорите, но если вы купите их, с того дня они будут убивать только тех собак, которых прикажете убить вы. И, как мне помнится, кое-каких псов вы умертвить не прочь.

Псов Узурпатора.

— Да. — Дени смотрела на разноцветные огоньки, подставив лицо прохладному соленому бризу. — Ты говорил о разграблении городов. Ответь мне, сир, — почему дотракийцы ни разу не разграбили этот город? Взгляни на стены — видишь, как они раскрошились? Видишь ты стражников на этих башнях? Я не вижу. Может быть, они прячутся? Я видела нынче этих сынов гарпии, этих горделивых высокородных воинов. Они одеты в полотняные юбки, и самое устрашающее в них — это прически. Даже малочисленный кхаласар мог бы разгрызть Астапор, как орех, и выплюнуть гнилое ядрышко. Так почему же их уродливая гарпия не стоит у дороги в Вейес Дотрак среди других похищенных богов?

— У вас драконов глаз, кхалиси, это всякому видно.

— А просила у тебя ответа, а не лести.

— На то есть две причины. Бравые защитники Астапора — это просто мякина, тут вы правы. Обладатели древних имен и толстых кошельков, которые притворяются, что до сих пор правят великой империей. Каждый из них мнит себя полководцем. По праздникам они устраивают в ямах потешные бои, чтобы показать, какие они блестящие военачальники, но гибнут в этих боях не они, а евнухи. Однако всякий, кто хотел бы разграбить Астапор, заведомо знает, что будет иметь дело с Безупречными — ведь на защиту города рабовладельцы выставят весь их гарнизон. Дотракийцы не выступают против Безупречных с тех самых пор, как оставили свои косы у ворот Квохора.

— А вторая причина?

— На Астапор просто некому нападать. Миэрин и Юнкай — его соперники, но не враги, Валирия по воле рока пала в прах, на востоке живут те же гискарцы, а за холмами — лхазаряне, или «ягнячий народ», как называют их ваши дотракийцы, люди отнюдь не воинственные.

— Да, но к северу от рабовладельческих городов лежит Дотракийское море, где кочуют две дюжины могучих кхалов, чье любимое дело — грабить города и уводить их жителей в рабство.

— Уводить куда? Что проку в рабах, если работорговцы перебиты? Валирии больше нет, Кварт стоит за красной пустыней, девять Вольных Городов — за тысячи лиг к западу. И будьте уверены, сыны гарпии подносят каждому проходящему мимо кхалу богатые дары, точно так же, как это делают магистры Пентоса, Норвоса и Мира. Они знают, что если табунщикам устроить пир и поднести им дары, те пройдут, не причинив им вреда. Это дешевле, чем воевать, и гораздо надежнее.

Дешевле, чем воевать? Да, возможно. Если бы и у нее все обстояло столь же просто. Как хорошо было бы приплыть в Королевскую Гавань с драконами и поднести Джоффри сундук золота, чтобы он убрался прочь.

— Кхалиси! — нарушил затянувшееся молчание сир Джорах, тронув ее за локоть.

Дени отдернула руку.

— Визерис непременно купил бы Безупречных, будь у него деньги, но ты говорил, что я больше похожа на Рейегара.

— Я помню, Дейенерис.

— Ваше величество! — поправила она. — Принц Рейегар вел в бой свободных людей, а не рабов. Белобородый говорит, он сам посвящал в рыцари своих оруженосцев и других воинов тоже.

— Не было чести выше, чем получить свое рыцарство из рук принца Драконьего Камня.

— Скажи мне тогда — что он говорил, касаясь плеча воина своим мечом? «Убивай слабых» или «защищай их»? Визерис рассказывал мне о храбрых мужах, которые гибли на Трезубце под нашими драконьими знаменами. Отчего же они шли на смерть — оттого, что верили в дело Рейегара, или оттого, что он купил их за деньги? — Дени обернулась к Мормонту, скрестив руки на груди и ожидая ответа.

— Моя королева, — медленно произнес рыцарь, — все, что вы говорите, — правда. Но Рейегар на Трезубце проиграл — проиграл битву, войну, королевство и даже собственную жизнь. Его кровь уплыла вниз по реке вместе с рубинами его панциря, и Роберт Узурпатор проехал на коне по его телу, чтобы сесть на Железный Трон. Рейегар сражался отважно, благородно, по-рыцарски — и Рейегар погиб.

Бран

В извилистых горных долинах, по которым они шли теперь, не было дорог. Между серыми каменными вершинами лежали спокойные голубые озера, длинные, узкие и глубокие, и сумрачно зеленели бесконечные сосновые леса. Багрянец и золото осени стали убывать, когда они вышли из Волчьего леса к древним кремнистым холмам, и совсем пропали, когда холмы сменились горами. Теперь над головой высились серо-зеленые страж-деревья, высоченные ели и гвардейские сосны. Подлесок стал редок, и почву под ногами устилала хвоя.

Когда они сбивались с дороги, что случалось раз или два, им стоило только дождаться ясной холодной ночи и найти на небе Ледяного Дракона. Голубая звезда в глазу Дракона указывает на север — так говорила Оша. Вспоминая Ошу, Бран каждый раз гадал, где-то она теперь. Должно быть, в Белой Гавани, вместе с Риконом и Лохматым Песиком — сидит себе и ест угрей, рыбу и горячий крабовый пирог у толстого лорда Мандерли. Или греется в Последнем Очаге у Большого Джона. Это он, Бран, мерзнет на спине у Ходора, мотаясь в своей корзине вверх и вниз по горным склонам.

— Вверх да вниз, и так всю дорогу, — вздыхала на ходу Мира. — Ненавижу твои дурацкие горы, принц Бран.

— Вчера ты говорила, что любишь их.

— Верно. Мой лорд-отец рассказывал мне про горы, но до сих пор я их ни разу не видела. Они мне так нравятся, что и сказать нельзя.

— Как же ты говоришь, что их ненавидишь? — состроил гримасу Бран.

— Разве нельзя совмещать и то и другое? — Она подняла руку и ущипнула его за нос.

— Нет. Это разные вещи. Как день и ночь, как лед и огонь.

— Если лед способен обжигать, — со своей обычной важностью молвил Жойен, — то и любовь может сочетаться с ненавистью. Гора или болото, все едино. Земля одна.

— Одна-то одна, — согласилась его сестра, — но уж больно она тут морщинистая.

Горные долины редко оказывали им любезность простираться прямо на север, поэтому им приходилось петлять или даже возвращаться назад.

— Если б мы шли по Королевскому тракту, то были бы уже у Стены, — твердил Ридам Бран. Он хотел поскорее найти трехглазую ворону, чтобы научиться летать. Он повторял это столько раз, что Мира для смеху начала произносить эти слова вместе с ним.

Тогда Бран сменил музыку и стал говорить:

— На Королевском тракте мы бы так не голодали. — Пока они шли через холмы, в еде у них недостатка не было. Мира, прекрасная охотница, промышляла в ручьях рыбу с помощью своего лягушачьего трезубца. Бран любил наблюдать за ней, восхищаясь быстротой, с которой она наносила удар и тут же выдергивала острогу назад с трепещущей на зубцах серебристой форелью. Лето тоже для них охотился. Каждый раз на закате он исчезал, а к рассвету возвращался, часто таща в зубах белку или зайца.

Но здесь, в горах, ручьи стали мелкими и совсем ледяными, а дичь встречалась редко. Мира по-прежнему охотилась и рыбачила, когда могла, но ей становилось все труднее, и даже Лето порой возвращался ни с чем. Часто они ложились спать на пустой желудок.

Но Жойен упорно стоял на том, что от дорог нужно держаться подальше.

— Дорога — это путники, — втолковывал им он, — а у путников есть глаза, чтобы видеть, и языки, чтобы рассказывать повсюду о мальчике-калеке, его великане и волке, который их сопровождает. — Жойена переупрямить не мог никто, и они продолжали идти по диким местам, с каждым днем взбираясь чуть выше и продвигаясь чуть дальше на север.

Дождливые дни перемежались ветреными, а порой налетал такой ливень, что даже Ходор начинал реветь в испуге. В ясные же дни им часто казалось, что они — единственные живые существа во всем мире.

— Неужели тут никто не живет? — спросила Мира, когда они обходили гранитный утес величиной с Винтерфелл.

— Нет, люди здесь есть, — ответил Бран. — Амберы обитают большей частью восточнее Королевского тракта, но летом они пасут своих овец на горных лугах. На западной стороне гор у Ледового залива живут Вуллы, позади нас, в холмах, — Харклеи, а здесь, наверху, — Кнотты, Лиддли, Норри и даже Флинты. — Его прабабушка с отцовской стороны была из горных Флинтов. Старая Нэн сказала как-то, что это ее кровь заставляет Брана лазать по стенам и крышам, только она, конечно, умерла давным-давно, когда еще и отца на свете не было.

— Вуллы? — сказала Мира. — Вместе с отцом, кажется, воевал какой-то Вулл, Жойен?

— Тео Вулл, — ответил Жойен, отдуваясь после подъема. — Его еще прозвали «Ведра».

— Это их герб, — сказал Бран. — Три бурых ведра на голубом поле с каймой из белых и серых клеток. Лорд Вулл приезжал однажды в Винтерфелл, чтобы принести присягу на верность и поговорить с отцом, и у него на щите были такие ведра. Только он не настоящий лорд. То есть настоящий, но зовут его просто Вулл, как Кнотта, Норри и Лиддля. Мы в Винтерфелле называем их лордами, но здесь, в горах, — нет.

Жойен остановился, чтобы отдышаться.

— Ты думаешь, эти горцы знают, что мы здесь?

— Знают. — Бран видел, что они наблюдают за ними — не своими глазами, а более зоркими глазами Лета, от которых мало что могло укрыться. — Но не станут нам докучать, если только мы не вздумаем воровать у них коз или лошадей.

Так и вышло. Горца они встретили только однажды, когда холодный проливной дождь загнал их в укрытие. Мелкую пещеру, скрытую серо-зелеными ветками громадного страж-дерева, отыскал Лето. Но когда Ходор нырнул под каменный свод, Бран увидел рыжее зарево костра и понял, что они здесь не одни.

— Входите и грейтесь, — сказал мужской голос. — Каменной крыши на всех хватит.

Он угостил их овсяными лепешками и кровяной колбасой, дал хлебнуть эля из своего меха, но не назвался и не спросил, как зовут их. Бран решил, что он из Лиддлей, потому что его беличий плащ скрепляла бронзовая с золотом пряжка в виде сосновой шишки. У Лиддлей щиты наполовину белые, наполовину зеленые, и на белой половине изображена сосновая шишка.

— Далеко ли еще до Стены? — спросил его Бран.

— Ворон быстро долетит, — ответил предполагаемый Лиддль, — а если у кого крыльев нет, то далековато.

— Спорю, мы уже были бы там… — начал Бран.

— …если бы шли по Королевскому тракту, — закончила за него Мира.

Лиддль достал нож и стал строгать палочку.

— Когда в Винтерфелле был Старк, даже юная девушка могла путешествовать по Королевскому тракту в своем именинном платье, и ее никто бы не тронул, и все путники находили огонь, хлеб и соль в придорожных харчевнях и острогах. Но теперь ночи стали холоднее, и двери стоят запертые. В Волчьем лесу завелись осьминоги, и ободранный человек разъезжает по Королевскому тракту, спрашивая, не видал ли кто чужих.

Риды переглянулись, и Жойен повторил:

— Ободранный человек?

— Да. Люди Бастарда. Он вроде как умер, а теперь, выходит, воскрес. Говорят, он щедро платит серебром за волчьи шкуры, а за вести о других воскресших мертвецах, может, и золота не пожалеет. — При этих словах горец взглянул на Брана и на растянувшегося рядом с ним Лето. — Что до Стены, это не то место, куда я захотел бы пойти. Старый Медведь увел Дозор в Зачарованный лес, а назад вернулись только его вороны с одним-единственным письмом. Черные крылья, черные вести, говаривала моя матушка, но если птицы прилетают без вестей, дело, сдается мне, еще чернее. — Он поворошил огонь обструганной палкой. — Когда в Винтерфелле сидел Старк, все было по-другому. Но старый волк умер, а молодой ушел на юг играть в престолы — теперь нам остались только призраки.

— Волки еще вернутся, — торжественно заверил Жойен.

— Ты-то почем знаешь, парень?

— Я видел это во сне.

— Мне, бывает, снится моя матушка, которая уж девять лет как умерла, но когда я просыпаюсь, ее нет с нами.

— Сны бывают разные, милорд.

— Ходор, — сказал Ходор.

Ночевали они все вместе, поскольку дождь никак не унимался, и один только Лето порывался покинуть пещеру. Когда костер прогорел до углей, Бран разрешил волку уйти. Тот в отличие от людей не боялся сырости, и ночь манила его. Лунный свет раскрасил мокрый лес серебром и побелил серые горные пики. Совы ухали и бесшумно ныряли между соснами, по склонам двигались бледные силуэты коз. Бран закрыл глаза и уплыл в волчий сон, насыщенный запахами и звуками ночи.

Когда они проснулись наутро, костер совсем погас, а Лиддль ушел, оставив им колбасу и дюжину лепешек, аккуратно завернутых в белый с зеленым платок. В одних лепешках попадались кедровые орешки, в других черника. Бран попробовал и те и другие, так и не решив, какие ему больше нравятся. Когда-нибудь Старки снова вернутся в Винтерфелл, и тогда он пошлет за Лиддлями и отплатит им сторицей за каждый орешек и каждую ягодку.

В тот день их путь был несколько менее труден, а к полудню сквозь облака пробилось солнце. Бран, сидя в корзине, чувствовал себя почти довольным. Он даже подремал, убаюканный мерным шагом Ходора и мотивом, который тот мурлыкал себе под нос. Мира разбудила его, тронув за руку, и показала своей острогой на небо.

— Смотри, орел.

Бран поднял голову и увидел его, парящего по ветру на серых крыльях. Орел, чертя круги, поднимался все выше, а Бран думал, каково это — парить над миром вот так, без усилий. Пожалуй, это даже лучше, чем лазать. Он попытался покинуть свое несчастное сломанное тело, подняться в небо и соединиться с орлом, как соединялся он с Летом. Древовидцы это умели, значит, и у него должно получиться. Бран старался, пока орел не скрылся в полуденной золотой дымке.

— Улетел, — с разочарованием сказал он тогда.

— Ничего, будут и другие, — утешила его Мира. — Они живут там, наверху.

— Да, наверное.

— Ходор, — сказал Ходор.

— Ходор, — согласился Бран.

Жойен поддел ногой сосновую шишку.

— По-моему, Ходору нравится, когда ты называешь его имя.

— Ходор — не настоящее его имя. Это просто слово, которое он говорит. Старая Нэн говорила, что по-настоящему его звать Уолдер. Она ему прапрабабушкой приходится. — При упоминании старой Нэн Брану стало грустно. — Как ты думаешь, островитяне убили ее? — Мертвую они ее в Винтерфелле не видели — Бран вообще не помнил, чтобы они видели там мертвых женщин. — Она никому зла не делала, даже Теону. Просто рассказывала сказки. Теон не стал бы ее трогать, правда?

— Некоторые люди делают зло другим просто потому, что имеют такую возможность, — сказал Жойен.

— И тех, кого мы нашли в Винтерфелле, убил не Теон, — заметила Мира. — Слишком много островитян было среди мертвых. — Она перекинула острогу в другую руку. — Вспоминай сказки старой Нэн, Бран. Вспоминай, как она их рассказывала, как звучал ее голос. Пока ты это делаешь, часть ее всегда будет с тобой.

— Ладно, буду вспоминать, — пообещал он. После этого они долго шли молча по извилистой звериной тропе, ведущей через седло между двумя горными вершинами. На склонах вокруг росли хилые гвардейские сосны, впереди Бран видел ледяной блеск стекающего вниз ручья. Устав слушать, как сопит Жойен и хрустит хвоя под ногами Ходора, он спросил Ридов:

— А вы какие-нибудь сказки знаете?

— Парочку знаем, — засмеялась Мира.

— Пару-другую, — подтвердил ее брат.

— Ходор, — пробубнил Ходор.

— Расскажите какую-нибудь, пока мы идем. Ходор любит сказки про рыцарей, и я тоже.

— У нас на Перешейке рыцарей нет, — сказал Жойен.

— Только над водой, — поправила его сестра. — В болотах мертвых рыцарей полно.

— Это верно, — согласился Жойен. — Там лежат андалы, островитяне, Фреи и прочие дураки, вздумавшие завоевать Сероводье. Никто из них его даже не нашел. Они вторглись на Перешеек, но назад не вернулись. Рано или поздно все они попадали в трясину и тонули там под тяжестью своих доспехов.

Рыцари-утопленники под водой навели на Брана дрожь, но он не стал возражать — он любил страшные сказки.

— Был, впрочем, один рыцарь в год ложной весны, — сказала Мира. — Его прозвали Рыцарем Смеющегося Древа. Возможно, он был выходцем с Перешейка.

— А возможно, и нет. — Лицо Жойена испятнали зеленые тени. — Я уверен, что принц Бран сто раз слышал эту историю.

— Нет, не слышал. А если бы и слышал, это ничего. Старая Нэн часто рассказывала одни и те же сказки, и мы не спорили, если сказка была хорошая. Она говорила, что старые сказки — как старые друзья, которых надо навещать время от времени.

— Это верно. — Мира шла со щитом за спиной, отводя острогой ветки с дороги. Бран уже решил, что она ничего рассказывать не намерена, и тут она начала: — Жил на Перешейке один юноша, маленький ростом, как все болотные жители, но смелый, умный и сильный. С самого детства он охотился, рыбачил, лазил по деревьям и овладел всеми волшебными навыками моего народа.

Бран был почти уверен, что никогда не слышал этой сказки.

— Он тоже видел зеленые сны, как Жойен?

— Нет, зато он умел дышать илом, бегать по листьям и менять землю на воду и воду на землю всего одним тихим словом. Умел разговаривать с деревьями, сплетать слова и заставлять замки появляться или исчезать.

— Вот бы и мне все это уметь. А когда будет про древесного рыцаря?

— Скоро, — скорчила рожицу Мира, — если некий принц будет молчать.

— Я просто спросил.

— Юноша знал волшебство болот, но хотел умножить свои знания. Наши люди редко уходят далеко от дома. Мы маленький народ, и наша жизнь кое-кому кажется странной, поэтому высокие люди не всегда принимают нас дружелюбно. Но этот юноша был смелее многих, и однажды, дожив до совершенных лет, он решил покинуть болота и побывать на Острове Ликов.

— На Острове Ликов никто не бывает, — возразил Бран. — Там живут зеленые люди.

— Как раз зеленых людей он и хотел повидать. И вот он надел рубаху с бронзовой чешуей, как у меня, взял кожаный щит и острогу-трезубец, как я, и поплыл в маленьком кожаном челноке по Зеленому Зубцу.

Бран закрыл глаза и попытался представить себе этого юношу в его кожаном челноке. Юноша в его воображении походил на Жойена, только постарше и посильнее, а одет был как Мира.

— Он проплыл под Близнецами ночью, чтобы Фреи на него не напали, и когда добрался до Трезубца, то сошел на берег и пошел пешком, неся свой челнок на голове. Так он шел много дней, но наконец пришел к Божьему Оку, спустил челнок на воду и поплыл к Острову Ликов.

— И встретил там зеленых людей?

— Да, но это уже другая сказка, и не мне рассказывать ее. Мой принц, помнится, спрашивал про рыцарей.

— Я бы и про зеленых людей послушал.

Но Мира, так и не упомянув больше о них, стала продолжать свой рассказ:

— Юноша прожил на острове всю зиму, но когда настала весна, он услышал зов большого мира и понял, что пришла пора уезжать. Кожаный челнок лежал там, где он оставил его, и юноша, попрощавшись, стал грести к берегу. Долго он греб и наконец увидел вдали башни стоящего у озера замка. Башни становились все выше, и юноша решил, что это, должно быть, самый большой замок на свете.

— Харренхолл! — догадался Бран. — Это был Харренхолл!

— Правда? — улыбнулась Мира. — Под стенами замка он увидел палатки всевозможных цветов, яркие, трепещущие на ветру знамена и рыцарей на боевых скакунах, в кольчугах и панцирях. Он почуял запах жареного мяса, услышал смех и трубы герольдов. Начинался большой турнир, на который съехались бойцы со всей страны. Сам король присутствовал на нем со своим сыном, принцем-драконом, и Белые Мечи тоже прибыли, чтобы принять в свои ряды нового собрата. Штормовой и розовый лорды тоже приехали. Великий лев со скалы поссорился с королем и остался дома, но многие из его знаменосцев и рыцарей явились на турнир. Юноша с болот никогда еще не видел такого зрелища и знал, что больше наверняка и не увидит. Частью своей души он страстно желал принять участие в этом состязании.

Бран хорошо знал, что это за чувство. Маленьким он мечтал только об одном: как станет рыцарем. Еще до того, как упал и лишился ног.

— Когда турнир открылся, королевой любви и красоты объявили дочь лорда огромного замка. Пятеро рыцарей вызвались защищать ее корону: четверо ее братьев и дядя, прославленный рыцарь Королевской Гвардии.

— Она была красивая?

— Да, — Мира перескочила через камень, — но там были и другие дамы, еще красивее, чем она. Одна была женой принца-дракона, и ее сопровождала целая дюжина придворных дам. Все рыцари молили их повязать знак отличия им на копья.

— Твоя сказка, случайно, не про любовь? — с подозрением спросил Бран. — Ходор такие не очень-то любит.

— Ходор, — подтвердил Ходор.

— Он любит, когда рыцари сражаются с чудовищами.

— Рыцари иногда тоже бывают чудовищами, Бран. Юноша с болот шел через поле, радовался весеннему дню и никого не трогал, но тут его начали задирать трое оруженосцев. Все они были не старше пятнадцати лет, но выше его ростом. Они полагали, что этот мир принадлежит им и что болотный житель не имеет права в нем находиться. Они отняли у него острогу, повалили его на землю и обозвали лягушатником.

— Это были Уолдеры? — Уолдер Малый вполне мог так поступить.

— Имен своих они не назвали, но он хорошо запомнил их лица и задумал им отомстить. Они толкали и пинали его каждый раз, как он пытался встать. Но тут подала голос девушка-волчица. «Вы бьете человека моего отца», — грозно прорычала она.

— У нее было две ноги или четыре?

— Две. Она набросилась на оруженосцев с турнирным мечом, и они разбежались. Юноша был весь в синяках и в крови, и она отвела его в свое логово, где обмыла и перевязала его раны. Там он встретился со всей ее стаей: свирепым волком-вожаком, тихим волком и волчонком, самым младшим из них четверых.

В тот вечер в Харренхолле давали пир, чтобы ознаменовать открытие турнира, и девушка-волчица настояла, чтобы юноша с болот тоже пошел туда. Он был высокого рода и имел такое же право получить место на скамье, как всякий другой. Ей было нелегко отказать. Волчонок подобрал юноше подобающий для королевского пира наряд, и тот отправился в великий замок.

В замке Харрена он ел и пил вместе с волками и их вассалами: жителями курганов, лосями, медведями и водяными. Принц-дракон спел песню, столь печальную, что девушка-волчица прослезилась, но когда младший волчонок стал ее дразнить, она вылила вино ему на голову. Черный брат произнес речь, призывая рыцарей вступать в Ночной Дозор. Штормовой лорд победил рыцаря черепов и поцелуев в винопийственном поединке. Девушка с веселыми пурпурными глазами протанцевала с белым мечом, красным змеем, лордом грифонов, а напоследок с тихим волком — это волк-вожак попросил ее за брата, слишком застенчивого, чтобы встать со скамьи.

И вот среди этого веселья юноша увидел трех оруженосцев, напавших на него. Один служил рыцарю с вилами, другой дикобразу, третий рыцарю с двумя башнями на камзоле — эмблемой, хорошо известной всем жителям болот.

— Фреи, — вставил Бран. — Фреи с Переправы.

— Да — как теперь, так и в те времена. Девушка-волчица тоже увидела их и указала на них своим братьям. «Я могу дать тебе коня и доспехи по твоему росту», — предложил волчонок. Юноша поблагодарил его, однако не дал ответа. Сердце у него разрывалось. Жители болот ростом меньше большинства людей, но не менее их горды. Он не был рыцарем — ведь на болотах они не водятся. Мы чаще садимся в лодку, чем на коня, и наши руки созданы для весел, а не для копий. Юноша очень хотел отомстить, но боялся, что только выставит себя дураком и посрамит свой народ. Тихий волк пригласил юношу ночевать в свой шатер, но перед сном тот опустился на колени у кромки озера, обратившись к Острову Ликов, и помолился старым богам Севера и Перешейка.

— Неужели ты никогда не слышал эту сказку от своего отца? — спросил Жойен.

— Сказки нам рассказывала только Нэн. Ты продолжай, Мира, не останавливайся.

Ходор, придерживаясь, видно, того же мнения, произнес:

— Ходор. Ходор ходор ходор ходор.

— Ну, если ты правда хочешь услышать остальное…

— Хочу. Рассказывай.

— Турнир должен продолжаться пять дней. В него входили большая семисторонняя общая схватка, состязания стрелков, метание топоров, скачки и певческий турнир…

— Да ну их всех. — Бран нетерпеливо поерзал в своей корзине. — Рассказывай про рыцарей.

— Как моему принцу угодно. Королевой любви и красоты была дочь замка, и защищали ее четверо братьев и дядя, но все четверо сыновей замка потерпели поражение в первый же день. Победители недолго наслаждались славой и тоже покинули поле. Случилось так, что к концу первого дня в числе победителей оказался рыцарь-дикобраз, а утром второго дня рыцарь с вилами и рыцарь с башнями тоже одержали победу. Но к вечеру того же второго дня, когда тени стали длинными, на ристалище появился таинственный рыцарь.

Бран довольно кивнул. На турнирах часто появляются таинственные рыцари в шлемах, скрывающих лица, и со щитами либо чистыми, либо носящими никому не известную эмблему. Иногда они оказываются прославленными бойцами. Рыцарь-Дракон однажды выиграл турнир под именем Рыцаря Слез, чтобы назвать свою сестру королевой любви и красоты вместо королевской фаворитки. А Барристан Смелый выступал переодетым дважды, и в первый раз ему было всего лишь десять лет.

— Спорю, что это был юноша с болот.

— Этого никто не знает, однако таинственный рыцарь был мал ростом, и доспехи, составленные из кусков и обрывков, плохо сидели на нем. Эмблема на его щите изображала сердце-дерево старых богов, белое чардрево с красным ликом.

— Может быть, он приехал с Острова Ликов. Он был зеленый? — В сказках старой Нэн у хранителей острова была темно-зеленая кожа и листья вместо волос, а порой и оленьи рога, но вряд ли таинственный рыцарь смог бы надеть шлем, будь у него рога. — Спорю, что его послали старые боги.

— Возможно. Таинственный рыцарь склонил копье перед королем и поскакал в конец поля, где стояли павильоны пятерых победителей. Ты, конечно, уже угадал тех троих, которых он вызвал.

— Рыцаря-дикобраза, рыцаря с вилами и рыцаря с башнями. — Бран слышал слишком много сказок, чтобы не догадаться. — Говорю тебе, это юноша с болот.

— Кто бы он ни был, древние боги дали силу его деснице. Сначала он одержал верх над рыцарем-дикобразом, потом над рыцарем с вилами и рыцарем с башнями. Никто из них особой любовью не пользовался, и простой народ громко приветствовал Рыцаря Смеющегося Древа, как прозвали нового победителя. Когда побежденные противники захотели выкупить у него своих коней и доспехи, он произнес громовым голосом: «Научите своих оруженосцев правилам чести, иного выкупа мне не нужно». Оруженосцев строго наказали, и рыцарям вернули коней и доспехи. Итак, молитва юноши не осталась без ответа, кто бы ему ни помог — зеленые люди, старые боги или Дети Леса.

Подумав немного, Бран решил, что это хорошая сказка.

— А что было потом? Рыцарь Смеющегося Древа выиграл турнир и женился на принцессе, да?

— Нет. В ту ночь штормовой лорд и рыцарь черепов и поцелуев поклялись узнать, кто он, и сам король поощрял их вызвать его на поединок, говоря, что тот, кто скрывается под шлемом, ему не друг. Но на следующее утро, когда герольды затрубили в трубы и король занял свое место, на поле вышли только двое победителей. Рыцарь Смеющегося Древа исчез. Король разгневался и даже послал на его поиски своего сына, принца-дракона, но в итоге нашли только его щит, висящий на дереве. В конце концов победителем турнира стал принц-дракон.

— О-о. — Бран подумал еще немного. — Хорошая сказка, только лучше бы его оскорбили рыцари, а не их оруженосцы. Тогда юноша с болот мог бы убить их всех, а то с этим выкупом как-то глупо получилось. И еще таинственный рыцарь должен был всех победить, выиграть турнир и объявить девушку-волчицу королевой любви и красоты.

— Она стала ею, — сказала Мира, — но это опять-таки другая, печальная, история.

— Ты уверен, что никогда не слышал эту сказку, Бран? — настаивал Жойен. — Твой лорд-отец тебе ее не рассказывал?

Бран потряс головой. Уже вечерело, и длинные тени ползли вниз по горам, проталкивая черные пальцы между соснами. Если юноша с болот сумел побывать на Острове Ликов, то и он, может быть, сумеет. Все сказки сходятся на том, что зеленые люди владеют волшебной силой. Может быть, они вернут ему способность ходить и даже сделают его рыцарем. Сделали же они рыцарем юношу с болот, пусть всего на один день. Брану и дня хватило бы.

Давос

Тюрьма была куда более теплой, чем полагается быть тюрьме.

Темнота, впрочем, соблюдалась. Сквозь решетку проникал мигающий оранжевый свет от факела на внешней стене, но задняя половина камеры тонула во мраке. Сырость тоже присутствовала — иначе и быть не могло на острове вроде Драконьего Камня, который море окружает со всех сторон. И крысы здесь водились, как во всякой тюрьме, если не в большем числе.

Но на холод Давос не мог пожаловаться. В подземных каменных коридорах замка всегда тепло — Давос слышал, что чем ниже ты спускаешься, тем теплее становится. Он, насколько мог судить, находился довольно низко, и стена его камеры часто бывала теплой на ощупь. Быть может, старые сказки не лгут и замок в самом деле сложен из адского камня.

Когда Давоса привели сюда, он был очень болен. Кашель, мучивший его со дня битвы, усилился, и лихорадка трясла его почем зря. На губах вздулись кровавые пузыри, и дрожь не проходила, хотя в темнице и было тепло. Давос думал, что долго не протянет и скоро умрет здесь, во мраке.

Но вскоре он понял, что заблуждался в этом, как и во многом другом. Ему смутно вспоминались мягкие руки, твердый голос и устремленный на него взгляд молодого мейстера Милоса. Мейстер поил его горячим чесночным отваром и маковым молоком. Мак погружал Давоса в сон, и пока он спал, ему ставили пиявки, чтобы вытянуть дурную кровь. Так он, во всяком случае, предполагал по следам, которые находил у себя на руках, когда просыпался. Недолгое время спустя кашель прекратился, волдыри на губах пропали, а в отваре стали появляться кусочки белой рыбы, морковка и лук. В конце концов Давос почувствовал себя крепче, чем когда-либо с тех пор, как «Черная Бета» развалилась под ним, скинув его в реку.

Его охраняли попеременно двое тюремщиков. Один был коренастый, с могучими плечами и громадными сильными руками. Он всегда носил кожаный нагрудник с железными заклепками и раз в день приносил Давосу миску овсянки, порой подслащивая ее медом или добавляя немного молока. Другой тюремщик, постарше, был сутул и желт, с немытыми волосами и бугристой кожей, носивший белый дублет с вышитым на груди золотой нитью кольцом из звезд. Дублет, слишком короткий и широкий для него, был к тому же грязным и рваным. Этот приносил мясо или рыбу, а однажды даже половину пирога с угрями. Это блюдо оказалось таким жирным, что Давос не удержал его в себе, но все равно, узникам такое нечасто перепадает.

В толстых стенах не было окон, и в темницу не проникали ни солнце, ни луна. День или ночь Давос различал только по тюремщикам. Они не разговаривали с ним, хотя и не были немыми — он знал это по отрывочным словам, которыми они порой перебрасывались при смене караула. Они даже имен своих ему не назвали, поэтому он сам придумал им имена, назвав коренастого Овсянкой, а сутулого Угрем. Он отличал день от ночи по пище, которую они ему приносили, и по смене факелов снаружи.

В темноте начинаешь чувствовать себя одиноким и тоскуешь по звуку человеческого голоса. Давос заговаривал с тюремщиками всякий раз, как они входили к нему — принести ему еду или вынести ведро с нечистотами. Он знал, что они останутся глухи к мольбам о свободе и милосердии, и просто задавал им вопросы, надеясь, что когда-нибудь они ответят. Что слышно о войне? Здоров ли король? Он спрашивал о своем сыне Деване, о принцессе Ширен, о Салладоре Саане. Какая теперь погода? Начались ли уже осенние штормы? Ходят ли еще корабли по Узкому морю?

О чем бы он ни спрашивал, они все равно не отвечали, хотя Овсянка иногда смотрел так, что Давосу казалось, будто он вот-вот заговорит. С Угрем даже и этого не случалось. «Я для него не человек, — думал Давос, — я камень, который ест, гадит и разговаривает». Со временем он решил, что Овсянка ему куда больше по душе. Тот по крайней мере признавал, что Давос живой, и в этом проявлял своего рода доброту. Давос подозревал, что он и крыс подкармливает, потому их и расплодилось так много. Однажды ему послышалось, что тюремщик разговаривает с ними, как с детьми, — или, может быть, просто приснилось.

Одно было ясно: уморить его здесь не собираются. Им зачем-то нужно сохранить ему жизнь. Давосу не хотелось думать о том, что это может означать. Лорда Сангласса и сыновей сира Губарда Рамбтона тоже некоторое время держали в темнице, чтобы потом сжечь их на костре. Надо было уступить морю, думал Давос, глядя на факел за прутьями решетки. Или дать парусу пройти мимо и умереть на своей скале. Лучше бы меня пожрали крабы, чем огонь.

Однажды ночью, доедая свой ужин, он вдруг ощутил, как на него пахнуло жаром. Он посмотрел через решетку и увидел ее — в алом платье, с большим рубином на шее, с красными глазами, горящими столь же ярко, как освещающий ее факел.

— Мелисандра, — произнес он со спокойствием, которого не чувствовал.

— Луковый Рыцарь, — ответила она столь же спокойно, как будто они повстречались на лестнице или во дворе. — Как ваше здоровье?

— Лучше, чем прежде.

— Вы в чем-то нуждаетесь?

— Да. Мне нужны мой король и мой сын. — Он отставил миску и встал. — Вы пришли, чтобы сжечь меня?

Ее странные красные глаза разглядывали его сквозь прутья.

— Это плохое место, правда? Темное и скверное. Благое солнце и яркая луна не заглядывают сюда. Между вами и тьмой стоит только это, Луковый Рыцарь. — Она указала на факел. — Этот маленький огонь, этот дар Рглора. Может быть, мне его погасить?

— Нет. — Он подался к решетке. — Не надо. — Он просто не выдержит, если останется в полном мраке, в обществе одних только крыс.

Красная женщина искривила губы в улыбке.

— Я вижу, вы начинаете любить огонь.

— Мне нужен этот факел. — Давос сжал кулаки. Не станет он ее умолять. Не станет.

— Я тоже как этот факел, сир Давос. Мы оба с ним орудия Рглора и создана с единственной целью — разгонять тьму. Вы мне верите?

— Нет. — Пожалуй, надо было солгать и сказать ей то, что она хотела услышать, но Давос слишком привык говорить правду. — Вы сама порождаете тьму. Я видел это в подземелье Штормового Предела, когда вы разродились у меня на глазах.

— Неужто храбрый Луковый Рыцарь так испугался мимолетной тени? Позвольте приободрить вас. Тени рождаются только от света, а королевский огонь стал так слаб, что я не смею больше черпать из него, чтобы зачать еще одного сына. Это могло бы убить отца. — Мелисандра подошла поближе. — Возможно, с другим мужчиной… чье пламя пылает высоко и ярко… если вы взаправду хотите послужить делу своего короля, приходите ночью ко мне в спальню. Я доставила бы вам удовольствие, которого вы еще не знали, и зачала бы от вашего жизненного огня…

— …исчадие тьмы. — Давос попятился. — Я не желаю иметь никакого дела ни с вами, миледи, ни с вашим богом. Да сохранят меня Семеро.

— Гансера Сангласса они не сохранили, — вздохнула Мелисандра. — Он молился трижды на дню и носил на щите семь семиконечных звезд, но когда Рглор простер к нему руку, его молитвы превратились в вопли, и он сгорел. К чему цепляться за этих ложных богов?

— Я поклонялся им всю свою жизнь.

— Всю жизнь, Давос Сиворт? Почему бы не добавить «прошлую жизнь»? — Мелисандра с грустью покачала головой. — Вы не боялись говорить правду королям, отчего же вы лжете себе? Раскройте глаза, сир рыцарь.

— И что же я должен увидеть, когда их раскрою?

— То, как устроен мир. Истина повсюду, стоит только посмотреть. Ночь темна и полна ужасов, день ярок, прекрасен и полон надежд. Одна черна, другой бел. Есть лед и есть огонь, любовь и ненависть, горькое и сладкое, мужчина и женщина, боль и удовольствие, зима и лето, добро и зло. — Она сделала еще шаг в его сторону. — Жизнь и смерть. Повсюду противоположности, повсюду война.

— Война?

— Да. Сторон две, Луковый Рыцарь. Не семь, не одна, не сто и не тысяча. Две. Думаете, я проехала полмира для того, чтобы посадить какого-то тщеславного короля на пустой трон? Война идет от начала времен, и прежде чем она закончится, каждый человек должен выбрать одну из сторон. На одной стоит Рглор, Владыка Света, Огненное Сердце, Бог Пламени и Тени. Ему противостоит Великий Иной, чье имя запретно, Владыка Тьмы, Ледяная Душа, Бог Ночи и Ужаса. Мы должны выбирать не между Баратеоном и Ланнистером, Старком и Грейджоем, но между жизнью и смертью. Между тьмой и светом. — Она стиснула прутья его решетки тонкими белыми пальцами, и казалось, что рубин у нее на горле пульсирует собственным светом. — Скажите же правду, сир Давос Сиворт: горит ваше сердце огнем Рглора или в нем властвуют мрак, холод и черви? — Она протянула руку сквозь решетку и приложила к его груди, как бы нащупывая истину через слои плоти, кожи и шерстяной ткани.

— Мое сердце полно сомнений, — медленно ответил Давос.

— Ах, Давос, — вздохнула Мелисадра. — Хороший рыцарь честен во всем, даже и в свой черный день. Хорошо, что вы не стали мне лгать — я бы все равно узнала. Слуги Иного часто скрывают черные сердца за веселыми огнями, и поэтому Рглор дает своим жрецам силу видеть правду сквозь обман. — Мелисандра немного отошла от решетки. — Зачем вы хотели убить меня?

— Я вам скажу, если и вы скажете, кто меня выдал. — Это мог быть только Салладор Саан, но Давос и теперь молился, чтобы это оказалось неправдой.

Красная женщина рассмеялась.

— Никто вас не выдавал, Луковый Рыцарь. Я прочла ваши намерения в пламени. В пламени…

— Если вы способны видеть в пламени будущее, как получилось, что нас сожгли на Черноводной? Вы отдали огню моих сыновей… мои сыновья, мои люди, мой корабль, все сгорело…

— Вы несправедливы ко мне, Луковый Рыцарь. К тому огню я не имею отношения. Будь я с вами, битва завершилась бы по-другому. Но его величество был окружен неверующими, и гордость в нем пересилила веру. Он понес суровое наказание, однако извлек урок из своей ошибки.

«Выходит, мои сыновья послужили уроком для короля?» Рот Давоса сжался.

— Теперь в Ваших Семи Королевствах царит ночь, — продолжала красная женщина, — но вскоре солнце взойдет снова. Война продолжается, Давос Сиворт, и скоро кое-кто узнает, что даже тлеющий под пеплом уголь способен разжечь большой пожар. Старый мейстер видел в Станнисе только человека. Вы видите в нем короля, но оба вы не правы. Он избранник Владыки, воин огня. Я видела в пламени, что он возглавит битву с тьмой. Пламя не лжет, иначе вас бы не было здесь. В пророчестве сказано: когда воссияет красная звезда и опустится тьма, Азор Ахаи возродится вновь среди дыма и соли и пробудит драконов из камня. Красная звезда пришла и ушла, а место дыма и соли — это Драконий Камень. Станнис Баратеон — вот возрожденный Азор Ахаи! — Ее красные глаза пылали как два костра и смотрели в самую душу. — Вы мне не верите. Вы сомневаетесь в истине Рглора даже теперь… однако ж уже послужили ему и послужите снова. Я оставлю вас, чтобы вы обдумали все, что я сказала. А поскольку Рглор — источник добра, я оставлю вам и факел.

Она улыбнулась, взметнула алыми юбками и ушла, оставив за собой только свой запах — и факел. Давос уселся на пол, обхватив руками колени, омываемый дрожащим светом. Шаги Мелисандры затихли, и слышно было только, как скребутся крысы. Лед и огонь. Черное и белое. Тьма и свет. Давос не мог отрицать власти ее бога. Он видел тень, вылезшую из чрева Мелисанды, притом жрица знала то, что знать никак не могла. Она прочла его намерения в пламени… Утешительно узнать, что Салла его не продавал, но то, что красная женщина способна читать его секреты в пламени, тревожило Давоса сверх всякой меры. И что она подразумевала, сказав, что он уже послужил ее богу и послужит еще? Это Давосу тоже очень не нравилось.

Давос поднял глаза и долго смотрел на факел, не мигая, следя, как колеблется пламя. Он пытался проникнуть за огненную завесу и разглядеть, что живет там, в глубине — но там не было ничего, кроме огня, а его глаза скоро начали слезиться.

Полуослепший и усталый, Давос свернулся на соломе и поддался сну.

Три дня спустя (Овсянка приходил трижды, а Угорь дважды) Давос услышал снаружи голоса. Он тут же сел, прислонившись спиной к стене, и стал прислушиваться. В его неизменяющемся мире это было нечто новое. Шум шел слева, от лестницы, ведшей наверх.

— …безумие! — с молящими нотами кричал мужской голос. Кричащего тащили двое стражников с пылающими сердцами на груди. Овсянка шел впереди, бряцая ключами, сир Акселл Флорент — позади. — Акселл, — в отчаянии восклицал влекомый, — ради любви, которую ты ко мне питаешь, освободи меня. Ты не можешь так поступить, ведь я не изменник. — Это был пожилой человек, высокий и стройный, с серебристыми сединами, острой бородкой и длинным, породистым, искривленным от страха лицом. — Где Селиса, где королева? Я требую свидания с ней. Иные бы вас всех взяли! Отпустите меня!

Стражники не обращали внимания на его крики.

— Сюда, что ли? — спросил Овсянка, остановившись перед камерой. Давос встал и подумал, не ринуться ли наружу, когда откроют дверь. Но нет, это было бы безумием. Их слишком много, у стражников при себе мечи, а Овсянка силен, как бык.

Сир Акселл коротко кивнул.

— Пусть изменники насладятся обществом друг друга.

— Я не изменник!! — завопил узник. Овсянка тем временем отпер дверь. Узник был одет просто, в серый шерстяной дублет и черные бриджи, но его речь выдавала благородное происхождение. Только здесь это ему не поможет, подумал Давос.

Овсянка распахнул решетчатую дверь, и стражники по знаку сира Акселла швырнули узника внутрь. Тот чуть не упал, но Давос подхватил его. Незнакомец в тот же миг рванулся обратно к двери, но ее захлопнули прямо перед ним.

— Нет, — закричал он, — неееет. — Ноги внезапно подкосились под ним, и он медленно сполз на пол, цепляясь за железные прутья. Сир Акселл, Овсянка и двое стражников уже повернули прочь. — Вы не имеете права, — крикнул узник в их удаляющиеся спины. — Я десница короля!

В этот миг Давос узнал его.

— Вы Алестер Флорент.

Узник повернул к нему голову.

— А вы…

— Сир Давос Сиворт.

Лорд Алестер заморгал.

— Сиворт… да, Луковый Рыцарь. Вы пытались убить Мелисандру.

Давос не стал отпираться.

— У Штормового Предела вы носили красные с золотом доспехи, с цветами из ляпис-лазури на панцире. — Давос подал Флоренту руку и помог ему встать. Лорд Алестер стряхнул с себя грязную солому.

— Должен извиниться перед вами за свой теперешний вид, сир. Вся моя поклажа пропала, когда Ланнистеры вторглись в наш лагерь. Осталась только кольчуга, что была на мне, и перстни на пальцах.

«Перстни и сейчас при тебе», — подумал Давос, у которого и пальцев-то не было.

— Теперь в моем бархатном дублете и расшитом драгоценностями плаще щеголяет какой-нибудь кухарь или конюх, — продолжал лорд Алестер. — Но превратности войны не щадят никого. Не сомневаюсь, что и вы от них пострадали.

— Я потерял корабль, моих людей и четырех сыновей.

— Да проведет их Владыка Света сквозь мрак в лучший мир.

Да рассудит их Отец по справедливости, и да смилуется над ними Матерь, добавил про себя Давос, но не произнес этого вслух. Семерым нет больше места на Драконьем Камне.

— Мой сын теперь в Брайтуотере, где ему ничего не грозит, — сказал лорд, — но на «Ярости» погиб мой племянник, сир Имри, сын моего брата Райема.

Это сир Имри завел их на Черноводную, дав команду грести полным ходом и не обратив внимания на маленькие башенки в устье реки. Уж кого-кого, а его Давос помнил.

— Мой сын Марик был у вашего племянника гребным мастером. — Давос вспомнил, как в последний раз видел «Ярость», охваченную диким огнем. — На корабле никто не выжил?

— «Ярость» сгорела и пошла ко дну со всей своей командой. Ваш сын и мой племянник погибли, а с ними еще множество добрых людей. В тот день мы проиграли войну, сир.

Давос вспомнил, что говорила Мелисандра об углях под пеплом. Неудивительно, что этот человек оказался здесь.

— Его величество никогда не признает себя побежденным, милорд.

— Безумие, просто безумие. — Лорд Алестер снова опустился на пол, как будто ему было трудно стоять. — Станнис Баратеон никогда не займет Железного Трона. Разве это измена — говорить правду? Даже если эта правда горька? Флот его погиб, не считая лиссенийских кораблей, а Салладор Саан обратится в бегство от одного вида ланнистерского паруса. Большинство лордов, поддерживавших Станниса, перешли к Джоффри или расстались с жизнью…

— Даже лорды Узкого моря, присягнувшие Драконьему Камню?

Лорд Алестер слабо махнул рукой.

— Лорд Селтигар попал в плен и склонил колено. Монфорд Веларион погиб вместе со своим кораблем, Сангласса сожгла красная женщина, а лорд Бар-Эммон — это рыхлый юнец пятнадцати лет. Вот и все ваши лорды Узкого моря. Станнису остался только дом Флорентов против всей мощи Хайгардена, Солнечного Копья и Бобрового Утеса, а теперь и большинства штормовых лордов. Единственная наша надежда — это попытаться спасти хоть что-нибудь, заключив мир. Именно это я и намеревался сделать. Боги праведные, как они могут называть это изменой?

Давос встал и нахмурился.

— Что вы, собственно, сделали, милорд?

— Я не совершал измены. Не совершал. Я люблю короля не меньше, чем все они. Королева — моя родная племянница, и я остался верен ему, когда другие, кто поумнее, разбежались. Я его десница — как же я мог ему изменить?! Я хотел только спасти наши жизни… и нашу честь. — Лорд смочил языком губы. — Я написал письмо. Салладор Саан заверил меня, что у него есть человек, способный доставить мое послание в Королевскую Гавань, лорду Тайвину. Лорд Ланнистер человек разумный, а условия я предлагал честные… более чем честные.

— В чем они состояли, милорд?

— Здесь грязно, — молвил внезапно лорд Алестер. — И этот запах… откуда он?

— От ведра, — показал Давос. — Это наше отхожее место. Так что это были за условия?

Лорд уставился на ведро с ужасом.

— Лорд Станнис отречется от своих притязаний на Железный Трон и возьмет назад все, что говорил о незаконном происхождении Джоффри при условии, что король помирится с ним и оставит его лордом Драконьего Камня и Штормового Предела. Я, со своей стороны, поклялся сделать то же самое в обмен на возвращение мне замка Брайтуотер и всех наших земель. Я надеялся, что лорд Тайвин оценит мое предложение по достоинству. Ему предстоит еще разделаться со Огарками и с островитянами. Я предложил скрепить наш договор, выдав Ширен за брата Джоффри Томмена. Лучших условий для нас вообразить невозможно. Даже вы должны это признать!

— Верно, должен. — Если у Станниса не будет сына, Драконий Камень и Штормовой Предел вследствие такого брака когда-нибудь перейдут к Томмену, что, несомненно, пришлось бы по вкусу лорду Тайвину. Кроме того, Ширен осталась бы заложницей Ланнистеров на случай, если Станнису вздумается поднять новый мятеж. — А что сказал его величество, когда вы изложили эти условия ему?

— При нем постоянно находится красная женщина, и он, боюсь… не совсем в здравом уме. Эти разговоры о каменном драконе — настоящее безумие. Неужели он ничему не научился на примере Эйериона Огненного, девяти магов и алхимиков? На примере Летнего Замка? Из всех этих грез о драконах никогда ничего доброго не выходило — я так и сказал Акселлу. Мой замысел лучше. Надежнее. Станнис дал мне свою печать и облек властью правителя. Десница говорит от имени короля.

— Не в таком деле. — Давос, не будучи придворным, даже не пытался смягчить прямоту своих слов. — Не в натуре Станниса сдаваться, пока он верит в справедливость своих требований. И он ни за что не отречется от того, что говорил о Джоффри, поскольку верит, что это правда. Что до брака, Томмен родился от того же кровосмешения, что и Джеффри, и его величество скорее позволит Ширен умереть, чем отдаст ее подобному отродью.

На лбу Флорента пульсировала вздувшаяся вена.

— У него нет иного выбора.

— Ошибаетесь, милорд. Выбор у него есть: умереть королем.

— И прихватить с собой нас? Вы этого хотите, Луковый Рыцарь?

— Нет. Но я человек короля и не стану заключать мир без его согласия.

Лорд Алестер с беспомощным отчаянием посмотрел на него и залился слезами.

Джон

Последняя ночь выдалась безлунной, но небо в кои-то веки прояснилось.

— Я пойду на холм, поищу Призрака, — сказал Джон теннам около входа в пещеру, и они, проворчав что-то, пропустили его.

Как много звезд, думал он, поднимаясь по склону, заросшему соснами, елями и ясенями. В свое время мейстер Лювин учил его различать звезды. Джон заучил имена двенадцати небесных домов и их правителей, мог найти семь священных странников и навсегда подружился с Ледяным Драконом, Сумеречным Котом, Лунной Девой и Мечом Зари. Эти друзья у них с Игритт были общими, но остальные — нет. Глядя на одни и те же звезды, они видели совсем разное. Королевская Корона для нее Колыбель, Жеребец — Рогатый Лорд; Красного Странника, которого септоны объявляют священной звездой Кузнеца, она называет Вором. Время, когда Вор находится в Лунной Деве, она считает благоприятным для похищения женщин. «В ту ночь, когда ты похитил меня, Вор светил ярко».

«Я не собирался тебя похищать, — возражал Джон. — Я даже не знал, что ты девушка, пока не приставил нож тебе к горлу».

«Если ты не собираешься убивать кого-то, но все-таки убиваешь, он от этого делается не менее мертвым», — стояла на своем Игритт. Джон никого еще не встречал упрямее ее, кроме разве что своей сестренки Арьи. Если она ему по-прежнему сестра. Да и была ли она ею? Он никогда не был настоящим Старком — только бастардом лорда Эдварда, не знающим своей матери, и мог называть Винтерфелл своим домом не с большим правом, чем Теон Грейджой. И даже этого дома он лишился. Когда брат Ночного Дозора произносит свою клятву, он порывает со старой семьей и приобретает новую, и этих братьев Джон Сноу тоже потерял.

Призрака он, как и ожидал, нашел на вершине холма. Белый волк никогда не выл, но что-то тем не менее тянуло его на высокие места. Он сидел и дышал белым паром, устремив красные глаза к звездам.

— У тебя для них тоже есть свои имена? — Джон опустился на одно колено рядом с волком и почесал густой белый мех у него на шее. — Заяц, Лань, Волчица? — Призрак лизнул шершавым мокрым языком струпья, оставшиеся на лице Джона от орлиных когтей. Теперь этот орел пометил их обоих. — Призрак, — тихо сказал Джон, — завтра мы будем перебираться на ту сторону. Там нет ступенек, нет подъемных клетей, и тебя я перетащить не смогу. Нам придется расстаться, понимаешь?

В темноте красные волчьи глаза казались черными. Он молча, как всегда, ткнулся мордой в шею Джона, дохнул горячим паром. Одичалые прозвали Джона оборотнем, но оборотень из него никудышный. Он не умеет влезать в волчью шкуру в отличие от того же Орелла, который перед смертью вошел в орла.

Однажды ему, правда, приснился сон, что он глазами Призрака смотрит с высоты на долину Молочной, где Манс собрал свое войско, и сон этот оказался вещим — но сейчас он не спит, и у него нет ничего, кроме слов.

— Тебе нельзя со мной. — Джон держал волчью голову в ладонях, заглядывая ему в глаза. — Ты должен пойти в Черный Замок, понимаешь? Черный Замок. Ты ведь сможешь найти его? Дом? Просто беги вдоль ледяной горы, на восток, на солнце, и ты найдешь. В Черном Замке тебя узнают, и твой приход, может быть, насторожит их. — Хорошо бы послать с Призраком записку, но у него нет ни чернил, ни пергамента, ни даже гусиного пера, да и риск разоблачения был бы слишком велик. — Мы с тобой встретимся там, в Черном Замке, но туда тебе придется добираться самому. Какое-то время нам придется охотиться поодиночке.

Волк освободился из рук Джона, насторожив уши, и вдруг умчался прочь. Он пронесся по кустам, перескочил через кучу валежника и устремился вниз с холма, мелькая бледной тенью между деревьев. Куда это он — в Черный Замок? Или гонится за зайцем? Если бы знать. Да, оборотень из Джона, как видно, такой же плохой, как брат Дозора или шпион.

Ветер, пахнущий хвоей, шуршал в деревьях, теребя его выцветшую черную одежду. На юге высилась темная Стена — огромная тень, заслоняющая звезды. Холмистая местность заставляла Джона предполагать, что они находятся где-то между Сумеречной Башней и Черным Замком, скорее всего ближе к Башне. Уже много дней они пробирались на юг между глубоких озер, тянущихся длинными тонкими пальцами по дну узких долин и окруженных кремнистыми, поросшими сосняком холмами. Быстро по таким местам не поскачешь, зато они облегчают задачу тем, кто хочет подобраться к Стене незамеченным.

Разведчикам одичалых. Таким, как они, таким, как он.

Там, за Стеной, лежат Семь Королевств. Там сосредоточено все, что он поклялся защищать. Он произнес присягу, поклялся своей жизнью и честью, и сейчас ему полагалось бы нести караул там, наверху. Полагалось бы поднести к губам рог и призвать Ночной Дозор к оружию. Но рога у него нет. Он мог бы, пожалуй, стащить его у кого-нибудь из одичалых, но к чему бы это привело? Даже если он затрубил бы в рог, его бы никто не услышал. Стена простирается на сто лиг в длину, а людей в Дозоре прискорбно не хватает. Все его крепости, кроме трех, покинуты, и на сорок миль вокруг не найти, пожалуй, ни единого брата, кроме Джона. Если он все еще брат Дозора.

Он должен был попытаться убить Манса там, на Кулаке, даже если это стоило бы ему жизни. Куорен Полурукий поступил бы именно так. Но Джон промедлил и упустил свой случай. На следующий день он уже выехал в поход вместе с магнаром Стиром, Ярлом и еще сотней человек — лучших разведчиков и теннов. Он говорил себе, что скрывается лишь до поры до времени, что в подходящий миг он убежит и поскачет в Черный Замок. Но подходящий миг так и не настал. На ночлег они большей частью останавливались в покинутых деревнях, и Стир всегда наряжал дюжину своих теннов караулить лошадей. Ярл подозрительно следил за Джоном, а Игритт не отходила от него ни днем, ни ночью.

Два сердца, которые бьются, как одно. Насмешливые слова Манса отдавали горечью. Джон редко когда чувствовал себя таким сбитым с толку. «У меня нет выбора, — сказал он себе в первый раз, когда она скользнула под его спальные шкуры. — Если я откажу ей, она поймет, что я предатель. Я играю роль, которую велел мне играть Полурукий».

Его тело исполняло роль достаточно охотно. Он прижался губами к ее рту, рука нашла ее грудь под замшевой рубашкой, мужское естество напряглось, коснувшись ее бугорка сквозь одежду. А как же клятва? — подумал он, вспоминая рощу чардрев, где принес ее, круг из девяти огромных белых деревьев, красные лики на стволах, которые глядели на него и слушали. Но ее пальцы уже развязывали ее тесемки, ее язык проник ему в рот, ее рука вытащила его член из-под одежды, и он перестал думать о чардревах. Она укусила его за шею, а он зарылся носом в ее густые рыжие волосы. Она счастливая — ее поцеловал огонь. «Ну что, хорошо?» — прошептала она, направив его в себя. Внизу она была ужасно мокрая и уже не девушка, это ясно, но Джону было все равно. Его клятва, ее невинность — все это не имело значения, осталось только ее тепло, ее губы, ее пальцы, теребящие его сосок. «Сладко, правда? — спросила она снова. — Не так быстро, медленнее, вот так. Теперь вот тут, вот тут, да, хорошо. Ты ничегошеньки не знаешь, Джон Сноу, но я тебя научу. Крепче теперь. Да-а».

«Это только роль, — напомнил он себе потом, — роль, которую я играю. Я должен был это сделать, чтобы доказать, что нарушил свою клятву. И внушить Игритт доверие к себе». Больше это никогда не повторится. Он остается братом Ночного Дозора и сыном Эддарда Старка. Он уже сделал то, что от него требовалось, и доказал, что должен был доказать.

Но доказывать было очень приятно, а потом Игритт уснула, положив голову ему на грудь, и это тоже имело свою сладость, опасную сладость. Он снова вспомнил о чардревах и о словах, которые произнес перед ними. Это случилось только раз, и обойтись без этого нельзя было. Даже отец споткнулся однажды, когда нарушил свои брачные обеты и произвел на свет бастарда. Джон поклялся себе, что с ним этого больше никогда не случится.

В ту же ночь это случилось еще дважды и повторилось утром, когда Игритт, проснувшись, нашла его готовым. Одичалые к тому времени уже зашевелились и не могли не заметить того, что происходило под грудой шкур. Ярл велел им поторопиться, пока он не окатил их водой. Как собаку, подумал после Джон. Выходит, он превратился в кобеля? Ты — брат Ночного Дозора, шептал тихий голос внутри, но с каждой ночью он становился все слабее, а когда Игритт целовала его уши или кусала шею, Джон и вовсе его не слышал. Неужели и с отцом, когда он забыл о чести в постели матери Джона, происходило то же самое?

Кто-то поднимался к нему на холм, и Джон на миг подумал, что это вернулся Призрак, но волк никогда не производил такого шума. Джон плавным движением извлек из ножен Длинный Коготь, но это оказался один из теннов, коренастый, в бронзовом шлеме.

— Сноу, иди, — сказал он. — Магнар зовет. — Тенны говорили на древнем языке, и мало кто знал на общем больше нескольких слов.

Джону было наплевать на зов магнара, но спорить с человеком, который едва его понимал, не имело смысла, и он вслед за тенном зашагал вниз.

Вход в пещеру представлял собой трещину в скале, куда едва могла пройти лошадь. Ее наполовину заслоняла гвардейская сосна. Пещера выходила на север, и зарево костров не могли заметить со Стены. Даже если этой ночью по Стене вдруг прошел бы караул, братья не увидели бы ничего, кроме холмов, сосен и ледяного блеска звезд на частично замерзшем озере. Манс хорошо обдумал свою вылазку.

Внутри скалы двадцатифутовый каменный коридор вел к пещере величиной с Великий Чертог Винтерфелла. Среди колонн горели костры, и дым ложился копотью на потолок. У одной из стен, рядом с мелким прудом, стояли стреноженные лошади. Отверстие посередине пола выходило, пожалуй, в еще более просторную пещеру, но темнота мешала ее рассмотреть. Где-то там, внизу, шумел подземный поток.

Ярл находился рядом с магнаром. Манс назначил командирами их обоих, и Джон давно заметил, что Стиру это не по вкусу. Молодой Ярл, по выражению Манса, был «забавой» Вель, сестры его королевы Даллы, а стало быть, приходился Королю за Стеной чем-то вроде родственника. Магнара явно возмущало то, что он вынужден делить свою власть с другим. Он вел с собой сотню теннов, впятеро больше, чем Ярл, и часто вел себя как единственный командир. Однако Джон знал, что на ту сторону их будет переводить Ярл. Молодому воину было не больше двадцати, но он уже восемь лет ходил в набеги и с дюжину раз перебирался через Стену с такими вожаками, как Альфин Убийца Ворон и Плакальщик, а последнее время и с собственным отрядом.

Магнар не стал ходить вокруг да около.

— Ярл говорит, что там, наверху, иногда проходят вороны. Расскажи все, что ты знаешь об этих караулах.

Джон охотно отказался бы отвечать, но он знал, что Стир убьет его при малейшем признаке неповиновения — и его, и Игритт, только за то, что она его женщина.

— В каждом карауле четверо человек, двое разведчиков и двое строителей. Строители должны замечать трещины, проталины и прочие неполадки, а разведчики высматривают врагов. Передвигаются они верхом на мулах.

— На мулах? — нахмурился Стир. — Так ведь это медленно.

— Медленно, зато мулы лучше ходят по льду, а дорожки подальше от Черного Замка давно уже не посыпались гравием. Мулов разводят в Восточном Дозоре и учат сохранять устойчивость на скользких дорогах.

— Они всегда ездят поверху?

— Нет. Каждый четвертый караул проходит внизу, проверяя, нет ли у основания трещин или следов подкопа.

Магнар кивнул.

— Даже в далекой Тенни знают об Арсоне Ледовом Топоре и его туннеле.

Джон тоже знал эту легенду. Арсон Ледовый Топор успел прорубить путь до середины Стены, когда его обнаружили разведчики Ночного Дозора. Они не стали мешать ему в его работе, а просто замуровали выход камнем, льдом и снегом. Скорбный Эдд говорил, что если приложить ухо к Стене, до сих пор слышно, как Арсон рубит лед своим топором.

— Когда и как часто проходят эти караулы?

— Как когда, — пожал плечами Джон. — Я слышал, лорд-командующий Кворгил каждые три дня слышал их из Черного Замка до Восточного Дозора и каждые два — до Сумеречной Башни. Но тогда в Дозоре было больше людей. Лорд-командующий Мормонт предпочитает менять количество караулов и дни их отправления, чтобы чужие не знали, когда их ожидать. Иногда Старый Медведь посылает даже более многочисленные отряды в один из заброшенных замков на пару недель или на месяц. — Такую тактику изобрел дядя Джона — опять-таки для того, чтобы захватить врага врасплох.

— В Каменной Двери сейчас есть кто-нибудь? — спросил Ярл. — А в Сером Дозоре?

Выходят, они находятся между этими двумя замками? Джон не подал виду, что догадался.

— Когда я уходил со Стены, гарнизоны имелись только в Восточном Дозоре, Черном Замке и Сумеречной Башне. Не знаю, что Боуэн Мурш или сир Деннис предприняли с тех пор.

— Сколько ворон тогда оставалось в замках? — спросил Стир.

— В Черном Замке пятьсот, в Сумеречной Башне двести, в Восточном Дозоре около трехсот. — Триста человек Джон прибавил из головы. Если бы и на деле все было так просто…

Но Ярла ему провести не удалось.

— Он лжет, — сказал тот Стиру. — Или прибавляет тех, которые погибли на Кулаке.

— Не путай меня с Мансом, ворона, — предостерег Стир. — Если будешь лгать мне, я тебе язык отрежу.

— Я не ворона и не позволю обзывать себя лжецом. — Джон разогнул пальцы правой руки.

Магнар теннов пронизал его своими холодными серыми глазами.

— Скоро мы сами узнаем, сколько их, — помедлив, сказал он. — Ступай. Я пошлю за тобой, если захочу спросить еще о чем-то.

Джон сухо кивнул и пошел прочь. Если бы все одичалые походили на Стира, их было бы легче предать. Но тенны не такие, как прочий вольный народ. Их магнар объявляет себя последним из Первых Людей и правит ими железной рукой. Их маленькая страна Тенния — это высокогорная долина, затерянная между крайними северными вершинами Клыков Мороза и окруженная пещерными жителями, Рогоногими, великанами и людоедскими кланами вечно замерзших рек. Игритт говорила, что тенны свирепые бойцы и что магнар для них все равно что бог. Джон ей верил. Стир в отличие от Ярла, Хармы или Гремучей Рубашки требовал от своих людей полного повиновения — из-за этого Манс, несомненно, и выбрал его для похода на ту сторону Стены.

Джон прошел мимо теннов, сидящих вокруг костров на своих круглых бронзовых шлемах. Куда это подевалась Игритт? Ее вещи лежали рядом с его, но самой девушки и след простыл.

— Она взяла факел и пошла вон туда, — сказал Джону Кригг-Козел, показав на заднюю часть пещеры.

Джон отправился в указанную сторону и оказался в темном гроте среди целого лабиринта колонн и сталактитов. Он уже решил, что Игритт здесь быть не может, но тут услышал ее смех. Он пошел на звук, но через десять шагов уперся в сплошную стену из бело-розового камня. Опешив, он вернулся назад и только тогда разглядел темную дыру под мокрым каменным козырьком. Джон встал на колени, вслушиваясь в отдаленное журчание воды.

— Игритт?

— Я тут, — отозвался ее голос, сопровождаемый слабым эхом.

Джон прополз на четвереньках около дюжины шагов и очутился в другой пещере. Некоторое время его глаза привыкали к темноте — кроме факела Игритт, другого света здесь не было. Она стояла у маленького водопада, стекающего из трещины в скале в большой темный пруд. Блики огня, оранжевые с желтым, плясали на бледно-зеленой воде.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Джон.

— Я услышала, как вода журчит, и пошла посмотреть, насколько глубока эта пещера. Там есть проход, — она указала в ту сторону факелом, — который ведет еще ниже. Я прошла по нему шагов сто и вернулась.

— Значит, там тупик?

— Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Этому коридору конца нет. В этих холмах сотни пещер, и все они под землей связаны. Есть даже ход под вашу Стену — Ход Горна. Горн был Королем за Стеной. Он правил вместе со своим братом Генделом три тысячи лет назад. Они провели вольный народ через пещеры, а Дозору и невдомек было. Но когда они вышли наружу, волки из Винтерфелла набросились на них.

— Да, была такая битва, — вспомнил Джон. — Горн убил Короля Севера, но королевский сын подхватил отцовское знамя, надел его корону и, в свою очередь, убил Горна.

— А звон их мечей пробудил ворон и заглох на Стене, и те, вылетев черной тучей, обрушились на вольный народ сзади.

— Да. Гендел оказался между королем на юге, Амберами на востоке и Дозором на севере. Он тоже погиб.

— Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Гендел не погиб. Он пробился через полчища ворон и повел свой народ обратно на север, а волки с воем бежали за ними по пятам. Но Гендел знал пещеры не так хорошо, как Горн, и заблудился. — Игритт повела факелом, и вокруг нее заплясали тени. — Они спускались все глубже и глубже, а когда попробовали повернуть назад, все знакомые с виду ходы упирались в камень. Их факелы стали гаснуть один за другим, и они оказались в кромешной тьме. Больше их никто не видел, но в тихие ночи до сих пор слышно, как плачут под холмами их прапраправнуки, ища путь наверх. Слышишь?

Джон слышал только плеск воды и слабое потрескивание пламени.

— А ход, ведущий под Стену? Кто-нибудь знает, где он?

— Его пробовали искать, но те, кто спускался слишком глубоко, встречали детей Гендела, а дети Гендела всегда голодны. — Игритт, улыбаясь, вставила факел в расселину на стене пещеры и подошла к Джону. — Там, во тьме, нечего есть, кроме мяса, — зловеще прошептала она и куснула его за шею.

Джон уткнулся в ее волосы, и его ноздри наполнились ее запахом.

— Ты точь-в-точь как старая Нэн, когда она рассказывала Брану страшные сказки.

Игритт стукнула его кулаком в плечо.

— Так я, по-твоему, старуха?

— Ну, ты ведь старше меня.

— Старше и умнее. Ты ничего не знаешь, Джон Сноу, совсем ничего. — Она отодвинулась от него и скинула свой кроличий полушубок.

— Что ты делаешь?

— Показываю тебе, какая я старая. — Она расшнуровала и сняла верхнюю замшевую рубашку и стащила через голову все три нижние, шерстяные. — Хочу, чтобы ты поглядел на меня.

— Но нельзя же…

— Можно. — Переступая с ноги на ногу и покачивая грудями, она сняла один сапог, потом другой. Джон видел широкие розовые круги ее сосков. — Ты тоже, — приказала Игритт, рывком спустив свои овчинные штаны. — Хочешь смотреть — покажи себя. Ничего-то ты не знаешь, Джон Сноу.

— Я знаю, что хочу тебя, — вымолвил он внезапно, забыв и клятвы свои, и честь. Она стояла перед ним в чем мать родила, и его мужской корень стал твердым, как скалы вокруг. Он брал Игритт уже с полсотни раз, но всегда под шкурами, в окружении других людей, и ни разу не видел, как она красива. Ноги у нее худые, но мускулистые, а рыжие волосы между ног еще ярче, чем на голове. Может, это удваивает ее счастье? Джон привлек ее к себе. — Я люблю твой запах. Люблю твои волосы. Люблю твой рот и люблю, как ты целуешься. Люблю твою улыбку. Люблю твои грудки. — И он поцеловал их, одну за другой. — Люблю твои ножки-палочки и то, что между ними. — Он стал на колени и поцеловал ее там, сначала легко, но Игритт слегка расставила ноги, и он увидел розовое внутри и поцеловал покрепче. Игритт тихонько ахнула.

— Если ты так любишь меня, почему ты до сих пор одет? Ты ничего не знаешь, Джон Сноу, ниче… о-ох!

Потом, когда они лежали рядом на своей одежде, она спросила почти робко, насколько Игритт была свойственна робость:

— А то, что ты сделал… ртом… это лорды так делают со своими леди там, на юге?

— Не думаю. — Джон понятия не имел, что лорды делают со своими леди. — Мне просто… захотелось поцеловать тебя там, вот и все. И тебе это, кажется, понравилось.

— Да… кажется. Так тебя этому никто не учил?

— Нет, никто. Не считая тебя.

— Я лишила тебя невинности, — поддразнила она. Он ущипнул ее за ближний к нему сосок.

— Я был братом Ночного Дозора. — Был. Он сам так сказал. Кто же он теперь? Джон не хотел об этом думать. — А ты?

Игритт приподнялась на локте.

— Мне девятнадцать лет, я копьеносица и отмечена поцелуем огня. Не могла же я до сих пор оставаться невинной!

— Кто это был?

— Один парень на пиру, пять лет назад. Он приехал к нам для мены вместе со своими братьями, и волосы у него были огненные, как у меня. Я думала, он счастливый, а он оказался слабаком. Когда он вернулся и хотел украсть меня, Длинное Копье сломал ему руку и прогнал его, а больше он ни разу даже и не пытался.

— Так это был не Длинное Копье? — Джон испытал облегчение. Длинное Копье, неказистый и дружелюбный, нравился ему.

Игритт дала ему тумака.

— Скажешь тоже. Ты вот стал бы спать со своей сестрой?

— Длинное Копье тебе не брат.

— Мы из одной деревни. Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Настоящий мужчина крадет женщину в чужих краях, чтобы клан был крепче. Женщины, которые спят с братьями, отцами и родичами, оскорбляют богов, и те наказывают их больными и слабыми детьми. Даже уродцами.

— Крастер берет своих дочерей в жены, — заметил Джон.

Игритт снова его стукнула.

— Крастер скорее ваш, чем наш. Его отец был вороной — он украл женщину из деревни Белое Древо, а потом бросил ее и улетел обратно на Стену. Однажды она пришла в Черный Замок, чтобы показать вороне сына, но ваши братья затрубили в свои рога и прогнали ее. У Крастера черная кровь, и на нем лежит проклятие. — Она провела пальцами по животу Джона. — Я боялась, что и ты улетишь от меня на Стену. Ты был прямо сам не свой, когда украл меня.

Джон сел.

— Игритт, я тебя не крал.

— Еще как украл. Ты сиганул с горы, убил Орелла и приставил нож мне к горлу, не успела я схватиться за топор. Я думала, ты сейчас возьмешь меня или убьешь, или сделаешь и то и другое, но ты ничего не сделал. Потом я рассказала тебе сказку про Баэля-Барда, как он сорвал розу Винтерфелла, и думала, что уж теперь-то ты поступишь со мной таким же манером, а ты опять ничего. Ты ничего не знаешь, Джон Сноу. Правда, теперь ты кое-чему научился, — застенчиво улыбнулась она.

Джон внезапно заметил, как сильно мигает пламя.

— Пора идти, факел почти догорел.

— Ворона боится детей Гендела? — ухмыльнулась Игритт. — Тут не так глубоко, и я с тобой еще не покончила. — Она снова потянула его вниз и уселась на него верхом. — Ты не хочешь…

— Что?

— Сделать это еще раз? Ну, как лорды целуют? Я погляжу, нравится это тебе или нет.

Факел погас, но Джону было уже все равно.

Чувство вины вернулось к нему потом, но уже слабее, чем прежде. Если это так дурно, думал он, почему тогда боги сделали это таким приятным?

В их гроте стояла темень, и свет едва пробивался к ним из другой пещеры, где горели костры. Одеваясь, они натыкались друг на друга. Игритт ступила в пруд и взвизгнула от холодной воды, а когда Джон стал смеяться, сдернула его туда же. Они долго боролись и плескались, а в конце концов поняли, что поторопились с одеванием.

— Джон Сноу, — сказала она, когда его семя излилось в нее, — побудь еще здесь, во мне, милый. Давай не будем возвращаться к Стиру и Ярлу. Давай пойдем вниз и будем жить вместе с детьми Гендела. Не хочу уходить из этой пещеры. Не хочу.

Дейенерис

— Всех? — с сомнением переспросила девочка-рабыня. — Верно ли эти недостойные уши расслышали ваше величество?

Прохладный зеленый свет сочился сквозь цветные, ромбами, стекла скошенных треугольных стен, и бриз, залетающий в двери, приносил аромат цветов и фруктов из сада.

— Твои уши расслышали верно, — сказала Дени. — Я хочу купить их всех. Скажи это добрым господам.

Сегодня она оделась по-квартийски. Густо-лиловый шелк подчеркивал цвет ее глаз, оставляя левую грудь открытой. Пока добрые господа Астапора вполголоса совещались между собой, Дени пригубила терпкое вино из хурмы в высоком серебряном кубке. Она не могла разобрать все, что они говорят, но поняла, что в них взыграла алчность.

Каждому из восьми купцов прислуживали двое-трое рабов, а Граздану, самому старшему, целых шесть. Поэтому Дени, чтобы не казаться нищенкой, привела с собой Ирри и Чхику в шароварах из песочного шелка и расписных безрукавках, захватила Белобородого, Бельваса и своих кровных всадников. Сир Джорах стоял позади нее, потея в своем зеленом камзоле с черным медведем Мормонтов на груди. Запах его пота составлял здоровый противовес приторным духам, которыми поливали себя астапорцы.

— Всех, — проворчал Кразнис мо Наклоз, нынче благоухающий персиком. — Полных тысяч у нас восемь — она это имеет в виду, говоря «всех»? Есть еще шесть сотен, составляющих часть будущей девятой тысячи. Она их тоже возьмет?

— Да, — подтвердила Дени, когда ей перевели вопрос. — Восемь тысяч, шесть сотен… и тех, кто еще проходит обучение и не заслужил пока остроконечные шапки.

Кразнис обернулся к своим собратьям, и они снова начали совещаться. Переводчица назвала Дени их имена, но трудно было запомнить всех с первого раза. Четверо из них, кажется, носили имя Граздан — видимо, в честь Граздана Великого, основавшего на заре времен древний Гис. Все эти дородные мужчины с янтарной кожей, широконосые и темноглазые походили друг на друга. Их жесткие курчавые волосы были черными, темно-рыжими или представляли собой свойственную только гискарцам смесь черного с рыжиной. Все они носили токары — одеяние, дозволенное только свободнорожденным мужчинам Астапора.

Статус каждого из них указывала кайма на токаре. Об этом Дени сказал капитан Гролео. В этой прохладной зеленой комнате на вершине пирамиды двое работорговцев имели на себе токары с серебряной каймой, пятеро — с золотой, а у старейшины Граздана кайма состояла из крупного белого жемчуга, тихо звеневшего при каждом движении купца.

— Мы не можем продавать недоучившихся мальчишек, — заявил один из Гразданов с серебряной каймой.

— Можем, если у нее хватит золота, — возразил ему толстяк с золотой каймой.

— Они не могут считаться Безупречными. Они еще не убили своих младенцев. Если они поведут себя недостойно на поле боя, мы будем опозорены. И даже если завтра мы кастрируем пять тысяч новых мальчиков, пройдет десять лет, прежде чем они сгодятся для продажи. Что мы скажем другим покупателям, которые захотят приобрести Безупречных?

— Скажем, что им придется подождать, — сказал толстяк. — Золото в моем кошельке лучше грядущего золота.

Дени, предоставляя им спорить, попивала вино из хурмы и делала вид, что ничего не понимает. Она возьмет всех, какой бы ни была цена. В этом городе около ста работорговцев, но те восемь, что сидят перед ней, — самые влиятельные. Они соперничают, торгуя рабами для постели и работы в поле, писцами, ремесленниками и наставниками, но еще их предки заключили между собой союз для создания и продажи Безупречных. Из кирпича и крови выстроен Астапор, и люди в нем из кирпича и крови.

Окончательное решение объявил Кразнис.

— Скажи ей, что она получит восемь тысяч, если золота хватит. И шесть сотен тоже. А за остальными двумя тысячами пусть возвращается через год.

— Через год я буду уже в Вестеросе, — ответила Дени. — Они нужны мне сейчас. Многие из Безупречных, несмотря на свою выучку, падут в бою, и мне понадобятся мальчики, которые подберут уроненные ими мечи. — Она отставила кубок и наклонилась к маленькой переводчице. — Скажи добрым господам, что я возьму даже первогодков, еще сохранивших своих щенков. И заплачу за мальчика, кастрированного накануне, столько же, сколько за Безупречного в остроконечной шапке.

Девочка перевела это купцам, но они, как и прежде, ответили «нет».

Дени недовольно нахмурилась.

— Хорошо. Скажи, что я заплачу двойную цену, если они отдадут мне всех.

— Двойную? — Толстяк с золотой каймой только что слюну не пустил.

— Эта шлюшка просто дурочка, — сказал Кразнис. — С нее и втрое содрать можно. Она в такой крайности, что заплатит. Вдесятеро больше заплатит.

Высокий Граздан с острой бородкой говорил на общем языке, хотя и не так хорошо, как девочка.

— Ваше величество, — промолвил он, — Вестерос богатая страна, но вы пока не его королева. Даже Безупречные могут потерпеть поражение под натиском свирепых, одетых сталью рыцарей Семи Королевств. Напоминаю вам, что добрые господа Астапора не отдают мясо в обмен на обещания. Есть ли у вас золото и товары, чтобы заплатить за всех евнухов, которых вы желаете купить?

— Ответ вам известен лучше, нежели мне, добрый господин. Ваши люди побывали на моих кораблях и переписали каждую янтарную бусинку и каждый сосуд с шафраном. Итак, сколько у меня есть?

— Достаточно, чтобы купить одну тысячу, — с легкой презрительной улыбкой ответил работорговец. — Но вы сказали, что согласны заплатить двойную цену — стало быть, хватит только на пятьсот.

— За вашу красивую корону можно дать еще сотню, — добавил толстяк по-валирийски. — За корону с тремя драконами.

Дени дождалась, когда его слова переведут.

— Корона не продается. — В Визерисе, когда он продал корону их матери, не осталось ничего, кроме злобы. — Не стану я также продавать в рабство моих людей, отбирать у них коней и другое имущество. Но вы можете взять себе мои корабли — большую барку «Балерион» и галеи «Бхагар» и «Мираксес». — Она предупредила Гролео и других капитанов, что до этого может дойти, хотя они яростно возражали против такого решения. — Три крепких корабля стоят больше, чем скопище жалких евнухов.

Купцы снова посовещались, и остробородый объявил:

— Две тысячи. Это много, но добрые господа великодушны и понимают, сколь велика ваша нужда.

Две тысячи — слишком мало для того, что ей предстоит. Она должна получить всех. Дени знала, каким будет ее следующий шаг, но вкус этого был так горек, что даже вино из хурмы не могло помочь. Она долго и мучительно размышляла и не нашла другого выхода.

— Отдайте мне всех — и вы получите дракона.

Чхику позади нее затаила дыхание. Кразнис улыбнулся другим купцам.

— Я же говорил! Она готова отдать все что угодно.

Потрясенный Арстан устремил на нее недоверчивый взгляд. Его рука, сжимавшая посох, дрожала.

— Нет. — Он упал перед ней на одно колено. — Ваше величество, молю вас. Вы должны отвоевать свой трон с драконами, а не с рабами. Вы не должны…

— Не учи меня. Сир Джорах, выведи Белобородого вон.

Мормонт грубо схватил старика за локоть, поднял на ноги и вывел на террасу.

— Скажи добрым господам, что я сожалею об этом досадном происшествии и жду их ответа.

Она уже знала, что они ей ответят — она видела это по блеску их глаз и по улыбкам, которые они тщетно пытались скрыть. В Астапоре тысячи евнухов и еще больше малолетних рабов, ожидающих кастрации, но драконов во всем мире только трое. Притом драконы — извечная мечта гискарцев. Как же иначе? Пять раз, когда мир еще был молод, древний Гис вступал в войну с Валирией и пять раз терпел полное поражение, ибо у Валирии были драконы, а у империи — нет.

Старейший Граздан шевельнулся на сиденье, забренчав своим жемчугом.

— Дракона мы выберем сами, — тонким голосом заявил он. — Черный — самый большой и сильный.

— Его зовут Дрогон, — кивнула Дени.

— К нам переходят все ваши товары, кроме короны и королевских одежд, которые мы вам оставляем, три корабля — и Дрогон.

— По рукам, — сказала она на общем языке.

— По рукам, — повторил старый Граздан на своем ломаном валирийском. Остальные хором поддержали его.

— Все восемь господ сказали «по рукам», — перевела девочка.

— Безупречные выучат ваш варварский язык довольно быстро, — добавил Кразнис, — но до того времени вам понадобится толмач. Дарю вам эту девчонку в знак удачной сделки.

— Благодарю, — сказала Дени.

Девочка перевела то, что сказали они оба. Если она и чувствовала что-то по поводу того, что ее дарят, то ничем не проявляла своих чувств.

Арстан Белобородый, ожидавший Дени на террасе, тоже помалкивал. Он спускался с пирамиды в полном безмолвии, и только его посох стучал по красным кирпичам. Дени не винила его, зная, что поступила скверно. Она, Матерь Драконов, продала самого сильного из своих детей. При одной мысли об этом ей делалось дурно.

Внизу, на раскаленном кирпиче площади Гордости, между пирамидой и казармами евнухов, Дени сказала старику:

— Белобородый, мне нужны твои советы, и ты не должен бояться высказывать свое мнение… пока мы одни. Но никогда не спорь со мной при посторонних, ты понял?

— Да, ваше величество, — с несчастным видом ответил он.

— Я не ребенок. Я королева.

— Даже королевы могут заблуждаться. Астопорцы обманули вас, ваше величество. Дракон стоит дороже любого войска. Эйегон доказал это триста лет назад на Огненном Поле.

— Я знаю, что Эйегон доказал это, и сама намерена кое-что доказать. — И Дени обратилась к девочке-рабыне, покорно стоящей рядом с ее носилками: — Есть у тебя имя или ты каждый день вытаскиваешь из бочонка новое?

— Это правило существует только для Безупречных. — Тут до девочки дошло, что Дени задала ей свой вопрос на валирийском, и она округлила глаза. — О-о.

— Тебя зовут «о»?

— Нет, ваше величество, простите недостойной это восклицание. Вашу рабу зовут Миссандея…

— Миссандея больше не раба. С этого мгновения я отпускаю тебя на волю. Садись в носилки, мне нужно поговорить с тобой. — Ракхаро помог им сесть, и Дени задернула занавески от пыли и зноя. — Если ты захочешь остаться со мной, то будешь моей служанкой, и я попрошу тебя переводить для меня, как ты делала это для Кразниса. Но ты можешь отказаться от службы у меня, если у тебя есть родители, к которым ты хотела бы вернуться.

— Раба останется. Ей… мне… некуда идти. Эта не… я охотно буду служить вам.

— Я могу дать тебе свободу, но не безопасность, — предупредила Дени. — Мне надо пересечь полмира и выиграть войну. Со мной ты можешь испытать голод и болезни. Тебя могут убить.

— Валор моргулис, — на высоком валирийском сказала Миссандея.

— Это верно, все люди смертны — но нам еще рано умирать. — Дени откинулась на подушки и взяла девочку за руку. — Эти Безупречные в самом деле не знают страха?

— Да, ваше величество.

— Помни, что теперь ты служишь мне. Правда ли, что они не чувствуют боли?

— Вино мужества убивает в них способность чувствовать. Когда им приходит время убить своих младенцев, они пьют его уже много лет.

— И они в самом деле так послушны?

— Послушание — это все, что они знают. Если вы прикажете им не дышать, им это будет легче, чем не послушаться.

— А когда они станут не нужны мне?

— Простите, ваше величество?

— Когда я выиграю свою войну и займу отцовский трон, мои рыцари вложат мечи в ножны и вернутся в свои замки, к своим женам, детям и матерям… к своей жизни. Но у евнухов своей жизни нет. Что я буду делать с восемью тысячами евнухов, когда мне не нужно больше будет сражаться?

— Из Безупречных получаются отличные стражники, ваше величество. Притом вам нетрудно будет найти покупателя на столь отборных, закаленных в боях солдат.

— Говорят, что в Вестеросе людьми не торгуют.

— Но Безупречные не люди, с позволения вашего величества.

— И если я все-таки продам их, где уверенность, что их не используют против меня? Они ведь способны на это? Сражаться против меня, причинить мне зло?

— Если их хозяин прикажет. Они не задают вопросов, ваше величество. Тех, кто склонен их задавать, убивают при обучении. Они повинуются. Когда… когда они перестанут быть нужны вашему величеству, вы можете приказать им упасть на свои мечи.

— И они даже это исполнят?

— Да, ваше величество, — тихо ответила Миссандея. Дени сжала ее руку.

— Но ты не хотела бы, чтобы я отдавала им такой приказ, верно? Почему?

— Ваша раба… я…

— Скажи мне.

Девочка опустила глаза.

— Трое из них были раньше моими братьями, ваше величество.

«Остается надеяться, что твои братья такие же храбрые и умные, как и ты». Дени откинулась на подушки. Обратно на «Балерион», чтобы в последний раз навести порядок в своем мирке. Обратно к Дрогону. Дени угрюмо стиснула рот.

День сменился долгой, темной, ветреной ночью. Дени покормила драконов, как всегда, но ей самой кусок не шел в горло. Она поплакала одна у себя в каюте и осушила слезы загодя, чтобы еще раз поговорить с Гролео.

— Магистра Иллирио здесь нет, — сказала она наконец, — и даже он не поколебал бы меня, если бы оказался с нами. Безупречные нужны мне больше, чем корабли, и больше я не желаю слышать об этом.

Гнев выжег из нее горе и страх — на несколько часов по крайней мере. Она вызвала к себе в каюту кровных всадников и сира Джораха — единственных, кому доверяла во всем.

После она хотела уснуть, чтобы как следует отдохнуть к завтрашнему дню, но, проворочавшись около часа, поняла, что это бесполезно. Агго за ее дверью натягивал новую тетиву на лук при свете висячего фонаря. Ракхаро сидел, подвернув ноги, рядом с ним и точил свой аракх. Дени велела им продолжать свое занятие и вышла на палубу дохнуть прохладным ночным воздухом. Матросы, занимаясь своими делами, не докучали ей, но скоро к ней подошел сир Джорах. Он никогда не отходит далеко — и слишком хорошо понимает, в каком она настроении.

— Вам бы надо поспать, кхалиси. Завтра нас ждет жаркий и тяжкий день. Вам понадобятся все ваши силы.

— Ты помнишь Ероих? — спросила его Дени.

— Девушку-лхазарянку?

— Я отняла ее у насильников и взяла под свою защиту. Но когда мое солнце и звезды умер, Маго забрал ее назад и убил. Агго сказал тогда, что это ее судьба.

— Я помню, — сказал сир Джорах.

— Я долго была одна, Джорах. Совсем одна, если не считать моего брата. Я была маленькая и всего боялась. Визерис должен был защищать меня, но вместо этого обижал и пугал еще больше. А ведь он был не только моим братом, но и моим королем. Зачем же боги создают королей и королев, если не для того, чтобы защищать тех, кто сам себя защитить не может?

— Некоторые короли создают себя сами — как Роберт.

— Разве это король? — презрительно бросила Дени. — Короли существуют, чтобы творить справедливость, а он поступал вопреки ей.

Сир Джорах ничего не ответил — только улыбнулся и легонько коснулся ее волос.

В ту ночь ей приснилось, что она Рейегар, едущий на Трезубец, но под ней был не конь, а дракон. Мятежники узурпатора стояли за рекой, закованные в ледяную броню, но драконий огонь пахнул на них, и они растаяли, превратив Трезубец в бурный поток. Частью души Дени сознавала, что ей это снится, но другая ее часть ликовала. Так должно быть, и так будет. Все остальное — лишь страшный сон, от которого она пробудилась только теперь.

Проснулась она и в действительности, во мраке своей каюты, все еще торжествуя. Корабль, казалось, пробудился вместе с ней. Она слышала поскрипывание дерева, плеск воды у борта, шаги у себя над головой — и что-то еще.

Кто-то был вместе с ней в каюте.

— Ирри? Чхику? Вы где? — Служанки не отвечали. В темноте она ничего не видела, но слышала их дыхание. — Джорах, это ты?

— Они спят, — сказал совсем близко женский голос. — Все спят. Даже драконы, и те должны спать.

— Кто здесь? — Дени вглядывалась во мрак, и ей казалось, будто она различает едва уловимые очертания фигуры. — Чего тебе надо?

— Помни: чтобы попасть на север, ты должна отправиться на юг, чтобы попасть на запад — пойти на восток. Чтобы продвинуться вперед, ты должна вернуться назад, чтобы обрести свет — пройти через тень.

— Куэйта? — Дени соскочила с койки и распахнула дверь. Желтый свет фонаря хлынул в каюту, разбудив служанок.

— Кхалиси? — пробормотала Чхику, протирая глаза. Визерион тоже проснулся и дохнул огнем, осветив самые темные углы. Женщины в красной лакированной маске не было нигде. — Кхалиси нездоровится?

— Мне приснился сон, только и всего. Спи. Я тоже ложусь. — Но как Дени ни старалась, сон больше не вернулся к ней.

«Стоит мне оглянуться назад — и я пропала», — подумала она наутро, въезжая в Астапор через портовые ворота. Убедившись, как мало на самом деле у нее последователей, она лишится всякого мужества. Сегодня она ехала на своей серебристой лошадке, одетая в шаровары из конской шкуры, расписную кожаную безрукавку. Один пояс из бронзовых медальонов охватывал ее талию, еще два перекрещивались меж грудей. Ирри и Чхику заплели ей волосы и привесили к косе маленький серебряный колокольчик, поющий о Бессмертных Кварта, сгоревших в своем Дворце Праха.

Красные кирпичные улицы Астапора этим утром были почти многолюдны. Вдоль дороги толпились рабы и слуги, а рабовладельцы со своими женщинами, облачившись в токары, смотрели на процессию со ступенчатых пирамид. Не так уж они в конце концов отличаются от квартийцев. Они тоже хотят посмотреть на драконов, чтобы потом рассказывать об этом своим внукам и правнукам. Вопрос только в том, многие ли из них способны иметь детей, не говоря уж о внуках.

Впереди нее шел Агго со своим большим дотракийским луком, справа — Силач Бельвас, слева — Миссандея, позади — сир Джорах в кольчуге и камзоле, бросающий свирепые взгляды на всех, кто подходил слишком близко. Ракхаро и Чхого охраняли носилки, где сидели драконы. Верх Дени приказала снять. На драконов надели цепи, и с ними ехали Ирри и Чхику, чтобы успокаивать их, но Визерион все время мотал хвостом и сердито пускал дым из ноздрей. Рейегаль тоже чуял неладное и трижды пытался взлететь, но тяжелая цепь в руке Чхику удерживала его. Дрогон свернулся клубком, спрятав хвост и крылья, и только глаза говорили, что он не спит.

Далее следовали ее люди: Гролео и двое других капитанов со своими матросами, а за ними — восемьдесят три дотракийца, оставшихся ей от стотысячного кхаласара Дрого. Дени поместила в середину старых и слабых, кормящих и беременных женщин, маленьких девочек и мальчиков, еще не доросших до того, чтобы заплетать волосы в косы. Остальные — какие ни на есть воины ехали по краям этого жалкого табуна из ста с небольшим отощавших лошадей, переживших красную пустыню и черное соленое море.

Надо мне было сшить себе знамя, думала Дени, ведя свое неказистое войско вдоль извилистой астопорской реки. Закрыв глаза, она нарисовала его в своем воображении: струящийся черный шелк, а на нем красный трехглавый дракон Таргариенов, изрыгающий золотое пламя. Такое знамя могло быть у Рейегара. Берега реки дышали странным покоем. Червь, как называют его астапорцы, медленно струился среди множества зеленых островков. На одном среди стройных мраморных статуй бегали дети, на другом в тени деревьев целовались любовники, стесняясь не больше, чем дотракийцы на свадьбе. Отсутствие одежды не позволяло Дени определить, рабы это или свободные люди.

Площадь Гордости с ее огромной бронзовой гарпией была слишком мала, чтобы вместить всех купленных Дени Безупречных, и их построили на площади Кары у главных ворот Астапора, чтобы затем сразу вывести из города. Вместо бронзовой статуи здесь стоял деревянный помост, где вешали и четвертовали мятежных рабов.

— Трупы добрые господа оставляют здесь, чтобы новые расы первым делом увидели их, когда входят в город, — сказала Дени Миссандея.

С первого взгляда мертвецы показались Дэни полосатыми, как зебры из Джогос Нхая, но, подъехав поближе, она увидела, что черные полосы на ободранном красном мясе шевелятся. Мухи. Мухи и черви. С казненных сняли кожу, как кожуру с яблок, — длинными тонкими витками. У одного вся рука от кисти до локтя была черна от мух, а под ними виднелось красно-белое месиво. Дени остановилась около него.

— В чем он провинился?

— Поднял руку на своего хозяина.

Дени замутило. Она повернула Серебрянку и поехала рысцой на середину площади, к армии, которую купила столь дорогой ценой. Они стояли ряд за рядом, ее каменные полулюди с кирпичными сердцами — восемь тысяч шестьсот в бронзовых остроконечных шлемах и еще пять с лишним тысяч с непокрытыми головами, однако при копьях и коротких мечах. Дени видела, что самые дальние совсем еще малы, но стоят так же ровно и неподвижно, как все остальные.

Кразнис и его собратья присутствовали все до одного. Другие высокородные астапорцы собрались кучками позади них, попивая вино из серебряных бокалов. Среди них сновали рабы, разнося блюда с оливками, вишнями и фигами. Старейший Граздан восседал в кресле на плечах у четырех огромных меднокожих рабов. Полдюжины всадников с копьями разъезжали по краям площади, сдерживая толпу зевак. Медные диски, пришитые к их плащам, слепили глаза, но Дени все же заметила, как беспокойно ведут себя их кони. Боятся драконов и правильно боятся.

Раб Кразниса помог ей сойти с седла. Сам Кразнис одной рукой придерживал токар, а в другой держал нарядную плеть.

— Вот они, налицо, — сказал он Миссандее. — Скажи, что она может их забирать… если заплатит.

— Она заплатит, — сказала девочка.

По приказу сира Джораха вперед вынесли товары. Шесть тюков тигровых, триста штук тонкого шелка, сосуды с шафраном, миррой, перцем и корицей, маску из оникса, двенадцать яшмовых обезьянок, бочонки черных, красных и зеленых чернил, ларец с редкими черными аметистами, ларец с жемчугом, бочонок начиненных личинками оливок, дюжина бочек соленой рыбы, большой бронзовый гонг, семнадцать глаз из слоновой кости и огромный сундук с книгами на незнакомых Дени языках. Ее люди складывали все это в кучу перед работорговцами.

Кразнис, приняв плату, соизволил проронить еще несколько слов относительно евнухов.

— Они еще зелены, — передал он через Миссандею. — Скажи вестеросской шлюхе, чтобы поскорее послала их в бой. Между нами и ее страной полно маленьких городов, которые просто напрашиваются на разграбление. Все, что они там добудут, достанется ей одной — Безупречные равнодушны к золоту. А если она возьмет пленных, самой малой охраны хватит, чтобы препроводить их обратно в Астапор. Здоровых мы купим, и за хорошую цену. Возможно, кое-кто из мальчиков, которых она нам пришлет, лет через десять тоже станет Безупречным, и мы все останемся в выигрыше.

Товары наконец подошли к концу, дотракийцы снова сели на коней, и Дени сказала:

— Это все, что мы смогли привезти. Остальное — янтарь, вино и черный рис — ждет вас в корабельных трюмах. Сами корабли тоже переходят к вам. Остается только…

— …дракон, — закончил за нее Граздан с острой бородкой, говоривший на ломаном общем языке.

— И он ваш. — Сир Джорах и Бельвас подошли вместе с ней к носилкам, где грелись на солнце Дрогон и его братья. Чхику вручила ей цепь. Когда Дени дернула за нее, дракон поднял голову и зашипел, развернув свои черные с алым крылья. Кразнис заулыбался, когда его тень упала на них.

Дзни вложила цепь Дрогона в его руку, а он в ответ подал ей плеть с рукоятью из черной, украшенной золотом драконовой кости. Золотой набалдашник изображал женскую голову с острыми костяными зубами.

— Пальцы гарпии, — сказал Кразнис.

Дени взяла плеть в руки. Какая она легкая и какую тяжесть в себе заключает.

— Итак, дело сделано? Они мои?

— Ваши, — подтвердил он и дернул за цепь, чтобы стащить Дрогона с носилок.

Дени села на Серебрянку, чувствуя, как колотится в груди сердце. Ее одолевал страх. Как поступил бы брат на ее месте? Должно быть, принц Рейегар испытывал такое же волнение при виде стоящего за Трезубцем войска узурпатора с трепещущими на ветру знаменами.

Она привстала на стременах и подняла «пальцы гарпии» над головой так, чтобы видели все Безупречные.

— Дело сделано! — крикнула она во весь голос. — ВЫ МОИ! — И она поскакала вдоль первой шеренги, все так же высоко держа плеть. — ТЕПЕРЬ ВЫ ПРИНАДЛЕЖИТЕ ДРАКОНУ! Я ВАС КУПИЛА! ВЫ МОИ! МОИ!

Старый Граздан вскинул свою седую голову, услышав, что она кричит по-валирийски. Другие работорговцы не слушали ее — они столпились вокруг носилок, давая Кразнису советы: Дрогон не желал двигаться с места, как тот ни дергал и ни тянул. Дракон, пуская дым из ноздрей, рывком выпрямил свою длинную шею.

Пора переходить Трезубец, подумала Дени, поворачивая кобылу назад. Кровные всадники сомкнулись вокруг нее.

— Я вижу, у вас затруднения, — сказала она работорговцам.

— Он не хочет идти, — сказал Кразнис.

— Не хочет? Еще бы! Ведь он не раб. — И Дени со всего маху хлестнула плетью по лицу работорговца. Кразнис с воплем отшатнулся. Кровь окрасила его щеки и надушенную бороду. Один-единственный удар «пальцев гарпии» изуродовал его, но Дени не стала рассматривать, насколько велик нанесенный ею урон. — Дрогон, — пропела она громко и ласково, позабыв свой страх, — дракарис!

Черный дракон расправил крылья и заревел.

Струя клубящегося темного пламени ударила в лицо Кразнису. Глаза работорговца мгновенно лопнули и потекли по щекам, масло в волосах и бороде воспламенилось, увенчав его огненной короной. Смрад горелого мяса заглушил аромат духов, и все прочие звуки потонули в нечеловеческом вопле.

Вслед за этим на площади Кары воцарился кровавый хаос. Добрые господа визжали, спотыкались и толкали друг друга, путаясь в подолах своих токаров. Дрогон лениво взлетел, хлопая черными крыльями, и снова дохнул на Кразниса огнем. Ирри и Чхику спустили с цепей Визериона и Рейегаля, и теперь в воздухе парили сразу три дракона. Гордые демонические гвардейцы Астапора тщетно пытались справиться со своими обезумевшими конями, а некоторые во весь опор скакали прочь, сверкая медными дисками. Один удержался в седле достаточно долго, чтобы обнажить меч, но кнут Чхого обвился вокруг его шеи и пресек его крик. Другому аракх Ракхаро отрубил руку, и он ускакал, разбрызгивая кровь. Агго спокойно пускал свои стрелы, целя в каемчатые токары, золотые и серебряные без разбору. Силач Бельвас тоже вытащил аракх и крутил им над головой.

— Копья вперед! — заорал кто-то — Граздан, старый Граздан в обшитом жемчугом токаре. — Безупречные! Защищайте нас, защищайте своих господ! Копья вперед! Мечи наголо!

Агго пустил стрелу ему в рот, и рабы, державшие кресло, пустились наутек, бесцеремонно скинув своего хозяина наземь. Старик дополз до первого ряда евнухов, поливая кровью кирпичи. Безупречные даже не взглянули на него, стоя все так же неподвижно, ряд за рядом.

Боги услышали ее молитву.

— Безупречные! — Дени загарцевала перед ними, мотая своей серебристо-золотой косой и звеня колокольчиком. — Убивайте добрых господ, убивайте гвардейцев, убивайте всех, кто носит токар или держит плеть, но не трогайте детей младше двенадцати лет и сбивайте цепи с каждого раба, которого встретите. — Она подняла плеть высоко в воздух — и отшвырнула прочь. — Свобода! Дракарис! Дракарис!

— Дракарис! — повторили хором они, и это было самое сладкое слово, которое она слышала. — Дракарис! Дракарис! — Вокруг метались, рыдали и умирали работорговцы, и пыльный воздух был полон копий и огня.

Санса

Ей обещали, что сегодня новое платье будет готово. Утром служанки наполнили ванну обжигающе горячей водой и отмыли Сансу дочиста с головы до ног. Личная горничная Серсеи подстригла ей ногти, расчесала и завила ее золотисто-рыжие волосы — теперь они спадали Сансе на спину мягкими локонами. Женщина также принесла ей на выбор дюжину флаконов с любимыми духами королевы. Санса выбрала резкий и сладкий цветочный запах с оттенком лимона, и горничная, чуть-чуть смочив палец, надушила ее за ушами, ниже подбородка и легонько тронула соски.

Сама Серсея пришла вместе с портнихой и стала смотреть, как Сансу одевают. Белье все было шелковое, а платье — из особо плотного шелка и серебряной парчи, на серебристой атласной подкладке. Длинные заостренные рукава почти касались пола, когда Санса опускала руки. Да, это взрослое платье, а не девчоночье, сомнений нет. Вырез опущен чуть ли не до живота и прикрыт сизым мирийским кружевом. Юбки длинные и пышные, а талия так узка, что Сансе пришлось задержать дыхание, пока ее зашнуровывали. Ей принесли и новые туфельки из мягкой серой оленьей кожи, облегающие ногу, как перчатки.

— Вы просто красавица, миледи, — сказала портниха, закончив ее одевать.

— Правда? — хихикнула Санса и покружилась, раздувая юбки. — Да, очень красиво. — Она не могла дождаться, когда Уиллас увидит ее такой. «Он полюбит меня, непременно полюбит… он забудет о Винтерфелле, когда увидит меня, уж я об этом позабочусь».

Королева Серсея окинула ее зорким взглядом.

— Пожалуй, надо добавить немного драгоценностей. Те лунные камни, что подарил ей Джоффри.

— Сию минуту, ваше величество, — ответила горничная.

На Сансу надели серьги и ожерелье из лунных камней, и королева кивнула.

— Да. Боги были добры к тебе, Санса. Ты прелестная девушка. Это почти непристойно — отдавать твою невинность и красоту такой горгулье.

— Какой горгулье? — Санса не поняла. Может быть, королева имеет в виду Уилласа? Но откуда ей это известно? Об этом никто не знает, кроме Сансы, Маргери и Королевы Шипов… — и еще Донтоса, но он не в счет.

— Плащ, — не отвечая ей, распорядилась Серсея, и женщины внесли его: длинный, из белого бархата, густо расшитый жемчугом. Посередине был вышит серебром свирепый лютоволк. — Цвета твоего отца, — заметила Серсея. Плащ накинули на Сансу и закрепили тонкой серебряной цепочкой.

Свадебный плащ. Санса протянула руку к горлу, чтобы сбросить его с себя, но не посмела.

— С закрытым ртом ты красивее, Санса, — сказала Серсея. — Пойдем, септон уже ждет, и свадебные гости тоже.

— Нет, — крикнула Санса. — Нет.

— Да. Ты подопечная короны, и король заменяет тебе отца, поскольку брат твой — признанный изменник. Это значит, что он имеет полное право распоряжаться твоей рукой. Ты выходишь замуж за моего брата Тириона.

«Мое наследство», — подумала одолеваемая тошнотой Санса. Донтос оказался совсем не таким уж дураком — он сразу разгадал правду. Санса попятилась прочь от королевы.

— Я не пойду за него. — Я должна выйти за Уилласа и стать леди Хайгардена, нет, нет…

— Понимаю твое нежелание. Я бы на твоем месте волосы на себе рвала. Поплачь, если хочешь. Он отвратительный маленький Бес, спору нет, но его женой ты все равно станешь.

— Вы меня не заставите.

— Ошибаешься. Либо ты пойдешь в септу добром и произнесешь брачный обет, как подобает леди, либо будешь брыкаться, визжать и устроишь представление для челяди, но и в том и в другом случае тебя обвенчают и уложат с ним в постель. — Королева открыла дверь. За ней стояли сир Меррин Трант и сир Осмунд Кеттлблэк в своих белых чешуйчатых доспехах. — Проводите леди Сансу в септу, — приказала им Серсея. — Отнесите ее туда, если понадобится, только платье не порвите — оно очень дорогое.

Санса попыталась убежать, но горничная королевы тут же поймала ее. Взгляд сира Меррина заставил ее съежиться, но сир Осмунд сказал ей почти ласково:

— Делай, как тебе велят, милочка. Не так уж это и страшно. Волки — храбрые звери, так ведь?

Храбрые… Санса сделала глубокий вдох. Да, она Старк и должна быть храброй. Они все смотрели на нее, как в тот день во дворе, когда сир Борос Блаунт разорвал на ней платье. Тогда ее спас Бес, тот самый, кто теперь ждет ее в септе. Не так уж он и плох — во всяком случае, лучше, чем все они.

— Хорошо, я пойду.

— Я знала, что ты послушаешься, — улыбнулась Серсея.

После Санса не могла вспомнить, как спустилась по лестнице и прошла через двор. Все ее внимание уходило только на то, чтобы переставлять ноги. Сир Меррин и сир Осмунд шли по бокам в таких же светлых, как у нее, плащах, только без жемчуга и вышивки. Джоффри сам встречал ее на ступенях замковой септы, великолепный в своем красном с золотом наряде.

— Сегодня я твой отец, — объявил он.

— Ты мне не отец и никогда им не будешь, — вспылила Санса.

— Неправда, — потемнел он. — Я твой отец и могу выдать тебя за кого захочу. Если я прикажу, ты выйдешь за свинаря и будешь спать с ним в свинарнике. — Его зеленые глаза весело блеснули. — А может, ты предпочла бы Илина Пейна?

У нее упало сердце.

— Прошу вас, ваше величество, — взмолилась она, — если вы хоть когда-нибудь любили меня, не отдавайте меня вашему…

— …дяде? — подхватил Тирион Ланнистер, выйдя из септы. — Прошу ваше величество позволить мне переговорить наедине с леди Сансой.

Король хотел было отказать, но мать бросила ему выразительный взгляд, и все отошли немного в сторону.

На Тирионе был черный бархатный дублет и высокие сапоги, добавлявшие ему три дюйма росту. Шею украшала цепь из рубинов и львиных голов, но страшный рубец на лице и отсутствие половины носа сразу бросались в глаза.

— Какая ты красивая, Санса.

— Вы очень любезны, милорд. — Она не знала, что еще ему сказать. Если она похвалит его собственную внешность, он сочтет ее дурочкой или лгуньей. Санса опустила глаза и ничего больше не добавила.

— Не таким образом вам бы следовало идти к венцу, миледи. Примите мои сожаления. Все произошло слишком уж поспешно и в слишком большой тайне. Мой лорд-отец счел это необходимым из государственных соображений, иначе я пришел бы к вам раньше, как и желал. Я знаю, вы не хотели этого брака. Я тоже его не хочу. Но в случае моего отказа вас выдали бы за моего кузена Ланселя. Быть может, он вас больше устраивает? Он ближе к вам по возрасту, и смотреть на него приятнее. Если вам этого хочется, скажите, и я прекращу эту комедию.

«Я не хочу никого из Ланнистеров, — вертелось у нее на языке. Я хочу выйти за Уилласа и жить в Хайгардене, где разводят собак и катаются на лодках. Хочу сыновей — Эддарда, Брана и Рикона». Но Донтос говорил ей в богороще, что между Тиреллами и Ланнистерами разницы нет — им нужно ее наследство, а не она сама.

— Благодарю вас, милорд, — покорившись судьбе, сказала Санса, — но я подопечная короны, и мой долг — принять того мужа, которого мне выбрал король.

— Знаю, я не тот муж, о котором мечтают молодые девушки, Санса, — ответил он мягко, глядя на нее своими разномастными глазами, — но я и не Джоффри.

— Да, милорд. Вы были добры ко мне, я помню.

Тирион подал ей свою короткопалую руку.

— Что ж, пойдемте. Исполним свой долг.

И он повел ее к брачному алтарю, где между Матерью и Отцом ждал септон, готовый соединить их жизни. Донтос в своем шутовском наряде смотрел на Сансу округлившимися глазами. Из королевских гвардейцев присутствовали сир Бейлон Сванн и сир Борос Блаунт, но сира Лораса не было — как и никого из Тиреллов, внезапно поняла Санса. Впрочем, свидетелей и без них хватало: евнух Варис, сир Аддам Марбранд, лорд Филип Фоот, сир Бронн, Джалабхар Ксо и еще дюжина человек. Лорд Джайлс кашлял, леди Эрмесанду держала на руках кормилица, беременная дочь леди Танды плакала непонятно отчего. Как бы и Сансе не пришлось поплакать еще до конца дня.

Церемония шла как во сне. Санса делала все, что от нее требовалось. Произносились молитвы и обеты, звучали песнопения, горели высокие свечи, и слезы на глазах Сансы превращали сотню пляшущих огоньков в тысячу. К счастью, никто как будто не замечал ее слез — или делал вид, что не замечает. Ей казалось, что все совершается очень быстро — и вот настало время меняться плащами.

Джоффри, как ему и полагалось, исполнял обязанности посаженного отца. Санса стояла прямая как копье, пока он возился с застежкой ее плаща. Его рука, как бы невзначай, задела и слегка стиснула ее грудь. Затем пряжка расстегнулась, и Джофф широким жестом снял с нее плащ.

У его дяди дело пошло не столь гладко. Брачный плащ Тириона, большой и тяжелый, из красного бархата, был щедро украшен золотыми львами и обшит золотой атласной каймой с рубинами. Никто не додумался принести табурет, а жених между тем был на полтора фута ниже невесты. Санса почувствовала, как он дернул ее сзади за юбку. Хочет, чтобы я встала на колени, удрученно подумала она. Нет, не так все должно было происходить. Она тысячу раз представляла себе свою свадьбу и то, как жених, высокий и сильный, окутывает ее плащом и нежно целует в щеку, застегивая пряжку.

Тирион снова дернул ее за юбку, уже сильнее. Ну и пусть. Не встанет она на колени. Почему она должна щадить его чувства, если ее чувств никто не щадит?

Карлик потянул ее за платье в третий раз, но она упрямо сжала губы и решила ничего не замечать. Позади кто-то хихикнул — королева, кажется, и все остальные засмеялись тоже, а Джоффри громче всех.

— А ну-ка, Донтос, стань на четвереньки, — приказал король. — Без помощи дяди на молодую не взобраться.

И лорд-муж Сансы облек ее в цвета дома Ланнистеров, стоя на спине дурака.

Когда Санса повернулась к нему, карлик смотрел на нее сердито, красный, как ее плащ, и ей вдруг стало стыдно своего упрямства. Она расправила юбки и опустилась на колени, чтобы их головы пришлись вровень.

— Этим поцелуем я клянусь тебе в любви и признаю тебя моим лордом и мужем.

— Этим поцелуем я клянусь тебе в любви, — хрипло отозвался карлик, — и признаю тебя моей леди и женой.

Какой же он урод, подумала Санса, когда их губы соприкоснулись. Уродливее даже, чем Пес.

Септон высоко поднял свой кристалл, озарив новобрачных радужным светом.

— Пред ликами богов и людей торжественно объявляю Тириона из дома Ланнистеров и Сансу из дома Старков мужем и женой. Одна плоть, одно сердце, одна душа отныне и навеки, и да будет проклят тот, кто станет между ними.

Санса прикусила губу, чтобы не разрыдаться.

Свадебный пир устроили в малом чертоге, и на нем присутствовало около пятидесяти гостей, большей частью вассалы и союзники Ланнистеров. Здесь Санса увидела Тиреллов. Маргери послала ей печальный взгляд, а Королева Шипов, вошедшая в сопровождении Правого и Левого, даже на нее и не взглянула. Элинор, Элла и Мегга тоже делали вид, что ее не замечают. Вот тебе и подруги, с горечью подумала Санса.

Ее муж много пил и почти ничего не ел. Выслушивая здравицы в свою честь, он кивал в знак признательности, но в промежутках его лицо казалось каменным. Пир длился целую вечность, но Санса ни одного блюда так и не отведала. Она хотела, чтобы празднество поскорее закончилось, и в то же время она боялась этого мгновения. Ведь после пира начнется провожание. Мужчины отнесут ее на брачное ложе, раздевая по дороге и отпуская грубые шутки о том, что ее ждет, а женщины окажут такую же честь Тириону. Их бросят в постель нагими и лишь тогда оставят одних, но все равно будут подслушивать у дверей и выкрикивать разные гадости. В детстве этот обычай чрезвычайно волновал воображение Сансы, но сейчас она испытывала только страх. Она не выдержит, когда с нее начнут срывать одежду, и расплачется при первой же вольной шутке.

Заиграла музыка. Санса робко тронула Тириона за руку.

— Милорд, разве мы не должны танцевать в первой паре?

Он скривил рот.

— Тебе не кажется, что мы уже достаточно повеселили их на сегодня?

— Как милорду будет угодно. — Она убрала руку.

Вместо них танец открыли Джоффри и Маргери. Как может чудовище танцевать с такой грацией? Она часто мечтала, как будет танцевать на своей свадьбе, а все гости и ее пригожий лорд будут смотреть на нее и улыбаться. В действительности она даже на лице своего мужа не видит улыбки.

Гости начали становиться в пары вслед за королем. Элинор пошла со своим оруженосцем, Мегга с принцем Томменом. Леди Мерривезер, мирийская красавица, черноволосая и темноглазая, кружилась так задорно, что приковала к себе взоры всех мужчин. Лорд и леди Тирелл танцевали более степенно. Сир Киван Ланнистер пригласил леди Янну Фоссовей, сестру лорда Тирелла. Кавалером Мерри Крейн стал Джалабхар Ксо в заморском наряде из перьев. Серсея прошлась сперва с лордом Редвином, потом с лордом Рованом и, наконец, со своим отцом, который держался неулыбчиво, но танцевать умел хорошо.

Санса сидела, сложив руки на коленях, и смотрела на королеву, как та смеется и встряхивает своими золотыми локонами. Она их всех очаровала, думала Санса. Ненавижу ее. Лучше буду смотреть, как Лунатик пляшет с Донтосом.

— Леди Санса. — Перед помостом стоял сир Гарлан Тирелл. — Прошу вас оказать мне честь, если ваш лорд согласен.

Бес сощурил разномастные глаза.

— Моя леди может танцевать, с кем пожелает.

Возможно, Сансе следовало остаться рядом с мужем, но ей так хотелось потанцевать… притом сир Гарлан брат Маргери, Уилласа и ее Рыцаря Цветов.

— Теперь я понимаю, почему вас называют Гарланом Галантным, сир, — сказала она, подавая ему руку.

— Миледи слишком любезна. Так прозвал меня мой брат Уиллас — в оборонительных целях.

— В оборонительных?

— В детстве я был толстым мальчуганом, а наш дядя Гарт носит прозвище Тучный. Вот Уиллас и принял свои меры — правда, сначала он предлагал имена «Гарлан-Гусак» и «Гарлан-Горгулья».

Это было так мило, хотя и глупо, что Санса рассмеялась, несмотря ни на что. И осталась благодарна Гарлану. Смех, хотя и ненадолго, оживил в ней надежду. Она позволила себе забыться в танце под звуки флейты, волынки и арфы… и в объятиях сира Гарлана.

— Моя леди-жена очень опечалена из-за вас, — сказал он тихо, когда они закружились вместе в очередной раз.

— Леди Леонетта слишком добра. Скажите ей, что я спокойна.

— Если новобрачная на собственной свадьбе всего лишь спокойна, этого мало, — мягко заметил сир Гарлан. — Притом мне кажется, что вы близки к слезам.

— Это слезы радости, сир.

— Ваши глаза выдают, что язык ваш лжет. — Сир Гарлан, продолжая танцевать, привлек Сансу к себе. — Я видел, миледи, как вы смотрели на моего брата. Лорас красив, отважен, и мы все очень его любим… но Бес будет для вас лучшим мужем, чем был бы он. Этот карлик больше, чем кажется с виду.

Танец разлучил их, прежде чем Санса успела придумать ответ. Теперь напротив нее оказался Мейс Тирелл, красный и потный, затем лорд Мерривезер, затем принц Томмен.

— Я тоже хочу жениться, — заявил этот пухлый девятилетний мальчуган. — Я уже вырос выше, чем дядя!

— Это верно, — согласилась с ним Санса, и пары снова перемешались. Сир Киван сделал комплимент ее красоте, Джалабхар Ксо сказал что-то непонятное на языке своих островов, лорд Редвин пожелал ей много здоровых детишек и долгих лет радости. В конце концов она оказалась лицом к лицу с Джоффри.

От прикосновения его руки Санса помертвела, а король сжал пальцы и привлек ее поближе к себе.

— Не будь так печальна. Мой дядюшка, конечно, уродец, но у тебя по-прежнему есть я.

— Вы женитесь на Маргери!

— У короля могут быть и другие женщины — как у моего отца и у одного из Эйегонов, не то третьего, не то четвертого. У них было много любовниц и много бастардов. — Делая пируэт, Джофф чмокнул ее. — Дядя сам приведет тебя ко мне в постель, стоит мне только приказать.

— Нет. Не приведет.

— Приведет, иначе я отрублю ему голову. Король Эйегон имел всех женщин, которых желал, и замужних тоже.

Тут, к счастью, снова пришло время меняться. Однако ноги у Сансы стали как деревянные, поэтому лорд Рован, сир Таллад и оруженосец Элинор сочли ее, должно быть, очень посредственной танцовщицей. После она вернулась к сиру Гарлану, а скоро и танец наконец-то кончился.

Ее облегчение, впрочем, длилось недолго. Как только музыка смолкла, Джоффри сказал:

— Пора проводить их на ложе! Давайте-ка разденем ее и посмотрим, что может волчица предложить моему дяде! — Другие мужчины громко поддержали его.

Карлик, ее муж, медленно поднял глаза от винного кубка.

— Провожания не будет.

Джоффри схватил Сансу за руку.

— Будет, если я прикажу.

Бес всадил в стол свой кинжал.

— Тогда собственную жену ты будешь пользовать деревянной палкой, потому что твою я сейчас отрежу.

Пораженные гости притихли. Санса попыталась вырваться, но Джоффри не отпустил ее, и у нее оторвался рукав. Этого, казалось, никто не заметил.

— Вы слышали, что он сказал? — воскликнула Серсея, обращаясь к отцу.

Лорд Тайвин встал с места.

— Я думаю, можно обойтись без провожания. Я уверен, Тирион, что ты угрожал августейшей особе короля только в шутку.

Санса увидела, как по лицу ее мужа прошла гримаса ярости.

— Я сболтнул лишнее, — сказал он. — Неудачная шутка, государь.

— Ты угрожал кастрировать меня! — взвизгнул Джоффри.

— Только потому, что я завидую вашей королевской мужской доблести — ведь моя собственная совсем мала. — Тирион осклабился. — И если вы лишите меня языка, то отнимете у меня последнюю возможность доставить удовольствие прелестной жене, которую сами мне вручили.

Сир Осмунд прыснул, кто-то еще присоединился к нему — но Джофф не засмеялся, и лорд Тайвин тоже.

— Ваше величество, — сказал десница, — вы же видите, что сын мой пьян.

— Верно, пьян, — согласился Бес, — но не настолько, чтобы пропустить собственную брачную ночь. — Он соскочил с помоста и грубо облапил Сансу. — Пошли, жена, пора взломать твои ворота. Поиграем в игру «приди ко мне в замок».

Санса, вся красная, вышла с ним из зала — что ей еще оставалось? Тирион на ходу переваливался, особенно когда шел быстро, как теперь. По милости богов, ни Джоффри, ни все остальные за ними не последовали.

Для брачной ночи им предоставили просторную опочивальню в башне Десницы. Они вошли, и Тирион захлопнул ногой дверь.

— Там рядом с кроватью стоит хорошее барское золотое вино, Санса. Будь добра, налей мне.

— Разумно ли это, милорд?

— Никогда еще не поступал более разумно. На самом деле я не пьян, но намерен напиться.

Санса налила и ему, и себе. Будет легче, если она тоже напьется. Присев на край большой кровати под балдахином, она тремя глотками осушила половину кубка. Вино, несомненно, было прекрасное, но она слишком волновалась, чтобы распробовать его. Голова сразу закружилась.

— Мне раздеться, милорд?

— Тирион. Меня зовут Тирион, Санса.

— Да, Тирион. Снять мне платье или вы хотите сами раздеть меня? — Она сделала еще один глоток.

Бес отвернулся.

— На первой моей свадьбе были только мы да пьяный септон, а вместо свидетелей — свиньи. Одну мы съели на свадебном пиру. Тиша кормила меня шкварками, я слизывал жир с ее пальцев, а потом мы, хохоча, повалились в постель.

— Так вы уже были женаты? Я забыла.

— Ты не могла забыть, потому что не знала.

— Кто была ваша жена, милорд? — Сансе, вопреки всему, стало любопытно.

— Леди Тиша, — скривил рот Тирион. — Из дома Сребролюбивых. Их герб одна золотая монета и сто серебряных на окровавленной простыне. Это был короткий брак… как и подобает мужчине моего роста.

Санса потупилась и промолчала.

— Сколько тебе лет, Санса? — спросил Тирион.

— Когда луна сменится, будет тринадцать.

— Боги милостивые. — Тирион глотнул из своего кубка. — Ну что ж, от разговоров ты старше не станешь. Не приступить ли нам к делу, миледи?

— Как будет угодно моему лорду-мужу.

Это, как видно, рассердило его.

— Ты прячешься за учтивостью, как за крепостной стеной.

— Учтивость — доспехи дамы, — сказала Санса, как учила ее септа.

— Я твой муж — со мной тебе доспехи не нужны. Можешь снять их, а заодно и одежду. Мой лорд-отец приказал мне скрепить наш брак.

Санса дрожащими руками взялась за крючки и тесемки. Ей казалось, что обе руки у нее левые и на обеих переломаны пальцы, но кое-как она справилась и освободилась от плаща, платья, а потом и белья. Руки и ноги сразу покрылись мурашками. Она не смела поднять глаз, но все же подняла их и увидела, что он смотрит на нее. В его зеленом глазу ей чудился голод, а в черном ярость, и она не знала, что пугает ее больше.

— Ты совсем еще дитя, — сказал он. Санса прикрыла груди руками.

— Я уже расцвела.

— Ты дитя, но я хочу тебя. Тебе страшно?

— Да.

— Мне тоже. Я знаю, что я урод…

— Нет, ми…

Тирион встал.

— Не лги мне, Санса. Я безобразный маленький человечек, но… — (Санса видела, что он подбирает слова), — в постели, когда свечи погашены, я не хуже всякого другого мужчины. В темноте я все равно что Рыцарь Цветов. — Он выпил еще вина. — Я щедр, верен тем, кто верен мне, и доказал, что я не трус. А ума у меня больше, чем у многих других — это тоже чего-нибудь стоит. Я даже добрым могу быть. Ланнистерам, боюсь, доброта не присуща, но какие-то ее крохи во мне есть. Тебе… могло бы быть хорошо со мной.

«Он боится не меньше, чем я», — поняла Санса. Это, наверно, должно было пробудить в ней более теплое чувство к нему, однако не пробудило. Она чувствовала одну только жалость, а жалость убивает желание. Он смотрел на нее и ждал каких-то слов, но слова изменили Сансе, и она стояла молча, дрожа всем телом.

Поняв, что ответа не дождется, Тирион залпом допил свое вино и сказал с горечью:

— Понимаю. Ложись в постель, Санса. Исполним свой долг.

Она взобралась на перину, чувствуя на себе его взгляд. Рядом с кроватью горела душистая свеча, между простынями разбросали розовые лепестки. Санса хотела укрыться одеялом, но он сказал «нет».

Она, дрожа от холода, тем не менее подчинилась, закрыла глаза и стала ждать. Она слышала, как муж снимает с себя сапоги и раздевается. Когда он вспрыгнул на кровать и положил руку ей на грудь, Санса невольно содрогнулась. Она так и не открыла глаз, и каждый мускул в ее теле напрягся. Что он будет делать дальше? Снова прикоснется к ней? Поцелует? Может быть, ей уже следует раздвинуть ноги? Она не знала, что от нее требуется.

— Санса. — Он убрал руку. — Открой глаза.

Она дала обещание повиноваться ему и сделала, как он велел. Он сидел, голый, у ее ног. Под его животом из гущи жестких желтых волос торчал напряженный мужской стержень — единственное, что в нем было прямого.

— Миледи, вы прекрасны, в этом нет сомнений, но… я не могу. Пусть отец провалится в пекло со своим приказом. Мы подождем, месяц, год, зиму — сколько бы ни понадобилось. — Его улыбка должна была приободрить Сансу, но из-за покалеченного носа сделала его лицо еще более уродливым и жутким.

Смотри на него, смотри, говорила себе Санса. Это твой муж. Септа Мордейн говорила, что все мужчины по-своему красивы — постарайся найти в нем красоту. Коротенькие ноги, безобразный выпуклый лоб, один глаз зеленый, другой черный, красный обрубок носа и розовый шрам, жесткая борода из спутанных черно-золотистых волос. Даже член у него уродливый, толстый и жилистый, с багровой головкой. Нет, это просто нечестно — чем она согрешила перед богами, что они так наказывают ее?

— Клянусь честью Ланнистера, — сказал Бес, — я не трону тебя, пока ты сама не захочешь.

Собрав все свое мужество, она посмотрела в его разные глаза и спросила:

— А что, если я никогда не захочу, милорд?

Его рот дернулся, как будто она дала ему пощечину.

— Никогда?

У Сансы перехватило горло, и она молча кивнула.

— Ну что ж, для бесов вроде меня боги создали шлюх. — Он сжал свои короткие пальцы в кулак и слез с кровати.

Арья

Каменная Септа была самым большим городом, который Арья видела после Королевской Гавани, и Харвин сказал ей, что здесь произошла битва, в которой одержал победу ее отец.

— Люди Безумного Короля охотились за Робертом, стараясь схватить его до того, как он соединится с вашим отцом, — рассказывал он, когда они въезжали в ворота. — Его ранили, и он отлеживался у своих друзей, а тогдашний десница лорд Коннингтон занял город с большим войском и стал обыскивать дом за домом. Но Роберта он найти не успел, потому что лорд Эддард и ваш дед подошли к городу и взяли приступом его стены. Лорд Коннингтон оказал им отчаянное сопротивление. Бои шли на улицах и даже на крышах домов, и все септоны звонили в колокола, призывая горожан покрепче запереть свои двери. Услышав звон, Роберт вышел из укрытия и тоже вступил в бой. Говорят, что в тот день он убил шестерых человек, в том числе Милса Моутона, знаменитого рыцаря, оруженосца принца Рейегара. Он и десницу убил бы, но им не довелось сойтись в битве. Коннингтон тогда ранил вашего деда Талли и убил сира Денниса Аррена, любимца всей Долины. Но, увидев, что битва проиграна, он улетучился с быстротой грифонов, которых носил на своем щите. Эту битву потом назвали Колокольной, и Роберт всегда говорил, что ее выиграл ваш отец, а не он.

По виду города Арья рассудила, что здесь и в последнее время не обошлось без битв. Городские ворота были новые, из сырого дерева, а от старых осталась только куча обгорелых досок.

Держали их на запоре, но капитан стражи, увидев приезжих и узнав их, открыл для них калитку.

— Как у вас с едой? — спросил его Том.

— Лучше, чем раньше. Охотник пригнал стадо овец, и через Черноводную ведется кое-какая торговля — к югу от реки урожай уцелел. Многие, конечно, точат зубы на наше добро — то волки, то Скоморохи. Все чего-то хотят не съестного, так золота или женщин, а не то подавай им Цареубийцу. Говорят, он ушел прямо из рук у лорда Эдмара.

— Лорда Эдмара? — нахмурился Лим. — Так лорд Хостер умер?

— Не умер, так скоро умрет. Думаете, Ланнистер пробирается к Черноводной? Охотник говорит, это самый короткий путь к Королевской Гавани. Он, Охотник, рыщет вокруг со своими псами. Если сир Джейме где-то поблизости, они его найдут. Эти собачки медведя могут разорвать, я сам видел. Думаю, лев им тоже по вкусу придется!

— От растерзанного трупа пользы никому не будет, — сказал Лим, — и Охотник это понимает не хуже кого другого.

— Когда эти западники нагрянули, они изнасиловали его жену и сестру, сожгли его урожай и сожрали половину его овец, а другую половину прирезали просто так, назло. И бросили ему в колодец шестерых убитых собак. Я бы сказал, что его растерзанный труп очень бы даже устроил — как и меня.

— Ну и дурак, — сказал Лим. — А про Охотника скажу: будет лучше, если ничего такого не случится.

Арья ехала между Харвином и Энги по улицам, где когда-то сражался ее отец. На холме стояла септа, а под ней — крепость из серого камня, слишком маленькая для такого большого города. От каждого третьего дома на их пути остались только обугленные стены, и людей не было видно.

— Здесь что, всех жителей перебили?

— Нет, они просто стесняются чужих. — Энги показал ей двух лучников на крыше, а в развалинах пивной рылись перепачканные сажей мальчишки. Чуть дальше булочник открыл ставни и поздоровался с Лимом. На звук его голоса из укрытий вышли еще люди, и Каменная Септа стала потихоньку оживать.

На рыночной площади фонтан в виде прыгающей форели лил воду в мелкий водоем, и женщины наполняли из него свои кувшины и ведра. Тут же рядом на скрипучих деревянных шестах висело с дюжину железных клеток. Арья знала, что они называются вороньими. Только вороны летали снаружи, плескались в фонтане и отдыхали на крышах, а в клетках сидели люди. Нахмуренный Лим натянул поводья.

— Это еще что?

— Правосудие, — ответила ему женщина у фонтана.

— Разве у вас все веревки вышли?

— Это сделано по приказу сира Вилберта? — присоединился к расспросам Том.

— Сира Вилберта львы убили еще год назад, — с горьким смехом ответил какой-то горожанин. — А сыновья его ушли с Молодым Волком и теперь нагуливают жир на западе. Думаешь, им есть дело до нас? А этих волков поймал Безумный Охотник.

Волки. Арья похолодела. Люди Робба, люди ее отца. Ее словно тянуло что-то к этим клеткам. Они были такие тесные, что узники не могли ни сесть, ни повернуться — они стояли нагие, отданные на произвол солнцу, ветру и дождю. В трех первых клетках качались мертвецы. Вороны успели выклевать им глаза, но Арье казалось, что их пустые глазницы следят за ней. Человек в четвертой еще шевелился. В его косматой бороде, запекшейся от крови, кишели мухи. Когда он заговорил, они взлетели и стали жужжать над его головой.

— Воды, — прохрипел человек. — Пожалуйста…

Узник в соседней клетке открыл глаза, услышав его голос, и сказал:

— Сюда. Сюда. — Этот был стар, с седой бородой и лысым, в коричневых пятнах, черепом.

Клетку рядом со стариком занимал еще один мертвец, большой рыжеволосый мужчина с посеревшей повязкой вокруг левого уха. С нижней частью его туловища дело обстояло еще хуже — между ног у него ничего не осталось, кроме бурой дыры, где ползали черви. Дальше висел толстяк, которого непонятно каким образом запихнули в клетку. Прутья впились ему в живот, и тело складками выпирало между ними. Долгие дни на солнце сделали его красным как рак с ног до головы. Когда он переступал с ноги на ногу, клетка скрипела и раскачивалась. Арья разглядела белые полоски там, где прутья защищали его кожу от солнца.

— Чьими людьми вы были? — спросила она.

Толстяк открыл глаза. Из-за красных опухших век они походили на вареные яйца в кровяной подливке.

— Воды… пить…

— Чьи вы? — снова спросила Арья.

— Не заботься о них, мальчик, — сказал горожанин. — Не твое это дело. Проезжай.

— А что они сделали?

— Убили восемь человек у водопада Полная Чаша. Они искали Цареубийцу, но его там не оказалось, и они принялись насиловать и убивать. — Он показал большим пальцем на мертвеца с дырой между ног. — Вот он, насильник. Ладно, проезжай.

— Один глоток, — крикнул толстяк. — Сжалься, мальчик. Один глоток. — Старик схватился рукой за прутья, раскачав свою клетку. Человек с мухами в бороде опять прохрипел:

— Воды.

Арья смотрела на них, грязных, косматых, с воспаленными глазами и сухими, растрескавшимися губами. Волки, такие же, как и я. Выходит, это ее стая? Разве могут люди Робба быть такими? Ей хотелось избить их или заплакать. Они все смотрели на нее, и живые и мертвые. Старик просунул три пальца сквозь прутья.

— Воды. Воды.

Нечего их бояться — они еле живы. Арья спрыгнула с коня, достала из поклажи свою чашку и пошла к фонтану.

— Ты что это делаешь, мальчик? — осведомился горожанин. — А ну-ка перестань. — Арья подставила чашку под рот форели, замочив пальцы и рукав, набрала воды до краев и вернулась к клеткам. — Уйди отсюда, мальчик…

— Это девочка, — сказал Харвин. — Отстань от нее.

— И то, — поддержал Лим. — Лорд Берик не подвешивает людей в клетках, чтобы они умирали от жажды. Почему вы не повесили их за шею, чинно и благородно?

— Можно подумать, они сами благородно себя вели у Полной Чаши, — огрызнулся горожанин.

Чашка была слишком широкая и не пролезала между прутьями, но Арья оперлась ногой на подставленные ковшом руки Харвина, потом стала на плечи Джендри и ухватилась за прутья на верхушке клетки. Толстяк запрокинул голову, и Арья стала лить воду ему в рот. Толстяк жадно глотал то, что не проливалось мимо, а потом присосался к мокрым прутьям и облизал бы Арье пальцы, если бы она их не отдернула. Таким же манером она напоила двух других. К этому времени на площади собралась целая толпа, и какой-то мужчина сказал:

— Безумному Охотнику это не понравится.

— Это ему понравится еще меньше. — Энги натянул свой лук. Толстяк содрогнулся, когда стрела вошла между его жирным подбородками, но клетка не дала ему упасть. Еще две стрелы прикончили двух других северян. В глубокой тишине на площади были слышны только плеск фонтана и жужжание мух.

Валор моргулис, подумала Арья.

На восточной стороне площади стояла скромная гостиница с белеными стенами и выбитыми окнами. Видно было, что ее крыша недавно горела, но дыру успели залатать. Над дверью висела деревянная вывеска в виде персика с надкушенным боком. Путники спешились у поставленной наискосок конюшни, и Зеленая Борода завопил, призывая конюхов.

К ним выбежала пышная рыжеволосая хозяйка, бурно выражая свою радость.

— А Зеленая-то Борода вся поседела! Когда это ты успел? А ты, Лим, все в том же плаще? Я знаю, ты никогда его не стираешь: боишься, что вся моча сойдет и все увидят, что ты на самом-то деле королевский гвардеец. Том-Семерка, старый ты козел! Никак сынка приехал навестить? Опоздал — он отправился с проклятым Охотником. Не говори только, что он не твой!

— Он не унаследовал моего голоса, — возразил Том.

— Зато твой нос унаследовал. И еще кое-что, если верить девушкам. — Заметив Джендри, женщина ущипнула его за щеку. — Экий славный молодой бычок — дай только Алиса увидит твои мускулы. И краснеет, как девушка! Ничего, мальчик, Алиса о тебе позаботится.

Арья никогда еще не видела Джендри таким багровым.

— Оставь Быка в покое, Ромашка, он хороший парень, — сказал Том. — Все, что нам от тебя нужно, — это постели на ночь.

— Говори за себя, певец. — Энги уже обнимал за талию молодую служаночку, такую же конопатую, как он сам.

— Постелей в «Персике» всегда хватало, только сначала вы залезете в лохань. В прошлый раз вы нам оставили своих блох на память. Твои, — она пихнула в бок Зеленую Бороду, — были зеленые. Есть хотите?

— Не откажемся, если у тебя найдется еда, — признался Том.

— Можно подумать, ты хоть раз от чего-то отказывался? Для твоих друзей я зажарю баранину, а для тебя — старую дохлую крысу. Это больше, чем ты заслуживаешь, но если ты прогнусавишь мне пару песен, я, может, и размякну. Блаженных я всегда жалела. Кэсс, Ланна, ставьте котлы, а ты, Жизена, помоги мне собрать их тряпье — его тоже придется прокипятить.

Эта женщина осуществила все свои угрозы. Арья пыталась объяснить ей, что мылась в Желудях целых два раза каких-нибудь две недели назад, но рыжая и слушать не захотела. Две служанки препроводили Арью наверх, споря о том, девочка она или мальчик. Выиграла девушка по имени Хелли, поэтому другой пришлось таскать воду, и она в сердцах так отскребла Арью жесткой щеткой, что чуть кожу не содрала. Потом они унесли одежду, которую ей дала леди Смолвуд, и одели ее, как одну из кукол Сансы, в полотно с кружевами. Одно хорошо — после этого ей разрешили сойти вниз и поесть.

Сидя в общей комнате в своем дурацком девчоночьем платье, Арья вспомнила, как Сирио Форель учил ее смотреть своими глазами. Она усмотрела больше служанок, чем могло потребоваться даже самой большой гостинице, и почти все они были молодые и хорошенькие. А вечером в «Персик» зачастили мужчины. В общей комнате они не задерживались, хотя Том уже взял свою арфу и запел «Шесть юных дев в пруду». Деревянная лестница скрипела под их шагами, когда они поднимались с девушками наверх.

— Спорю, что это бордель, — шепнула Арья Джендри.

— Ты хоть знаешь, что значит это слово?

— Конечно, знаю. Та же гостиница, только с девушками.

Он опять покраснел до ушей.

— А ты тогда что здесь делаешь? Бордель — не место для благородных девиц, это всем известно.

Одна из девушек села на скамью рядом с ним.

— Кто тут благородная девица — эта худышка? Ну а я королевская дочь.

— Врешь, — сказала Арья.

— Как знать. — Девушка пожала плечами, и ее платье соскользнуло с одного. — Говорят, король Роберт спал с моей матерью, когда прятался здесь перед битвой. С другими он, конечно, тоже спал, но Леслин говорит, моя старушка ему нравилась больше всех.

Девушка со своей гривой черных как смоль волос и правда походила на покойного короля. Но это еще ничего не значит — у Джендри, к примеру, такие же волосы.

— Меня зовут Колла, — сказала она Джендри, — в честь битвы. Я и в твой колокол могу позвонить, хочешь?

— Нет, — сумрачно ответил он.

— Бьюсь об заклад, что хочешь. — Она провела пальцами по его руке. — С друзей Тороса и лорда-молнии мы ничего не берем.

— Сказал, не хочу. — Джендри резко встал и вышел.

— Он что, девушек не любит? — спросила Колла у Арьи. Та пожала плечами.

— Дурак он, вот и все. Ковать мечи и начищать шлемы, вот что он любит.

— А-а. — Колла поправила платье и ушла к Джеку-Счастливчику. Скоро она уже сидела у него на коленях, хихикала и пила вино из его кубка. Зеленая Борода держал по девушке на каждом колене, Энги исчез куда-то со своей конопатой. Том сидел у огня и пел: «Весной все девы расцветают». Арья пила разбавленное вино, которое налила ей рыжая, и слушала. На площади гнили в своих клетках мертвецы, но в «Персике» царило веселье. Ей только казалось, что иногда кто-то смеется чересчур громко, как бы через силу.

Сейчас ей представлялся удобный случай увести лошадь, но Арья не видела, чем это может ей помочь. Тот капитан ни за что не выпустит ее из города, а если и выпустит, за ней сразу погонится Харвин или этот Охотник со своими собаками. Жаль, что у нее больше нет карты — она бы посмотрела, далеко ли Каменная Септа от Риверрана.

Ее кубок опустел, и Арья стала зевать. Джендри так и не вернулся, Том пел «Два сердца бьются, как одно» и целовал новую девушку в конце каждого стиха. Лим и Харвин в углу у окна тихо толковали о чем-то с рыжей Ромашкой.

— …провела всю ночь у Джейме в темнице, — говорила женщина. — Она и та другая, которая убила Ренли. Да, втроем, а утром леди Кейтилин его и выпустила. — У Ромашки вырвался смешок.

Неправда это, подумала Арья. Она никогда бы так не поступила. Гнев, грусть и одиночество навалились на Арью разом.

К ней подсел какой-то старик.

— Надо же, какой славненький маленький персик! — От него пахло почти так же мерзко, как от мертвецов в клетках, и поросячьи глазки шарили по ней. — А как этот персик зовут?

Арья не сразу нашлась с ответом. Никакой она, конечно, не персик, но не говорить же этому старому пьянчуге, что она Арья Старк.

— Она моя сестра, — заявил Джендри, опустив тяжелую руку на плечо старику. — Не приставай к ней.

Тот повернулся, напрашиваясь на ссору, но, увидев Джендри, сразу раздумал.

— Сестра, говоришь? Хорош брат! Я бы свою сестру в «Персик» не привел. — Он встал и отошел, бормоча что-то под нос.

— Зачем ты это сказал? — Арья вскочила на ноги. — Я тебе не сестра.

— Ясное дело. Где уж нам, маленьким людишкам, быть родней миледи.

Злоба в его голосе поразила Арью.

— Я не то хотела сказать.

— То самое. — Он сел, обхватив ладонями кубок с вином. — Уходи и дай мне выпить спокойно. А потом я, может, найду ту черненькую и позвоню в ее колокол.

— Но…

— Иди отсюда, я сказал. Миледи.

Арья повернулась и ушла. Глупый бык, бастард несчастный. Пусть себе звонит в какие хочет колокола, ей-то что?

Их спальня помещалась наверху, под самой крышей. Может быть, кроватей в «Персике» и хватало, но здесь стояла только одна — правда, очень широкая, занимавшая почти всю комнату. На соломенном тюфяке могли, пожалуй, улечься все спутники Арьи, но пока постель находилась в ее полном распоряжении. Ее мальчишеский наряд висел на колышке, между одеждой Джендри и Лима. Арья сняла платье с кружевами, рубашку и залезла под одеяло.

— Королева Серсея, — прошептала она в подушку. — Король Джоффри, сир Клин, сир Меррин, Дансен, Рафф и Полливер. Щекотун, Пес, Гора. — Иногда она меняла порядок имен. Это помогало ей помнить, кто они такие и в чем провинились. Может, кого-то из них уже нет в живых. Может, они висят в железных клетках, и вороны выклевывают им глаза.

Она заснула, как только закрыла глаза, и ей приснились волки. Они крались по мокрому лесу, где пахло дождем, гнилью и кровью. Во сне эти запахи казались ей приятными, и она знала, что бояться ей нечего. Она сильна, быстра и свирепа, и с ней ее стая, ее братья и сестры. Вместе они загнали испуганную лошадь, разорвали ей горло и насытились. А когда из туч показалась луна, Арья запрокинула голову и задышала.

Утром ее разбудил собачий лай.

Арья села, зевая во весь рот. Слева от нее заворочался Джендри, справа громко храпел Лим, но лай заглушал все прочие звуки. Собак, наверно, не меньше полусотни! Она выбралась из-под одеяла и через Лима, Тома и Джека перелезла к окну. Когда она распахнула ставни, в комнату хлынули ветер, сырость и холод. День занялся серый, ненастный. Собаки на площади лаяли, бегали кругами, рычали и выли. Их была целая свора: большие черные мастифы, поджарые гончие, лохматые, белые с черным овчарки и зубастые зверюги неизвестной Арье породы. Между фонтаном и гостиницей сидели на конях около дюжины всадников, а горожане тем временем открывали клетку толстяка и вытаскивали раздувшийся труп наружу. Как только он вывалился, собаки накинулись на него и стали рвать на части.

— Вот тебе новый замок, ублюдок ланнистерский, — со смехом сказал один из всадников. — Тесноват будет, но мы тебя втиснем, будь спокоен. — Мрачный пленник сидел на коне рядом с ним, связанный веревкой. Горожане швыряли в него навозом, но он ни разу не шелохнулся. — Тут ты и сгниешь, в этой клетке, — продолжал выкрикивать тот, кто взял его в плен. — Вороны выклюют тебе глаза, а мы потратим твое ланнистерское золотишко. Когда вороны насытятся, мы отправим то, что останется, твоему братцу, да только вряд ли он тебя узнает.

Шум разбудил половину «Персика». Джендри высунулся в окно рядом с Арьей. Том, в чем мать родила, пристроился сзади.

— Кто это там разоряется? — сердито осведомился с кровати Лим. — Поспать не дают человеку.

— Где Зеленая Борода? — спросил его Том.

— У Ромашки в постели, а что?

— Поди-ка сыщи его, и Лучника тоже. Безумный Охотник собрался посадить в клетку еще кого-то.

— Ланнистера, — сказала Арья. — Я слышала, он говорил «Ланнистер».

— Может, они Цареубийцу поймали? — заволновался Джендри.

Брошенный кем-то камень угодил пленнику в щеку, и он повернул голову. Нет, это был не Цареубийца. Боги услышали молитву Арьи.

Джон

Когда одичалые вывели коней из пещеры, Призрака не было.

Может, он понял, что Джон послал его в Черный Замок? Джон вдохнул свежий утренний воздух и позволил себе надеяться. Небо на востоке окрасилось в розовые и светло-серые тона. Меч Зари еще висел на юге, и яркая белая звезда на его рукояти сверкала как алмаз, но черно-серый лес уже обретал зеленые, золотые, красные и рыжие краски. А над гвардейскими соснами, дубами, ясенями и страж-деревьями высилась Стена, мерцая льдом под пылью и грязью.

Магнар послал дюжину человек на запад и дюжину на восток. Они должны были занять самые высокие холмы и следить, не покажутся ли разведчики в лесу или караульные на Стене. На случай тревоги у теннов имелись окованные бронзой рога. Остальные, в том числе Игритт и Джон, ехали за Ярлом. Для молодого атамана настал великий день.

Считается, что в Стене семьсот футов вышины, но Ярл нашел место, где она одновременно и выше, и ниже. Ледяная громада вставала над лесом, как чудовищный утес, и на глаз казалась не ниже восьмисот, а то и девятисот футов. Но Джон, подъехав поближе, понял, что это обман зрения. Брандон-Строитель старался по возможности закладывать основание Стены на высотах, а эта местность изобиловала особенно высокими и крутыми холмами.

Дядя Бенджен как-то говорил Джону, что Стена к востоку от Черного Замка — это меч, а к западу — змея. Теперь Джон видел это воочию. Стена взбиралась на огромный холм, спускалась в долину, тянулась около лиги вдоль гранитного хребта, снова падала вниз и продолжала карабкаться с холма на холм сколько видел глаз, до гористого западного горизонта.

Ярл выбрал для перехода отрезок, идущий вдоль хребта. Здесь Стена подымалась над уровнем лесной почвы на восемьсот футов, но добрую треть этой высоты составляли земля и камень, а не лед. Склон был слишком крут для лошадей и почти так же труден для подъема, как Кулак Первых Людей, но преодолеть его все-таки было куда легче, чем отвесный лед самой Стены. Притом каменный кряж, густо обросший лесом, обеспечивал хорошее прикрытие. Когда-то братья Дозора каждый день выходили вырубать деревья вдоль Стены, но те времена давно минули, и лес подступил ко льду вплотную.

День обещал быть сырым и холодным, а у Стены, под неизмеримой тяжестью льда, было еще более сыро и холодно. Чем ближе она становилась, тем больше тенны норовили держаться позади. Они ведь никогда раньше не видели Стену, даже их магнар не видел, понял Джон, и она их пугает. В Семи Королевствах говорят, что Стена — это край света. Для теннов она означает то же самое. Все дело в том, откуда смотреть.

А откуда смотрит он сам? Джон не знал. Чтобы остаться с Игритт, ему придется сделаться одичалым насовсем, душой и телом. Если он бросит ее, чтобы исполнить свой долг, магнар, очень возможно, вырежет ей сердце. А если он возьмет ее с собой… надо еще, чтобы она согласилась, в чем он вовсе не был уверен… то все равно не сможет привести ее к братьям в Черный Замок и жить там с ней. Что же остается? Дезертир и одичалая нигде в Семи Королевствах не встретят радушного приема. Надо было им, пожалуй, пойти поискать детей Гендела, хотя те скорее съели бы их, чем взяли к себе.

Разведчиков Ярла Стена не страшила — ведь им всем уже доводилось перебираться через нее. Они спешились под самыми скалами, и Ярл назвал по именам одиннадцать человек. Все они были молоды — старшему не больше двадцати пяти, двоим меньше, чем Джону. Крепкие и жилистые, как на подбор, они напоминали Джону Каменного Змея, разведчика, которого Полурукий отправил домой пешком, когда Гремучая Рубашка охотился за ними.

Каждый из верхолазов перекинул через плечо свернутую кольцом веревку и обулся в башмаки из мягкой оленьей кожи, с шипами на подошвах. У Ярла и еще двоих шипы были железные, кое у кого бронзовые, но у большинства из расщепленной кости. На одном бедре у них висел каменный молоток, на другом — кожаный мешочек с кольями. Ледорубами служили заостренные оленьи рога, примотанные полосками кож к деревянным рукояткам. Двенадцать, вместе с Ярлом, верхолазов разбились на три четверки.

— Манс обещал мечи тем четверым, которые первыми доберутся до вершины, — объявил Ярл, дыша паром в холодном воздухе. — Настоящие южные мечи из кованой в замке стали. А еще он сложит об этом песню, в которую вставит ваши имена. Чего еще надо вольному человеку? Вперед, и пусть Иные возьмут отставших!

Хоть бы Иные взяли вас всех, подумал Джон, глядя, как они карабкаются по крутому каменному склону, исчезая в лесу. Это не первый и даже не сотый раз, когда одичалые взбираются на Стену. Караулы натыкаются на таких верхолазов пару раз в году, а разведчики порой находят внизу тела упавших. На восточном берегу одичалые чаше всего строят лодки и пробираются через Тюлений залив, на западе спускаются в черную бездну Теснины, чтобы обойти Сумеречную Башню. Но между этими двумя оконечностями Стену можно преодолеть, только перевалив через нее, и многим это удается. Назад, правда, возвращаются не так много, с сумрачной гордостью подумал Джон. Лошадей одичалые поневоле оставляют за Стеной, и неопытные новички часто берут себе первых же коней, которые попадутся им на той стороне. Поднимается шум, вороны летают с письмами туда-сюда, и зачастую Ночной Дозор перехватывает молодцов на обратном пути вместе со всей добычей и украденными женщинами, а там и вешает. Джон знал, что Ярл такой ошибки не совершит, а вот Стир? Магнар — вождь, а не лазутчик, и вряд ли знает правила этой игры.

— Вон они, — сказала Игритт, и Джон увидел на верхушке дерева первого из верхолазов — Ярла. Тот нашел страж-дерево, растущее наклонно к Стене, и вел своих людей вверх по его стволу, чтобы легче начать. Нельзя было допускать, чтобы лес подошел так близко. Они уже поднялись на триста футов, даже не коснувшись льда.

Джон смотрел, как Ярл перебирается с дерева на Стену, вырубая своим роговым орудием опоры для рук. Веревка вокруг пояса связывала его со вторым человеком в ряду, еще сидевшим на дереве. Шаг за шагом Ярл поднимался все выше, врубаясь в лед шипастыми башмаками там, где не было естественных выемок. Поднявшись на десять футов над страж-деревом, он остановился на узком ледяном карнизе, снял с пояса молоток и вбил в трещину железный колышек. Второй человек перелез на Стену вслед за ним, а третий вскарабкался на верхушку дерева.

Две другие четверки не нашли столь удачно расположенных деревьев, и тенны уже стали гадать, не сорвались ли они со скалы. Четверка Ярла уже вся перебралась на Стену и опережала остальные на восемьдесят футов. На льду наконец показались два других головных верхолаза. Все трое отстояли на добрых двадцать ярдов друг от друга. Ярл со своими помещался в середине, четверку справа от него возглавлял Кригг-Козел, легко узнаваемый снизу по длинной светлой косе. Первым слева шел чрезвычайно тощий человек по имени Эррок.

— Еле ползут, — недовольно промолвил магнар. — А вдруг вороны налетят? Быстрее бы надо, пока нас всех не накрыли.

Джон с трудом удержал язык за зубами. Он слишком хорошо помнил Воющий перевал и то, как они с Каменным Змеем карабкались на скалу при лунном свете. В ту ночь он проглатывал свое сердце с полдюжины раз, руки и ноги у него одеревенели, а пальцы он чуть было не отморозил. А ведь там был камень, не лед. Камень — вещь прочная, лед же коварен и в лучшие времена, а уж в такой день, когда Стена истекает слезами, тепла руки довольно, чтобы растопить его. Огромные ледяные кубы внутри тверды, как скала, но снаружи они скользкие, по ним стекает вода, и льдинки от них отваливаются. Какими бы одичалые ни были, в смелости им не откажешь.

И все-таки Джон надеялся, что опасения Стира не окажутся напрасными. Если боги справедливы, здесь пройдет караул и положит всему этому конец. «Ни одна стена сама по себе тебя не спасет, — сказал ему как-то отец, прохаживаясь с ним по крепостной стене Винтерфелла. — Стена сильна людьми, которые ее обороняют». У одичалых сто двадцать человек, но хватит и четырех защитников, чтобы отогнать их с помощью стрел и камней.

Но защитники так и не появлялись — ни четверо, ни хотя бы один. Солнце поднималось по небу, а одичалые — по Стене. Четверка Ярла продолжала опережать других до полудня, но потом они наткнулись на участок талого льда. Ярл перекинул свою веревку через выступ, но тот вдруг обрушился, и Ярл полетел вниз вместе с ним. На трех остальных посыпались куски льда величиной с человеческую голову, но они удержались, и Ярл повис на конце веревки.

К тому времени, когда его четверка наверстала упущенное, Кригг-Козел почти поравнялся с ними. Эррок по-прежнему отставал. Его участок снизу казался совершенно гладким и влажно поблескивал на солнце. Полоса Кригга выглядела более темной, с длинными трещинами там, где верхний ледяной куб примыкал к нижнему, и с канавками на местах продольных стыков. В этих желобах, проделанных ветром и водой, мог поместиться человек.

Четверки Ярла и Кригга двигались почти бок о бок, Эррок оставался в пятидесяти дугах под ними. Роговые ледорубы вгрызались в Стену, и блестящие осколки сыпались на деревья внизу. Каменные молотки вбивали в лед колья, служившие опорой для веревок. Железные колышки вышли еще до середины, и в ход пошли роговые и костяные. Шипы на башмаках долбили белую твердыню без передышки. Должно быть, ноги у них совсем онемели, подумал Джон к исходу четвертого часа. Долго ли еще они смогут продержаться? Теперь он волновался не меньше магнара, прислушиваясь, не трубят ли вдали рога теннов. Но рога молчали, и Ночной Дозор не давал о себе знать.

К шестому часу Ярл опять обогнал Кригга, и расстояние между ними стало расти.

— Похоже, любимчик Манса получит свой меч, — заметил Стир, заслонив рукой глаза. Солнце стояло высоко, и верхняя треть Стены сияла кристальной голубизной так ярко, что больно было смотреть. Четверки Ярла и Кригга терялись в этом сиянии, Эррок со своими пока оставался в тени. Отставшие, вместо того чтобы карабкаться вверх, сдвинулись футов на пятьсот вбок, где проходил желоб. Джон, следя за ними, услышал вдруг громкий треск, а следом тревожный крик. В воздухе замелькали осколки льда и падающие тела. Ледяная глыба площадью пятьдесят футов и толщиной с фут отделилась от Стены и покатилась вниз, сметая все на своем пути. Отдельные ее куски достигли даже каменного склона внизу. Джон заслонил собой Игритт, а одному из теннов увесистая льдина сломала нос.

Когда они снова взглянули вверх, Ярл и трое его людей исчезли вместе с кольями и веревками. Там, где они только что цеплялись за Стену, осталась глубокая рана, гладкая и сверкающая, как отполированный мрамор. Лишь далеко внизу, где кто-то разбился о ледяной выступ, виднелось бледное красное пятно.

Стена защищается, подумал Джон, выпустив из объятий Игритт.

Ярла они нашли на дереве, проткнутого веткой. Веревка по-прежнему связывала его с тремя другими, которые, разбитые, лежали внизу. Один был еще жив, но переломал себе ноги, позвоночник и почти все ребра.

— Сжальтесь, — сказал он, когда они подошли, и кто-то из теннов размозжил ему голову каменной палицей. Остальные, по приказу магнара, стали собирать топливо для костра.

Пока мертвых сжигали, Кригг-Козел добрался до верха Стены, а когда к нему присоединился Эррок, от неудачливой четверки Ярла остались только кости да пепел.

Солнце уже садилось, поэтому верхолазы не стали мешкать. Связав вместе свои веревки, они спустили один конец вниз. Джону не улыбалось лезть по этой веревке на высоту пятисот футов, но оказалось, что Манс и это предусмотрел. Лазутчики, оставленные Ярлом внизу, развернули огромную веревочную лестницу с перекладинами в руку толщиной и прикрепили ее к веревке. Люди Эррока и Кригга совместными усилиями подняли ее наверх, прибили кольями и спустили веревку за второй. Всего лестниц было пять.

Когда все было готово, магнар выкрикнул приказ на древнем языке, и пятеро теннов полезли вверх. Взбираться было не так легко даже по лестницам.

— Ненавижу эту Стену, — тихо и гневно сказала Игритт, наблюдая за ними. — Чувствуешь, какая она холодая?

— Конечно, ведь она ледяная, — ответил Джон.

— Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Она построена на крови.

И она, как видно, еще не напилась вдоволь. На закате двое теннов сорвались с лестниц и разбились насмерть. Джон взобрался наверх около полуночи. На небе снова светили звезды, и Игритт вся дрожала после трудного подъема.

— Я чуть не упала, — сказала она со слезами на глазах. — Два раза. Нет, три. Стена хотела сбросить меня, я чувствовала. — Одна слезинка медленно сползла у нее по щеке.

— Худшее уже позади, — попытался ободрить ее Джон. — Не бойся.

Он хотел обнять ее за плечи, но она двинула его в грудь так, что он почувствовал это сквозь шерсть, кольчугу и вареную кожу.

— Я не боюсь. Ты ничего не понимаешь, Джон Сноу.

— Отчего же ты плачешь?

— Только не из-за страха! — Она яростно топнула по льду каблуком, отколов кусок. — Я плачу потому, что мы так и не нашли Рог Зимы. Мы разрыли с полсотни могил и выпустили всех этих мертвецов на волю, но так и не нашли Рог Джорамуна, чтобы разрушить эту груду льда!

Джейме

Его рука горела.

До сих пор, когда факел, которым прижгли его культю, давно погас, много дней спустя, он все еще чувствовал этот ожог, и пальцы, которых у него больше не было, корчились в огне.

Он и раньше получал раны, но такого с ним еще не случалось. Он не знал, что бывает такая боль. Забытые молитвы срывались с его губ — молитвы, которые он заучивал ребенком и с тех пор ни разу не вспоминал, которые они с Серсеей читали, стоя рядом на коленях в септе Бобрового Утеса. Он даже плакал, пока не услышал, как Скоморохи над ним смеются. Тогда он приказал своим глазам стать сухими, а сердцу — мертвым. Горячечный жар помогал ему, осушая слезы. Теперь он понял, каково было Тириону каждый раз, когда над ним смеялись.

Когда он вторично выпал из седла, их с Бриенной снова посадили на одну лошадь и крепко привязали друг к другу. Однажды их связали не в затылок, как обычно, а лицом к лицу.

— Влюбленные, — громко вздыхал Шагвелл, — какая прелестная картина. Жестоко было бы разлучать рыцаря с его дамой. — Он залился своим визгливым смехом и добавил: — Вот только кто из них рыцарь, а кто дама?

Будь моя рука на месте, ты бы узнал, кто из нас кто, думал Джейме. Его конечности онемели от веревок, но он этого почти не замечал. Его мир сузился до очага боли на месте утраченной руки. Бриенна прижималась к нему, и он утешался тем, что она теплая, хотя пахло от нее не лучше, чем от него самого.

Отрубленную кисть руки Утсивок повесил ему на шею, и она ерзала по груди Бриенны, а Джейме то проваливался в забытье, то вновь приходил в себя. Правый глаз у него заплыл, рана, нанесенная ему Бриенной, воспалилась, но больше всего мучений доставляла рука. Кровь и гной сочились из культи, и ее дергало при каждом шаге лошади.

В горле так саднило, что он не мог есть, но пил он все, что ему давали — и вино, и воду. Однажды, когда он в очередной раз осушил чашу до дна, Скоморохи заржали так, что ушам стало больно.

— Ты налакался лошадиной мочи, Цареубийца, — сказал Рорж, и Джейме выблевал все назад. Бриенну заставили смыть блевотину с его бороды и каждый раз заставляли обмывать его, когда ему случалось обмараться в седле.

В одно сырое холодное утро, когда ему немного полегчало, им овладело безумие. Он потянулся левой рукой к мечу дорнийца и выхватил его из ножен. «Пусть убьют, — думал он, — по крайней мере я умру в бою, с мечом в руке». Но из этой затеи ничего не вышло. Шагвелл перескакивал с ноги на ногу, уворачиваясь от его ударов, Джейме яростно махал мечом, пытаясь достать дурака, а Скоморохи веселились. Наконец Джейме споткнулся о камень и упал на колени, а дурак подскочил и чмокнул его в макушку.

Рорж вышиб меч пинком из его слабых пальцев.

— Это было забавно, Цареубийца, — сказал Варго Хоут, — но больше так не делай. Иначе я отрублю тебе другую руку, а может, и ногу.

После Джейме долго лежал на спине, глядя в ночное небо и стараясь отделить себя от боли в правой руке. Ночь, как ни странно, была прекрасна. Тонкий месяц плыл по небу, и ему казалось, что он еще никогда не видел столько звезд. Королевская Корона стояла в зените, Жеребец дыбился, Лебедь плавно совершал свой путь. Лунная Дева, робкая как всегда, пряталась за сосной. Как может эта ночь быть прекрасной? Как звездам не противно смотреть на такого, как он?

— Джейме, — прошептала Бриенна так тихо, что он подумал, будто это ему снится, — Джейме, что ты делаешь?

— Умираю, — прошептал он в ответ.

— Нет. Ты должен жить.

Он сделал попытку засмеяться.

— Хватит командовать, женщина. Захочу — так умру, тебя не спрошу.

— Выходит, ты трус?

Это слово потрясло его. Он, Джейме Ланнистер, рыцарь Королевской Гвардии, Цареубийца. Трусом его еще никто не называл. Как угодно: клятвопреступником, лжецом, убийцей, жестоким, бессердечным, вероломным, но не трусом.

— А что мне еще остается? — спросил он.

— Жить. Бороться. Мстить. — Бриенна произнесла это слишком громко. Рорж пришел, надавал ей пинков и велел держать язык за зубами, если она хочет его сохранить.

Бриенна старалась не стонать, а Джейме думал: «Трус? Неужели? Они отрубили мне правую руку — значит я весь заключался в ней? Боги, неужели это правда?»

Женщина права. Нельзя ему умирать Серсея ждет его, нуждается в нем. И Тирион, его младший брат, любящий его непонятно за что. И враги тоже ждут: Молодой Волк, побивший его в Шепчущем лесу, Эдмар Талли, державший его в темнице закованным в цепи, и эта сволочь, Бравые Ребята.

Наутро он заставил себя поесть. Ему давали дробленый овес, лошадиную еду, но он съел все подчистую, и вечером тоже. «Живи, — твердил он себе, когда овес застревал в горле. — Живи ради Серсеи, ради Тириона, ради мести. Ланнистеры всегда платят свои долги. — Культю дергало, и от нее шел смрад. — В Королевской Гавани ты скуешь себе другую руку, золотую, и когда-нибудь разорвешь ею горло Варго Хоуту».

Дни и ночи сливались в тумане боли. Он дремал в седле, прижавшись к Бриенне, вдыхая смрад своей гниющей руки, а ночью просыпался на твердой земле от страшного сна. На ночь его привязывали к дереву, несмотря на его слабость, и он находил утешение в том, что они и теперь его боятся.

Бриенну всегда привязывали рядом с ним, и она лежала в своих путах, как дохлая корова, ни слова не говоря. Женщина воздвигла крепость внутри себя. Рано или поздно они ее изнасилуют, но за крепостные стены им не пробиться. А вот его стены рухнули. Они отняли у него руку, правую руку — без нее он ничто. От левой ему никакой пользы. В левой он с тех пор, как научился ходить, держал щит, и только. Рыцарем и мужчиной его делала правая.

Однажды он услышал, как Утсивок упомянул о Харренхолле, и вспомнил, что они едут туда. Это вызвало у него смех, за что Тимеон хлестнул его кнутом по лицу. Хлестнул больно, до крови, но из-за руки Джейме почти ничего не почувствовал.

— Почему ты смеялся? — тихо спросила его ночью женщина.

— Свой белый плащ я получил как раз в Харренхолле, — прошептал он. — На большом турнире Уэнта. Он хотел показать всем, какой большой у него замок и какие великолепные сыновья, а я хотел показать себя. Мне было всего пятнадцать, но в тот день меня никто бы не побил — да только Эйерис не позволил мне участвовать. — Джейме снова засмеялся. — Он услал меня прочь, но теперь я возвращаюсь.

Его смех услышали, и на сей раз свою порцию пинков получил Джейме. Он их почти не чувствовал, но потом Рорж двинул сапогом по его культе, и он потерял сознание.

На следующую ночь они наконец явились, самые худшие из всей шайки: Шагвелл, безносый Рорж и толстый дотракиец Золло, отрубивший Джейме руку. Рорж и Золло заспорили, кто из них будет первым — дураку они заранее отвели последнюю очередь. Шагвелл предложил им действовать разом, взяв женщину спереди и сзади. Те двое это одобрили, но теперь встал вопрос, кто будет передним, а кто задним.

Они и ее изувечат — только внутри, где никому не видно.

— Женщина, — прошептал Джейме, пока Рорж и Золло ругались, — оставь им мясо и уходи. Тогда все закончится быстрее, и они получат меньше удовольствия.

— Я им покажу удовольствие, — прошипела она в ответ.

Глупая, упрямая, храбрая сука. Она начнет драться, и ее убьют. Ну и пусть, ему-то что? Если б не ее ослиное упрямство, он сохранил бы руку. Вместо этого он прошептал:

— Уйди внутрь, и пусть они делают, что хотят. — Он сам это сделал, когда у него на глазах умирали Старки. Лорд Рикард поджарился в своих доспехах, а его сын Брандон удавился, пытаясь спасти его. — Думай о Ренли, которого любила. Думай о Тарте, о горах, морях, водопадах и что там еще есть на твоем Сапфировом Острове…

Рорж между тем закончил спор.

— Страшней тебя бабы я не видал, — заявил он, — но не думай, что тебя нельзя сделать еще страшнее. Хочешь нос, как у меня? Будешь драться — получишь такой же. Двух глаз тебе тоже многовато. Если заорешь, я вырву один и скормлю его тебе, а потом и зубы повыдергаю, один за другим.

— Сделай это, Рорж, — заверещал Шагвелл. — Без зубов она станет совсем как моя старая матушка, а я всегда хотел поиметь старушку в задницу.

— Экий забавник, — хмыкнул Джейме. — Дай отгадаю: почему вы не хотите, чтобы она кричала? — И он сам закричал во всю глотку: — САПФИРЫ!

Рорж, изрыгая ругань, снова ударил его ногой по культе. Джейме взвыл, успев подумать напоследок: не знал, что на свете существует такая боль. Он не знал, сколько провалялся без сознания, но когда тьма выплюнула его обратно, рядом стояли Утсивок и сам Варго Хоут.

— Не шметь ее трогать, — вопил козел, брызгая слюной на Золло. — Она должна оштатьшя девичей, дурачье! Жа нее нам дадут мешок шапфиров! — С той ночи Хоут всегда ставил к пленникам часового.

Две ночи они провели в молчании, и наконец женщина набралась смелости спросить:

— Джейме, зачем ты тогда закричал?

— Зачем я закричал «сапфиры»? Пошевели мозгами, женщина. Разве кого-нибудь из них проняло бы, закричи я «насилуют»?

— Ты мог бы не кричать вовсе.

— На тебя и с носом-то смотреть тяжко — и потом, я хотел услышать, как козел скажет «шапфиры». Твое счастье, что я умею врать, — хмыкнул он. — Честный человек выложил бы всю правду о Сапфировом Острове.

— Все равно, благодарю тебя, сир.

Рука опять разболелась. Джейме скрипнул зубами.

— Ланнистеры всегда платят свои долги. Это тебе за реку и за камни, которые ты свалила на Робина Ригера.

Козел решил устроить торжественный въезд. В миле от ворот Харренхолла Джейме заставили спешиться и обвязали веревкой вокруг пояса. Бриенне связали запястья другой веревкой, а концы прикрепили к седлу Варго Хоута. Пленники, спотыкаясь, зашагали бок о бок за полосатой квохорской лошадью.

Джейме удерживала на ногах только ярость. Повязка на его культе стала серой и зловонной от гноя, несуществующие пальцы ломило на каждом шагу. «Ничего, — говорил он себе, — я крепче, чем они думают. Я все еще Ланнистер и рыцарь Королевской Гвардии». Он доберется до Харренхолла, а там и до Королевской Гавани. Он выживет и уплатит свой долг с процентами.

Когда они приблизились к чудовищным стенам замка Черного Харрена, Бриенна толкнула его локтем.

— Замок теперь в руках лорда Болтона, а Болтоны — знаменосцы Старков.

— Болтоны сдирают со своих врагов кожу. — Только это Джейме и помнил относительно лорда Дредфорта. Тирион наверняка знает о Болтоне все, но Тирион за тысячу лиг отсюда, и Серсея тоже. «Я не могу умереть, пока она жива, — подумал Джейме. — Мы с ней умрем вместе, как вместе родились».

Городок за стенами замка сожгли дотла, а на берегу озера, где лорд Уэнт в год ложной весны устроил свой турнир, недавно стояло лагерем большое количество людей и лошадей. Джейме пересек изрытое поле с горькой улыбкой на губах. На том самом месте, где он когда-то принес свой обет, преклонив колени перед королем, вырыли канаву для нечистот. Тогда он не представлял себе, как быстро сладкое может обернуться кислым. Эйерис не дал ему даже ночи, чтобы порадоваться. Он оказал Джейме честь, а потом плюнул ему в глаза.

— Посмотри на знамена, — сказала ему Бриенна. — Ободранный человек и сдвоенные башни. Вассалы короля Робба. А вон и его лютоволк над воротами.

Джейме задрал голову.

— Вижу твоего проклятущего лютоволка. А по бокам от него торчат головы.

Солдаты, слуги и маркитанты встретили пленных улюлюканьем, а пятнистая собака долго бежала за ними с лаем и воем. В конце концов один из лиссенийцев насадил ее на копье и поскакал во главе колонны, потрясая мертвой собакой над головой Джейме и крича:

— Я несу знамя Цареубийцы!

Из-за небывалой толщины стен ворота Харренхолла представляли собой настоящий каменный туннель. Варго Хоут послал двух своих дотракийцев вперед, чтобы уведомить лорда Болтона об их прибытии, и во внешнем дворе толпились зеваки. Они расступились перед Джейме, который плелся, повинуясь рывкам веревки.

— Вручаю вам Шареубийшу, — торжественно и шепеляво произнес Варго Хоут. Чье-то копье кольнуло Джейме в поясницу, и он, падая, безотчетно выбросил руки вперед.

Когда он ударился культей о землю, боль ослепила его, но он все-таки умудрился привстать на одно колено. Перед ним широкие каменные ступени вели ко входу в одну из громадных круглых башен Харренхолла. Наверху стояли пятеро рыцарей в панцирях и кольчугах, с двумя башнями на камзолах, а среди них — светлоглазый северянин, одетый в шерсть и меха.

— Сколько Фреев! — воскликнул Джейме. — Сир Данвел, сир Эйенис, сир Хостин. — Он знал в лицо всех сыновей лорда Уолдера — его тетка, как-никак, была замужем за одним из них. — Примите мои соболезнования.

— По поводу чего, сир? — спросил сир Данвел Фрей.

— По поводу вашего племянника сира Клеоса. Он был с нами, пока разбойники не нашпиговали его стрелами. Утсивок со своей шайкой взяли его имущество, а его самого бросили на съедение волкам.

— Милорды! — Бриенна вышла вперед. — Я видела ваши знамена. Выслушайте меня ради присяги, которую принесли!

— Это еще кто? — осведомился сир Эйенис Шрей.

— Ланништерова нянька.

— Я Бриенна Тарт, дочь лорда Сельвина Вечерняя Звезда, присягнувшая дому Старков, как и вы.

Сир Эйенис плюнул ей под ноги.

— Вот чего стоит твоя присяга! Мы поверили слову Робба Старка, а он отплатил нам вероломством.

Это что-то новое. Джейме оглянулся посмотреть, как воспримет это обвинение Бриенна, но женщина, упрямая как мул, гнула свое:

— Я не знаю, о каком вероломстве вы говорите. Леди Кейтилин приказала мне доставить Ланнистера к его брату в Королевскую Гавань.

— Когда мы нашли их, она пыталась его утопить, — вставил Утсивок.

Она покраснела.

— В гневе я забылась, но это не значит, что я могла бы убить его. Если он умрет, Ланнистеры предадут мечу дочерей моей леди.

— Какое нам до этого дело? — бесстрастно заметил сир Эйенис.

— Мы можем вернуть его в Риверран в обмен на выкуп, — возразил его брат.

— У Бобрового Утеса золота больше, — сказал другой.

— Убить его, и делу конец! — заявил третий. — Его голова за голову Неда Старка.

Шагвелл-Дурак в сером и розовом наряде прискакал к лестнице и запел:

— Однажды лев плясал с медведем, ля-ля, ля-ля…

— Молчи, дурак, — одернул его Хоут. — Этот Ланнистер медведю не достанется. Он мой.

— Если он умрет, то не достанется никому, — промолвил Русе Болтон, так тихо, что всем пришлось замолчать, чтобы расслышать его. — И не забывайте, милорд: вы станете хозяином Харренхолла не раньше, чем я выступлю на север.

Лихорадка путала мысли Джейме, делая его бесстрашным.

— Неужели это лорд Дредфорта? Насколько я слышал, мой отец так крепко вам всыпал, что вы бежали от него, поджав хвост. Когда же вы остановились?

Молчание Болтона было стократ страшнее, чем шепелявая брань Хоута. Его глаза, бледные, как утренний туман, скрывали больше, чем говорили. Джейме не любил светлых северных глаз. Они напоминали ему о том дне в Королевской Гавани, когда Нед Старк застал его на Железном Троне. В конце концов лорд Дредфорт поджал губы и произнес:

— Я вижу, вы потеряли руку.

— Я ее не терял. Вот она, у меня на шее.

Русе Болтон сошел вниз, оборвал бечевку на шее Джейме и швырнул руку Хоуту.

— Уберите. Подобное зрелище оскорбляет взор.

— Я пошлю ее его лорду-отцу. Пушть выкладывает што тышяч жолотых драконов, не то мы вернем ему Шареубийшу по кускам. Мы будем купатьшя в жолоте, а потом швяжем шира Джейме Карштарку и вожмем жаодно и девичу! — Бравые Ребята встретили его слова громким хохотом.

— Прекрасная мысль, — сказал Болтон тем же тоном, каким мог сказать своему сотрапезнику «прекрасное вино», — только лорд Карстарк не отдаст вам свою дочь. Король Робб лишил его головы за измену и смертоубийство. Что до лорда Тайвина, он сейчас в Королевской Гавани и останется там до нового года, чтобы отпраздновать свадьбу своего внука с дочерью Хайгардена.

— Вы хотели сказать «Винтерфелла», — поправила Бриенна. — Король Джоффри помолвлен с Сансой Старк.

— Уже нет. Все изменила битва на Черноводной. Лев соединился там с розой, чтобы разбить войско Станниса Баратеона и сжечь его флот.

«Я предупреждал тебя, Утсивок, — подумал Джейме, — и тебя тоже, козел. Когда ставишь против Ланнистеров, рискуешь не только кошельком».

— Что слышно о моей сестре? — спросил он.

— Она в добром здравии, как и ваш… племянник. — Болтон чуть-чуть помедлил перед этим словом, как бы говоря: знаю, какой он тебе племянник. — Ваш брат тоже жив, хотя и получил рану в бою. — Он поманил к себе сурового северянина в кожаном нагруднике. — Проводи сира Джейме к Квиберну. И развяжи эту женщину. — Тот перерезал веревку на запястьях Бриенны, и Болтон сказал: — Прошу извинить нас, миледи. В столь бурные времена трудно отличить друзей от врагов.

Бриенна потерла израненные веревкой руки.

— Милорд, эти люди хотели меня изнасиловать.

— Вот как? — Лорд Болтон устремил светлые глаза на Варго Хоута. — Я недоволен вами — и по этой причине, и из-за руки сира Джейме.

На каждого из Скоморохов во дворе приходилось пятеро северян и столько же латников дома Фреев. Козел, быть может, и не блистал умом, но считать немного умел и потому промолчал.

— Они забрали мой меч и доспехи… — продолжала Бриенна.

— Здесь вам доспехи не нужны, миледи. В Харренхолле вы под моей защитой. Амабель, отведи леди Бриенне подобающие покои, а ты, Уолтон, позаботься о сире Джейме. — Болтон, не дожидаясь ответа, повернулся и зашагал вверх по ступеням, покачивая своим плащом с меховой оторочкой. Джейме едва успел переглянуться с Бриенной, прежде чем их разлучили.

В комнатах мейстера под вороньей вышкой седой, с отеческими манерами человек по имени Квиберн так и ахнул, срезав повязку с культи Джейме.

— Неужто так худо? Я умру?

Квиберн нажал на рану пальцем и сморщил нос, когда выступил гной.

— Нет. Но еще несколько дней, и… — Он отрезал у Джейме рукав. — Загнивание распространилось. Видите, как мягко? Придется все это удалить, а надежнее всего было бы совсем отнять руку.

— Тогда умрете вы, — заверил Джейме. — Почистите культю и зашейте ее. Рискнем.

— Я мог бы отнять вам руку по локоть, а остальное оставить, — нахмурился Квиберн, — но…

— Если отрежете хоть кусочек, рубите уж сразу и другую руку, иначе я вас удушу.

Квиберн посмотрел ему в глаза, и то, что он увидел там, заставило его умолкнуть.

— Хорошо. Я срежу только загнившие ткани. Попытаюсь остановить гниение кипящим вином, а также припарками из крапивы, горчичного семени и хлебной плесени. Может быть, этого будет достаточно. Вам решать. Выпьете макового молока и…

— Нет. — Джейме не мог позволить, чтобы его усыпили. Проснешься и увидишь, что тебе оттяпали руку по плечо.

— Но это же больно, — опешил Квиберн.

— Значит, буду кричать.

— Очень больно.

— Я буду кричать громко.

— Ну а вина вы хотя бы выпьете?

— Спросите еще, молится ли когда-нибудь верховный септон.

— Я не уверен, что он это делает. Сейчас принесу вина. Ложитесь — руку придется привязать.

Квиберн чистил культю острым ножом, а Джейме глотал крепкое вино, выливая половину на себя. Левая рука с трудом отыскивала рот, но это имело свою хорошую сторону: винный запах от мокрой бороды заглушал смрад гноя.

Но когда пришло время резать больную плоть, даже вино перестало помогать. Джейме кричал и молотил по столу здоровым кулаком. Его крик стал еще громче, когда Квиберн залил обрубок кипящим вином, и Джейме, несмотря на свои намерения и страхи, лишился сознания. Когда он пришел в себя, мейстер зашивал ему руку жильной нитью.

— Я оставил лоскут кожи вокруг запястья.

— Вижу, вам это не впервой, — пробормотал Джейме. Во рту чувствовался вкус крови — он прикусил себе язык.

— Для того, кто служит Варго Хоуту, обрубки не новость. Он оставляет их повсюду.

Квиберн со своей тихой речью и добрыми карими глазами совсем не походил на злодея, и Джейме спросил:

— Как может мейстер состоять в шайке Бравых Ребят?

— Цитадель отобрала у меня цепь, — сказал Квиберн и спрятал иглу. — Раной над глазом тоже надо заняться. Она сильно воспалена.

Джейме закрыл глаза, предоставив вину и Квиберну делать свое дело.

— Расскажите мне о битве. — Квиберн как хранитель харренхоллских воронов все новости должен был узнавать первым.

— Лорд Станнис оказался между вашим отцом и огненной стеной. Говорят, будто Бес поджег саму реку.

Джейме представил себе, как зеленое пламя взвивается выше самых высоких башен, как кричат на улицах горящие люди. Когда-то это снилось ему во сне. Забавно — жаль, что эту шутку некому оценить.

— Откройте глаз. — Квиберн теплой водой смыл засохшую кровь. Веко опухло, но Джейме сумел приоткрыть его наполовину. Над ним плавало лицо Квиберна. — Как это вас угораздило?

— Подарок женщины.

— Вы слишком рьяно ухаживали за ней, милорд?

— Эта женщина больше меня и безобразнее вас. Займитесь заодно и ею — я ткнул ее в ногу, когда мы дрались, и она прихрамывает.

— Я позову ее к себе. Кто она вам?

— Моя защитница. — И Джейме засмеялся, несмотря на боль.

— Я дам вам травы — будете пить их с вином от лихорадки. Приходите завтра, и я поставлю вам на веко пиявку, чтобы вытянуть дурную кровь.

— Пиявку? Чудесно.

— Лорд Болтон — большой ценитель пиявок.

— Еще бы.

Тирион

За Королевскими воротами не осталось ничего, кроме грязи, пепла и обгоревших костей, но одни люди уже селились в тени городских стен, а другие торговали рыбой из корзин и бочонков. Тирион, проезжая, чувствовал на себе их взгляды, холодные и недобрые. Впрочем, заговорить с ним или загородить ему дорогу никто не осмеливался: рядом ехал Бронн в черной намасленной кольчуге. Будь он один, они, наверно, стащили бы его с коня и разможжили голову булыжником, как Престону Гринфилду.

— Возвращаются быстрее, чем крысы, — посетовал Тирион. — Мы пожгли их норы, а им хоть бы что.

— Дай мне пару дюжин золотых плащей, и я их всех перебью. Мертвые уж точно не вернутся.

— Так-то так, но их место займут другие. Пусть живут… но если они опять начнут лепить свои хибары к стене, ломай их немедленно. Война еще не закончена, что бы там ни думали эти дураки. — Впереди показались Грязные ворота. — На сегодня я достаточно насмотрелся. Вернемся завтра вместе с цеховыми мастерами и послушаем, что скажут они. — Тирион вздохнул. Ну что ж — жег он, ему и восстанавливать, это только справедливо.

Это дело, собственно, поручили его дяде, но солидный, надежный, неутомимый сир Киван Ланнистер стал другим человеком, когда из Риверрана прилетел ворон с известием об убийстве его сына. Близнец Виллема Мартин тоже находился в плену у Робба Старка, а их старший брат Лансель все еще лежал в постели, и его рана не желала заживать. Сира Кивана, у которого один сын погиб, а двум другим грозила смертельная опасность, одолевали горе и страх. Лорд Тайвин всегда полагался на своего брата, но теперь и ему не осталось ничего иного, как снова обратиться к своему сыну-карлику.

Восстановительные работы обойдутся им непомерно дорого, но делать нечего. Королевская Гавань — главный порт государства, с которым может соперничать только Старомест. Реку нужно открыть, и чем скорее, тем лучше. А денег где взять, пропади они пропадом? Тирион почти что скучал по Мизинцу, отплывшему на север две недели назад. Пока тот спит с Лизой Аррен и управляет Долиной вместо нее, ему приходится разгребать грязь, которую тот оставил. Зато отец по крайней мере доверил ему важное дело. Он не желает делать Тириона наследником Бобрового Утеса, но использует его, где только возможно.

Капитан золотых плащей пропустил их в Грязные ворота. Три шлюхи все еще стояли на площади, но бездействовали, а камни и бочонки со смолой валялись вокруг. По требюшетам лазили ребятишки, раскачиваясь на рычагах.

— Напомни мне сказать сиру Аддаму, чтобы поставил здесь золотых плащей, — сказал Тирион Бронну. — Не то какой-нибудь сопляк сорвется и сломает себе хребет. — Сверху раздался крик, и перед ними шлепнулся навозный ком. Кобыла Тириона взвилась на дыбы, чуть не сбросив седока. — Хотя, если подумать, пусть себе падают, выродки.

Его мрачное настроение объяснялось не только тем, что уличный мальчишка запустил в него навозом. Его брак — вот что доставляло ему непрестанные мучения. Санса Старк оставалась девицей, и половина замка, похоже, знала об этом. Когда ему нынче седлали коня, он слышал смешки конюхов у себя за спиной. Удивительно, как еще лошади над ним не смеются. Он рисковал своей шкурой, чтобы избежать свадебного ритуала, и надеялся соблюсти уединение, но его надежда быстро рухнула. То ли у Сансы хватило глупости довериться одной из своих служанок, каждая из которых шпионит на Серсею, то ли постарались маленькие пташки Вариса.

Впрочем, какая разница? Над ним и раньше смеялись. Единственный человек в Красном Замке, кому женитьба Тириона не кажется забавной, — это его леди-жена.

Санса несчастна, и это становится все виднее с каждым днем. Тирион очень хотел бы пробиться сквозь стену ее учтивости и как-то утешить ее, но все без толку. Никакие слова не сделают его красавцем в ее глазах — и не заставят забыть, что он Ланнистер. Ее дали ему в жены на всю жизнь, а она его ненавидит.

Ночи, которые они проводят вместе в своей большой кровати, — еще один источник мучений. Он не может больше спать голым, как привык. Жена его слишком хорошо воспитана и никогда не скажет ему худого слова, но молчаливого отвращения в ее глазах он выносить не в силах. Он и Сансе велел спать в ночной рубашке. Он не обманывал себя в том, что хочет ее. Ему нужен Винтерфелл, да, но и она тоже, кем бы она ни была — ребенком или женщиной. Он хочет утешить ее, услышать ее смех. Хочет, чтобы она пришла к нему по доброй воле, не тая от него своих радостей, горестей и желаний. Рот Тириона скривился в горькой улыбке. А еще он хочет стать высоким, как Джейме, и сильным, как сир Григор-Гора — да только что проку.

Его мысли помимо воли обратились к Шае. Тирион хотел сообщить ей новость сам и потому приказал Варису привести ее к нему в ночь перед свадьбой. Они снова встретились в комнатах евнуха, но когда Шая принялась развязывать его тесемки, он удержал ее руку.

— Погоди — я должен сказать тебе кое-что. Завтра я женюсь…

— На Сансе Старк, я знаю.

На миг он утратил дар речи. Даже Санса тогда еще не знала об этом.

— Откуда? Тебе Варис сказал?

— Один паж рассказывал об этом сиру Талладу, когда я водила Лоллис в септу. А ему рассказала служанка, которая слышала разговор сира Кивана с твоим отцом. — Шая освободилась от него и сняла через голову платье. Под ним она, как всегда, была голая. — Это ничего. Она еще маленькая. Ты сделаешь ей ребеночка и вернешься ко мне.

Он почему-то надеялся, что она будет к этому не столь равнодушна. Что ж, понадеялся — и хватит. Любовь Шаи, какая ни на есть, — это все, что ты когда-либо получишь, карлик.

Солдаты и горожане на Грязном проезде расступались перед Бесом и его эскортом. Дети с ввалившимися глазами клянчили милостыню или просто смотрели с молчаливой мольбой. Тирион достал из кошелька горсть медяков и швырнул им. Удачливые смогут нынче купить себе краюху черствого хлеба. На рынках никогда еще не толпилось столько народу, и цены, несмотря на подвозимую Тиреллами провизию, оставались непомерно высокими. Шесть грошей за дыню, серебряный олень за бушель зерна, дракон за говяжий бок или шесть тощих поросят. Между тем в покупателях недостатка не было. Изможденные мужчины и женщины осаждали каждый лоток и каждую повозку, а еще более голодные угрюмо следили за ними из темных переулков.

— Нам сюда, если ты не передумал, — сказал Бронн у подножия Крюка.

— Нет, не передумал. — Набережная послужила Тириону удобным предлогом, на самом же деле он преследовал иную цель. Предстоящее дело не внушало ему восторга, тем не менее его следовало выполнить. От холма Эйегона они свернули в путаницу узких улочек вокруг холма Висеньи. Бронн показывал дорогу. Тирион пару раз оглянулся через плечо, проверяя, не следят ли за ними. Возница нахлестывал свою лошадь, старуха выливала из окна помои, двое мальчишек дрались на палках, трое золотых плащей вели арестанта… все они выглядели довольно невинно, но любой из них мог разоблачить его. У Вариса везде свои люди.

Они повернули за угол раз, потом другой и медленно проехали через толпу женщин у колодца. Бронн вел Тириона переулками, сквозь проемы сломанных ворот, через развалины сожженного дома и пологую каменную лестницу. Наконец он остановился у входа в тупик, такой узкий, что они не могли проехать туда бок о бок.

— Там всего две хибары. Погребок помещается во второй.

Тирион слез с коня.

— Проследи, чтобы никто не входил и не выходил, пока я не вернусь. Я скоро. — Он ощупал потайной карман плаща. Золото лежало там — тридцать драконов, целое состояние для такого голодранца. Тирион быстро зашагал по переулку, спеша покончить с неприятной задачей.

Винный погребок, сырой и темный, с обросшими селитрой стенами, был так низок, что Бронну пришлось бы пригнуться, чтобы не стукнуться головой о потолок, но Тирион Ланнистер не знал подобных затруднений. Передняя комната в этот час была пуста, не считая женщины с мертвыми глазами, сидящей на табурете за дощатой стойкой. Она подала Тириону чашу кислого вина и сказала:

— На задах.

В задней комнате было еще темнее. На низком столе рядом с винным штофом тускло мерцала свечка. Человек за столом вряд ли представлял опасность. Маленького роста (хотя Тириону все казались высокими), с редкими каштановыми волосами, розовощекий и с брюшком, выпирающим из-под замшевого, с костяными пуговицами камзола. Но двенадцатиструнная арфа, которую он держал в своих мягких руках, была опаснее длинного меча.

Тирион сел напротив него.

— Здравствуй, Саймон Серебряный Язык.

Человечек наклонил голову с плешью на макушке.

— Милорд десница.

— Ошибаешься. Десница — мой отец, а меня, боюсь, даже перстом нельзя назвать.

— Вы еще возвыситесь, я уверен. Такой уж вы человек. Прелестная леди Шая говорит, что вы недавно женились — если б вы послали за мной раньше, я имел бы честь петь у вас на свадьбе.

— Чего-чего, а новых песен моей жене не требуется. Что до Шаи, мы оба знаем, какая она леди, и я попросил бы тебя не произносить ее имени вслух.

— Как милорд десница прикажет.

При их последнем разговоре одного резкого слова было достаточно, чтобы певца прошиб пот, но с тех пор он как будто набрался смелости. Скорее всего он почерпнул ее из штофа, но, быть может, в этом есть вина самого Тириона. «Я угрожал ему, но не исполнил своей угрозы, вот он и обнаглел». Тирион вздохнул.

— О тебе говорят как об очень талантливом певце.

— Благодарю вас, милорд.

— Мне думается, приспело время показать свое искусство в Вольных Городах, — улыбнулся Тирион. В Бравосе, Пентосе и Лиссе любят пение и щедры с теми, кто умеет им угодить. — Он попробовал вино — скверное, но крепкое. — Лучше всего будет совершить путешествие по всем девяти городам — зачем лишать кого-то радости услышать тебя. По году на каждый — вот и довольно. — Он полез в карман, где лежало золото. — Порт закрыт, и тебе придется сесть на корабль в Синем Доле, но мой Бронн найдет тебе лошадь, а я почту за честь оплатить твой проезд.

— Но, милорд, вы же сами ни разу не слышали, как я пою. Прошу вас, минуту внимания. Пальцы Саймона забегали по струнам, и он запел:

Он в глухую ночь оседлал коня,

Он покинул замок тайком,

Он помчался по улицам городским,

Ненасытной страстью влеком.

Там жила она, его тайный клад,

Наслажденье его и позор,

И он отдал бы замок и цепь свою

За улыбку и нежный взор.

— Там еще много всего, — сказал он, прервав пение. — Особенно, как мне кажется, хорош припев: «Золотые руки всегда холодны, а женские — горячи…»

— Довольно. — Тирион вынул руку из кармана, так ничего и не достав. — Я не желаю больше слышать эту песню. Никогда.

— Вот как? — Саймон отложил арфу и хлебнул вина. — Жаль. Ну что ж, у каждого своя песня, как говаривал мой старый учитель. Быть может, другим она понравится больше — например, королеве или вашему лорду-отцу.

Тирион потер рубец у себя на носу и сказал:

— У отца нет времени на песни, а сестра моя далеко не так щедра, как можно подумать. Молчанием умный человек мог бы заработать больше, чем пением. — Яснее он выразиться не мог, но Саймон, как видно, разгадал смысл его слов.

— Мою цену вы найдете умеренной, милорд.

— Приятно слышать. — Тирион стал подозревать, что тридцатью драконами дело не обойдется. — Назови ее.

— На свадьбе у короля Джоффри будет певческий турнир.

— Там будут также жонглеры, шуты и пляшущие медведи.

— Медведь будет всего один, милорд, — поправил Саймон, который явно следил за приготовлениями Серсеи пристальнее, чем Тирион, — а вот певцов — семеро. Галейон из Кью, Бетани Быстрые Пальцы, Эйемон Костан, Аларик Эйзенский, Хэмиш-Арфист, Коллио Кьянис и Огланд из Староместа будут состязаться за золотую арфу с серебряными струнами… однако того, кто превосходит их всех, почему-то не пригласили.

— Позволь мне угадать, кто это. Саймон Серебряный Язык?

— Я готов доказать свою правоту перед королем и всем двором, — со скромной улыбкой молвил певец. — Хэмиш стар и часто забывает, о чем поет, а о Коллио с его тирошийским акцентом и говорить нечего. Если вы поймете хоть одно слово из трех, считайте, что вам повезло.

— Празднеством распоряжается моя дражайшая сестра. Даже если я добуду тебе приглашение, это покажется странным. Семь королевств, семь обетов, семьдесят семь блюд… и восемь певцов? Что скажет верховный септон?

— Вы не показались мне благочестивым человеком, милорд.

— Дело не в благочестии, а в правилах, которые следует соблюдать.

— Жизнь певца не лишена опасностей… Мы занимаемся своим ремеслом в пивных и винных погребах, среди буйных пьяниц. Если с кем-то из семерых избранников вашей сестрицы вдруг случится несчастье, я надеюсь занять его место, вот и все. — Саймон хитро улыбался, очень довольный собой.

— Шесть — число не менее несчастливое, чем восемь. Я наведу справки о здоровье певцов Серсеи. Если кто-то из них занеможет, Бронн тебя найдет.

— Превосходно, милорд. — Саймон мог бы остановиться на этом, но в порыве торжества добавил: — Так или этак, в свадебную ночь короля Джоффри я все равно буду петь. Если меня пригласят ко двору, я исполню перед королем свои лучшие песни, которые пел уже тысячу раз и которые, как я знаю, нравятся публике. Если же мне случится петь в каком-нибудь кабаке… я могу счесть это удобным случаем, чтобы испробовать нечто новое. «Золотые руки всегда холодны, а женские — горячи…»

— В этом не будет нужды, даю тебе слово Ланнистера. Бронн скоро зайдет к тебе.

— Превосходно, милорд. — И певец снова взял свою арфу.

Бронн, ждавший с лошадьми у входа в переулок, помог Тириону сесть в седло.

— Когда мне надо будет отвезти его в Синий Дол?

— Никогда. Через три дня ты скажешь ему, что Хэмиш-Арфист сломал руку. Скажешь, что ему, Саймону, нужно заказать новый наряд, поскольку его теперешний для двора не годится. Тогда он пойдет с тобой без разговоров. — Тирион скорчил гримасу. — Можешь взять себе его язык — он, насколько я понимаю, серебряный. Остального найти не должны.

— Я знаю одну харчевню на Блошином Конце, где варят суп из всякого мяса, — ухмыльнулся Бронн.

— Позаботься о том, чтобы я там не ел. — Тирион перешел на рысь. Ему хотелось вымыться, и чем скорее, тем лучше.

Но даже в этом скромном удовольствии ему было отказано. Как только он вернулся к себе, Подрик Пейн доложил, что его вызывают в башню Десницы.

— Его милость хочет видеть вас. Десница. Лорд Тайвин.

— Я помню, кто у нас десница, Под. Я лишился носа, но не разума.

— Смотри не откуси парню голову, — засмеялся Бронн.

— Почему бы и нет? Он ею все равно не пользуется. — «Что же я сделал на этот раз, — подумал Тирион, — или, вернее, чего не сделал?» Вызов от лорда Тайвина ничего хорошего не сулил: отец никогда не посылал за ним, чтобы разделить с ним трапезу или чашу вина.

Войдя в отцовскую горницу, он услышал голос, говоривший:

— …ножны вишневого дерева, оплетенные красной кожей, с заклепками из чистого золота в виде львиных голов. Вместо глаз можно вставить гранаты…

— Рубины, — поправил лорд Тайвин. — В гранатах нет огня.

Тирион прочистил горло.

— Вы посылали за мной, милорд?

— Да. Взгляни-ка. — На столе лежала обертка из промасленной кожи, а лорд Тайвин держал в руке длинный меч. — Мой свадебный подарок Джоффри. — При свете, льющемся через ромбы стекол, клинок мерцал чернью и багрянцем, а рукоять и эфес сверкали золотом. — После всех этих толков о светящемся мече Станниса у Джоффри тоже должно быть нечто из ряда вон. Королю и меч нужен королевский.

— Великоват он для Джоффа, — заметил Тирион.

— Джофф еще подрастет. Вот, попробуй на вес. — И отец подал Тириону меч рукоятью вперед.

Меч оказался намного легче, чем он ожидал, и Тирион, повернув его в руке, понял, почему. Только один металл может быть так тонок и в то же время достаточно прочен, чтобы им сражаться — и эти разводы на клинке, показывающие, что сталь закаливалась и перековывалась несколько тысяч раз, тоже ни с чем не спутаешь.

— Валирийская сталь?

— Да, — с глубоким удовлетворением ответил лорд Тайвин.

Ну, наконец-то! Валирийские клинки — редкость, и стоят они дорого, однако в мире их насчитывается несколько тысяч, в одних Семи Королевствах штук двести. Но дом Ланнистеров таковым не владел, и это не давало отцу покоя. У старых королей Скалы был меч под названием Громовой Рев, но он пропал вместе с королем Томменом Вторым, когда тот предпринял свой сумасбродный поход в Валирию. Не вернулся назад и дядя Гери, самый младший и самый отчаянный из братьев лорда Тайвина, который отправился искать пропавший меч лет восемь назад.

Лорд Тайвин не меньше трех раз пытался купить валирийский меч у обедневших домов, но его предложения наотрез отвергались. Мелкие лорды охотно отдали бы Ланнистеру своих дочерей, но с фамильными клинками расставаться не желали.

Откуда же взялся этот? Кое-кто из мастеров-оружейников умел работать с валирийской сталью, однако секрет ее изготовления был утерян после гибели древней Валирии.

— Странные цвета, — заметил Тирион, подставив клинок солнечному свету. Валирийская сталь почти всегда бывает темно-серая, до черноты. Эта тоже такая, но при этом отливает густо-красным. Цвета не смешивались, и каждая извилина на стали выделялась четко, словно волны крови и тьмы накатывали на берег. — Как вы получили такой узор? Никогда не видел ничего подобного.

— Я тоже, милорд, — признался оружейник, — и должен сказать, что это получилось помимо моей воли. Ваш лорд-отец поручил мне ввести в металл багрянец вашего дома, что я и сделал. Но валирийская сталь упряма. Говорят, будто эти старые мечи наделены памятью, и их не так легко изменить. Я много раз старался сделать красный цвет поярче, но он всегда темнел, словно клинок выпивал из него солнце. Если милорды Ланнистеры недовольны, я, конечно, попробую опять, только…

— Нет нужды, — сказал лорд Тайвин. — Пусть остается, как есть.

— Ярко-красный меч красиво сверкал бы на солнце, но мне больше нравятся эти цвета, — сказал Тирион. — В них есть своя зловещая красота, и они отличают этот меч от всех прочих. Другого такого, я думаю, на свете нет.

— Есть один. — Оружейник развернул кожу на столе, открыв второй длинный меч.

Тирион положил меч Джоффри и взял другой. Эти два были если не близнецами, то уж наверняка двоюродными братьями. Второй был потолще, потяжелее, на полдюйма шире и на три дюйма длиннее, но разделял с первым чистоту линий и тот же кроваво-ночной узор. По второму мечу пролегали три глубоких желоба, по королевскому — только два. Поперечины эфеса Джоффри украшали львиные лапы с рубиновыми когтями, но сами эфесы, и тот и другой, имели вид золотых львиных голов, а обе рукояти облегала тонкая красная кожа.

— Великолепно. — Даже в столь неискусных, как у Тириона, руках клинок казался живым. — Никогда не встречал такого превосходного равновесия.

— Он предназначен для моего сына.

Излишне спрашивать, для которого. Тирион положил меч Джейме на стол рядом с мечом Джоффри. Позволит ли Робб Старк его брату дожить до того, чтобы взять его в руки? Отец, вероятно, надеется на лучшее — с чего бы иначе он велел выковать этот меч?

— Ты хорошо поработал, мастер Мотт, — сказал лорд Тайвин оружейнику. — Мой стюард уплатит тебе, сколько требуется. И не забудь: для ножен возьми рубины.

— Непременно, милорд. Покорно благодарю вас за щедрость. — Оружейник снова завернул мечи и опустился на одно колено. — Для меня честь служить деснице короля. Я доставлю мечи накануне свадьбы.

— Уж постарайся.

Мастер вышел, и Тирион взобрался на стул.

— Вот, значит, как: Джоффу меч, Джейме меч, а карлику даже кинжала не дали.

— Стали хватило только на два клинка. Если тебе нужен кинжал, возьми в оружейной. После Роберта их осталось не меньше сотни. Герион подарил ему на свадьбу позолоченный, с рукоятью слоновой кости и сапфировым эфесом, и многие послы, прибывавшие ко двору, тоже подносили его величеству украшенные драгоценностями кинжалы и оправленные в серебро мечи.

— Лучше бы они привозили ему своих дочерей, — улыбнулся Тирион. — Ему бы это больше понравилось.

— Несомненно. Он всегда пользовался только одним клинком — охотничьим ножом, который ему в детстве подарил Джон Аррен. — И лорд Тайвин махнул рукой, как бы отстраняя от себя короля Роберта со всеми его кинжалами. — Что ты видел у реки?

— Грязь и некоторое количество мертвецов, которых никто не позаботился похоронить. Прежде чем открывать порт, нам придется очистить Черноводную, разломать затонувшие корабли или вытащить их на берег. Три четверти причалов нуждаются в ремонте, а некоторые надо будет снести и перестроить заново. Рыбный рынок сгорел, Речные и Королевские ворота разбиты таранами Станниса и нуждаются в замене. Я содрогаюсь при одной мысли о том, во что это обойдется. — Если ты действительно испражняешься золотом, отец, неплохо бы наполнить пару горшков, подумал Тирион, но вслух этого, разумеется, не сказал.

— Ты найдешь необходимые средства.

— Найду? Это где же? Казна пуста — я вам уже говорил. Мы еще не расплатились с алхимиками за их дикий огонь и с кузнецами за мою цепь, а Серсея заявила, что половину расходов на свадьбу Джоффри возьмет на себя корона — считая семьдесят семь проклятущих блюд, тысячу гостей, пирог с живыми голубями, певцов, жонглеров…

— Расточительность имеет свои преимущества. Мы должны показать всему государству мощь и богатство Бобрового Утеса.

— Пусть Бобровый Утес тогда и платит.

— Почему? Я видел книги Мизинца. Доходы короны возросли в десять раз со времен Эйериса.

— И расходы тоже. Роберт распоряжался своей монетой столь же щедро, как своим семенем. Мизинец занимал повсюду, в том числе и у вас. Доходы при всей своей внушительности едва покрывают проценты по его займам. Быть может, дом Ланнистеров простит долг короне?

— Не будь смешным.

— Тогда, возможно, лучше ограничиться семью блюдами и позвать триста гостей вместо тысячи. Без пляшущего медведя брачные узы тоже слабее не станут.

— Тиреллы сочли бы нас скупердяями. Свадьба сама по себе, работы на реке сами по себе. Если ты неспособен заплатить за то и другое, так и скажи, и я найду более способного мастера над монетой.

Тирион совсем не желал, чтобы его изгнали с позором после столь короткого срока.

— Хорошо. Я добуду деньги.

— Вот-вот, добудь — а при случае поищи заодно свое брачное ложе.

Значит, слухи и до него дошли!

— Это такое громоздкое сооружение между окном и очагом, с бархатным балдахином и пуховыми тюфяками?

— Оно самое. Если оно тебе знакомо, постарайся познакомиться поближе и с женщиной, которая делит его с тобой.

Какая там женщина! Дитя малое.

— Это паук нашептал вам на ухо или мне следует благодарить свою дражайшую сестрицу? — Учитывая то, что происходит у самой Серсеи под одеялом, ей было бы приличнее не совать нос в чужие дела. — Скажите, почему все горничные Сансы служат Серсее? Мне надоело, что за мной шпионят в собственных покоях.

— Если служанки твоей жены тебя не устраивают, прогони их и набери новых. Это твое право. Меня заботит девичество твоей жены, а не ее девушки. Твоя щепетильность просто поразительна. Спал же ты со шлюхами — разве твоя Старк устроена иначе?

— Какое вам дело до того, куда я сую свой стержень? Санса еще слишком мала.

— Она достаточно взрослая, чтобы стать леди Винтерфелла после смерти своего брата. Лишив ее невинности, ты станешь на шаг ближе к Северу, а сделав ей ребенка, ты, можно сказать, получишь свой приз. Мне ли напоминать тебе, что неосуществленный брак всегда может быть отменен?

— Верховным септоном или Советом Веры. Наш нынешний верховный септон — это ученый тюлень, который отлично лает по приказу. Скорее уж Лунатик отменит мой брак, чем он.

— Возможно, мне следовало бы выдать Сансу Старк за Лунатика. Он бы знал, что с ней делать.

Тирион стиснул подлокотники своего стула.

— О девственности моей жены я наслушался достаточно. Раз уж речь о брачных делах, почему я ничего не слышу о будущем замужестве моей сестры? Насколько я помню…

— Мейс Тирелл отказался женить своего наследника Уилласа на Серсее.

— Как? Он отверг нашу прелестную Серсею? — Это значительно поправило настроение Тириона.

— Когда я впервые заговорил с ним об этом союзе, он, казалось, склонялся к согласию, но день спустя все переменилось. Старухина работа. Она помыкает сыном, как мальчишкой. По уверению Вариса, она сказала ему, что Серсея чересчур стара и потаскана для ее драгоценного хромоногого внучка.

— Серсея, должно быть, в восторге.

Лорд Тайвин окинул сына холодным взглядом.

— Она ничего не знает и не должна знать. Будет лучше, если все мы сделаем вид, будто предложение вовсе не имело места. Запомни, Тирион: предложения не было.

— О каком предложении вы говорите? — Тирион подозревал, что лорд Тирелл еще пожалеет о своем отказе.

— Так или иначе, твоя сестра выйдет замуж. Вопрос в том, за кого? У меня есть кое-какие мысли… — Но тут в дверь постучали, и часовой доложил, что пришел великий мейстер Пицель. — Пусть войдет, — сказал лорд Тайвин.

Пицель вошел, опираясь на трость, и одарил Тириона взглядом, от которого молоко могло свернуться. Холеная некогда белая борода, сбритая помимо его воли, отрастала жиденькой, открывая взору неприглядные розовые бородавки на шее.

— Милорд десница, — старик поклонился так низко, что чуть не клюнул носом, — из Черного Замка прилетела еще одна птица. Быть может, мы посовещаемся с глазу на глаз?

— Нет необходимости. — Лорд Тайвин знаком пригласил Пицеля сесть. — Тирион может остаться.

Да неужели? Тирион потер нос и стал ждать продолжения.

Пицель долго прочищал горло и наконец произнес:

— Это письмо, как и последнее, написал Боуэн Мурш, кастелян. По его словам, лорд Мормонт прислал известие об одичалых, в огромном количестве идущих на юг.

— Это уже не новость — и земли за Стеной не могут прокормить огромного количества людей, — молвил лорд Тайвин.

— Последняя весть, которую Мормонт прислал из Зачарованного леса, гласит, что он подвергся нападению. После этого на Стену вернулись другие вороны — уже без писем. Этот Боуэн Мурш опасается, что лорд Мормонт погиб вместе со всем своим отрядом.

Тирион проникся симпатией к старому Джиору Мормонту с его ворчливыми манерами и говорящей птицей.

— Достоверно ли это? — спросил он.

— Нет, — признал Пицель, — но никто из людей Мормонта пока не вернулся. Мурш боится, что их убили одичалые и что вслед за этим нападению может подвергнуться сама Стена. — Он извлек из кармана пергамент. — Вот это письмо, милорд, обращенное ко всем пяти королям. Он просит послать ему людей, сколько будет возможно.

— Пять королей? — раздраженно повторил лорд Тайвин. — В Вестеросе один король, и если эти дурни в черном хотят, чтобы его величество внял их просьбе, пусть помнят, что он один. Упомяни в ответе, что Ренли мертв, а все остальные — изменники и самозванцы.

— Не сомневаюсь, что они будут рады узнать об этом. Стена — это край света, и новости туда приходят с опозданием. — Но что мне ответить Муршу относительно людей, которых он просит? Быть может, собрать совет…

— Нет нужды. Ночной Дозор — это сборище воров, убийц и незаконнорожденных детей, но с помощью дисциплины, пожалуй, с ними можно кое-что сделать. Коли Мормонт действительно убит, черным братьям следует выбрать нового лорда-командующего.

Пицель покосился на Тириона.

— Превосходная мысль, милорд. Я знаю подходящего человека — это Янос Слинт.

Тириону это замечание не понравилось.

— Черные братья сами выбирают себе командира, — напомнил он. — Лорд Слинт на Стене новичок — я сам послал его туда. Почему они должны предпочесть его дюжине куда более заслуженных людей?

— Потому что, — терпеливо, словно полному простаку, ответил отец, — что если они не выберут, кого им велят, Стена растает прежде, чем дождется новобранцев.

Да, это резонно. Тирион подался вперед.

— Янос Слинт — не тот человек, отец. Нам бы лучше подошел командующий Сумеречной Башней или Восточным Дозором.

— В Сумеречной Башне командует Маллистер из Сигарда, а в Восточном Дозоре — островитянин. — Тон лорда Тайвина давал понять, что ни один из них его не устраивает.

— Янос Слинт — сын мясника, — напомнил отцу Тирион. — Вы сами мне говорили.

— И помню, что говорил тебе, но Черный Замок — это не Харренхолл, а Ночной Дозор — не королевский совет. Для каждого дела есть свое орудие, и для каждого орудия — свое дело.

— Янос Слинт — это пустые доспехи, — вспылил Тирион. — Он продаст себя всякому, кто даст подороже.

— Это я причисляю к его достоинствам. Кто же даст ему больше нашего? Отправьте на Стену ворона, мейстер. Напишите, что король Джоффри глубоко опечален известием о смерти лорда Мормонта, но людей, к сожалению, пока не может выделить, поскольку мятежники и узурпаторы все еще угрожают ему. Намекните, что дело может обернуться по-иному, когда угроза для трона минует… при условии, если король будет полностью уверен в командующем Ночного Дозора. В заключение попросите передать наилучшие пожелания короля верному другу и слуге его величества, лорду Яносу Слинту.

— Будет исполнено, милорд, — закивал Пицель. — Я с величайшим удовольствием напишу то, что приказывает десница.

Надо было откромсать ему голову, а не бороду, подумал Тирион. А Слинта следовало отправить за борт вместе с его дружком Алларом Димом. Ну что ж, с Саймоном Серебряным Языком по крайней мере он этой оплошности не повторит. «Видишь, отец? — хотелось крикнуть ему. — Видишь, как быстро я усваиваю свои уроки?»

Сэмвел

Наверху, на полатях, рожала женщина, внизу умирал мужчина, и Сэмвел Тарли не знал, что страшит его больше.

Беднягу Баннена укрыли целой грудой шкур и развели в очаге жаркий огонь, но он все жаловался:

— Холодно. Холодно. Согрейте меня. — Сэм пытался кормить его луковым супом, но тот не мог глотать, и суп стекал у него по подбородку.

— Этот все равно что подох, — равнодушно бросил Крастер. — По мне, милосерднее будет ткнуть его ножом в бок, чем совать ложку ему в рот.

— Тебя не спросили, — огрызнулся Великан, или, по-настоящему, Бедвик — ростом не более пяти футов, но свирепого нрава. — Смертоносный, ты разве спрашивал у Крастера совета?

Сэм поморщился, услышав свое новое имя, мотнул головой и снова попытался просунуть ложку Баннену в рот.

— Еда и огонь, больше нам от тебя ничего не надо, — продолжал Великан, — а ты и того жалеешь.

— Скажи спасибо, что я вам хоть что-то даю. — Крастер, и без того плотный, казался еще толще из-за вонючей овчины, которую не снимал ни днем, ни ночью. У него широкий и плоский нос, рот набок и одного уха недостает. В косматых волосах и бороде видна сильная проседь, но ручищи еще ого-го. — Вас, ворон, как ни корми, все мало. Не будь я набожным человеком, сразу бы выставил вас вон. Больно мне надо кормить такую ораву, да еще чтобы такие вот подыхали у меня на полу. Вороны, — плюнул одичалый. — Когда это черная птица приносила человеку добро? Да никогда.

Суп опять вылился у Баннена изо рта, и Сэм промокнул его рукавом. Глаза разведчика, хотя и широко раскрытые, не видели ничего.

— Холодно, — снова пожаловался он. Мейстер, может, и спас бы его, но у них нет мейстера. Кедж Белоглазый отнял Баннену загноившуюся ступню девять дней назад, но было уже поздно. — Холодно, — еле слышно повторили бледные губы.

Около двадцати черных братьев, сидя на полу или на грубо сколоченных лавках, хлебали тот же жидкий суп и жевали черствый хлеб. Паре человек, судя по виду, приходилось еще хуже, чем Баннену. Форнио давно уже трепала лихорадка, из плеча сира Биама сочился густой желтый гной. Когда они уезжали из Черного Замка, Бурый Бернарр прихватил с собой мирийский огонь, горчичный бальзам, пижму, мак, чеснок и прочие целебные снадобья. Даже «сладкий сон», позволяющий умереть без боли. Но Бурый Бернарр погиб на Кулаке, а о его поклаже никто и не вспомнил. Хаке, как повар, тоже знал толк в травах, но и Хаке они потеряли. Уцелевшие стюарды делают для раненых все, что могут, то есть очень мало. Здесь хотя бы сухо и горит огонь — вот только еды бы побольше.

Им всем нужно побольше есть. Люди громко выражают свое недовольство. Колченогий Карл без конца толкует о тайной кладовой Крастера, и Гарт из Староместа вторит ему, когда лорд-командующий не слышит. Сэм хотел было попросить у хозяина что-нибудь более питательное для раненых, но так и не осмелился. Глаза у Крастера холодные, недобрые, а руки при каждом взгляде на Сэма подергиваются, словно сейчас сожмутся в кулаки. Может, он знает, что Сэм в прошлый их приезд говорил с Лилли? Может, она рассказала Крастеру, что Сэм обещал ее увезти, и Крастер избил ее за это?

— Холодно, — сказал Баннен. — Ох, как холодно.

Сэму самому было холодно, несмотря на жару и дым. И он устал, ужасно устал. Поспать бы — но как только он закрывает глаза, ему снится метель, бредущие к нему мертвецы с черными руками и ярко-синими глазами.

Лилли на полатях издала крик, прокатившийся по всему длинному, без окон, дому.

— Тужься, — говорила ей одна из старших жен Крастера. — Сильнее. Сильнее. Кричи, если помогает. — И Лилли закричала опять, так громко, что Сэм сморщился.

— Хватит орать, — заревел Крастер. — Засунь ей тряпку в рот, не то я сейчас поднимусь и покажу ей, что к чему.

Сэм знал, что он на это способен. У Крастера девятнадцать жен, но ни одна не посмеет ему помешать, если он полезет на полати. Как не посмели и братья две ночи назад, когда он бил кого-то из молоденьких. Все ворчали, и только. «Он убьет ее», — посетовал Гарт из Зеленополья, а Колченогий Карл засмеялся: «Если она ему не нужна, отдал бы лучше мне». Черный Бернарр ругался втихомолку, а Алан из Росби встал и вышел, чтобы ничего не слышать. «Его дом, его и порядки, — напомнил всем разведчик Роннел Харкли. Крастер — друг Дозора».

Это верно, думал Сэм, слушая приглушенные вопли Лилли. Крастер жесток и правит своими женами и дочерьми железной рукой, однако он дал им убежище в своем доме. «Мерзлые вороны, — хмыкнул он, когда они ввалились к нему — те немногие, кто пережил метель, упырей и жестокий холод. — А стая-то меньше против той, что летела на север». Он дал им место на полу, крышу над головой, огонь, чтобы обсушиться, а его жены подавали братьям чаши с горячим вином. Он обзывает их «проклятыми воронами», однако кормит, хоть и скудно.

Мы здесь гости, напоминал себе Сэм, а Лилли — его дочь и жена. Его дом, его и порядки.

В тот первый раз, когда они приехали в Замок Крастера, Лилли пришла к нему просить о помощи, а Сэм отправил ее к Джону Сноу, накинув на нее свой черный плащ, чтобы спрятать большой живот. Рыцарям полагается защищать женщин и детей. Среди братьев рыцарей немного, но все же… Все они произносили «я щит, охраняющий царство человека», а женщина есть женщина, даже одичалая. И ей нужно помочь. Лилли боялась за своего ребенка — боялась, что он окажется мальчиком. Дочерей Крастер берет в жены, когда они подрастают, но ни мужчин, ни мальчиков в его доме нет. Лилли сказала, что сыновей он отдает богам. Сэм молился, чтобы боги по милости своей послали ей дочь.

Сверху снова донесся глухой крик.

— Так, так, — сказала женщина. — Потужься еще. Уже головку видно.

Пусть это будет девочка, взмолился про себя Сэм.

— Холодно, — прошептал Баннен. — Холодно. — Сэм, отставив миску с ложкой, накинул на умирающего еще одну шкуру и подложил полено в огонь. Лилли вскрикивала, стонала и тяжело дышала. Крастер жевал твердую черную колбасу — он объявил, что она предназначена для него самого и его жен, а не для нахлебников.

— Вечно они орут, эти бабы, — посетовал он. — У меня раз свинья восемь поросят принесла и хоть бы раз хрюкнула. — Он презрительно прищурился, глядя на Сэма. — Жиру в ней было вроде как в тебе, парень. Смертоносный, — засмеялся он.

Этого Сэм вынести уже не мог. Он встал и побрел прочь от очага, переступая через спящих, сидящих и умирающих на твердом земляном полу людей. От дыма и криков ему сделалось дурно. Раздвинув оленьи шкуры, служившие Крастеру дверью, он вышел наружу.

День, хотя и ненастный, ослепил его после темноты в доме. Снег еще держался кое-где на деревьях и окрестных, рыжих с золотом холмах, но его становилось все меньше. Вьюга отбушевала, и около Замка Крастера было не то чтобы тепло, но и не холодно. С сосулек на краю дерновой крыши капала вода. Сэм сделал глубокий вдох и огляделся.

В загоне на западной стороне Олло Косоручка и Тим Камень раздавали корм и воду оставшимся лошадям.

Другие братья обдирали и разделывали ослабевших и забитых коней. Копейщики и лучники несли стражу вдоль земляного вала, единственной защиты Крастера от опасностей внешнего мира. Из дюжины костровых ям поднимались столбы голубовато-серого дыма. Вдали, в лесу, стучали топоры — дровосеки запасали топливо, чтобы поддерживать костры всю ночь. Самое худшее время — это ночи, когда приходят тьма и холод.

За все время, проведенное у Крастера, ни мертвецы, ни Иные ни разу на них не напали. И не нападут, уверял Крастер. «Набожному человеку этой нечисти нечего бояться. Я и Мансу так сказал, когда он явился сюда разнюхивать. А он и слушать не стал, как и вы, вороны, со своими мечами и дурацкими кострами. Костры вам не помогут, когда белый холод придет. Одна надежда на богов — уладьте-ка лучше свои счеты с богами».

Лилли тоже говорила о белом холоде и рассказывала, какие жертвы приносит Крастер своим богам. Сэму тогда захотелось его убить, но он напомнил себе, что за Стеной законов нет, а Крастер — друг Дозора.

За домом раздался чей-то хриплый крик, и Сэм пошел посмотреть. Ноги скользили по талой земле — Скорбный Эдд клялся, что это Крастерово дерьмо, но почва была плотнее дерьма и норовила стащить с Сэма сапоги.

За огородом и пустым овечьим загоном с десяток братьев упражнялись в стрельбе по мишени, сделанной из сена и соломы. Стройный белокурый стюард по прозвищу Милашка Доннел только что послал стрелу в яблочко с расстояния пятидесяти ярдов и сказал:

— Ну-ка, старик, попробуй сделай лучше.

— Сейчас. — Ульмер, сутулый, седобородый, с обвисшей кожей, вышел на позицию и достал стрелу из колчана на поясе. В молодости он был разбойником из знаменитого Братства Королевского леса и уверял, что однажды прострелил руку Белому Быку из Королевской Гвардии и сорвал поцелуй у дорнийской принцессы. Он забрал у нее драгоценности и сундук с золотом, но больше всего хвастал этим поцелуем.

Гладко, как летний шелк, он наложил стрелу, прицелился и выстрелил. Его стрела вонзилась в древко Милашки Доннела.

— Ну как, парень, годится? — спросил Ульмер, отходя назад.

— Ничего, — ворчливо признал Доннел. — Это тебе ветер помог — когда я стрелял, он дул сильнее.

— Вот и взял бы его в расчет. Глаз у тебя верный и рука твердая, но этого мало, чтобы побить стрелка из Королевского леса. Сам Дик Оперенный учил меня натягивать лук, а лучшего стрелка на свете еще не бывало. Я тебе про него рассказывал или нет?

— Раз триста. — В Черном Замке все слышали рассказы Ульмера о знаменитой разбойничьей шайке, о Саймоне Тойне, Улыбчивом Рыцаре, Освине Длинношеем, Трижды Повешенном, Венде Белой Лани, Дике Оперенном, Пузатом Бене и остальных. Доннел углядел застрявшего в грязи Сэма и крикнул: — Эй, Смертоносный, иди покажи, как ты убил Иного. — Он протянул Сэму свой длинный тисовый лук.

Сэм покраснел.

— Я это сделал не стрелой, — сказал он, — а кинжалом из драконова стекла… — Он знал, что случится, если он возьмет лук. Он промахнется, стрела уйдет поверх вала в лес, и над ним посмеются.

— Ничего, — сказал Алан из Росби, тоже хороший лучник. — Мы все хотим поглядеть, как Смертоносный стреляет, правда ведь, ребята?

Сэм не мог слышать их насмешек, видеть презрение в их глазах. Он повернул назад, но правая нога увязла в грязи, и сапог сполз с нее. Сэму пришлось вытаскивать его руками под их издевательский смех. Несмотря на несколько толстых носков, он промочил ногу насквозь. «Ни на что ты не годен, — с отчаянием подумал он, обратившись наконец в бегство. — Отец был прав. Тебе ли оставаться в живых, когда столько смелых мужчин погибло?»

Гренн присматривал за костровой ямой к северу от ворот и теперь, раздевшись до пояса, колол дрова. Он весь раскраснелся, и кожа блестела от пота. При виде ковыляющего к нему Сэма он ухмыльнулся.

— Иные забрали у тебя сапог, Смертоносный?

И он туда же!

— Я завяз в грязи. Пожалуйста, не называй меня так.

— Почему? — неподдельно удивился Гренн. — Это хорошее имя, и ты честно его заслужил.

Пип всегда говорил, что Гренн туп, как колода, и поэтому Сэм терпеливо объяснил ему:

— Это все равно что назвать меня трусом, только на другой лад. — Стоя на левой ноге, Сэм натянул залепленный грязью сапог. — Они смеются надо мной, как смеются над Бедвиком, называя его великаном.

— Но он не великан, а Паул никогда не был малышом, разве что в младенческие годы. А вот ты в самом деле убил Иного, и потому это не одно и то же.

— Да я же просто испугался, вот и все!

— Не больше, чем я. Это только Пип говорит, будто я чересчур тупой, чтобы бояться. Я могу струхнуть не хуже кого другого. — Гренн бросил в огонь наколотые поленья. — Я и Джона боялся, когда мне приходилось с ним драться. Он двигался очень быстро, и мне каждый раз казалось, что он меня убьет. — Сырые дрова шипели в огне, пуская густой дым. — Просто я никому не говорил про это. Мне иногда сдается, что все только притворяются храбрыми, а настоящих храбрецов вовсе нет. Может, только так и можно стать храбрым — если притворяешься, не знаю. Пусть тебя называют Смертоносным, какая разница?

— Тебе ведь не нравилось, когда сир Аллисер называл тебя Зубром.

— Потому что он говорил, что я большой и тупой. — Гренн поскреб бороду. — А вот Пип может так меня называть, и ты тоже, и Джон. Зубр — зверь могучий и свирепый, ничего обидного тут нет, а я правда большой и еще больше стану. Разве Сэм Смертоносный не лучше, чем сир Хрюшка?

— Почему я не могу быть просто Сэмвелом Тарли? — Сэм плюхнулся на мокрый чурбан, еще не расколотый Гренном. — Его убило драконово стекло, а не я.

Он рассказал им все и знал, что не все ему поверили. Нож показал ему свой кинжал и заявил: «У меня железо есть, на кой мне стекло?» Черный Бернарр и трое Гартов дали понять, что сомневаются во всей его истории, а Ролли из Систертона бухнул напрямик: «Может, в кустах зашуршало что-то, ты и ткнул туда ножом, а там аккурат присел посрать Малыш Паул, вот ты эту сказку и выдумал».

Но Дайвин и Скорбный Эдд выслушали Сэма внимательно и велели им с Гренном рассказать все лорду-командующему. Мормонт хмурился и задавал дотошные вопросе, но он был слишком предусмотрителен, чтобы отмахиваться даже от такого сомнительного преимущества. Он потребовал все драконово стекло, которое Сэм носил в своей котомке, как ни мало его там было. Каждый раз, когда Сэм вспоминал о кладе, который Джон раскопал под Кулаком, ему хотелось плакать. Там были ножевые лезвия, наконечники для копий и не меньше трехсот наконечников для стрел. Джон сделал кинжалы себе, Сэму и лорду Мормонту, а Сэму еще подарил наконечник копья, старый сломанный рог и несколько наконечников для стрел. Гренн тоже получил пригоршню стеклянных наконечников — но это и все.

Теперь у них остался только кинжал Мормонта и тот, который Сэм отдал Гренну. Есть еще девятнадцать стрел и длинное копье с черным наконечником. Копье передается из одного караула в другой, стрелы Мормонт раздал самым сильным лучникам. Гугнивый Билл, Гарт Серое Перо, Роннел Харкли, Милашка Доннел и Алан из Росби получили по три штуки, а Ульмер — четыре. Но даже если они будут бить точно в цель, им очень скоро придется перейти на огненные стрелы, как и всем остальным. На Кулаке братья выпустили сотни огненных стрел, но мертвецов так и не остановили.

Пологие земляные палисады Крастера — не преграда для упырей, преодолевших куда более крутые склоны Кулака. Притом вместо трехсот братьев, встречавших их сомкнутыми рядами, мертвецы найдут потрепанное воинство в числе сорока одного человека, из которых девять тяжело ранены и драться не могут. К дому Крастера их вышло сорок четыре из шестидесяти с лишним, пробившихся с Кулака. С тех пор трое умерли от ран, и Баннен скоро станет четвертым.

— Как по-твоему, упыри ушли насовсем? — спросил Сэм у Гренна. — Почему они не приходят, чтобы прикончить нас?

— Они приходят только вместе с холодом.

— Да, вот только какая тут зависимость: холод приводит упырей или они его приносят?

— Какая разница? — Из-под топора Гренна летели щепки. — Главное, что они приходят вместе. Слушай: может, теперь, когда мы узнали про драконово стекло, они совсем не придут? Может, они нас теперь боятся?

Сэму хотелось бы в это верить, но он предполагал, что мертвым страх столь же чужд, как боль, любовь или чувство долга. Он обхватил руками колени, потея в своей шерсти, мехах и вареной коже. Кинжал из драконова стекла заставил растаять то бледное существо в лесу, это верно… но Гренн говорит так, будто он и на мертвецов должен оказать такое же действие. А ведь мы не знаем, так ли это, думал Сэм. Мы ничего не знаем наверняка. Жаль, что Джона здесь нет. Сэм любил Гренна, но не мог с ним разговаривать так же, как с Джоном. Джон нипочем не стал бы называть его Смертоносным, и Сэм посоветовался бы с ним насчет ребенка Лилли. Но Джон уехал с Куореном Полуруким, и с тех пор о нем ничего не слышно. У него тоже есть кинжал из драконова стекла, но догадается ли Джон пустить его в ход? Быть может, он лежит мертвый и заледенелый в какой-нибудь расщелине… или, того хуже, стал одним из ходячих мертвецов.

Почему боги берут к себе таких, как Джон и Баннен, а его, труса и недотепу, оставляют жить? Ему следовало умереть еще на Кулаке, где он трижды обмочился и к тому же потерял меч. Или в лесу — да он и умер бы, если б Малыш Паул не вызвался его нести. Ах, если бы все это было сном! Как было бы чудесно проснуться на Кулаке и увидеть, что все братья живы, а Джон и Призрак по-прежнему с ним. Еще лучше, если бы он проснулся в Черном Замке и попал в трапезную отведать густой пшеничной каши Трехпалого Хобба, щедро сдобренной маслом и медом. При одной мысли об этом в пустом желудке Сэма заурчало.

— Сноу!

Сэм обернулся. Ворон лорда Мормонта кружил над костром, хлопая черными крыльями.

— Сноу, Сноу. Снег.

Там, где появлялся ворон, вскорости следовало ожидать и Мормонта. Лорд-командующий выехал из леса в сопровождении старого Дайвина и похожего на лиса Роннела Харкли, занявшего место Торена Смолвуда. Часовые у ворот окликнули их, и Старый Медведь ворчливо отозвался:

— Ну и кто, по-вашему, идет? Что у вас, Иные глаза вынули? — Он проехал между столбами ворот, на одном из которых торчал бараний череп, а на другом медвежий, остановил коня, поднял кулак и свистнул. Ворон резво полетел на его зов.

— Милорд, — сказал Роннел Харкли, — у нас всего двадцать две лошади, и едва ли половина из них доберется до Стены.

— Знаю, — буркнул Мормонт, — но уходить все равно надо — Крастер не оставляет сомнений на этот счет. — Он посмотрел на запад, где гряда темных туч закрыла солнце. — Боги дали нам передышку, только надолго ли? — Мормонт снова подбросил ворона в воздух, заметил Сэма и гаркнул: — Тарли!

— Я? — Сэм неуклюже поднялся на ноги.

— Я-а! — Ворон сел на голову своему хозяину. — Я-а!

— Тебя не Тарли зовут или у тебя тут брат имеется? Ясное дело, ты. Закрой рот и ступай со мной.

— С вами? — неожиданно тонким голосом повторил Сэм. Лорд-командующий испепелил его взглядом.

— Ты брат Ночного Дозора. Постарайся не пачкать штаны всякий раз, как я к тебе обращаюсь. — Мормонт спешился и зашагал вперед, чмокая сапогами по грязи. Сэму стоило труда поспеть за ним. — Я все время думаю о твоем драконовом стекле.

— Оно не мое.

— Не твое, так Джона Сноу. Если нам нужны кинжалы из драконова стекла, почему их у нас только два? Ими следовало бы вооружать каждого человека на Стене в день, когда он приносит присягу.

— Но мы ведь не знали…

— Не знали, не знали! Когда-то должны были знать. Ночной Дозор забыл о своем истинном назначении, Тарли. Никто не станет строить стену семисотфутовой вышины, чтобы помешать одетым в шкуры дикарям красть женщин. Стену поставили, чтобы оградить царство человека… и оградить его следовало не от людей, а одичалые, если разобраться, все-таки люди. Слишком много лет прошло, Тарли, слишком много веков и тысячелетий. Мы забыли, кто наш истинный враг. И вот теперь он здесь, а мы не знаем, как с ним бороться. Это стекло в самом деле производят драконы, как верит простой народ?

— М-мейстеры думают иначе. Они говорят, что оно происходит от подземного огня, и называют его обсидианом.

— По мне, пусть хоть лимонным пирогом назовут, — фыркнул Мормонт. — Если оно убивает, как ты говоришь, мне его нужно как можно больше.

— Джон нашел на Кулаке сотни наконечников для стрел и копий.

— Много нам от этого проку теперь. Чтобы вернуться на Кулак, нам требуется оружие, которого мы не получим, пока не вернемся на Кулак. А тут еще одичалые. Придется поискать драконово стекло где-нибудь еще.

За последнее время случилось столько всего, что Сэм почти забыл об одичалых.

— Клинками из него пользовались Дети Леса. Они бы знали, где найти обсидиан.

— Детей Леса больше нет. Первые Люди перебили половину из них бронзовыми мечами, а андалы завершили дело железом. Почему стеклянный кинжал должен…

Старый Медведь прервал свою речь, увидев выходящего из дома Крастера. Одичалый улыбался во весь рот, показывая гнилые бурые зубы.

— У меня сын!

— Сын, — каркнул ворон. — Сын, сын.

— Рад за тебя, — бесстрастно молвил лорд-командующий.

— Да ну? А я вот порадуюсь, когда ты со своими воронами уберешься отсюда. Давно пора.

— Как только наши раненые немного окрепнут…

— Лучше, чем теперь, им уже не станет, и мы оба это знаем, старая ворона. Умирающим надо перерезать глотки, и дело с концом. Если самому духу не хватает, оставь их мне, и я с ними разделаюсь.

— Торен Смолвуд говорил, что ты друг Дозора… — взъерепенился Мормонт.

— Так и есть. Я дал вам все, что мог дать, но грядет зима, а девчонка наградила меня еще одним ртом.

— Мы можем взять его с собой…

Крастер повернул голову, прищурился и плюнул под ноги Сэму.

— Что ты сказал, Смертоносный?

— Я… я хотел только… если для вас он лишний рот… и скоро зима… то мы могли бы взять его…

— Это мой сын. Моя кровь. Думаешь, я отдам его воронам?

— Я только хотел… — «Лилли говорила, что ты оставляешь своих сыновей в лесу — вот почему у тебя в доме одни только женщины да девочки».

— Довольно, Сэм, — произнес лорд-командующий. — Ты и так уже наговорил лишнего. Ступай в дом.

— М-милорд…

— Ступай, я сказал!

Сэм, весь красный, распахнул оленьи шнуры и снова оказался в полутьме.

— Ну что ты за дурак такой? — сердито сказал Мормонт, войдя вслед за ним. — Даже если Крастер отдал бы нам ребенка, тот не дожил бы до Стены. Новорожденный младенец нам нужен, как еще один снегопад. Может, в твоих жирных титьках есть молоко для него? Или ты и мать хочешь прихватить?

— Она согласна. Она сама просила меня…

— Я ничего не желаю больше слушать, Тарли. Сколько раз повторять, чтобы вы держались подальше от жен Крастера?

— Она его дочь, — попытался вывернуться Сэм.

— Иди позаботься о Баннене, пока я не рассердился окончательно.

— Да, милорд. — Сэм шмыгнул прочь, весь дрожа, но когда он подошел к Баннену, Великан уже прикрыл тому лицо меховым плащом.

— Он все говорил, что ему холодно — надеюсь, теперь он попал куда-нибудь, где потеплее.

— С такой раной… — начал Сэм.

— Тоже мне рана. — Нож ткнул умершего ногой. — Одному мужику из моей деревни тоже отняли ногу, так он до пятидесяти лет дожил.

— Его убил холод, — сказал Сэм. — Он никак не мог согреться.

— Кормить его надо было как следует, вот что, — заявил Нож. — Этот ублюдок Крастер уморил его голодом.

Сэм беспокойно оглянулся. Хорошо, что Крастер еще не пришел со двора — ему очень не понравилось бы, что его назвали ублюдком, хотя разведчики говорят, что он и правда незаконнорожденный — мать прижила его от какого-то ворона.

— Крастеру своих женщин кормить надо, — заметил Великан. — Он поделился с нами, чем мог.

— Как же, рассказывай. Не успеем мы уйти, он вскроет бочонок с медом и будет запивать им ветчину. Еще и посмеется, что мы бредем голодные по снегу. Одичалый скот, вот он кто, а никакой не друг Дозора. — Нож снова пнул мертвого Баннена. — Спроси вот его, если мне не веришь.

Баннена сожгли на закате, на том самом костре, который поддерживал Гренн. Тим Камень и Гарт из Староместа вынесли голый труп, раскачали и бросили в огонь. Его одежду, оружие, доспехи и прочие пожитки братья поделили между собой. В Черном Замке братьев хоронят со всеми подобающими обрядами — но здесь не Черный Замок, и сожженный не вернется к ним упырем.

— Его звали Баннен, — произнес лорд-командующий, когда пламя охватило покойника. — Он был храбрым человеком и хорошим разведчиком. Он пришел к нам… откуда он пришел?

— Откуда-то из-под Белой Гавани, — подсказал кто-то.

— Он пришел к нам из Белой Гавани и всегда исполнял свой долг на совесть. Он соблюдал свои обеты, как мог, ездил далеко, сражался отважно. Таких, как он, у нас больше не будет.

— Теперь его дозор окончен, — хором пропели черные братья.

— Теперь его дозор окончен, — повторил Мормонт.

— Окончен, — подтвердил его ворон. — Окончен.

Дым щипал Сэму глаза, и его тошнило. На миг ему померещилось, будто Баннен сел в огне и сжал кулаки, как бы отталкивая пожирающее его пламя, но дымовая завеса тут же скрыла его. Хуже всего, однако, был запах. Простое зловоние Сэм бы еще выдержал, но от горячего брата так вкусно пахло жареной свининой, что рот невольно наполнялся слюной. Это было так ужасно, что, как только ворон крикнул «окончен», Сэм побежал за дом, и его вырвало.

Скорбный Эдд нашел его стоящим на коленях в грязи.

— Что, Сэм, червей копаешь или тебя стошнило?

— Стошнило, — слабо подтвердил Сэм, вытирая рот. — Этот запах…

— Да, не знал, что Баннен может так хорошо пахнуть, — уныло, как всегда, вымолвил Эдд. — Даже захотелось кусочек от него отрезать. Будь у нас яблочная подлива, я бы, может, и решился. По мне, свинина всего вкуснее с яблочной подливой. — Эдд развязал штаны и пустил желтую дымящуюся струю. — Ты смотри не умирай, Сэм, а то ведь я могу не устоять. Сала на тебе куда больше, чем на Баннене, а я всегда любил шкварки. — Он вздохнул. — Мы выступаем на рассвете, слыхал? Солнце будет или снег, все равно уйдем — так сказал Старый Медведь.

Снег? Сэм с тревогой посмотрел на небо.

— Выступаем? Все как есть?

— Ясное дело — кто верхом, а кто и пешком. Дайвин говорит, что нам бы надо научиться ездить на дохлых лошадях, как Иные. Одного корму сколько бы сберегли — много ли дохлой лошади надо? — Эдд отряхнулся и завязал тесемки. — Но мне это как-то не по нутру. Как только они заставят работать дохлых лошадей, очередь будет за нами, и первым уж точно окажусь я. «Эдд, — скажут мне, — смерть больше не повод, чтобы лежать без дела — вставай-ка, бери копье да выходи ночью в караул». Ну да ладно, не будем о мрачном. Может, мне повезет умереть до того, как они навострятся это делать.

Может быть, мы все умрем скорее, чем нам хотелось бы — подумал, тяжело поднимаясь, Сэм.

Крастер, узнав, что его непрошеные гости утром собираются уходить, сделался почти приветлив — насколько это было доступно его натуре.

— И давно пора — говорил же я, что вам тут не место. Однако напоследок я вам задам пир, как полагается. Только, чур, пополам. Мои жены поджарят вашу конину, а я выставлю пиво и хлеб. — Он расплылся в своей гнилозубой улыбке. — Ничего нет лучше пива с кониной. Если на лошадях нельзя больше ездить, надо их резать, и дело с концом.

Его жены и дочери, поставив скамейки и длинные столы, принялись стряпать и подавать — все, кроме Лилли. Сэм с трудом их различал. Постарше, помоложе и совсем девчонки, все они доводились Крастеру дочерьми и походили одна на другую. Работая, они тихо переговаривались между собой, но к мужчинам никогда не обращались.

Крастер в овчинной безрукавке занял единственный в доме стул. Его могучие руки поросли белым волосом, на одном запястье сверкал витой золотой браслет. Лорд Мормонт сидел на верхнем конце правой скамьи, дальше впритирку теснились братья. Дюжина человек несла караул снаружи, у ворот и костров.

Сэм сидел между Гренном и Сироткой Оссом. В животе у него урчало. С конины, которую жены Крастера поджаривали на вертелах над очагом в полу, капал жир, от запаха рот наполнялся слюной, и это напоминало Сэму о Баннене. Он очень проголодался, но знал, что его вырвет, если он проглотит хоть кусок. Куда это годится — есть бедных преданных коняг, которые носили их, пока могли? Но на лук, который разносили женщины, он набросился с жадностью. Один бок луковицы подгнил, но Сэм срезал его кинжалом, а остальное сжевал. Хлеба принесли только две ковриги. Ульмер попросил еще, но женщина в ответ потрясла головой. Тут-то все и началось.

— Две ковриги? — вскричал Колченогий Карл. — Вот дуры бабы! Тащите еще!

Лорд Мормонт тяжело посмотрел на него.

— Ешь что дают и скажи спасибо. Может, тебе на снегу больше нравилось?

— Скоро я опять там окажусь. — Карла явно не страшил гнев Старого Медведя. — В кладовке у Крастера — вот где бы мне понравилось, милорд.

— Вы меня и так уже объели, вороны, — сузил глаза Крастер. — Мне женщин кормить надо.

Нож поделил кинжалом кусок мяса.

— Ты сам признаешься, что у тебя кое-что припрятано — как бы вы иначе протянули зиму?

— Я человек набожный…

— Ты скупердяй и врун, — прервал его Карл.

— Окорока, — с благоговением произнес Гарт из Староместа. — В прошлый наш приезд у него были свиньи. Бьюсь об заклад, что окорока у него где-то поблизости, и сало тоже.

— И колбасы, — подхватил Нож. — Длинные такие, черные — они как камни, годами могут храниться. У него их штук сто висит в погребе.

— Овес, кукуруза, ячмень, — добавил Олло Косоручка.

— Зерно, — захлопал крыльями ворон Мормонта. — Зерно. Зерно.

— Хватит, — гаркнул, перекрывая его, лорд-командуюший. — Уймитесь, вы все, и не сходите с ума.

— Яблоки, — подал голос Гарт из Зеленополья. — Целые бочки сочных осенних яблок. Тут есть яблони, я видел.

— Сушеные ягоды, капуста, кедровые орехи.

— Зерно. Зерно. Зерно.

— Соленая баранина. Видали овечий загон? У него где-то стоят бочки с солониной.

Крастер медленно закипал. Лорд Мормонт поднялся с места.

— Довольно. Не желаю больше слушать эту болтовню.

— Тогда залепи уши хлебом, старик. — Колченогий Карл тоже встал из-за стола. — Или ты уже слопал свой ломоть?

Старый Медведь побагровел.

— Ты с кем разговариваешь? Сядь на место, ешь и молчи. Это приказ.

Настала полная тишина. Все застыли, глядя на лорда-командующего и здоровенного разведчика, сверлящих друг друга глазами через стол. Сэм думал, что Карл сейчас дрогнет и подчинится приказу, но тут встал Крастер. В руке он держал черный стальной топор, подарок Мормонта.

— Нет, так не пойдет. Ни один человек, обозвавший меня скупердяем, не будет спать под моим кровом и есть за моим столом. Пошел вон, колченогий. И ты тоже, и ты, и ты. — Он ткнул топором в сторону Ножа и обоих Гартов. — Ступайте спать на холод с пустыми животами, не то…

— Ах ты ублюдок! — выругался кто-то из Гартов.

— Кто посмел назвать меня ублюдком?! — взревел Крастер. Левой рукой он смел со стола посуду, правой вскинул вверх топор.

— Ублюдок и есть — это всем известно, — сказал Карл.

Крастер с быстротой, показавшейся Сэму невероятной, перескочил через стол. Одна из женщин взвизгнула, Гарт из Зеленополья и Сиротка Осс выхватили ножи, Карл попятился назад и споткнулся о раненого сира Биама, лежащего на полу. Крастер, изрыгая проклятия, бросился на него, но тут Нож сгреб одичалого за волосы, запрокинул ему голову и располосовал горло от уха до уха. Потом отшвырнул его от себя, и Крастер упал на сира Биама, оказавшись лицом к лицу с ним. Биам закричал, а Крастер, захлебываясь собственной кровью, выронил топор. Две его жены подняли вой, третья разразилась бранью, четвертая накинулась на Красавчика Доннела, норовя выцарапать ему глаза. Доннел отпихнул ее на пол. Лорд-командующий, мрачный как туча, встал над телом Крастера.

— Боги проклянут нас за это, — вскричал он. — Нет преступления более тяжкого, чем убийство человека, оказавшего тебе гостеприимство. По всем законам мы…

— За Стеной законов нет, старик, — забыл? — Нож сгреб за руку одну из женщин и приставил окровавленный кинжал к ее горлу. — Показывай, где он прятал еду, не то и с тобой будет то же самое.

— Отпусти ее. — Мормонт шагнул к ним. — Это будет стоить тебе головы, ты…

Гарт из Зеленополья и Олло Косоручка, оба с ножами в руках, заступили ему дорогу.

— Придержи язык, — буркнул Олло, дернув старика назад, но Мормонт тоже схватился за кинжал. Олло хватило и одной руки: его нож вошел в живот Старого Медведя и вышел назад, окрашенный кровью.

Некоторое время спустя Сэм опомнился и обнаружил, что сидит на полу, держа на коленях голову Мормонта. Он не помнил, как здесь оказался, — он вообще плохо помнил то, что случилось, когда Старого Медведя пырнули ножом. Гарт из Зеленополья непонятно за что убил Гарта из Староместа. Ролли из Систертона полез на полати позабавиться с женами Крастера, сверзился оттуда и сломал себе шею. Гренн…

Гренн кричал на Сэма и бил его по лицу, а потом ушел вместе с Великаном, Скорбным Эддом и еще несколькими братьями. Крастер так и лежал на сире Биаме, но раненый рыцарь не стонал больше. Четверо человек, сидя за столом, ели конину, Олло на том же столе совокуплялся с плачущей навзрыд женщиной.

— Тарли. — Пузырящаяся кровь выступила изо рта Старого Медведя и потекла по бороде. — Уходи, Тарли. Уходи.

— Куда, милорд? — с полным безразличием проронил Сэм. Он не боялся, и это было странное чувство. — Мне некуда идти.

— К Стене. Ступай к Стене. Сейчас же.

— Ступай. Ступай. — Ворон прошел по руке старика, стал ему на грудь и выдернул волос из его бороды.

— Ты должен. Должен рассказать им.

— О чем, милорд?

— Обо всем. Кулак. Одичалые. Драконово стекло. — Мормонт едва дышал и говорил с великим трудом. — Скажи моему сыну. Джораху. Пусть наденет черное. Мое желание. Предсмертное.

— Желание, — повторил ворон, блестя глазами, и потребовал: — Зерно.

— Нет зерна, — выговорил Мормонт. — Скажи Джораху — я его прощаю. Ступай.

— Это слишком далеко, милорд, мне не дойти. — Сэм очень устал. Ему хотелось одного: спать и никогда больше не просыпаться. Если он останется здесь, его желание сбудется достаточно скоро. Нож, Олло и Карл его не любят и уж наверняка прикончат. — Лучше я останусь тут, с вами. — Я больше не боюсь вас… ничего не боюсь.

— А зря, — произнес женский голос.

Над ними стояли три жены Крастера — две старухи, которых Сэм не знал, а между ними Лилли, вся закутанная и держащая на руках меховой сверток — должно быть, своего ребенка.

— Нам запрещено говорить с вами, — сказал им Сэм.

— Теперь уж можно, — сказала правая старуха.

— Самые черные из ворон теперь обжираются в погребе, — сказала левая, — или валяются на полатях с молодками. Тебе лучше уйти до того, как они вернутся. Ваши лошади разбежались, но Дия поймала двух.

— Вы обещали помочь же, — напомнила Сэму Лилли.

— Я полагался на Джона, когда обещал это. Джон храбрый человек и хороший боец, но теперь он, наверно, умер. А я трусливый и толстый. Посмотрите, какой я толстый. Притом лорд Мормонт ранен, и я не могу оставить его.

— Дитя, — сказала одна из старух, — старый ворона ушел, не дождавшись тебя. Посмотри.

Мормонт смотрел на Сэма остановившимися глазами, и губы его больше не шевелились. Ворон наклонил голову набок и сказал, обращаясь к Сэму:

— Зерно!

— Нет у него зерна. — Сэм закрыл глаза Старому Медведю и попытался вспомнить какую-нибудь молитву, но единственное, что пришло ему в голову, было: — Матерь, помилуй нас. Матерь, помилуй нас. Матерь, помилуй нас.

— Твоя мать тебе не поможет, и этот старик тоже, — сказала левая старуха. — Бери его меч, бери его большой теплый плащ, бери его коня, если найдешь, и уезжай.

— Эта девочка не лжет, — сказала старуха справа. — Она моя дочь, и я сызмальства отучила ее лгать. Ты обещал ей помочь. Делай, как Ферни говорит: бери девочку и уходи поскорей.

— Поскорей, — подтвердил ворон. — Поскорей.

— Но куда? Куда я должен ее отвезти?

— Куда-нибудь, где тепло, — хором сказали обе старухи.

— Меня и малыша, — роняя слезы, сказала Лилли. — Пожалуйста. Я буду твоей женой, как была женой Крастера. Пожалуйста, сир ворона. Это мальчик, Нелла верно говорила. Если ты его не возьмешь, то заберут они.

— Они? — повторил Сэм, а ворон, кивая черной головой, ответил:

— Они. Они.

— Братья этого мальчика, — сказала старуха слева. — Сыновья Крастера. Идет белый холод, ворона, — я его костями чувствую, а эти старые кости не лгут. Сыновья скоро будут здесь.

Арья

Ее глаза успели привыкнуть к темноте, и когда Харвин сдернул капюшон у нее с головы, Арья заморгала от света, точно сова.

Посреди полого холма горел в огромной яме костер, и его языки, потрескивая, тянулись к закопченному потолку. В стенах из земли и камня торчали извилистые белые корни, похожие на тысячу змей. Между этими корнями стали появляться люди, вылезая из каких-то трещин, расселин и черных пещер. По ту сторону костра корни образовали нечто вроде лестницы. Она вела к земляной впадине, где за побегами чардрева сидел какой-то человек.

Лим снял колпак с головы Джендри, и тот спросил:

— Что это за место?

— Древнее место, глубокое и тайное. Убежище, куда ни волки, ни львы не пролезут.

Ни волки, ни львы. Арья вспомнила свой сон, в котором оторвала человеку руку, вспомнила вкус крови и вся покрылась мурашками.

Пещера, несмотря на большой костер, была еще больше — казалось, что у нее нет ни начала, ни конца. Дыры, в которых скрывались здешние жители, могли иметь глубину от двух футов до двух миль. Арья видела мужчин, женщин и детей, и все они смотрели на нее настороженно.

— Тут живет волшебник, белочка, — сказал Зеленая Борода, — уж он-то ответит на все твои вопросы. — Он указал на Тома-Семерку, который, стоя у огня, говорил с высоким худым человеком. Поверх своих выцветших розовых одежд незнакомец носил разрозненные части старых доспехов. Неужели это Торос из Мира? Арья помнила красного жреца толстым, с гладким лицом и блестящей лысой головой. У этого лицо обвисло и голова обросла седыми космами. Когда Том что-то сказал ему, он взглянул на Арью, и Арье показалось, что он сейчас к ней подойдет. Но тут Безумный Охотник вытолкнул на свет своего пленника, и про нее с Джендри все забыли.

Охотник оказался коренастым человеком в залатанной кожаной одежде, с плешивой головой, слабым подбородком и сварливым нравом. Арья думала, что Лима и Зеленую Бороду разорвут на куски, когда они, столкнувшись с ним у вороньих клеток, заявили, что его пленника нужно отвезти к лорду-молнии. Собаки метались вокруг них, лаяли и рычали, но Том успокоил их своей музыкой, Ромашка подоспела с полным передником бараньих костей, а Лим показал на Энга, который стоял в окне гостиницы с луком наготове. Охотник обозвал их всех холопами, но в конце концов согласился доставить схваченного им человека к лорду Берику на суд.

Ему связали руки веревкой, накинув петлю на шею, и натянули на голову мешок, но даже после этого чувствовалось, что он человек опасный. Арья ощущала это через всю пещеру. Торос, если это был Торос, вышел навстречу Охотнику с пленным и спросил:

— Как тебе удалось его взять?

— Собаки его учуяли. Он дрыхнул, пьяный, под ивой — хотите верьте, хотите нет.

— Выходит, его предали собственные родичи. — Торос сдернул мешок с головы пленника. — Добро пожаловать в наш скромный чертог, Пес. Он не столь роскошен, как тронный зал Роберта, зато общество здесь приличнее.

Рыжие блики пламени, падая на обожженное лицо Сандора Клигана, делали его еще страшнее, чем при свете дня. Он напряг свои связанные запястья, и с веревки полетели чешуйки засохшей крови.

— Я тебя знаю, — скривив рот, сказал Торосу Пес.

— Вернее, знавал. В турнирных схватках ты клял мой светящийся меч, а я трижды побеждал тебя им.

— Торос из Мира. Только прежде ты брил себе голову.

— Я брил ее в знак смирения, но в сердце своем был тщеславен. Кроме того, я потерял свою бритву в лесу. Я стал меньше, чем был, — жрец похлопал себя по животу, — и в то же время больше. Год в глуши — и я постройнел. Если б еще найти портного, который ушил бы мне кожу, я бы снова стал молодым, и красивые девушки осыпали бы меня поцелуями.

— Разве что слепые, жрец.

Разбойники захохотали, а Торос громче всех.

— Может быть — но я уже не тот ложный жрец, которого ты знал. Владыка Света пробудил в моем сердце давно дремавшие силы, и я вижу в пламени будущее.

— Пошел ты со своим пламенем. — Пес огляделся. — Странная у тебя компания для святого.

— Они мои братья, — просто сказал Торос.

Лим вышел вперед. Только у него и Зеленой Борды хватало роста, чтобы смотреть Псу прямо в глаза.

— Гавкай с разбором, собака. Твоя жизнь в наших руках.

— Тогда вытри дерьмо с пальцев, — засмеялся Пес. — И давно вы прячетесь в этой дыре?

При этом намеке на трусость Энги Лучник ощетинился.

— Спроси козла, как мы прячемся, Пес. Спроси своего брата. Спроси лорда-пиявку. Мы пускали кровь им всем.

— Это вы-то? Не смеши меня. Вы больше похожи на свинарей, чем на солдат.

— Среди нас в самом деле есть свинари, — сказал низкорослый человек, которого Арья не знала. — И дубильщики, и каменщики, и певцы. Только всем этим мы занимались, пока война не началась.

— Выступая из Королевской Гавани, мы были людьми Винтерфелла, людьми Дарри, людьми Черной Гавани, людьми Мэллори и людьми Уайлда. Мы были рыцарями, оруженосцами и латниками, лордами и простолюдинами, объединенными только одним — нашей целью. — Голос, говоривший это, принадлежал человеку, сидящему в нише между корнями чардрева. — Мы выступили в числе ста двадцати человек, чтобы покарать твоего брата именем короля. — Оратор начал спускаться по корням на пол пещеры. — Сто двадцать храбрых и честных людей, ведомых дураком в звездном плаще. — Из путаницы корней показалось пугало в рваном черном плаще, усеянном звездами, и панцире, помятом в сотне сражений. Густые золотисто-рыжие волосы скрывали его лицо, но над левым ухом, где ему проломили голову, осталась плешь. — Мы потеряли более восьмидесяти человек из того нашего отряда, но другие подняли мечи, выпавшие из их рук. — Он спрыгнул на пол, и разбойники расступились перед ним. На месте одного его глаза зияла пустая бугристая глазница, шею окружала черная полоса. — С их помощью мы продолжаем сражаться за Роберта и государство.

— За Роберта? — опешил Сандор Клиган.

— Нас послал Нед Старк, — пояснил Джек-Счастливчик. — В это время он сидел на Железном Троне, поэтому мы по-настоящему не его люди, а люди Роберта.

— Роберт теперь — король червей. Вы поэтому, что ли, в землю зарылись?

— Король умер, — согласился похожий на пугало рыцарь, — но мы по-прежнему его люди, хотя наше королевское знамя пропало у Скоморошьего брода, когда на нас накинулись мясники твоего брата. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Роберт убит, но его страна жива, и мы ее защищаем.

— Защищаем! — фыркнул Пес. — Можно подумать, что она твоя мать или любовница, Дондаррион.

Дондаррион? Берик Дондаррион был красавцем. Подружка Сансы Джейни влюбилась в него, но этого человека даже Джейни Пуль не сочла бы привлекательным. Арья присмотрелась повнимательнее и различила на растрескавшейся эмали его панциря остатки пурпурной молнии.

— Страна — это скалы, деревья и реки, — продолжал Пес. — Разве камни нуждаются в защите? Роберт уж точно так не думал. Он признавал только то, что годилось для драки, постели или выпивки, а на остальное плевал, и на вас бы тоже плюнул… бравые ребята.

По пещере прокатился негодующий гул. Лим обнажил свой длинный меч.

— Назовешь нас так еще раз — проглотишь свой язык.

Пес ответил ему презрительным взглядом.

— Хорош храбрец — грозит оружием связанному пленнику. Развяжи меня, тогда посмотрим, какой ты смелый. — Пес оглянулся на Безумного Охотника. — А ты? Или ты без собак ни на что не годен?

— Мне следовало оставить тебя в вороньей клетке. — Охотник вытащил нож. — И это еще не поздно сделать.

Пес засмеялся ему в лицо.

— Мы все здесь братья, — провозгласил Торос из Мира. — Братья по оружию, присягнувшие нашей стране, нашему богу и друг другу.

— Братство без знамен, — добавил, дернув струну, Том-Семерка. — Рыцари полого холма.

— Рыцари? — насмешливо процедил Клиган. — Дондаррион, положим, в самом деле рыцарь, но остальные — просто сброд, разбойничья шайка. Куча дерьма, вот вы кто.

— Любой рыцарь может посвятить в рыцари другого, — возразил ему Берик Дондаррион, — и меч коснулся плеча каждого из тех, кого ты здесь видишь. Мы забытое братство.

— Дайте мне уйти, и я о вас тоже забуду, — пообещал Клиган. — Но если вы собрались меня убить, то не тяните. У меня забрали меч, коня и золото — берите вдобавок и жизнь… только избавь меня от своего праведного блеяния.

— Смерти тебе ждать недолго, Пес, — заверил его Торос, — но это будет не убийство, а приговор суда.

— Да, — подхватил Безумный Охотник, — и эта участь будет милосерднее той, которой заслуживаешь ты и тебе подобные. Вы называете себя львами, а сами в Шеррере и у Скоморошьего брода насиловали девочек шести и семи лет и разрубали надвое грудных младенцев на глазах у матерей. Ни один лев не проявляет такой жестокости.

— Меня не было ни в Шеррере, ни у Скоморошьего брода. Ты складываешь своих убиенных младенцев не у той двери.

— Ты будешь отрицать, что дом Клиганов воздвигся на трупах детей? — спросил Торос. — Я видел, как принца Эйегона и принцессу Рейенис положили перед Железным Троном. Вам следовало бы взять эмблемой двух окровавленных младенцев вместо ваших гнусных собак.

— Ты принимаешь меня за моего брата? — Пес скривил рот. — Или называться Клиганом — уже преступление?

— Убийство — вот преступление.

— И кого же это я убил?

— Лорда Лотара Маллери и сира Глэддена Уайлда, — сказал Харвин.

— Моих братьев Листера и Леннокса, — сказал Джек-Счастливчик.

— Дядюшку Бека и Мельникова сына Маджа из Доннелвуда, — сказала какая-то старуха.

— Вдову Мерримен, которая так сладко любила, — сказал Зеленая Борода.

— Септонов в деревне Тихий Пруд.

— Сира Эндри Карлтона. Его оруженосца Люкаса Рута. Мужчин, женщин и детей в Филдстоне и на Моздановой Мельнице.

— Лорда и леди Деддинг.

— Элина из Винтерфелла, — продолжил счет Том, — Джона-Стрелка, Маленького Мэтта и его сестру Рэнду, Энвила Рина, сира Ормонда, сира Дадли, Пата из Мори, Пата из Лэнсвуда, Старого Пата и Пата из Шермеровой Рощи. Слепого Уила-Строгальщика, тетушку Мейри, Мейри Гулящую, Бекку-Пекариху. Сира Реймена Дарри и лордов Дарри, старого и нового. Бастарда из Бракена, Уилла Оперенного, Харсли, тетушку Ноллу…

— Хватит, — оборвал его Пес. — У меня уже в ушах звенит. Кто они такие?

— Люди, — сказал лорд Берик. — Люди, большие и малые, молодые и старые, хорошие и дурные, погибшие от мечей и копий Ланнистеров.

— Мой меч тут ни при чем, и тот, кто утверждает обратное, просто лжец.

— Ты служишь Ланнистерам, — заметил Торос.

— Служил раньше. Как сотни и тысячи других. Выходит, каждый из нас виновен в том, что совершили другие? Пожалуй, вы и в самом деле рыцари, — плюнул Клиган. — Лжете вы по-рыцарски — может, и убиваете не хуже их.

Лим и Джек-Счастливчик закричали на него, но Дондаррион остановил их.

— Что ты хочешь этим сказать, Клиган? Объясни.

— Рыцарь — это меч верхом на коне. Все прочее — обеты, помазание и поклонение прекрасным дамам — всего лишь ленточки, которые повязывают на этот меч. Может, эти ленточки делают меч красивее, но убивать они ему не мешают. Ладно, хрен с ними, с мечами и лентами. Я такой же, как вы. Вся разница в том, что я не вру по этому поводу. Убейте меня, но не обзывайте убийцей и не уверяйте друг дружку, что ваше собственное дерьмо не пахнет. Слышите?

Арья прошмыгнула мимо Зеленой Бороды и крикнула:

— Нет, ты убийца! Ты убил Мику — попробуй скажи, что не убивал!

Пес уставился на нее, не узнавая.

— А кто такой этот Мика, мальчуган?

— Я не мальчуган! А вот Мика был мальчик, сын мясника, и ты убил его. Джори сказал, что ты разрубил его пополам, а у него даже меча не было. — Арья чувствовала, что все эти люди, называющие себя рыцарями полого холма, смотрят теперь на нее.

— Кто это? — услышала она.

— Седьмое пекло, — медленно произнес Клиган. — Младшая сестра. Девчонка, которая закинула красивый меч Джоффа в реку. Тебе известно, что ты мертва? — со смехом спросил он.

— Это ты мертв, — бросила в ответ она.

Харвин взял ее за руку и оттащил назад, а лорд Берик сказал:

— Девочка обвиняет тебя в убийстве. Ты признаешь, что убил мальчика по имени Мика?

Пес пожал плечами.

— Я был телохранителем Джоффри, а этот мальчишка напал на наследного принца.

— Ложь! — крикнула Арья, вырвавшись от Харвина. — Это была я. Я ударила Джоффри и зашвырнула Львиный Коготь в реку. Мика просто убежал, как я ему велела.

— Ты видел, как мальчик напал на принца Джоффри? — спросил лорд Берик Клигана.

— Я слышал это от самого принца — не мог же я подвергать сомнению его слова. И ее родная сестра, — Клиган кивнул на Арью, — подтвердила это, когда ее поставили перед твоим драгоценным Робертом.

— Санса все наврала, — отрезала Арья, заново рассердившись на сестру. — Было совсем не так, как она сказала.

Торос отвел лорда Берика в сторону, и они стали вполголоса совещаться. Арья кипела от гнева, говоря себе: «Они должны его убить. Я сотни раз молилась о том, чтобы он умер».

Берик Дондаррион снова повернулся к Псу.

— Тебя обвиняют в убийстве, но никто здесь не знает, ложно это обвинение или истинно, поэтому не нам быть твоими судьями. Только Владыка Света может рассудить тебя. Я выношу тебе приговор: испытание боем.

Пес нахмурился, как бы не веря своим ушам.

— Ты дурак или сумасшедший?

— Ни то, ни другое. Я справедливый лорд. Докажи свою невиновность мечом, и будешь свободен.

— Нет, — крикнула Арья, прежде чем Харвин успел зажать ей рот. Нельзя его отпускать! С мечом против Пса никто не устоит, это все знают. Он посмеется над ними, вот и все.

Пес в самом деле рассмеялся, хрипло и презрительно, вызвав эхо в стенах пещеры.

— И кто же это будет? Храбрец в плаще цвета конской мочи? Или ты, Охотник? Ты ведь бьешь своих собак — попробуй побить меня. Ты, тирошиец с зеленой бородищей, тоже здоров — давай выходи? А может, вы девчушку выставите на поединок? Ну же! Кто хочет умереть?

— Ты будешь сражаться со мной, — сказал Берик Дондаррион.

Арья вспомнила все истории, которые слышала о нем, и подумала вопреки всякой надежде: его нельзя убить, он заговорен. Безумный Охотник разрезал веревку на руках Клигана.

— Мне понадобится меч и доспехи. — Пес потер изодранные в кровь запястья.

— Ты получишь меч, — сказал лорд Берик, — но доспехами тебе должна послужить твоя невиновность.

— Моя невиновность против твоего панциря — так, что ли? — скривил рот Илиган.

— Нед, помоги мне снять панцирь.

Арья вздрогнула, услышав имя своего отца, но этот Нед оказался всего лишь мальчиком, светловолосым оруженосцем лет десяти — двенадцати. Он принялся быстро расстегивать помятый панцирь лорда-молнии. Стеганая подкладка, сопревшая от пота, отошла вместе с металлом, и Джендри ахнул:

— Матерь, помилуй нас.

Ребра лорда Берика торчали под кожей. Прямо над левым соском виднелась рубчатая впадина, а когда он повернулся, чтобы взять меч и щит, Арья увидела такой же шрам у него на спине. Его проткнули копьем! Пес это тоже видит — испугался он или нет? Арье хотелось, чтобы Псу стало страшно перед смертью, так же страшно, как было Мике.

Нед подал лорду Берику пояс с мечом и длинный черный камзол, который предназначался для носки поверх доспехов и свободно болтался на теле — зато на нем четко виднелась пурпурная молния Дондаррионов. Лорд достал меч из ножен и вернул пояс оруженосцу.

Торос протянул Клигану его пояс, размышляя вслух:

— Разве Пес знает, что такое честь? Вдруг тебе вздумается пробиться на свободу силой или захватить ребенка в заложники? Энги, Деннет, Кайл, стреляйте в него при любом неверном движении. — Трое стрелков наставили луки, и только тогда Торос отдал Клигану оружие.

Пес выхватил меч и отшвырнул ножны. Безумный Охотник отдал ему его дубовый щит с железными заклепками и тремя черными собаками Клиганов на желтом поле. Щит, который подал лорду Берику Нед, был до того изрублен, что молния и россыпь звезд на нем почти перестали быть видны.

Пес сделал шаг к своему противнику, но Торос остановил его.

— Сначала помолимся. — Жрец обратился лицом к огню и вздел руки. — Владыка Света, взгляни на нас.

Рыцари полого холма подхватили хором:

— Владыка Света, защити нас.

— Владыка Света, сохрани нас во тьме.

— Владыка Света, обрати к нам свой лучезарный лик.

— Пролей на нас свет свой, Рглор, — продолжал жрец. — Покажи нам, правду говорит этот человек или лжет. Покарай его, если он виновен, и дай силу его мечу, если он прав. Владыка Света, даруй нам мудрость.

— Ибо ночь темна, — возгласили хором остальные, в том числе Харвин и Энги, — и полна ужасов.

— В этой пещере тоже темно, — сказал Пес, — но ужас здесь один: я. Надеюсь, твой бог милостив, Дондаррион, — ведь ты скоро с ним встретишься.

Лорд Берик, не ответив ему, медленно провел лезвием меча по левой ладони. Темная кровь, хлынув из разреза, омыла клинок — и меч загорелся.

Джендри стал шептать молитву.

— Сгори ты в седьмом пекле вместе со своим Торосом, — выругался Пес. — Когда я с ним разделаюсь, ты будешь следующим, жрец.

— Каждое слово, которое ты произносишь, обличает твою вину, — сказал Торос, а Лим, Зеленая Борода и Джек-Счастливчик разразились бранью и угрозами. Сам лорд Берик ждал молча, спокойный, как вода, со щитом в левой руке и пылающим мечом в правой. «Убей его, — твердила про себя Арья, — прошу тебя, ты должен его убить». Лицо лорда, освещенное снизу, казалось маской, пустая глазница — красной воспаленной раной. Клинок пылал от острия до рукояти, но Дондаррион, видимо, не чувствовал жара — он стоял неподвижно, словно изваянный из камня.

Но когда Пес напал на него, он ожил.

Пылающий меч заступил путь холодному. Пламя струилось с него, как ленты, о которых говорил Пес. Сталь зазвенела о сталь. Как только противник отразил первый удар, Клиган тут же нанес следующий, но на этот раз лорд Берик подставил ему щит, от которого полетели щепки. Клиган рубил сверху и снизу, справа и слева — Дондаррион отражал. Вокруг горящего меча вились красные и желтые змеи. От каждого взмаха они расходились все дальше и разгорались все ярче, и наконец стало казаться, будто лорд-молния стоит в огненной клетке.

— Это дикий огонь? — спросила Арья у Джендри.

— Нет. Это другое. Это…

— …волшебство? — договорила она. Пес теперь пятился, а лорд Берик наступал, наполняя воздух огненными струями. От удара, пришедшегося по щиту, нарисованная собака лишилась головы. Лорд-молния подставил свой щит под ответный удар и снова атаковал. Разбойничье братство вопило, подбадривая своего вожака.

— Он твой! — слышала Арья. — Бей его! Бей! — Пес отвел удар, метивший ему в голову, гримасничая от бьющего в лицо жара. Он продолжал отступать, а лорд Берик теснил его, не давая роздыху. Мечи сходились, расходились и снова сходились, от щита с молнией летели щепки, собачьего щита уже трижды коснулось пламя. Пес отступал вправо, но Дондаррион преградил ему путь, загоняя его прямо к костровой яме. Клиган пятился, пока не почувствовал жар за спиной — тогда он оглянулся через плечо, и это едва не стоило ему головы.

Сандор Клиган снова ринулся вперед, и Арья увидела белки его глаз. Три шага вперед, два назад, шаг влево, куда не пускал его лорд Берик, два вперед, один назад, клинг-кланг. Дубовые щиты принимали на себя удар за ударом. Прямые темные волосы Пса прилипли ко лбу. Винный пот, подумала Арья, вспомнив, что его взяли пьяным. Ей казалось, что у него в глазах зарождается страх. Ему конец, ликующе думала она, глядя, как рубит огненный меч лорда Берика. Одним свирепым рывком лорд-молния лишил Пса всего отвоеванного пространства и загнал его на самый край огненной ямы. Так и есть. Так и есть. Сейчас он умрет. Арья привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть.

— Ах ты ублюдок! — завопил Пес, чувствуя, как огонь сзади лижет ему ноги. Он кинулся в атаку, бешено размахивая мечом, пытаясь сокрушить более мелкого противника грубой силой, норовя сломать ему меч, раздробить щит или руку. Но пламя Дондаррионова меча ударило ему в глаза. Пес отпрянул, оступился и упал на одно колено. Меч лорда Берика со свистом обрушился вниз, рассеивая огненных змей. Задыхающийся Клиган едва успел прикрыться шитом, и по пещере пронесся треск расколотого дуба.

— У него щит загорелся, — тихо выговорил Джендри, но Арья уже сама это заметила. Пламя распространялось по облупленной желтой краске, поглощая трех черных собак.

Клиган кое-как поднялся и ринулся в контратаку. Он, казалось, не сразу понял, что пламя, ревущее у самого его лица, — это его собственный щит. Сообразив, в чем дело, он закричал и стал яростно рубить горящий дуб, довершая его уничтожение. Один кусок щита отвалился, продолжая гореть, другой упорно держался на руке, и все усилия Пса только раздували пламя. Огонь охватил рукав, а затем и левую руку.

— Прикончи его! — заорал Зеленая Борода, а другие голоса загремели: — Виновен!

— Виновен! — кричала со всеми Арья. — Виновен, убей его, он виновен!

Лорд Берик гладко, как летний шелк, приблизился, чтобы добить своего противника. Пес, испустив хриплый вопль, поднял меч обеими руками и обрушил вниз изо всех своих сил. Лорд Берик легко отразил удар…

— Нееееееет! — закричала Арья.

…но его пылающий меч переломился надвое, и холодная сталь Пса рассекла его плоть между плечом и шеей, до самой грудины. Кровь хлынула горячей черной струей.

Охваченный огнем Сандор Клиган отшатнулся назад, сорвал и отшвырнул остаток щита и стал кататься по земле, гася горящую руку.

Лорд Берик медленно согнул колени, словно для молитвы, но из его рта вышла только кровь. С застрявшим в теле мечом Пса он ничком рухнул на пол, и земля впитала в себя его кровь. В полом холме настала тишина — только огонь потрескивал да Пес скулил, пытаясь подняться. Арья не могла думать ни о чем, кроме Мики и всех своих дурацких молитвах за погибель Пса. Если боги есть, почему лорд Берик не победил? Она-то знала, что Пес виновен.

— Прошу вас, — хрипел Пес, прижимая к груди свою руку. — Я обжегся. Помогите мне кто-нибудь. — Он плакал. — Помогите. Прошу.

Арья смотрела на него с изумлением. Плачет, как дитя малое!

— Мелли, займись его ожогами, — сказал Торос. — Лим, Джек, помогите мне с лордом Бериком. И ты тоже, Нед. — Красный жрец вытащил меч Клигана из тела своего лорда и воткнул его в пропитанную кровью землю. Лим сильными руками подхватил Дондарриона под мышками, Джек-Счастливчик взял его за ноги. Они обошли со своей ношей вокруг костра и скрылись в одном из темных ходов. Торос с Недом шли за ними.

Безумный Охотник плюнул.

— Увезти бы его назад в Каменную Септу да посадить в воронью клетку, вот что.

— Правильно, — сказала Арья. — Он убил Мику. Убил.

— Какая злая белочка, — пробормотал Зеленая Борода.

— Рглор оправдал его, — вздохнул Харвин.

— Кто он такой, этот Рглор?

— Владыка Света. Торос учил нас…

Арья не желала знать, чему учил их Торос. Она выхватила из ножен кинжал Зеленой Бороды и убежала, прежде чем он успел ее поймать. Джендри тоже попытался схватить ее, да где ему.

Том-Семерка с какой-то женщиной поднимали Пса на ноги. Увидев его руку — Арья остолбенела. Там, где пришлась лямка от щита, осталась полоска кожи, но выше и ниже ее, от локтя до запястья, виднелось голое, кровоточащее мясо. Пес, встретившись глазами с Арьей, скривил рот.

— Ты так хочешь моей смерти? Что ж, волчонок, давай. Пырни меня ножом — это чище, чем огонь. — Клиган уже было встал, но от его обожженной руки отвалился кусок мяса, и колени под ним опять подогнулись. Том удержал его, подхватив под здоровую руку.

Ох, какая у него рука — и какое лицо. Но ведь это Пес — он заслуживает того, чтобы сгореть в аду. Кинжал казался Арье очень тяжелым, и она сжала его покрепче.

— Ты убил Мику, — повторила она. — Скажи им. Скажи, что ты это сделал.

— Сделал, сделал. — Теперь у него скривилось все лицо. — Я догнал его на коне, разрубил пополам и еще посмеялся. Я видел, как твою сестру избили в кровь, видел, как твоему отцу отрубили голову.

Лим вывернул ей руку и отнял кинжал. Арья лягнула его, но без всякой пользы.

— Отправляйся в ад, Пес, — в бессильной ярости завизжала она. — Отправляйся в ад!

— Он уже побывал там, — сказал кто-то тихо, почти шепотом.

Арья оглянулась. Позади стоял лорд Берик Дондаррион, держась окровавленной рукой за плечо Тороса.

Кейтилин

Пусть короли зимы покоятся в своей холодной подземной крипте — Талли черпают силы из реки и в реку возвращаются, когда истекает их жизненный срок.

Лорда Хостера, одетого в серебристые доспехи, уложили в узкий челн. Он лежал на плаще, где голубое сочеталось с красным, и те же цвета повторял его камзол. У его головы стоял высокий шлем, который венчала форель с чешуей из серебра и бронзы. На грудь ему положили раскрашенный деревянный меч и сомкнули его пальцы вокруг рукояти. В кольчужных перчатках его истаявшие руки казались по-прежнему сильными. Массивный, дубовый с железом щит поместили слева, охотничий рог — справа. Оставшееся свободным пространство лодки наполнили стружкой, щепой и клочками пергамента, а дно загрузили камнями. На носу развевалось знамя — скачущая форель Риверрана.

Погребальный челн спускали на воду семь человек, представляющие семь ликов бога. Первым был Робб, сюзерен лорда Хостера. Ему помогали лорд Бракен, лорд Блэквуд, лорды Венс и Маллистер, сир Марк Пайпер… и хромой Лотар Фрей, приехавший из Близнецов с ответом, которого они давно ожидали. Его эскорт из сорока латников возглавлял Уолдер Риверс, старший из бастардов лорда Уолдера, суровый, седовласый, прославленный воин. Их прибытие через несколько часов после кончины лорда Хостера привело Эдмара в ярость.

— Уолдер Фрей заслуживает четвертования! — кричал он. — Он шлет нам калеку и бастарда — по-твоему, это не оскорбление?

— Не сомневаюсь, что лорд Уолдер выбрал их своими посланниками не без задней мысли, — согласилась Кейтилин. — С его стороны это месть — мелочная и злобная, но не забывай, с кем мы имеем дело. Отец, бывало, называл его «покойный лорд Фрей». Он зол, завистлив и прежде всего горд.

К счастью, сын ее проявил больше здравого смысла, чем брат. Робб принял Фреев со всевозможной учтивостью, предоставил помещение их латникам и попросил сира Десмонда Грелла уступить свое место Лотару, оказав последнему честь проводить лорда Хостера в последний путь. Жизнь сделала мальчика мудрым не по годам. Пусть дом Фреев расторг союз с Королем Севера, лорд переправы по-прежнему оставался самым могущественным знаменосцем Риверрана, и Лотар представлял здесь его особу.

Когда семеро носильщиков спустились на нижние, затопленные ступени речной лестницы, решетку подняли. Лотар Фрей, тучный и мягкотелый, тяжело дышал. Ясон Маллистер и Титос Блэквуд, державшие нос, стояли по грудь в воде, направляя челн.

Кейтилин стояла на крепостной стене, как стояла и ждала столько раз до этого дня. Внизу быстрая Камнегонка вонзалась копьем в бок широкого Красного Зубца, и ее голубовато-белые воды вливались в красное илистое русло большой реки. Над водой висел утренний туман, тонкий, как паутинка, нестойкий, как память.

«Бран и Рикон ждут его, — печально думала Кейтилин, — как когда-то ждала я».

Узкий челн прошел через красный каменный проем Водных ворот. Камнегонка подхватила его и понесла к месту слияния. Когда лодка вышла из-под прикрытия замковых стен, ее парус надулся, и отцовский шлем блеснул на солнце. Лорд Хостер Талли правил верно, плывя навстречу восходящему солнцу.

— Пора, — сказал дядя, и Эдмар — теперь он лорд Эдмар, и к этому еще предстоит привыкнуть — поднял свой лук. Его оруженосец поднес к стреле головню. Эдмар дождался, когда огонь займется, натянул тетиву и выстрелил. Стрела с легким гулом отправилась в полет. Кейтилин сопровождала ее взором и сердцем, но она упала в воду, далеко за кормой челна.

Эдмар тихо выругался.

— Это из-за ветра, — сказал он. — Еще раз. — Головня коснулась обмотанного промасленной ветошью наконечника, и Эдмар выстрелил снова. Стрела полетела далеко — слишком далеко — и ушла в реку в дюжине ярдов перед челном. Шея Эдмара стала красной под цвет бороды. — Еще, — скомандовал он, доставая из колчана третью стрелу. Он натянут, как его тетива, подумала Кейтилин.

Сир Бринден, должно быть, тоже заметил это и предложил:

— Позвольте мне, милорд.

— Я сам. — Стрела занялась, Эдмар перевел дух и долго ждал с оттянутой тетивой. Стрела круто пошла вверх, потом стала падать… и разминулась с надутым парусом.

Эдмар промахнулся не более чем на ладонь, но все же промахнулся.

— Провались ты к Иным! — выругался Эдмар. Лодка, окутанная туманом, почти ушла за пределы выстрела. Эдмар молча сунул лук дяде.

— Быстрее. — Сир Бринден наложил стрелу, дождался огня и почти в тот же миг выстрелил… Кейтилин показалось, что стрела не успела загореться, но тут же увидела в воздухе ее бледно-оранжевый вымпел. Лодка скрылась в тумане, и стрела тоже исчезла в нем… но через мгновение ока там, как нежданно сбывшаяся надежда, расцвел красный цветок. Туман стал розовым и оранжевым, и в нем мелькнул контур охваченной пламенем лодки.

Жди меня, Кошечка, шепнул Кейтилин отцовский голос.

Она наугад протянула руку, ища брата, но Эдмар уже отошел и стоял один в самом высоком месте укреплений. Дядя Бринден взял Кейтилин за руку вместо него, переплел свои сильные пальцы с ее. Они вместе смотрели, как уходит вдаль огонь на реке.

И вот он исчез… челн уплыл еще дальше по течению или затонул. Тяжесть доспехов увлечет лорда Хостера на дно, в мягкий ил, и он навеки поселится в речных чертогах, где обитают все прежние Талли и несут службу рыбьи косяки.

Как только лодка пропала из виду, Эдмар сошел со стены. Кейтилин хотелось обнять его и посидеть с ним, разделяя их общее горе, сколько бы ни понадобилось — час, ночь или месяц. Но нет, не бывать этому. Он теперь лорд Риверрана, и его вассалы только и ждут, чтобы выразить ему свои соболезнования и заверить его в своей преданности. Они заставят его забыть о сестре с ее горем.

— Промах — не позор, — тихо сказал дядя. — Надо сказать об этом Эдмару. В тот день, когда наш лорд-отец уплыл вниз по реке, Хостер тоже промахнулся.

— Только первый раз. — Кейтилин была слишком мала, чтобы помнить об этом, но лорд Хостер часто рассказывал ей эту историю. — Вторая стрела попала в парус. — Она вздохнула. Эдмар не так силен, как кажется. Смерть стала для отца счастливым избавлением, но Эдмар принял ее тяжело.

Прошлой ночью, подвыпив, он не выдержал и разрыдался, сожалея о том, чего не сделал и не сказал. Не нужно ему было уезжать и сражаться на бродах, со слезами говорил он сестре, — ему следовало остаться с отцом.

— Я должен был сидеть при нем неотлучно, как ты сидела. Он говорил обо мне перед концом? Скажи правду, Кет. Он спрашивал про меня?

Последним словом лорда Хостера было «Ромашка», но у Кейтилин недостало духу сказать об этом брату.

— Он прошептал твое имя, — солгала она, а брат благодарно кивнул и поцеловал ей руку. Если бы ночью он не пытался утопить свое горе и вину в кубке, утром его рука была бы тверже — но Кейтилин и этого не посмела бы сказать вслух.

Черная Рыба проводил ее вниз, где стоял Робб со своими знаменосцами и молодой королевой. Увидев мать, он молча обнял ее.

— Благородством своего облика лорд Хостер не уступал королю, — тихо промолвила Жиенна. — Мне жаль, что я не успела узнать его поближе.

— Я сожалею о том же, — сказал Рооб.

— Он сказал бы то же самое, но Риверран отделяет от Винтерфелла слишком много лиг. — А между Риверраном и Орлиным Гнездом, как видно, слишком много рек, гор и армий. Лиза так и не ответила на ее письмо.

И Королевская Гавань тоже молчит. Теперь уже можно надеяться, что Бриенна и сир Клеос тоже добрались до города со своим пленником. Быть может, Бриенна уже едет обратно вместе с девочками? Сир Клеос клялся, что заставит Беса послать ей ворона, когда обмен состоится. Но вороны не всегда долетают до цели. Какой-нибудь лучник мог сбить птицу стрелой и зажарить себе на ужин. Быть может, письмо, которое успокоило бы ее сердце, лежит в пепле костра рядом с кучкой вороньих костей.

Многие желали выразить Роббу свои соболезнования, и Кейтилин терпеливо ждала, пока он разговаривал с лордом Ясоном Маллистером, Большим Джоном и сиром Рольфом Спайсером. Затем приблизился Лотар Фрей, и Кейтилин дернула сына за рукав, чтобы привлечь его внимание.

— Ваше величество. — Лотар, лет тридцати пяти, был грузен, с близко посаженными глазами, острой бородкой и темными вьющимися волосами до плеч. Из-за ноги, вывихнутой при рождении, ему дали прозвище Лотар Хромой. Последний десяток лет он служил своему отцу как стюард. — Нам не хотелось бы нарушать ваш траур, но, быть может, вы уделите нам немного времени вечером?

— Охотно, — ответил Робб. — В мои намерения никогда не входило сеять вражду между нами.

— Как и в мои — стать невольной ее причиной, — сказала королева Жиенна.

— Я понимаю, — улыбнулся Лотар, — и мой лорд-отец тоже понимает. Он поручил мне сказать, что тоже когда-то был молод и помнит, как побеждает сердца красота.

Кейтилин очень сомневалась, что лорд Уолдер сказал нечто подобное или что красота когда-нибудь завоевывала его сердце. Лорд переправы пережил семь жен и был женат на восьмой, но все они только грели ему постель и служили племенными кобылами. Но это было красиво сказано, и Кейтилин нечего было возразить против такого комплимента, как и Роббу.

— Ваш батюшка очень любезен, — сказал король. — С нетерпением жду нашей вечерней беседы.

Лотар поцеловал королеве руку и откланялся. Вокруг к этому времени собралась еще дюжина человек. Робб каждого из них одарил улыбкой или благодарственным словом, и лишь отпустив всех, снова повернулся к Кейтилин.

— Нам нужно поговорить. Не угодно ли прогуляться со мной?

— Как прикажет ваше величество.

— Это не приказ, матушка.

— Что ж, с удовольствием. — Сын после своего возвращения в Риверран был неизменно добр к ней, но почти не искал ее общества. Кейтилин не упрекала его за то, что он охотнее проводит время со своей молодой королевой. Жиенна побуждала его улыбаться, а она ничего не могла предложить ему, кроме своего горя. Братья жены тоже, видимо, нравились Роббу — Роллам, его оруженосец, и сир Рейнольд, носивший его знамя. Они заменяют ему тех, кого он потерял, поняла Кейтилин, наблюдая за ними. Роллам занял место Брана, а Рейнальд для Робба отчасти Теон, отчасти Джон Сноу. Только с Вестерлингами Робб способен смеяться как прежде, когда был мальчиком. Для других он Король Севера, и голова его клонится под тяжестью короны, даже когда ее на нем нет.

Робб нежно поцеловал жену, пообещав скоро зайти в ее покои, и направился со своей леди-матерью к богороще.

— Лотар как будто приветлив, это хороший знак. Фреи нужны нам.

— Но это еще не значит, что они будут нашими.

Робб кивнул. Он держался так угрюмо и так сутулился, что у Кейтилин сжалось сердце. Корона гнетет его. Он очень хочет быть хорошим королем, смелым, благородным и умным, но мальчику это не по силам. Робб делает все, что может, но удары продолжают сыпаться на него один за другим. Когда ему принесли весть о битве при Синем Доле, где лорд Рендилл Тарли разбил Роберта Гловера и сира Хелмана Толхарта, Робб не пришел в ярость, как можно было ожидать, а только уставился перед собой с тупым выражением и сказал: «Синий Дол — ведь это на Узком море? Зачем им понадобилось идти на Синий Дол? Я лишился трети своей пехоты из-за какого-то Синего Дола!»

— Мой замок в руках у Железных Людей, а теперь Ланнистеры взяли в плен моего брата, — с отчаянием сказал Галбарт Гловер. Роберт Гловер пережил битву, но был захвачен близ Королевского тракта.

— Это ненадолго, — заверил его Робб. — Я предложу им обменять его на Мартина Ланнистера, и лорду Тайвину ради брата придется дать согласие. — Мартин был сыном сира Кивана и близнецом Виллема, убитого лордом Карстарком. После этого убийства Робб так и не оправился. Он приставил к Мартину тройную стражу, но не переставал опасаться за его жизнь.

— Надо было мне обменять Цареубийцу на Сансу, как только ты это предложила, — сказал Робб матери, когда они вошли в галерею. — Я мог бы выдать ее за Рыцаря Цветов, и тогда Тиреллы примкнули бы к нам, а не к Джоффри. Напрасно я об этом не подумал.

— Ты думал о своих битвах, и это понятно. Даже король не может думать обо всем сразу.

— Битвы, — проворчал Робб, входя в богорощу. — Я выиграл их все, но при этом почему-то проигрываю войну. — Он поднял глаза, как будто ожидая найти ответ на небе. — Винтерфелл и Ров Кейлин захвачены Железными Людьми. Отец, Бран и Рикон мертвы, Арья, возможно, тоже. А теперь и твой отец умер.

Кейтилин слишком хорошо изведала вкус отчаяния и не могла позволить, чтобы и Робб предавался этому чувству.

— Отец давно уже находился при смерти, и ты здесь изменить ничего не мог. У тебя были ошибки, Робб, но какой король не совершал их? Нед гордился бы тобой.

— Матушка, я должен сказать тебе кое-что.

Ее сердце на миг остановилось. Ему очень не хочется говорить мне это. Он боится это сказать. Кейтилин сразу подумала о Бриенне.

— Это касается Цареубийцы?

— Нет, Сансы.

Значит, она мертва. Бриенна не выполнила поручения, Джейме погиб, и Серсея в отместку убила мою девочку. Кейтилин не сразу обрела дар речи.

— Ее… больше нет, Робб?

— Нет! Ты думаешь, она умерла? Нет-нет, матушка, она жива, только… ночью прилетела птица, но я не хотел тебе говорить, пока ты не проводишь своего отца. — Робб взял мать за руку. — Они выдали ее за Тириона Ланнистера.

Кейтилин сжала его пальцы.

— За Беса.

— Да.

— Он дал клятву обменять ее на своего брата, — непослушными губами выговорила она. — Их обеих — Сансу и Арью. Он поклялся перед всем двором отдать их, если мы вернем его драгоценного Джейме. Как же он мог жениться на ней, дав такое слово перед богами и людьми?

— Он брат Цареубийцы. Клятвопреступление у них в крови. — Робб опустил руку на эфес меча. — Если бы я мог, я бы снес его мерзкую голову, и Санса стала бы вдовой. Иного выхода я не вижу. Они заставили ее произнести обеты перед септоном и надели на нее красный плащ.

Кейтилин хорошо помнила уродца-карлика, которого захватила в гостинице на перекрестке дорог и увезла в Орлиное Гнездо.

— Напрасно я не дала Лизе выбросить его через Лунную Дверь. Бедняжка моя Санса… почему ее постигла такая участь?

— Из-за Винтерфелла, — тут же ответил Робб. — Со смертью Брана и Рикона Санса стала моей наследницей. Если со мной что-то случится…

Кейтилин уцепилась за его руку.

— С тобой ничего не случится. Ничего. Я этого не вынесу. У меня отняли Неда и твоих милых братьев, Санса замужем, Арья пропала, отец умер… если еще и ты меня покинешь, я сойду с ума. Ты — все, что у меня осталось. У меня и у Севера.

— Я пока еще жив, матушка.

Но Кейтилин уже овладел страх.

— Нет нужды вести войны до последней капли крови. — Она сама поражалась отчаянию, которое звучало в ее голосе. — Ты был бы не первым королем, преклонившим колено, и даже не первым Старком.

Робб стиснул рот.

— Ни за что.

— В этом нет ничего позорного. Бейлон Грейджой склонил колено перед Робертом, когда его мятеж был подавлен, а Торрхен Старк предпочел склониться перед Эйегоном Завоевателем, чтобы не послать свое войско в огонь.

— Эйегон не убивал отца короля Торрхена. — Робб отнял руку у матери. — Я сказал: этому не бывать.

Сейчас он ведет себя как мальчик, не как король.

— Ланнистерам Север не нужен. Они потребуют присяги и заложников, не более того… а Санса останется с Бесом в любом случае: так что заложница у них уже есть. Островитяне — враг куда более непреклонный, уверяю тебя. Грейджои способны истребить под корень весь дом Старков, лишь бы удержать за собой Север. Теон уже убил Брана и Рикона, и теперь им осталось убить одного тебя… и Жиенну. Лорд Бейлон не допустит, чтобы она жила и рожала тебе наследников.

Лицо Робба стало холодным.

— Ты для этого освободила Цареубийцу? Чтобы заключить мир с Ланнистерами?

— Я освободила его ради Сансы… и Арьи, если она еще жива. Ты сам знаешь. Но если я при этом питала и некоторую надежду на мир, что в этом дурного?

— Ланнистеры убили моего отца.

— По-твоему, я об этом забыла?

— Может статься, что и так.

Кейтилин ни разу не ударила в гневе никого из своих детей, но сейчас чуть не закатила Роббу пощечину. Ей стоило труда напомнить себе, каким напуганным и одиноким он должен себя чувствовать.

— Ты Король Севера, и выбор за тобой. Я только прошу тебя подумать над тем, что я сказала. Певцы любят повествовать о королях, павших на поле брани, но твоя жизнь стоит дороже песни — по крайней мере для меня, давшей ее тебе. — Она склонила голову. — Позвольте мне удалиться, ваше величество.

— Хорошо. — Он отвернулся и обнажил свой меч, непонятно зачем. Здесь нет ни единого врага, и сражаться не с кем — только он и она среди высоких деревьев и опавших листьев. Есть битвы, которых мечом не выиграешь, хотела сказать Кейтилин, но побоялась, что он останется глух к ее словам.

Она шила в своей опочивальне, когда маленький Роллам Вестерлинг прибежал, чтобы пригласить ее на ужин. Это хорошо, подумала она с облегчением. Она не была уверена, что сын захочет видеть ее после их ссоры.

— Ты образцовый оруженосец, — сказала она Ролламу. Бран был бы таким же…

Робб за столом держал себя холодно, а Эдмар угрюмо, зато Лотар Хромой старался за них обоих. Служа образцом учтивости, он тепло отзывался о лорде Хостере, мягко соболезновал Кейтилин по поводу утраты Брана и Рикона, восхвалял Эдмара за победу на Каменной Мельнице, благодарил Робба за «скорый и правый суд» в деле Рикарда Карстарка. Его побочный брат Уолдер Риверс, с жестким и подозрительным, как у старого лорда Уолдера, лицом, в отличие от Лотара говорил мало и почти все внимание уделял мясу и меду.

Когда все положенные слова были сказаны, королева и другие Вестерлинги удалились, со столов убрали, и Лотар Фрей прочистил горло.

— Прежде чем перейти к цели нашего приезда, мы должны обсудить еще одно дело — и боюсь, что дело это невеселое. Жаль, что именно мне выпало принести вам эту весть, но делать нечего. Мой лорд-отец получил письмо от своих внуков.

Кейтилин, поглощенная горем от утраты своих сыновей, почти забыла о двух Фреях, которых согласилась взять на воспитание. Да помилует нас Матерь, сколько еще ударов нам предстоит пережить? Она предчувствовала, что последующие слова нанесут еще одну рану ее сердцу.

— От моих воспитанников? — через силу выговорила она.

— Да, от двух Уолдеров. Сейчас они находятся в Дредфорте. Как ни прискорбно мне говорить это, миледи, но в Винтерфелле произошло сражение, и замок сгорел.

— Сгорел?! — с недоверием повторил Робб.

— Ваши северные лорды попытались отбить его у островитян, и Теон Грейджой, поняв, что ему не удержать замка, предал его огню.

— Мы ни о каком сражении не слышали, — сказал сир Бринден.

— Мои племянники, конечно, еще малы, но они были при этом. Письмо написал Уолдер Большой, и его кузен тоже поставил свою подпись. По их словам, дело было кровавое. Ваш кастелян — сир Родрик, кажется? — убит.

— Сир Родрик Кассель, — промолвила пораженная Кейтилин. Славный, храбрый, преданный старик. Она прямо-таки видела, как он теребит свои белые бакенбарды. — Что с остальными нашими людьми?

— Боюсь, что Железные Люди предали мечу многих.

Робб в приступе ярости стукнул кулаком по столу и отвернулся, чтобы Фреи не видели его слез.

Но его мать их видела. Тьма с каждым днем все непрогляднее. Кейтилин думала о маленькой дочери сира Родрика Бет, о неутомимом мейстере Лювине и веселом септоне Шейли, о кузнеце Миккене, собачниках Фарлене и Палле, о старой Нэн и дурачке Ходоре.

— Только бы не всех.

— О нет, — заверил Лотар. — Женщины и дети, в том числе и мои племянники, во время боя сидели в укрытии, и после разрушения замка сын лорда Болтона увел уцелевших в Дредфорт.

— Сын Болтона? — с прежним недоверием переспросил Робб.

— Бастард, кажется, — вставил Уолдер Риверс.

— Разве у Русе Болтона были другие бастарды, кроме Рамси Сноу? Этот Рамси был убийцей, настоящим чудовищем и погиб как трус — так мне по крайней мере передавали.

— На этот счет ничего сказать не могу. Всякая война сопровождается путаницей, и не всем известиям можно верить. Мои племянники пишут, что именно побочный сын Болтона спас женщин и детей Винтерфелла. Все, кто остался жив, теперь в Дредфорте, вне опасности.

— А что Теон? — внезапно спросил Робб. — Убит?

— Не могу сказать, ваше величество, — развел руками Лотар. — Уолдеры о нем не упоминают. Возможно, лорд Болтон знает что-нибудь, если сын его уведомил.

— Мы не преминем спросить его об этом, — сказал сир Бринден.

— Я вижу, как вы все огорчены, и сожалею, что взвалил на ваши плечи новое горе. Возможно, нам следует повременить до утра — наше дело терпит.

— Нет, — сказал Робб, — я хочу уладить его немедля.

— Я тоже, — поддержал Эдмар. — Вы привезли нам ответ на мое предложение, милорд?

— Да, — улыбнулся Лотар. — Мой лорд-отец поручил мне передать вашему величеству, что мы согласны на этот брачный союз между нашими домами и готовы вновь присягнуть Королю Севера, если его величество лично, собственной королевской персоной, извинится за оскорбление, которое нанес дому Фреев.

Извинение — не слишком дорогая цена, но Кейтилин не понравилась подобная мелочность со стороны лорда Уолдера.

— Согласен, — сдержанно молвил Робб. — Я отнюдь не желал этого разрыва, Лотар. Фреи отважно сражались за меня, и я буду рад снова видеть их на своей стороне.

— Ваше величество слишком добры. Коль скоро вы принимаете наши условия, я уполномочен предложить лорду Талли руку моей сестры леди Рослин, девицы шестнадцати лет. Рослин — младшая дочь моего лорда-отца от леди Бетани из дома Росби, шестой его жены. У нее мягкий нрав и большие способности к музыке.

Эдмар поерзал на сиденье.

— Не лучше ли мне будет сперва познакомиться…

— Вы познакомитесь в день вашей свадьбы, — отрезал Уолдер Риверс, — или лорд Талли желает предварительно пересчитать ей зубы?

Эдмар сдержался.

— Относительно зубов я полагаюсь на ваше слово, но мне хотелось бы перед свадьбой взглянуть на ее лицо.

— Вы должны дать согласие незамедлительно, милорд, иначе отец возьмет назад свое предложение.

Лотар развел руками.

— Мой брат выражается с солдатской прямотой, однако то, что он сказал, — правда. Мой лорд-отец желает, чтобы этот брак был заключен без промедления.

— Без промедления? — Огорчение в голосе Эдмара навело Кейтилин на недостойную мысль, что он, возможно, подумывал разорвать помолвку, когда война кончится.

— Надеюсь, лорд Уолдер не забыл, что мы ведем войну? — резко осведомился Бринден.

— Едва ли — потому он и настаивает, чтобы их поженили сразу. Мужчины на войне гибнут, даже молодые и сильные. Что станется с нашим союзом, если лорд Эдмар, паче чаяния, не доживет до свадьбы. Возраст отца также следует принять во внимание. Ему за девяносто, и вряд ли он увидит, чем закончится нынешний раздор. Его благородное сердце будет спокойно, если он выдаст свою дорогую Рослин замуж, прежде чем боги возьмут его к себе, и он отойдет с миром, зная, что отныне супруг будет лелеять ее и оберегать.

Мы все желаем, чтобы лорд Уолдер отошел с миром. Кейтилин все меньше и меньше нравилась эта затея.

— Мой брат только что лишился собственного отца и пребывает в трауре.

— Быть может, веселая молодая жена — как раз то, что поможет лорду Эдмару рассеять его горе.

— Притом отец стал недолюбливать длительные помолвки, — вставил Уолдер Риверс, — и я догадываюсь, почему.

— Я понял ваш намек, Риверс, — холодно сказал Робб. — Не угодно ли вам будет оставить нас одних?

— Как прикажет ваше величество. — Лотар встал и с помощью брата вышел из зала.

Эдмар кипел от гнева.

— Они дали нам понять, что мое слово ничего не стоит. И с какой стати старый хорек сам выбрал мне невесту? У лорда Уолдера есть и другие дочери, кроме этой Рослин, не говоря уж о внучках. Мне должны были предоставить выбор так же, как Роббу. Я его сюзерен, и он должен радоваться, что я хоть на ком-то из них женюсь.

— Мы нанесли удар его гордости, — заметила Кейтилин.

— Пусть Иные возьмут его гордость! Я не позволю срамить себя в собственном доме. Я не согласен.

— В таком деле я тебе приказывать не стану, — устало сказал Робб. — Но если ты откажешься, лорд Фрей воспримет это как новое оскорбление, и у нас не останется никакой надежды уладить эту ссору.

— Как знать. Фрей пытается навязать мне одну из своих дочек со дня моего появления на свет и не даст такому случаю ускользнуть из его загребущих пальцев. Отвезя ему наш ответ, Лотар скоро приковыляет обратно и согласится, чтобы я заключил помолвку… с той, кого выберу сам.

— Возможно, так и будет, — признал Бринден Черная Рыба, — только есть ли у нас время ждать, пока Лотар разъезжает взад-вперед?

Руки Робба сжались в кулаки.

— Я должен вернуться на Север. Мои братья мертвы, замок сожжен, мои люди преданы мечу… одни боги знают, что такое этот бастард Болтона и жив ли Теон. Не могу я сидеть и дожидаться свадьбы, которая то ли состоится, то ли нет.

— Она должна состояться, — неохотно произнесла Кейтилин. — Я не более склонна терпеть оскорбления и капризы Уолдера Фрея, чем ты, брат, но я не вижу выбора. Без этого брака дело Робба проиграно. Надо соглашаться, Эдмар.

— Надо соглашаться! — сварливо передразнил он. — Ты сама что-то не изъявляешь желания стать девятой леди Фрей, Кет.

— Восьмая леди Фрей, насколько я знаю, жива и здравствует. — (К счастью. Иначе могло бы и до этого дойти.)

— Я последний человек в Семи Королевствах, который стал бы советовать другому, на ком ему жениться, племянник, — сказал Бринден, — но ты сам говорил, что готов исправить вред, причиненный твоими действиями у бродов.

— Я имел в виду другое. Поединок с Цареубийцей. Семь лет скитаний в рубище нищего. Пересечение моря вплавь со связанными ногами. — Видя, что никто не улыбается, Эдмар беспомощно воздел руки. — Иные бы взяли вас всех! Ладно, женюсь. Чтобы исправить причиненный мною вред.

Давос

Лорд Алестер вскинул голову.

— Голоса. Слышишь, Давос? Сюда идут.

— Это Угорь, — сказал Давос. — Время ужинать. — В прошлый раз Угорь принес им полпирога с говядиной и салом и кувшин меду. У Давоса в животе урчало при одном воспоминании.

— Нет, там больше одного.

Ведь он прав. Давос слышал по меньшей мере два голоса и шаги. Он встал и подошел к решетке.

Лорд Алестер стряхивал с себя солому.

— Это король послал за мной. Или королева. Селиса не оставит родную кровь гнить в тюрьме.

Показался Угорь со связкой ключей, а следом сир Акселл Флорент и четверо стражников. Они остановились под факелом, пока Угорь искал нужный ключ.

— Акселл, — сказал лорд Алестер. — Боги праведные! Кто послал за мной — король или королева?

— За тобой, изменник, никто не посылал.

Лорд Алестер отшатнулся, как будто ему дали пощечину.

— Клянусь тебе: я не совершал измены. Почему меня не хотят выслушать? Если бы его величество позволил мне объясниться…

Угорь сунул в замок ключ, со скрипом открыл решетку и сказал Давосу:

— Выходи.

— Зачем? Скажите правду, сир, меня хотят сжечь?

— За тобой послали. Ты можешь идти?

— Могу. — Он вышел, а лорд Алестер вскрикнул в отчаянии, когда Угорь снова захлопнул дверь.

— Забери факел, — приказал сир Акселл тюремщику. — Пусть изменник посидит в темноте.

— Нет, — взмолился его брат. — Акселл, пожалуйста, не уноси свет… боги, смилуйтесь…

— Нет никаких богов — есть только Рглор и Иной. — По знаку сира Акселла один из стражников вынул факел из гнезда и зашагал обратно к лестнице.

— Вы ведете меня к Мелисандре? — спросил Давос.

— Она тоже там будет, — сказал сир Акселл. — Она никогда не отходит далеко от его величества… но за тобой послал сам король.

Давос поднял руку к груди, где раньше висела в кожаной ладанке его удача. Теперь ее больше нет, но у него хватит пальцев, чтобы схватить женщину за горло — благо шея у нее тонкая.

Они поднимались гуськом по винтовой лестнице. Грубо отесанные стены на ощупь были холодными. Факел двигался впереди, тени шагали по стенам. На третьем повороте они миновали открытую во мрак железную дверь, на пятом еще одну. Давос рассудил, что они уже близятся к выходу из подземелья или даже вышли из него. Следующая дверь, мимо которой они прошли, была деревянная, в стенах появились бойницы, но солнечные лучи не проникали сквозь них — снаружи стояла ночь.

У Давоса разболелись ноги, но тут сир Акселл открыл наконец тяжелую дверь и сделал ему знак пройти вперед. От двери начинался мост, ведущий к массивной центральной башне под названием Каменный Барабан, морской ветер свистел в арках, поддерживавших кровлю, и пахло соленой водой. Давос наполнил легкие холодным чистым воздухом, моля море и ветер придать ему сил. Внизу во дворе горел огромный костер, отгоняя ужасы ночи, и люди королевы вокруг него пели молитвы, обращенные к их новому красному богу.

На середине моста сир Акселл внезапно остановился и дал своим солдатам время уйти далеко вперед.

— Будь моя воля, я сжег бы тебя вместе со своим братцем, — сказал он. — Вы оба изменники.

— Говорите что хотите, но я никогда не предавал короля Станниса.

— Значит, еще предашь. Я вижу это на твоем лице и видел то же самое в пламени. Рглор благословил меня этим даром. Он показывает мне будущее, как леди Мелисандре. Станнис Баратеон взойдет на Железный Трон — я это видел и знаю, что нужно делать. Его величество должен назначить меня своим десницей вместо моего изменника-брата, и ты ему об этом скажешь.

Давос промолчал.

— Королева за меня, — продолжал сир Акселл, — и даже твой старый приятель из Лисса, пират Саан, меня поддерживает. У нас с ним есть один план, но его величество ничего не предпринимает. Поражение гложет его душу, как черный червь. Мы, те, кто любит его, должны подсказать ему нужный образ действий. Если ты вправду предан его делу так, как говоришь, ты присоединишь свой голос к нашим. Скажи королю, что я тот самый десница, который ему нужен. Скажи, и я позабочусь, чтобы ты получил новый корабль, когда мы отплывем.

Корабль… Давос всматривался в лицо своего собеседника. У сира Акселла большие флорентовские уши, как у королевы Селлы. Из них растут жесткие волосы, такие же волосы торчат из ушей и щетинятся под двойным подбородком, нос у него широкий, лоб насуплен, близко посаженные глаза смотрят враждебно. Он сам сказал, что охотнее наградил бы меня костром, чем дал мне корабль, но если я окажу ему эту услугу…

— Если же тебе вздумается предать меня, то вспомни, что я был кастеляном Драконьего Камня достаточно долго и здешний гарнизон в моих руках. Сжечь тебя без согласия короля я, быть может, и не смогу — но что, если ты вдруг упадешь? — Сир Акселл положил свою мясистую руку Давосу на затылок и толкнул его к доходящим до пояса перилам моста. — Ты понял меня?

— Понял. — (И он еще смеет называть меня изменником!)

— Вот и хорошо. — Сир Акселл отпустил его и улыбнулся. — Не будем же заставлять его величество ждать.

Станниса Баратеона они нашли на самой вершине Каменного Барабана, в круглой комнате, именуемой Палатой Расписного Стола. Король стоял у стола, давшего название комнате. Это была массивная деревянная колода, вырезанная и раскрашенная в виде Вестероса времен Эйегона Завоевателя. На жаровне рядом с королем тлели красные угли. Четыре высоких остроконечных окна выходили на все стороны света. За ними виднелось звездное небо. Давос слышал свист ветра и слабый шум моря.

— Я привел вашему величеству Лукового Рыцаря, — сказал сир Акселл.

— Вижу. — Станнис был одет в серый шерстяной камзол и темно-красную мантию. На простом поясе из черной кожи висели меч и кинжал, голову венчала корона червонного золота с зубцами в виде языков пламени. Его вид поразил Давоса. Станнис казался на десять лет старше того человека, которого Давос видел в Штормовом Пределе перед своим отплытием на Черноводную. Коротко подстриженную бороду пронизывали седые нити, и он потерял около двух стоунов веса. Станнис и прежде не был упитанным, а теперь его кости, казалось, вот-вот прорвут кожу. Даже корона стала ему велика. Голубые глаза прятались в глубоких впадинах, и сквозь кожу лица просвечивал череп.

Но при виде Давоса его губы тронула слабая улыбка.

— Стало быть, море вернуло мне моего рыцаря рыбы и лука.

— Да, ваше величество. — (Знает ли он, что я сидел у него в темнице?) Давос преклонил колено.

— Встань, сир Давос. Мне недоставало тебя. Мне нужен добрый совет, а ты мне никогда в этом не отказывал. Скажи мне, какая кара полагается за измену?

Измена. Жуткое слово. Итак, от него требуют, чтобы он вынес приговор своему товарищу по заключению, а быть может, и самому себе? Короли лучше кого бы то ни было знают, чем карается измена.

— За измену? — тихо повторил Давос.

— Как иначе назвать отречение от своего короля и попытку лишить его законно причитающегося ему трона? Спрашиваю тебя еще раз: какую кару предусматривает закон за измену?

— Смерть, — поневоле ответил Давос. — Измена карается смертью, ваше величество.

— И так было всегда. По натуре я человек не жестокий, сир Давос. Ты меня знаешь. Не я принял этот закон. Так было всегда, и при Эйегоне, и до него. Дейемон Черное Пламя, братья Тойн, Король-Стервятник, великий мейстер Гарет… изменников всегда предавали смерти. Даже Рейенира Таргариен, дочь одного короля и мать двух других, умерла позорной смертью за то, что пыталась отнять корону у своего брата. Таков закон, Давос. Жестокость тут ни при чем.

— Да, ваше величество. — Давос понял, что король говорит не о нем, и пожалел о своем товарище, оставшемся во мраке подземелья. Он знал, что лучше промолчать, но он устал, на душе у него было скверно, и Давос неожиданно для себя сказал: — Государь, лорд Флорент не замышлял измены.

— А что, у контрабандистов это называется как-то по-другому? Я сделал его моим десницей, а он собрался продать мои права за миску гороховой похлебки. Он даже Ширен вознамерился им отдать. Выдать мое единственное дитя за бастарда, рожденного от кровосмешения. — В голосе короля звучал едва сдерживаемый гнев. — Мой брат имел дар внушать преданность даже своим врагам. В Летнем Замке он выиграл три сражения за один день, а лордов Грандисона и Кафферена привез в Штормовой Предел. Их знамена он вывесил в своем чертоге как трофеи. Белые лани Кафферена были забрызганы кровью, спящий лев Грандисона разорван чуть ли не пополам, но они оба сидели под этими знаменами и пировали с Робертом. Он даже взял их с собой на охоту. «Эти двое собирались доставить тебя к Эйерису для сожжения, — сказал я ему, увидев, как они бросают в цель топоры во дворе. — Напрасно ты даешь им в руки оружие». Роберт только посмеялся. Я бросил бы Грандисона и Кафферена в темницу, а он сделал их своими друзьями. Лорд Кафферен погиб в замке Эшфорд от руки Рендилла Тарли, сражаясь на стороне Роберта. Лорд Грандисон получил рану на Трезубце и умер от нее год спустя. Мой брат внушал любовь, а я, как видно, внушаю только желание изменить мне. Даже родичам. Брат, дед, кузены, дядюшка…

— Ваше величество, — сказал сир Акселл, — молю вас, позвольте мне доказать вам, что не все Флоренты столь неустойчивы.

— Сир Акселл хочет, чтобы я возобновил военные действия, — сказал король Давосу. — Ланнистеры думают, что со мной покончено, и чуть ли не все мои вассалы отреклись от меня. Даже лорд Эстермонт, мой родной дед с материнской стороны, склонил колено перед Джоффри, и те немногие, кто остался мне верен, теряют мужество. Они проводят свои дни за игрой и выпивкой, зализывая раны, как побитые собаки.

— Война снова зажжет их сердца, ваше величество, — сказал сир Акселл. — Победа — лучшее лекарство от поражения.

— Победа победе рознь, сир, — скривил рот король. — Изложите, однако, свой план сиру Давосу. Я хочу услышать его мнение на этот счет.

Сир Акселл повернулся к Давосу с выражением, которое могло быть на лице у гордого лорда Бельграва, когда король Бейелор Благословенный приказал ему омыть покрытые язвами ноги нищего. Тем не менее ослушаться он не мог.

План, который они составили вместе с Салладором Сааном, был прост. В нескольких часах от Драконьего Камня лежит Коготь-Остров, древняя твердыня дома Селтигаров. Лорд Ардриан Селтигар сражался под огненным сердцем на Черноводной, но, попав в плен, сразу перешел к Джоффри и до сих пор оставался в Королевской Гавани.

— Он слишком боится гнева его величества, чтобы приближаться к Драконьему Камню, — утверждал сир Акселл. — И правильно боится. Этот человек предал своего законного короля.

Сир Акселл предлагал воспользоваться флотом Салладора Саана и уцелевшими после битвы солдатами (у Станниса на Драконьем Камне их осталось около полутора тысяч, и больше половины из них составляли лекции Флорентов), чтобы нагрянуть на остров и покарать лорда Селтигара за его измену. Гарнизон на Коготь-Острове невелик, а замок, по слухам, набит мирийскими коврами, волантинским стеклом, золотой и серебряной посудой и драгоценностями. Есть там еще великолепные охотничьи соколы, топор из валирийской стали, рог, способный вызывать подводных чудовищ, а вин столько, что их и за сто лет не выпить. Селтигар на людях держится как скупец, но себе ни в чем не отказывает.

— Я стою за то, чтобы предать его замок огню, а людей мечу, — завершил сир Акселл. — Коготь-Остров должен стать пепелищем и послужить уроком тем, кто ложится в постель с Ланнистерами.

Станнис слушал его молча, слегка поскрипывая зубами, а затем сказал:

— Это можно осуществить без особого риска. У Джоффри нет сил на море и не будет, пока лорд Редвин не приведет из Бора свой флот, а взятая на острове добыча на время купит нам верность этого пирата, Саана. Сам по себе Коготь-Остров бесполезен, но его судьба может доказать лорду Тайвину, что дело мое еще не проиграно. Говори правду, сир Давос: что ты думаешь о предложении сира Акселла?

Легко сказать — говори правду. Давос вспомнил темницу, которую делил с лордом Алестером, вспомнил Угря, Овсянку и то, что обещал ему сир Акселл на ведущем через двор мосту. Похоже, придется выбирать между кораблем или падением с высоты… но Станнис велел ему говорить правду.

— Я бы назвал это безумием, государь… — медленно произнес Давос, — и трусостью.

— Трусостью? — чуть ли не в голос вскричал сир Акселл. — Никто не смеет называть меня трусом перед моим королем!

— Помолчите, — приказал ему Станнис. — Говори, сир Давос. Я хочу выслушать твои доводы.

Давос повернулся лицом к сиру Акселлу.

— Вы говорите, мы должны доказать всем, что еще не побеждены. Нанести удар. Возобновить войну… вот только с кем? На Коготь-Острове Ланнистеров нет.

— Там есть предатели… впрочем, их можно найти и поближе. В этой самой комнате.

Давос пропустил это мимо ушей.

— Меня не удивляет, что лорд Селтигар склонил колено перед Джоффри. Он старый человек и хочет одного: закончить свои дни в собственном замке, попивая тонкие вина из дорогих кубков. Однако он явился на зов вашего величества и привел с собой мечи и корабли. Он был с вами в Штормовом Пределе, когда нам грозил лорд Рент, и его корабли шли с нами вверх по Черноводной. Его люди сражались за вас, убивали за вас, горели заживо ради вас. Да, Коготь-Остров слаб. Там остались только женщины, дети и старики — а почему? Да потому, что их мужья, сыновья и отцы погибли на Черноводной. Погибли на веслах или с мечами в руках, сражаясь под вашими стягами. А сир Акселл предлагает нам разорять их дома, насиловать их вдов и предавать мечу их детей. Эти простые люди никому не изменяли…

— Нет, изменяли, — упорствовал сир Акселл. — Не все люди Селтигара погибли на Черноводной. Несколько сот попали в плен вместе с ним и тоже перешли на сторону врага.

— Вместе с ним, — повторил Давос. — Они присягнули своему лорду — что им еще оставалось?

— Выбор есть у каждого. Они могли отказаться присягать врагу. Некоторые действительно отказались и поплатились за это жизнью, но остались честными и верными людьми.

— Не все способны на подобную самоотверженность. — Давос сознавал, что это слабый довод. Станнис Баратеон — человек с железной волей, не понимающий и не прощающий слабости в других. «Плохи мои дела», — с отчаянием подумал Луковый Рыцарь.

— Долг каждого человека — хранить верность своему законному королю, даже если его лорд оказался предателем, — заявил Станнис тоном, не допускающим возражений.

Давосом овладела отвага, граничащая с безумием.

— А сами вы остались верны королю Эйерису, когда ваш брат поднял свои знамена? — брякнул он.

После мгновения мертвой тишины сир Акселл вскричал:

— Измена! — И выхватил из ножен свой кинжал. — Он смеет высказывать подобную крамолу в лицо вашему величеству!

Станнис снова скрипнул зубами, и на лбу у него вздулась синяя жила. Они с Давосом встретились глазами.

— Спрячьте свой кинжал, сир Акселл, и оставьте нас.

— Если вашему величеству угодно…

— Мне угодно, чтобы вы удалились. Покиньте нас и пришлите сюда Мелисандру.

— Слушаюсь. — Сир Акселл спрятал кинжал, поклонился и вышел, сердито стуча сапогами.

— Ты всегда переоценивал мое терпение, — заметил король Давосу, когда они остались одни. — Я могу укоротить тебе язык с той же легкостью, как укоротил тебе пальцы.

— Я ваш, государь, и язык мой тоже — поступайте с ним, как вам будет угодно.

— Мне угодно, чтобы он продолжал говорить мне правду, — уже спокойнее сказал Станнис, — хотя она порой бывает горька. Эйерис! Знал бы ты, какой тяжелый это был выбор. Родная кровь или сюзерен. Мой брат или мой король. — Он состроил гримасу. — Видел ты когда-нибудь Железный Трон? Шипы, полосы скрученной стали, лезвия мечей, перепутанные и сплавленные вместе? Это сиденье не из удобных, сир. Эйерис ранил себя так часто, что его прозвали Королем Струпьев, а Мейегор Жестокий умер на этом троне — если верить слухам, трон его и убил. На этаком седалище нельзя чувствовать себя спокойно. Я часто спрашиваю себя, почему мои братья так стремились его занять.

— А почему этого хотите вы?

— Вопрос не в том, чего я хочу. Трон принадлежит мне как наследнику Роберта. Таков закон. А после меня он перейдет к моей дочери, если Селиса так и не родит мне сына. — Станнис провел пальцами по лакированной, потемневшей от времени поверхности стола. — Хочу я того или нет, я король. На мне лежит долг перед моей дочерью, перед государством и даже перед Робертом. Я знаю, он мало меня любил, и все же он был моим братом. Ланнистерша наставила ему рога и сделала его шутом. Быть может, она и убила его, как убила Джона Аррена и Неда Старка. Подобные преступления нельзя оставлять безнаказанными. Начать следует с Серсеи и ее выродков, но это будет только начало. Я очищу этот двор, как следовало сделать Роберту сразу после Трезубца. Сир Барристан говорил мне, что вся гниль при Эйерисе началась с Вариса. Этого евнуха нельзя было миловать, и Цареубийцу тоже. Роберт по меньшей мере должен был сорвать с Джейме белый плащ и отправить его на Стену, как и предлагал лорд Старк. Но Роберт послушался не его, а Джона Аррена. Я тогда сидел, осажденный, в Штормовом Пределе, и со мной никто не советовался. — Король внезапно впился в Давоса пронзительным взглядом. — А теперь правду: почему ты хотел убить леди Мелисандру?

Стало быть, он знает. Давос не мог ему лгать.

— Четверо моих сыновей сгорели на Черноводной, и это она отдала их огню.

— Ты несправедлив к ней. Тот огонь — не ее рук дело. Вини Беса, вини пиромантов, вини дурака Флорента, который завел мой флот в ловушку. Вини меня за мои упрямство и гордость, побудившие меня отослать Мелисандру прочь, когда я больше всего в ней нуждался, — но не ее. Она остается верной моей слугой.

— Верным вашим слугой был мейстер Крессен, а она убила его, и сира Кортни Пенроза, и вашего брата Ренли.

— Дурацкие речи. Да, она видела конец Ренли в пламени, но причастна к его смерти не больше, чем я. В то время она была со мной — спроси своего Девана, если мне не веришь. Она пощадила бы Ренли, если б могла. Это Мелисандра уговорила меня встретиться с ним и дать ему последнюю возможность раскаяться в своей измене. И Мелисандра же попросила меня послать за тобой, когда сир Акселл вознамерился отдать тебя Рглору. Я вижу, тебя это удивляет? — слегка улыбнулся Станнис.

— Да. Она знает, что я не друг ей и ее красному богу.

— Но мне ты друг, и она это тоже знает. — Король сделал Давосу знак подойти поближе. — Мальчик болен. Мейстер Пилос ставит ему пиявки.

— Мальчик? — Давос сразу подумал о Деване, королевском оруженосце. — Мой сын?

— Деван славный мальчуган и пошел в тебя. Нет, болен бастард Роберта — мальчик, которого мы взяли в Штормовом Пределе.

Эдрик Шторм…

— Я разговаривал с ним в Саду Эйегона.

— Это она устроила. Она и это видела. — Станнис вздохнул. — Мальчик очаровал тебя, верно? Такой у него дар — с отцовской кровью унаследовал. Он знает, что он сын короля, но при этом забывает, что он бастард. И поклоняется Роберту, как Ренли поклонялся в юности. Мой царственный брат, наезжая в Штормовой Предел, разыгрывал любящего отца. Мальчик получал подарки — пони, меч, плащ с меховой оторочкой, — да только делал их евнух, мальчик слал в Красный Замок благодарственные письма, а Роберт смеялся и спрашивал Вариса, что тот подарил на этот раз. Ренли был не лучше. Он предоставил воспитание мальчика кастелянам и мейстерам, и все они пали жертвой обаяния этого отрока. Пенроз предпочел умереть, лишь бы не выдать его. — Король скрипнул зубами. — Я до сих пор сердит на него за это. Как он мог подумать, что я способен причинить мальчику вред? Я ведь выбрал Роберта, так или нет? В час испытаний я предпочел родную кровь чести.

Он ни разу не назвал мальчика по имени, и от этого Давосу сделалось не по себе.

— Надеюсь, юный Эдрик скоро поправится.

Станнис пренебрежительно махнул рукой.

— Простуда, только и всего. Он кашляет, его лихорадит. Мейстер Пилос скоро поставит его на ноги. Сам по себе этот мальчик, конечно, ничего не значит, но в нем течет кровь моего брата. Она говорит, что в королевской крови заключена большая сила.

Давосу не нужно было спрашивать, кто такая «она».

— Взгляни сюда, Луковый Рыцарь. — Король указал на Расписной Стол. — Это моя по праву страна. Мой Вестерос. «Семь Королевств» — неправильное название. Эйегон понимал это еще триста лет назад, стоя на этом самом месте. Эту карту сделали по его приказу. На ней отмечены реки и заливы, холмы и горы, замки, большие и малые города… но границ на ней нет. Это одна страна, и править ею должен один король.

— Да, — согласился Давос. — Когда король один, в стране царит мир.

— При мне в Вестеросе настанет справедливость — то, в чем сир Акселл смыслит столь же мало, как и в войне. Коготь-Остров ничего мне не дал бы… и это дурное дело, ты верно сказал. Селтигар должен расплатиться за свою измену собственной шкурой — и расплатится, когда я взойду на престол. Каждый тогда пожнет то, что посеял, — от первого лорда до последней уличной крысы. И некоторые лишатся не только половины пальцев, можешь быть уверен. Из-за них в моем королевстве пролилась кровь, и я этого не забуду. — Король отвернулся от стола. — На колени, Луковый Рыцарь.

— Ваше величество?

— За твои рыбу и лук я сделал тебя рыцарем, теперь я хочу сделать тебя лордом.

Вот оно как? Давос растерялся.

— С меня довольно быть вашим рыцарем, государь. Лордом я быть не умею.

— Вот и хорошо, что не умеешь. Все лорды лгут — я убедился в этом на собственном опыте. На колени! Это приказ твоего короля.

Давос преклонил колени, и Станнис обнажил свой длинный меч — Светозарный, как нарекла его Мелисандра, красный меч героев, извлеченный из огня, на котором сожгли семерых богов. В комнате стало светлее, когда он вышел из ножен. Сталь переливалась желтым, оранжевым и красным светом. Воздух вокруг меча мерцал, но когда Станнис коснулся им плеча Давоса, тот не ощутил никакого жара.

— Сир Давос из дома Сивортов, пребываешь ли ты верным моим вассалом отныне и навеки?

— Да, ваше величество.

— Клянешься ли ты служить мне верно до конца своих дней, давать мне честные советы и беспрекословно повиноваться, защищать мои права и мое государство во всех битвах, великих и малых, хранить мой народ и карать моих врагов?

— Клянусь.

— Встань же, Давос Сиворт, — встань лордом Дождливого Леса, адмиралом Узкого моря и десницей короля.

Давос был слишком ошарашен, чтобы двинуться с места. Не далее как этим утром он проснулся в темнице!

— Ваше величество, так нельзя… я не гожусь быть десницей.

— Годишься как нельзя лучше. — Станнис спрятал Светозарный в ножны, протянул Давосу руку и помог ему встать.

— Я низкого рода, — напомнил ему Давос. — Выскочка, контрабандист. Никогда ваши лорды не будут мне подчиняться.

— Тогда мы заведем новых лордов.

— Но я ни читать, ни писать не умею.

— На то у тебя есть мейстер Пилос. Один мой десница уже дописался до плахи — довольно. Я прошу от тебя только то, чем ты и прежде служил мне: честности, верности и послушания.

— Уж верно есть кто-нибудь получше меня… какой-нибудь знатный лорд…

— Кто? Этот мальчишка Бар-Эммон? Мой вероломный дед? Селтигар меня предал, новому Велариону всего шесть лет, новый Сангласс отплыл в Волантис, когда я сжег его брата. Да, сторонников у меня мало, не скрою. Сир Гилберт Фарринг держит для меня Штормовой Предел с двумя сотнями ладей. Есть еще лорд Морриген, Бастард Найтсонгский, молодой Читтеринг, мой кузен Эндрю… но никому из них я не доверяю так, как тебе, лорд Дождливого Леса. Ты будешь моим десницей, и я хочу, чтобы в битве ты был рядом со мной.

Еще одна битва станет для нас концом — в этом лорд Алестер прав.

— Ваше величество просили меня советовать честно. Так вот, если говорить честно, у нас недостаточно сил для еще одной битвы с Ланнистерами.

— Его величество говорит о другой битве — о великой, — произнес женский голос с сильным восточным акцентом. — На пороге стояла Мелисандра в своих красных шелках, держа закрытое серебряное блюдо. — Эти мелкие войны — всего лишь детские потасовки по сравнению с тем, что нам предстоит. Тот, чье имя нельзя называть, собирает свое войско, и нет предела силе его и злу. Грядет великий холод и ночь, которой нет конца. — Женщина поставила блюдо на Расписной Стол. — Они настанут, если верные люди не найдут в себе мужества сразиться с ними — люди, в чьих сердцах горит огонь.

Станнис устремил взгляд на серебряное блюдо.

— Она показывала мне это, лорд Давос. В пламени.

— Вы вправду это видели? — Станнис Баратеон, уж конечно, не стал бы лгать в подобных вещах.

— Собственными глазами. После битвы, когда меня снедало отчаяние, леди Мелисандра сказала, чтобы я посмотрел в пламя очага. Тяга была сильная, и хлопья пепла летели вверх. Я смотрел на них, чувствуя себя дураком, но она сказала, чтобы я вгляделся получше, и вот пепел сделался белым и летел уже не вверх, а вниз. Это снег, подумал я. Искры превратились в кольцо факелов, и я понял, что смотрю сквозь огонь на какой-то холм в лесу. Угли стали одетыми в черное людьми, и в снегу зашевелились какие-то фигуры. Несмотря на жар от огня, я ощутил пронизывающий холод, и картина вдруг пропала. Но то, что я видел, было правдой, клянусь своим королевством.

Убежденность в голосе короля пронзила Давоса страхом.

— Холм в лесу? Фигуры в снегу? Я не по…

— Это значит, что битва началась, — сказала Мелисандра. — Песок в часах бежит быстро, и время человека на этой земле почти сочтено. Мы должны действовать смело, иначе не останется вовсе никакой надежды. Вестерос должен объединиться под началом одного, истинного короля, принца, который был обещан, лорда Драконьего Камня, избранника Рглора…

— Рглор сделал странный выбор. — Станнис скривился, словно в рот ему попало что-то скверное. — Почему я, а не мои братья? Ренли со своим персиком. Во сне я вижу, как сок течет у него изо рта, а кровь из горла. Если бы он исполнил свой долг по отношению к брату, мы с ним разбили бы лорда Тайвина. Даже Роберт гордился бы такой победой. Роберт… — Станнис скрежетнул зубами. — Он мне тоже снится. Он смеется, пьет и хвастается. Это у него лучше всего получалось. И драться он тоже умел — я никогда и ни в чем не мог его превзойти. Владыке Света следовало выбрать своим бойцом Роберта. Почему я?

— Потому что вы — праведник, — сказала Мелисандра.

— Хорош праведник. — Станнис дотронулся до крышки серебряного блюда. — С пиявками.

— Я повторяю вам: этот способ не годится.

— Ты клялась, что он приведет нас к успеху, — рассердился король.

— И да, и нет.

— О чем ты говоришь?

— О том и о другом.

— Говори вразумительно, женщина.

— Когда пламя выскажется яснее, выскажусь и я. Пламя показывает правду, но разглядеть ее непросто. — Рубин у нее на шее вбирал в себя огонь жаровни. — Отдайте мне мальчика, ваше величество. Это более верный путь. Самый лучший. Отдайте мне мальчика, и я разбужу каменного дракона.

— Я уже сказал тебе: нет.

— Один незаконнорожденный ребенок против всех мальчиков и девочек Вестероса. Против детей всего света, которым еще предстоит родиться.

— Он не виноват, что родился вне брака.

— Он осквернил ваше брачное ложе. Если бы не он, у вас были бы свои сыновья.

— Это сделал Роберт. Мальчик тут ни при чем. Моя дочь привязалась к нему, и в нем течет моя кровь.

— Кровь вашего брата. Королевская кровь. Только королевская кровь способна пробудить каменного дракона.

Станнис скрипнул зубами.

— Я не желаю больше слышать об этом. Драконов больше нет. Таргариены с полдюжины раз пытались оживить их и в итоге становились либо дураками, либо трупами. Нам на этой проклятой скале, кроме Пестряка, дураков не надо. У тебя есть пиявки — довольствуйся ими.

— Как будет угодно моему королю. — Мелисандра чопорно склонила голову, достала из левого рукава горсть какого-то порошка и бросила его на жаровню. Над углями заплясало бледное пламя, и женщина, поднеся королю серебряное блюдо, сняла с него крышку. На блюде лежали три большие, черные, напитанные кровью пиявки.

Кровь мальчика, понял Давос. Королевская кровь.

Станнис взял в руку одну из пиявок.

— Назовите имя, — велела ему Мелисандра.

Пиявка извивалась, пытаясь присосаться к пальцам Станниса.

— Узурпатор Джоффри Баратеон, — произнес король и бросил пиявку в огонь. Она скорчилась на углях, как осенний лист, и тут же сгорела.

Станнис взял вторую и произнес чуть погромче:

— Узурпатор Бейлон Грейджой. — Пиявка, упав на жаровню, лопнула, и кровь зашипела на углях.

Станнис взял третью. Посмотрев на нее некоторое время, он сказал:

— Узурпатор Робб Старк. — И бросил ее в огонь.

Джейме

В бане Харренхолла, полутемной, с низким потолком, клубился пар и стояли большие каменные ванны. Когда туда привели Джейме, Бриенна сидела в одной из них и почти со злостью терла себе руку.

— Полегче, женщина, — сказал Джейме. — Кожу сдерешь. — Она бросила щетку и прикрыла груди своими ручищами, здоровенными, как у Григора Клигана. Бутончики, которые она так старалась спрятать, казались бы уместнее на хрупкой фигурке девочки-подростка, чем на ее плотном мускулистом теле.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она.

— Лорд Болтон пригласил меня на ужин, но позабыл пригласить моих блох. — Джейме ткнул левой рукой сопровождавшего его стражника. — Помоги мне снять это вонючее тряпье. — Одной рукой он даже штаны не мог развязать. — Стражник, хоть и с неохотой, повиновался. — А теперь оставь нас, — приказал Джейме. — Миледи Тарт не желает, чтобы такие, как ты, глазели на ее грудь. — Он указал своей культей на остролицую женщину, прислуживавшую Бриенне. — Ты тоже подожди снаружи. Дверь тут только одна, а в трубу эта дама не пролезет.

Привычка повиноваться укоренилась в служанке слишком глубоко, и она последовала за стражником. В здешних ваннах могли мыться сразу шесть или семь человек, по обычаю Вольных Городов, поэтому Джейме залез к женщине. Он смотрел теперь двумя глазами, хотя опухоль на правом не совсем еще сошла, несмотря на пиявки Квиберна. Джейме, хотя он и чувствовал себя столетним старцем, стал намного лучше по сравнению с днем его прибытия в Харренхолл.

Бриенна отшатнулась от него.

— Здесь есть другие ванны.

— Мне и эта подойдет. — Джейме осторожно погрузился до подбородка в горячую воду. — Не бойся, женщина. Ляжки у тебя все в синяках, а то, что между ними, меня не волнует. — Правую руку он положил на край ванны: Квиберн не велел ему мочить повязку. Мускулы ног блаженно расслабились, зато закружилась голова. — Коли мне станет дурно, вытащи меня. Ни один Ланнистер еще не тонул в ванне, и я не собираюсь быть первым.

— Какое мне дело до того, как ты умрешь?

— Ты давала клятву. — Он улыбнулся, видя, как ползет краска по ее толстой шее. Она повернулась к нему спиной. — О, девичья стыдливость! Ты думаешь, я раньше ничего этого не видел? — Он взял брошенную ею щетку и стал себя тереть. Даже это давалось ему с трудом. Левая рука ни на что не годна.

Но грязь все-таки сходила с него, судя по тому, как темнела вода. Женщина так и сидела спиной к нему, и он видел, как напряжены мускулы ее широких плеч.

— Не можешь выносить вида моей культи? — спросил он. — Это зрелище должно быть тебе приятно. Ведь я лишился руки, которой убил короля. Которая сбросила с башни маленького Старка. Которой я ласкал свою сестру между ног. — Джейме сунул обрубок ей в лицо. — Неудивительно, что Ренли погиб, раз его охраняла ты.

Она вскочила на ноги, как будто он ее ударил, и по ванне прокатилась горячая волна. Пока она вылезала, Джейме успел заметить густую светлую поросль у нее на лобке. У нее там гораздо больше волос, чем у Серсеи. Его член слегка шевельнулся под водой — верный признак того, что он слишком долго пробыл в разлуке с сестрой. Джейме отвел глаза, смущенный поведением своего тела, и пробормотал:

— Это было недостойно. Я калека и потому зол. Прости меня, женщина. Ты защищала меня не хуже любого мужчины и даже получше многих.

Она завернулась в полотенце.

— Ты смеешься надо мной?

Это рассердило его заново.

— Неужели ты настолько тупа? Это извинение. Мне надоело с тобой драться. Может, заключим перемирие?

— Перемирия строятся на доверии. Ты хочешь, чтобы я доверилась…

— Цареубийце, о да. Клятвопреступнику, убившему бедного Эйериса Таргариена. — Джейме фыркнул. — Я скорблю не по Эйерису, а по Роберту. «Я слыхал, тебя прозвали Цареубийцей, — сказал он мне на пиру в честь своей коронации. — Смотри, чтобы это не вошло у тебя в привычку». И засмеялся. Почему Роберта никто не называет клятвопреступником? Он разодрал страну на части, а дерьмо вместо чести почему-то у меня.

— Роберт все это сделал ради любви. — По ногам Бриенны стекала вода, образуя лужицу на полу.

— Роберт все это сделал ради гордыни, похоти и смазливого личика. — Джейме сжал бы кулак, будь у него рука. Боль прострелила его до плеча, жестокая, как смех.

— Он начал войну, чтобы спасти государство, — настаивала Бриенна.

Государство…

— Ты знаешь, что мой брат поджег реку? Дикий огонь горит и на воде. Эйерис купался бы в нем, если б у него достало смелости. Все Таргариены были помешаны на огне. — У Джейме кружилась голова — от жары, от яда в крови, от остаточной лихорадки. Он был сам не свой. Опустившись еще глубже в воду, он сказал: — Я замарал свой белый плащ. В тот день я был в своих золотых доспехах, но…

— В золотых доспехах? — донесся, как будто издалека, ее голос.

Он плавал в горячей памяти.

— Когда пляшущие грифоны проиграли Колокольную битву, Эйерис изгнал их носителя. — Зачем он рассказывает все это такой дурище? — Он убедился наконец, что Роберт не какой-нибудь разбойничий атаман, которого можно раздавить одним пальцем, а самая большая угроза, с которой сталкивался дом Таргариенов со времен Дейемона Черное Пламя. Король без церемоний напомнил Ливену Мартеллу, что Элия находится в его, Эйериса, руках, и отправил его во главе десяти тысяч дорнийцев по Королевскому тракту. Джон Дарри и Барристан Селми отправились в Каменную Септу собирать остатки разбитого войска лорда грифонов. Принц Рейегар, вернувшись с юга, убедил своего отца спрятать гордость в карман и призвать на помощь моего отца. Но ни один ворон, посланный в Бобровый Утес, обратно не прилетел, и король перепугался еще сильнее. Ему повсюду виделись изменники, а Варис усердно указывал ему на тех, кого он пропустил. Поэтому его величество приказал своим алхимикам устроить тайные хранилища дикого огня по всей Королевской Гавани. Под септой Бейелора, в трущобах Блошиного Конца, под конюшнями и кладовыми, у всех семи ворот и даже в подвалах самого Красного Замка.

Все это совершалось в строжайшей тайне кучкой мастеров-пиромантов. Они не доверяли никому, даже собственным ученикам. Королева давно уже ничего не видела, принц Рейегар был занят тем, что сколачивал армию. Однако новый королевский десница, лорд палицы и кинжала, был не совсем глуп и, видя, что Россарт, Белис и Гаригус день и ночь занимаются какой-то кипучей деятельностью, начал что-то подозревать. Челстед, вот как его звали — лорд Челстед. Я всегда считал его трусом, но однажды он внезапно обрел мужество и явился к Эйерису. Он сделал все, чтобы отговорить короля: убеждал, шутил, грозил и в конце концов стал умолять. Видя, что потерпел неудачу, он сорвал с себя цепь десницы и швырнул на пол. За это Эйерис сжег его заживо, а цепь повесил на шею Россарту, своему любимому пироманту — тому самому, который поджарил лорда Рикарда Старка в собственных доспехах. А я все это время стоял у подножия Железного Трона в своих белых латах, недвижный как мертвец, охраняя своего сюзерена и его очаровательные тайны.

Все мои собратья-гвардейцы были в разъезде, но меня Эйерис не отпускал от себя. Я был сыном своего отца, и король не доверял мне. Он желал, чтобы я днем и ночью находился под надзором Вариса. Поэтому я слышал все. — Джейме помнил, как блестели глаза Россарта, когда тот разворачивал свои планы, показывая, где будет спрятана «субстанция». Гаригус и Белис хлопотали не меньше него. — Рейегар встретился с Робертом на Трезубце, и тебе известно, что там произошло. Когда весть об этом достигла двора, Эйерис отправил королеву с принцем Визерисом на Драконий Камень. Принцесса Элия тоже уехала бы, но он ее не пустил. Ему почему-то взбрело в голову, что принц Ливен предал Рейегара на Трезубце, и он надеялся обеспечить верность Дорна, удерживая Элию и Эйегона при себе. «Изменники хотят заполучить мой город, — сказал он при мне Россарту, — но им не достанется ничего, кроме пепла. Пусть Роберт царствует над кучей костей и горелого мяса». Таргариены не хоронили своих покойников, а сжигали, и Эйерис собирался устроить такой погребальный костер, какого свет еще не видел. Хотя я, по правде сказать, не верил, что он в самом деле готовился к смерти. Эйерис, как некогда Эйерион Огненный, думал, что огонь преобразит его в дракона и он, возродившись, обратит своих врагов в пепел.

Нед Старк ускоренным порядком двигался на юг с авангардом Роберта, но войско моего отца подошло к городу первым. Пицель внушил королю, что Хранитель Запада пришел защитить его, и Эйерис открыл ворота. Это был единственный случай, когда ему следовало послушать Вариса, но он не послушал. Отец до сих пор держался в стороне от войны — несмотря на все зло, которое причинил ему Эйерис, он полагал, что дом Ланнистеров должен быть на стороне победителя. Трезубец побудил его к действию.

Оборонять Красный Замок выпало мне, но я знал, что дело наше проиграно. Я послал к Эйерису, прося его разрешения договориться с противником о мире. «Если ты не изменник, принеси мне голову своего отца», — ответил Эйерис. Мой гонец сказал, что при короле находится лорд Россарт, и я понял, что это значит.

Когда я разыскал Россарта, он, одетый простым латником, спешил к боковой калитке. Сперва я убил его, потом Эйериса, пока тот не послал к пиромантам еще кого-нибудь. В последующие дни я выследил и поубивал остальных мастеров. Белис предлагал мне золото, Гаригус, рыдая, молил о милосердии. Что ж, меч милосерднее огня, но не думаю, что Гаригус оценил милость, которую я ему оказал.

Вода остыла. Открыв глаза, Джейме увидел перед собой обрубок своей правой руки. Руки, которая сделала его Цареубийцей. Козел лишил его разом и славы, и позора. Что же ему осталось? Кто он теперь?

Смешная женщина кутала свои пупырышки в полотенце, из-под которого торчали толстые белые ноги.

— Мой рассказ лишил тебя дара речи? Сделай хоть что-нибудь. Обругай меня, поцелуй или назови лжецом.

— Если это правда, почему об этом никто не знает?

— Рыцари Королевской Гвардии дают клятву хранить секреты короля. Хочешь, чтобы я ее нарушил? — засмеялся Джейме. — Думаешь, благородный лорд Винтерфелла стал бы слушать мои оправдания? Ему бы честь не позволила. Ему хватило одного взгляда, чтобы признать меня виновным. — Джейме встал в ванне. — Есть ли у волка право судить льва? Кто дал ему такое право? — Джейме передернуло, и он, вылезая из ванны, ударился культей о ее край.

Все вокруг закружилось, но Бриенна подхватила его, не дав упасть. Ее руки покрылись мурашками, но они были сильные и гораздо нежнее, чем он мог подумать. Нежнее, чем у Серсеи. Ноги подгибались под ним, как лапша. Бриенна помогла ему выйти из ванны и крикнула:

— Стража, сюда! Цареубийца!

Джейме, успел подумать он, меня зовут Джейме.

Очнулся он на мокром полу, а над ним с озабоченными лицами толпились стражники, женщина и Квиберн. Бриенна была голая, но, как видно, забыла об этом.

— Это от горячей ванны, — говорил мейстер Квиберн. Впрочем, он не мейстер — ведь цепь у него отобрали. — Притом его кровь еще не совсем очистилась от яда, и он истощен. Чем его кормили последнее время?

— Червями, дерьмом и блевотиной, — ответил Джейме.

— Сухарями, водой и овсянкой, — возразил стражник. — Только он почти ничего не ел. Что нам с ним делать?

— Вымойте его, оденьте и отнесите в Королевский Костер, если сам идти не сможет. Он нынче ужинает с лордом Болтоном, и время почти на исходе.

— Принесите мне чистую одежду, и я сама им займусь, — сказала Бриенна.

Стражники охотно предоставили ей заботу о Джейме. Его посадили на каменную скамью у стены. Бриенна снова завернулась в полотенце и жесткой щеткой отмыла его дочиста. Один из стражников дал ей бритву, чтобы подровнять Джейме бороду. Квиберн принес холщовые подштанники, чистые бриджи из черной шерсти, просторную зеленую рубаху и кожаный камзол со шнуровкой на груди. Джейме к тому времени полегчало, и он с помощью женщины надел это на себя.

— Теперь бы еще в зеркало посмотреться.

Квиберн и Бриенне принес одежду — полотняную сорочку и порядком запачканное платье из розового атласа.

— Простите, миледи, но мы больше ничего не нашли по вашей мерке.

Платье, как сразу стало ясно, шилось на женщину, у которой руки были тоньше, ноги короче, а грудь намного полнее. Тонкое мирийское кружево не могло скрыть синяков на теле Бриенны. Вид у женщины в этом наряде был откровенно нелепый. Она превосходила Джейме шириной плеч и толщиной шеи — неудивительно, что она предпочитает носить кольчугу, подумал он. Розовое ей тоже не очень-то шло. В голову Джейме пришло с полдюжины ехидных шуточек, но он в кои-то веки оставил их при себе. Лучше ее не злить: однорукий он с ней не сладит.

Разжалованный мейстер подал Джейме какую-то фляжку, и он спросил:

— Что здесь?

— Уксусная настойка лакрицы с медом и гвоздикой. Она придаст вам сил и освежит голову.

— Принеси мне снадобье, от которого руки отрастают — другого мне не надо.

— Пей, — без улыбки сказала Бриенна, и он выпил.

Полчаса спустя он почувствовал себя достаточно крепким, чтобы встать. Свежий воздух после банной парной сырости сразу взбодрил его.

— Милорд, должно быть, уже ждет их, — сказал стражник Квиберну. — Может, его отнести?

— Ничего, я сам дойду. Дай мне руку, Бриенна.

Держась за нее, Джейме перешел через двор к огромному, полному сквозняков чертогу — больше тронного зала Королевской Гавани. Вдоль стен тянулись бесчисленные очаги шириной футов с десять, но огня в них не было, и холод пробирал до костей. Копейщики в меховых плащах охраняли дверь и лестницу, ведущую на две верхние галереи. В середине этого пустого пространства, за столом, окруженным необозримым полем гладкого грифельного пола, сидел лорд Дредфорта. Всю прислугу составлял один его паж.

— Милорд, — произнесла Бриенна, когда они предстали перед ним.

Русе Болтон, с глазами светлее камня, но темнее молока, прошелестел паучьи-тихим голосом:

— Я рад, что вы окрепли достаточно, чтобы посетить меня, сир. Прошу вас, миледи, присядьте. — Он обвел рукой стол, где стояли сыры, хлеб, холодное мясо и фрукты. — Что будете пить — красное или белое? Боюсь, похвалиться мне нечем. Сир Амори осушил погреба леди Уэнт почти полностью.

— Надеюсь, он поплатился за это жизнью. — Джейме быстро уселся на предложенное ему место, чтобы Болтон не заметил, как он слаб. — Белое — это для Старков. Я буду пить красное, как подобает Ланнистеру.

— Я попрошу воды, — сказала Бриенна.

— Элмар, красного сиру Джейме, воды леди Бриенне и вина с пряностями мне. — Болтон махнул рукой, отпуская стражников, и те удалились.

Джейме по привычке потянулся к кубку правой рукой и опрокинул его, забрызгав красным свою чистую повязку. Он подхватил кубок левой рукой, но Болтон сделал вид, будто не замечает его неловкости. Северянин взял сливу и стал есть ее, откусывая понемногу.

— Отведайте их, сир Джейме. Очень сладкие и способствуют пищеварению. Лорд Варго взял их из гостиницы, которую потом сжег.

— Пищеварение у меня отменное, козел никакой не лорд, и ваши сливы занимают меня куда меньше, чем ваши намерения.

— Относительно вас? — Губы Болтона тронула слабая улыбка. — Вы опасный трофей, сир. Вы сеете раздор всюду, где бы ни появились. Даже здесь, в моих счастливых Харренхоллских чертогах. — Его голос звучал чуть-чуть громче шепота. — Как видно, то же самое произошло и в Риверране. Вы знаете, что Эдмар Талли обещал тысячу золотых драконов тому, кто вас вернет?

Только-то?

— Моя сестра заплатит вдесятеро больше.

— Неужели? — Улыбка снова мелькнула на лице Болтона и пропала. — Десять тысяч драконов — сумма баснословная. Надо, конечно, принять в расчет и лорда Карстарка — он обещал за вашу голову руку своей дочери.

— Не сделать ли нам наоборот? Поручите это своему козлу.

Болтон издал тихий смешок.

— Известно ли вам, что Харрион Карстарк находился здесь в плену, когда мы взяли замок? Я отдал ему всех людей Кархолда, которые еще оставались при мне, и отправил его с Гловером. Надеюсь, у Синего Дола с ним ничего худого не случилось… иначе из всего потомства лорда Рикарда останется только Элис Карстарк. — Болтон выбрал себе еще одну сливу. — К счастью для вас, мне жена не требуется. Я женился на леди Уолде Фрей во время своего пребывания в Близнецах.

— На Светлой? — Джейме, придерживая культей ковригу хлеба, пытался левой рукой отломить от нее кусок.

— На Толстой. Милорд Фрей предложил в приданое за невесту столько серебра, сколько она весит, и это решило мой выбор. Элмар, отломи хлеба сиру Джейме.

Мальчик оторвал кусок с кулак величиной. Бриенна, тоже отломив себе, спросила:

— Правда ли, милорд, что вы собираетесь отдать Харренхолл Варго Хоуту?

— Такова цена, которую он запросил. Ланнистеры не единственные, кто платит свои долги. Мне в любом случае придется скоро уехать. Эдмар Талли женится в Близнецах на леди Рослин, и мой король приказал мне присутствовать на свадьбе.

— Эдмар? — удивился Джейме. — Не Робб Старк?

— Его величество король Робб уже вступил в брак. — Болтон положил на стол сливовую косточку. — С девицей Вестерлинг из Крэга по имени Жиенна. Вы должны знать ее, сир, ведь ее отец — знаменосец вашего.

— У моего отца много знаменосцев, и почти у всех из них есть дочери. — Джейме взял кубок левой рукой, стараясь припомнить эту Жиенну. Вестерлинги — древний род, но гордости у них больше, чем власти.

— Не может быть, — воскликнула Бриенна. — Король Робб дал слово жениться на девице из дома Фреев. Он никогда не нарушил бы своей клятвы, он…

— Его величеству всего шестнадцать лет, — мягко заметил Болтон, и вряд ли вы можете сомневаться в моих словах, миледи.

Джейме стало почти что жаль Робба Старка. Он выигрывает войну на ратном поле и проигрывает в спальне, дурачок.

— Как отнесся лорд Уолдер к тому, что ему подсунули форель вместо волка? — спросил он.

— Форель — недурное блюдо, но мой бедный Элмар, — Болтон указал бледным пальцем на своего пажа, — очень расстроен. Его собирались женить на Арье Старк, но моему доброму тестю Фрею пришлось расторгнуть эту помолвку, когда король Робб его предал.

— Об Арье что-нибудь слышно? — Бриенна подалась вперед. — Леди Кейтилин боится, что… жива ли она?

— Без сомнения, — заверил лорд Дредфорта.

— Вы это наверное знаете, милорд?

— Арья Старк пропала на некоторое время, это верно, — пожал плечами Болтон, — но теперь она нашлась, и я позабочусь о том, чтобы ее возвратили на Север.

— И ее сестру тоже, — сказала Бриенна. — Тирион Ланнистер обещал вернуть обеих девочек в обмен на своего брата.

Болтона это явно позабавило.

— Разве вам никто не говорил, миледи, что Ланнистерам свойственно лгать?

— Здесь оскорбляют честь моего деда? — Джейме взял левой рукой нож для сыра. — Круглый ножик и тупой, но в глаз его воткнуть можно. — На лбу у Джейме выступил пот, и ему хотелось надеяться, что он выглядит не таким слабым, как себя чувствует.

Губы Болтона снова посетила мимолетная улыбка.

— Смелые речи для человека, который даже хлеб без чужой помощи разломить не может. Взгляните — здесь повсюду стража.

— Ваша стража находится в полулиге от нас. Пока они сюда доберутся, вы будете мертвым, как Эйерис.

— Вряд ли это по-рыцарски — угрожать хозяину дома над его же сыром и оливками. У нас на Севере законы гостеприимства по-прежнему священны.

— Я здесь пленник, а не гость, и ваш козел отрубил мне руку. Если вы полагаете, что пара слив заставит меня забыть об этом, то вы сильно заблуждаетесь.

Болтона это покоробило.

— Очень может быть. Возможно, мне следует преподнести вас Эдмару Талли в качестве свадебного подарка… или отрубить вам голову, как поступила ваша сестра с Эддардом Старком.

— Я бы вам не советовал. У Бобрового Утеса долгая память.

— Между моими стенами и вашей скалой лежит тысяча лиг — горы, моря и болота. Враждебность Ланнистеров для Болтона мало что значит.

— Зато дружба с Ланнистерами может значить очень много. — Джейме, кажется, понял, какую игру они ведут. Но понимает ли это женщина? Он не осмеливался взглянуть на нее.

— Я не уверен, что вы те друзья, которые нужны умному человеку. Элмар, отрежь мяса нашим гостям.

Бриенне подали первой, но она не спешила приступить к еде.

— Милорд, сира Джейме следует обменять на дочерей леди Кейтилин. Освободите нас, чтобы мы могли продолжать свой путь.

— В письме, которое ворон принес из Риверрана, говорится о бегстве, а не о законном обмене. И если вы помогли этому узнику бежать, то вы повинны в измене, миледи.

Женщина поднялась из-за стола.

— Я служу леди Старк.

— А я — Королю Севера. Или Королю, Потерявшему Север, как его стали теперь называть. А он никогда не желал возвращать сира Джейме Ланнистерам.

— Сядь и поешь, Бриенна, — сказал Джейме. Элмар и перед ним поставил ломоть сочного мяса с кровью. — Если бы Болтон хотел умертвить нас, он не стал бы потчевать нас своими сливами — зачем же тратить впустую столь полезные для пищеварения плоды. — Глядя на мясо, он понимал, что одной рукой нипочем его не нарежет. Теперь он стоит меньше, чем девчонка. Козел сделал обмен честным, хотя леди Кейтилин вряд ли поблагодарит его, когда Серсея вернет ей дочурок в таком же виде. При этой мысли он скорчил гримасу, предчувствуя, что вину за это повесят опять-таки на него.

Болтон резал свое мясо аккуратно, размазывая кровь по тарелке.

— Леди Бриенна, вы согласитесь сесть, если я скажу вам, что хочу поступить с сиром Джейме в точности так, как желали вы с леди Старк?

— Значит, вы… отпустите нас? — Женщина произнесла это недоверчиво, однако села. — Это очень хорошо, милорд.

— Не спорю, но лорд Варго несколько… затруднил для меня это дело. — Болтон перевел свои бледные глаза на Джейме. — Вы знаете, почему Хоут отрубил вам руку?

— Потому что ему нравится это делать. — Повязка Джейме окрасилась вином и кровью. — Он и ноги тоже рубит. Мне думается, причина ему для этого не нужна.

— Тем не менее она у него есть. Хоут хитрее, чем кажется. Никто не может командовать долго такой шайкой, как Бравые Ребята, не имея некоторой смекалки. — Болтон подцепил кинжалом кусочек мяса, положил в рот и стал жевать. — Лорд Варго изменил Ланнистерам потому, что я предложил ему Харренхолл — награду в тысячу раз больше той, которую он мог надеяться получить от лорда Тайвина. Он в Вестеросе чужой и не знает, что эта награда содержит в себе яд.

— Проклятие Харрена Черного? — усмехнулся Джейме.

— Проклятие Тайвина Ланнистера. — Болтон подставил Элмару кубок, и паж молча наполнил его. — Нашему козлу следовало бы посоветоваться с Тарбеками или Рейнами. Они рассказали бы ему, как ваш лорд-отец расправляется с предателями.

— Тарбеков и Рейнов больше нет.

— В том-то и суть. Лорд Варго, без сомнения, надеялся, что лорд Станнис одержит верх в Королевской Гавани и утвердит его во владении этим замком в благодарность за участие в низвержении дома Ланнистеров. Боюсь, что он и о Станнисе Баратеоне мало что знает, — с сухим смешком молвил Болтон. — Станнис, быть может, и отдал бы ему Харренхолл в награду за службу… но присовокупил бы к этому петлю за его злодеяния.

— Петля — это милосердие по сравнению с тем, что он получит от моего отца.

— Теперь он, очевидно, пришел к такому же выводу. Станнис разбит, Ренли мертв, и только победа Старка может спасти его от мщения лорда Тайвина, но на нее надежда плоха.

— Король Робб выигрывал все сражения, в которые вступал, — упорствовала Бриенна, непоколебимо верная и на словах, и на деле.

— Теряя при этом Фреев, Карстарков, Винтерфелл и, наконец, весь Север. Жаль, что наш волк так молод. Шестнадцатилетние юноши думают, что они бессмертны и непобедимы. Человек постарше, полагаю, на его месте уже склонил бы колено. После войны всегда наступает мир, а мир сопровождается помилованием… но Старков могут помиловать, а Хоутов нет. Обе стороны использовали его почем зря, но ни одна даже слезинки не прольет, когда его не станет. Бравые Ребята, можно сказать, пали в битве на Черноводной, хотя и не участвовали в ней.

— Вы уж простите, но я о них скорбеть не стану.

— Вам не жаль нашего несчастного обреченного козлика? А вот боги, должно быть, сжалились над ним, иначе они не позволили бы вам попасть к нему в руки. — Болтон прожевал и проглотил еще кусочек мяса. — Кархолд меньше и беднее Харренхолла, зато львиным когтям до него не достать. Женившись на Элис Карстарк, Хоут мог бы стать настоящим лордом. Если он получит сколько-нибудь золота от вашего отца — тем лучше, но он намеревался доставить вас к лорду Рикарду, сколько бы ни заплатил ему лорд Тайвин. Его ценой была невеста и безопасное убежище.

Но чтобы продать вас, он должен был вас сохранить, а на речных землях это теперь задача не из легких. Гловер и Толхарт потерпели поражение при Синем Доле, но остатки их войска все еще бродят в этих краях, и Гора добивает отставших. К югу и востоку от Риверрана рыщет около тысячи людей Карстарка, выслеживая вас. Добавьте к ним людей Дарри, оставшихся без лорда и без закона, стаи настоящих, четвероногих волков и разбойничьи шайки лорда-молнии. Дондаррион охотно повесил бы вас с козлом на одном дереве. — Болтон подобрал кровяную подливку кусочком хлеба. — Харренхолл — единственное место, где лорд Варго может сберечь вас, но здесь моих людей и Фреев сира Эйениса намного больше, чем его Бравых Ребят. Он, безусловно, опасался, что я верну вас сиру Эдмару в Риверран… или, хуже того, отошлю вас к вашему отцу.

Искалечив вас, он отвел от себя угрозу вашего меча, запасся зловещей посылкой для вашего отца и понизил вашу ценность в моих глазах. Он мой человек, а я человек короля Робба, поэтому лорд Тайвин может приписать его преступление мне. Вот в этом и состоит мое затруднение. — Он выжидающе уставился на Джейме бледными, холодными, немигающими глазами.

— Вы хотите, чтобы я очистил вас от вины. Сказал отцу, что этот обрубок — не ваших рук дело. — Джейме засмеялся. — Отправьте меня к Серсее, милорд, и я пропою сладкозвучную песню о том, как хорошо вы со мной обращались. — Он понимал, что в случае любого другого ответа Болтон отдаст его козлу. — Будь у меня рука, я изложил бы то же самое письменно. Как меня искалечил наемник, которого сам же отец привез в Вестерос, и как благородный лорд Болтон меня спас.

— Полагаюсь на ваше слово, сир.

Такое Джейме не часто доводилось слышать.

— Как скоро нам разрешат уехать? И как вы намерены уберечь меня от всех этих волков, разбойников и людей Карстарка?

— Вы уедете, как только Квиберн сочтет вас достаточно окрепшим, с сильным эскортом отборных солдат под командованием моего капитана, Уолтона Железные Икры. Это человек поистине железный, и он благополучно доставит вас в Королевскую Гавань.

— Дочерей леди Кейтилин тоже нужно доставить домой в целости и сохранности, — вмешалась женщина. — Мы охотно примем помощь вашего Уолтона, милорд, но за девочек отвечаю я.

Болтон бросил на нее безразличный взгляд.

— Девочки — больше не ваша забота, миледи. Леди Санса теперь замужем за карликом, и одни только боги могут разлучить их.

— Замужем? — опешила Бриенна. — За Бесом? Но ведь он клялся перед всем своим двором, перед лицом богов и людей…

До чего же она наивна. Джейме, по правде сказать, был удивлен не меньше ее, но лучше скрывал это. Санса Старк! Пожалуй, она научит Тириона улыбаться. Джейме помнил, как счастлив был брат со своей крестьяночкой… целых две недели.

— Вряд ли клятвы Беса что-то значат теперь, — сказал Болтон. — Во всяком случае, для вас. — На лице женщины отразилась тревога — видимо, она почувствовала наконец, как защелкнулись стальные челюсти капкана. Болтон подозвал к себе стражников. — Сир Джейме продолжит свой путь в Королевскую Гавань, но о вас, как вы могли заметить, речи не было. Я поступил бы бессовестно, лишив лорда Варго обоих его трофеев. — Болтон взял с блюда еще одну сливу. — На вашем месте, миледи, я перестал бы беспокоиться о Старках и подумал бы о себе — вернее, о сапфирах.

Тирион

Позади нетерпеливо заржал конь одного из золотых плащей, выстроившихся поперек дороги. Слышно было также, как кашляет лорд Джайлс. Тирион не хотел брать ни его, ни сира Аддама, ни Джалабхара Ксо и всех прочих, но его лорд-отец подумал, что Лоран Мартелл может обидеться, если встречать его на том берегу Черноводной вышлют одного только карлика.

Джоффри следовало бы встретить дорнийцев самому, но он, чего доброго, мог бы все испортить. За последнее время король перенял у латников Мейса Тиррелла много всяких шуточек, касающихся дорнийцев. Сколько нужно дорнийцев, чтобы подковать лошадь? Девять. Один кует, а восемь держат лошадь на руках. Тирион сомневался, что Лоран Мартелл сочтет это забавным.

Он уже видел знамена гостей, которые выезжали из зеленого леса длинной и пыльной колонной. С этого места до самой реки зелени больше нет — лес после битвы стоит черный, обугленный. Что-то этих знамен слишком много, думал Тирион, глядя, как летит пепел из-под конских копыт. Вот так же он клубился, должно быть, когда авангард Тирелла ударил Станнису во фланг. Можно подумать, Мартелл ведет с собой половину дорнийских лордов. Тирион попытался найти в этом хорошую сторону, но у него ничего не вышло.

— Сколько знамен ты насчитал? — спросил он у Бронна.

— Восемь… нет, девять, — заслонив рукой глаза, ответил наемник.

Тирион повернулся в седле.

— Иди-ка сюда, Под. Называй мне эмблемы, которые ты видишь, и говори, какие дома они представляют.

Подрик Пейн тронул своего мерина вперед. Он держал королевский штандарт, оленя в паре со львом, и ему было тяжело. Бронн вез личное знамя Тириона, золотого ланнистерского льва на красном поле.

«А он растет, — сказал себе Тирион, когда Под привстал на стременах, чтобы лучше видеть. — Скоро будет возвышаться надо мной, как все остальные». По приказанию Тириона мальчик заучил дорнийскую геральдику наизусть, но теперь, как всегда, оробел.

— Я ничего не вижу. Они развеваются на ветру.

— Бронн, говори парню, что видишь ты.

Бронн выглядел настоящим рыцарем в новом дублете и плаще, с пылающей цепью через грудь.

— Красное солнце на оранжевом поле, проткнутое копьем, — доложил он.

— Мартеллы, — с явным облегчением отрапортовал Педрик Пейн. — Дом Мартеллов из Солнечного Копья, милорд. Принц Дорнийский.

— Это даже моему коню известно, — сухо молвил Тирион. — Давай дальше, Бронн.

— Вижу пурпурный флаг с какими-то желтыми шарами.

— С лимонами? — подсказал Под. — Пурпурное поле, усеянное лимонами? Это, должно быть, дом Дальтов. Из Лимонной Рощи.

— Вероятно. Есть еще большая черная птица на желтом, а в когтях у нее что-то не то белое, не то розовое.

— Стервятник с младенцем в когтях. Дом Блэкмонтов из Блэкмонта, сир.

— Ишь начитался, — засмеялся Бронн. — Книги портят прицельный глаз, парень. Череп на черном поле.

— Коронованный череп дома Манвуди, кость и золото на черном. — Под обретал уверенность с каждым правильным ответом. — Манвуди из Королевской Гробницы.

— Три черных паука.

— Это скорпионы, сир. Дом Кворгилов из Песчаника, три черных скорпиона на красном.

— Красно-желтое знамя с зубчатой линией посередине.

— Пламя Адова Холла. Дом Уллеров.

Этот парень совсем не так глуп, когда у него язык развязывается, признал Тирион.

— Продолжай, Под. Если назовешь всех, я тебе кое-что подарю.

— Красные с чернью ломти пирога с золотой рукой посередке, — сказал Бронн.

— Дом Аллирионов из Дара Богов.

— Что-то вроде красной курицы, клюющей змею.

— Гаргалены с Соленого Берега. Прошу прощения, сир, но это не курица, а василиск. Красный, с черной змеей в клюве.

— Отлично! — воскликнул Тирион. — Дальше.

Бронн вгляделся в ряды дорнийцев.

— Осталось последнее: золотое перо на поле из зеленых клеток.

— Джордейны из Тора, сир.

— Итого девять! Молодец, — засмеялся Тирион. — Я бы и сам так не смог. — Тут он покривил душой, но мальчика надо было приободрить — тот очень в этом нуждался.

Мартелл собрал себе внушительную свиту. Ни один из домов, названных Подом, нельзя счесть мелким или незначительным. Девять знатнейших лордов Дорна или их наследники едут по Королевскому тракту, и вряд ли они проделали весь этот путь, чтобы поглядеть на пляшущего медведя. В этом заключалось определенное послание, и Тириону не нравился его смысл. Быть может, он совершил ошибку, отправив Мирцеллу в Солнечное Копье.

— Милорд, — застенчиво заметил Под, — а носилок-то нет.

Тирион повернул голову к кавалькаде дорнийцев. Мальчик был прав.

— Доран Мартелл всегда путешествует в носилках, — продолжал Под. — В резном паланкине с шелковыми занавесками с солнцами на них.

Тирион тоже это слышал. Принцу Дорану за пятьдесят, и он страдает подагрой. Быть может, он пожелал ехать побыстрее. Или счел свои носилки слишком приметной мишенью для разбойников. Или они показались ему слишком громоздкими для перевалов Костяного Пути. Или подагра его отпустила.

Отчего же у него, Тириона, столь дурное предчувствие по этому поводу?

Ожидание становилось невыносимым.

— Знамена вперед, — гаркнул он. — Поедем им навстречу. — Он пришпорил коня. Бронн и Под скакали по обе стороны от него. Дорнийцы, видя их приближение, тоже прибавили ходу. На их нарядных седлах висели излюбленные ими круглые металлические щиты, и многие везли с собой связки коротких метательных копий или дорнийские луки с двойным изгибом, которые хорошо бьют на скаку.

Король Дейерон Первый заметил, что дорнийцы бывают трех родов: соленые, живущие на побережье, песчаные, обитатели пустыни и длинных речных долин, и каменные, гнездящиеся на перевалах и вершинах Красных гор. Рейнарской крови больше всего в соленых дорнийцах и меньше всего в каменных.

В свите Дорана были представлены все три рода. Соленые дорнийцы, худощавые, с гладкой оливковой кожей и длинными черными волосами, вьющимися по ветру. Песчаные дорнийцы, еще смуглее, обожженные жарким дорнийским солнцем, с длинными яркими шарфами на шлемах, оберегающими от солнечного удара. И, наконец, каменные, самые крупные и светлые, потомки андалов и Первых Людей, каштановые или белокурые. Они от солнца не смуглеют, а делаются красными или покрываются веснушками.

На лордах были богатые одежды из шелка и атласа с широкими рукавами и дорогими камнями на поясах. Покрытые эмалью доспехи сверкали начищенной медью, серебром и мягким червонным золотом. Они ехали на рыжих, золотистых или белых как снег конях, поджарых и быстрых, с длинными шеями и красивыми узкими головами. Прославленные скакуны Дорна мельче обычных боевых коней и не могут нести столько металла, как они, зато, как говорят, способны бежать без устали около полутора суток.

Предводитель дорнийцев скакал на черном, как сам грех, жеребце с огненными хвостом и гривой. Высокий, гибкий и грациозный, он держался в седле так, словно родился в нем. На его плечах развевался бледно-красный плащ; медные диски, нашитые на рубаху, сверкали, как тысяча новых монет. Во лбу высокого золоченого шлема блистало медное солнце, на отполированном круглом щите виднелось пробитое копьем солнце дома Мартеллов.

Мартелл, но на десять лет моложе, чем следует. При этом слишком ловок и слишком свиреп. Тирион понял, что дела плохи. Сколько нужно дорнийцев, чтобы начать войну? Всего один. Но делать нечего — надо улыбаться.

— Доброго вам здоровья, милорды. Мы услышали о вашем приближении, и его величество король Джоффри поручил мне встретить вас от его имени. Мой лорд-отец, десница короля, также шлет вам свой привет. — Тирион разыграл радостное смущение. — Но кто же из вас принц Доран?

— Здоровье не позволило моему брату покинуть Солнечное Копье. — Мартелл снял свой шлем, открыв угрюмое лицо с глубокими складками, тонкими выгнутыми бровями и большими глазами, черными и блестящими, как минеральное масло. Густые черные волосы с едва заметной проседью падали назад от мыса на лбу, острого, как его нос. Этот из соленых, сразу видно. — Принц Доран послал меня занять его место в королевском совете, если на то будет воля его величества.

— Его величество почтет за честь пользоваться советами столь прославленного воина, как принц Оберин Дорнийский, — заверил Тирион, а про себя подумал: это сулит кровь бегуну по сточным канавам. — Мы рады также видеть ваших благородных спутников.

— Позвольте мне представить их вам, милорд Ланнистер. Сир Дэзиел Дальт из Лимонной Рощи. Лорд Тремонд Гаргален. Лорд Хармен Уллер и его брат сир Ульвик. Сир Раэн Аллирион и его внебрачный сын сир Дейемон Сэнд, бастард из Дара Богов. Лорд Дагос Манвуди, его брат сир Мильс и сыновья Морс и Дикон. Сир Эррон Кворгил. И пусть вам не покажется, что я пренебрегаю дамами. Мирия Джордейн, наследница Тора. Леди Ларра Блэкмонт, ее дочь Жинесса и сын Перрос. — Принц протянул руку к черноволосой всаднице, делая ей знак приблизиться. — А это Эллария Сэнд, моя возлюбленная.

Тириону стоило труда подавить стон. Любовница и к тому же незаконная дочь. У Серсеи будет припадок, если он приведет ее на свадьбу. Если сестра посадит эту женщину в темном углу ниже соли, Красный Змей придет в бешенство, если она пригласит ее за высокий стол, все другие дамы на помосте почтут себя оскорбленными. Можно подумать, что принц Доран намеренно напрашивается на ссору.

Принц Оберин повернулся лицом к своим дорнийцам.

— Эллария, лорды, леди и сиры! Посмотрите, как любит нас король Джоффри. Он шлет нам навстречу не кого-нибудь, а собственного дядю Беса.

Бронн подавил смех, и Тирион тоже сделал вид, что ему весело.

— Не меня одного, милорды. Это было бы непосильной задачей для такого маленького человечка, как я. — Теперь настал его черед называть имена. — Сир Флемент Бракс, наследник Хорнваля. Лорд Джайлс из Росби. Сир Аддам Марбранд, лорд-командующий городской стражей. Джалабхар Ксо, принц долины Красных Цветов. Сир Харис Свифт, тесть моего дяди Кивана. Сир Мерлон Кракехолл. Сир Филип Фоот и сир Бронн Черноводный, два героя недавней битвы с мятежником Станнисом Баратеоном. И, наконец, мой оруженосец, юный Подрик из дома Пейнов. — Все эти имена звучали громко, но их носители своей знатностью и весом даже близко не могли сравниться со спутниками принца Оберина, что они оба прекрасно понимали.

— Милорд Ланнистер, — сказала леди Блэкмонт, — мы проделали долгий пыльный путь и очень хотели бы отдохнуть и освежиться. Быть может, отправимся в город?

— Сей же час, миледи. — Тирион повернул коня и сделал знак сиру Аддаму Марбранду. Золотые плащи, составлявшие основную часть его почетного караула, по команде сира Аддама тоже развернулись, и вся процессия двинулась к реке, за которой стояла Королевская Гавань.

«Оберин Нимерис Мартелл, — твердил про себя Тирион, следуя бок о бок с ним. — Красный Змей Дорна. Что же мне с ним делать, седьмое пекло?»

Он знал этого человека только понаслышке, но репутацией тот обладал устрашающей. Шестнадцати лет от роду принца Оберина застали в постели с любовницей старого лорда Айронвуда, человека громадного, свирепого и вспыльчивого. Назначили поединок — до первой крови, ввиду молодости и родовитости принца. Оба противника получили мелкие раны, и честь была удовлетворена. Однако принц Оберин скоро поправился, а раны лорда Айронвуда воспалились и свели его в могилу. Пошли слухи, что принц сражался отравленным мечом, и впоследствии как друзья, так и недруги стали называть его Красным Змеем.

Все это случилось много лет назад. Тогдашнему юноше теперь перевалило за сорок, и темных дел ему приписывали намного больше. Он путешествовал по Вольным Городам, изучая искусство врачевания, яды, а быть может, и еще более опасные науки. Он учился в Цитадели и успел выковать шесть звеньев мейстерской цепи, но потом это наскучило ему. Он служил наемником на Спорных Землях за Узким морем и некоторое время состоял в отряде Младших Сыновей, пока не собрал собственную дружину. Турниры, битвы, поединки, лошади, любовные приключения… говорили, будто он предается любви и с женщинами, и с мужчинами и наводнил Дорн своими внебрачными дочерьми, которых прозвали «песчаными змейками». Сыновей, насколько знал Тирион, у принца Оберина не было.

Кроме того, он изувечил наследника дома Тиреллов.

Нет другого человека в Семи Королевствах, которого Тирелл меньше хотел бы видеть на свадьбе своей дочери. Посылать принца Оберина в Королевскую Гавань, когда в городе находятся лорд Мейс Тирелл, двое его сыновей и несколько тысяч его латников, — значит создавать ситуацию не менее опасную, чем сам принц Оберин. Неверное слово, неосторожная шутка — и благородные союзники дома Ланнистеров вцепятся друг другу в глотки.

— А мы ведь уже встречались, — заметил дорнийский принц, двигаясь вместе с Тирионом мимо испепеленных полей и превращенных в скелеты деревьев. — Не думаю, правда, что вы это помните. Вы были тогда еще меньше, чем теперь.

Насмешка в его голосе раздражала Тириона, но он не собирался позволить дорнийцу вывести его из себя.

— Когда же это было, милорд? — осведомился он с учтивой заинтересованностью.

— Давно, когда в Дорне правила моя мать, а ваш лорд-отец был десницей другого короля.

«Эти короли не столь различны, как ты думаешь», — заметил про себя Тирион.

— В то время я посетил Бобровый Утес со своей матерью, ее супругом и моей сестрой Элией. Мне было тогда лет четырнадцать-пятнадцать, а Элии на год больше. Вашим брату и сестре было, помнится, восемь или девять, а вы только-только появились на свет.

Странное время для визита. Мать Тириона умерла, рожая его, и Мартеллы должны были найти Утес в глубоком трауре. Особенно отца. Лорд Тайвин редко говорил о своей жене, но Тирион слышал от дядей, что они очень любили друг друга. В то время отец был десницей Эйериса, и люди говорили, что государством правит лорд Тайвин, а лордом Тайвином — леди Джоанна. «После ее смерти он стал другим человеком, Бес, — сказал как-то ему дядя Гери. — Лучшая его часть умерла вместе с ней». — Герион был самым младшим из четырех сыновей лорда Титоса Ланнистера, и Тирион любил его больше других своих дядей.

Но он пропал где-то за морем, а причиной смерти леди Джоанны стал сам Тирион.

— Как вам понравился Бобровый Утес, милорд?

— Не слишком. Ваш отец не уделял нам никакого внимания, предоставив сиру Кивану нас занимать. В клетушке, которую отвели мне, имелась пуховая перина и на полу лежал мирийский ковер, но окна не было — я, помнится, заявил Элии, что это настоящая темница. Небеса у вас чересчур серые, вина чересчур сладкие, женщины чересчур добродетельные, еда чересчур пресная… а больше всего меня разочаровали вы.

— Я ведь только что родился — чего вы могли от меня ожидать?

— Немыслимого ужаса. Вы были малы, но слава о вас разнеслась далеко. Когда вы родились, мы находились в Староместе, и весь город толковал о чудовище, которое произвел на свет королевский десница, и о том, какие это беды сулит всему государству.

— Голод, чуму и войну, — невесело усмехнулся Тирион. — Это всегда входит в перечень. Следует добавить еще зиму и ночь, которой нет конца.

— Все эти бедствия действительно упоминались, и к ним причислялось падение вашего отца. Лорд Тайвин вознес себя выше короля Эйериса, как вещал один нищенствующий брат, а между тем выше короля может стоять один только бог. Вы объявлялись его проклятием, карой, посланной богами, чтобы напомнить ему, что он ничем не лучше прочих смертных.

— Я напоминаю, как только могу, но он отказывается понимать, — вздохнул Тирион. — Однако продолжайте — люблю слушать занимательные истории.

— Говорили, что у вас есть хвост — маленький загнутый хвостик, как у свиньи. Говорили также, что голова у вас больше туловища, густые черные волосы, борода, дурной глаз и львиные когти, зубы такие длинные, что нельзя закрыть рот, а признаки пола двоякие — и мужские, и женские.

— Это очень упростило бы мне жизнь — не пришлось бы спать с женщинами. Зубы и когти мне тоже могли бы пригодиться. Однако я начинаю понимать причину вашего недовольства.

Бронн хохотнул, но Оберин лишь слегка улыбнулся.

— Мы бы и вовсе вас не увидели, если бы не ваша сестрица. Вас никогда не выносили на люди, только по ночам мы порой слышали, как где-то в недрах Утеса плачет ребенок. Голос у вас был поистине чудовищный, воздаю вам должное. Вы могли кричать часами, и вас могла успокоить только женская грудь.

— Это и до сих пор так.

На этот раз принц Оберин рассмеялся.

— Здесь наши вкусы сходятся. Лорд Гаргален сказал как-то, что надеется умереть с мечом в руке, а я на это ответил, что предпочел бы в этот миг держаться за пышную грудь.

Тирион вежливо улыбнулся.

— Вы говорили о моей сестре?

— Серсея пообещала Элии, что покажет вас нам. Накануне нашего отплытия, когда наша мать беседовала наедине с вашим отцом, они с Джейме провели нас в вашу детскую. Ваша кормилица хотела прогнать нас, но Серсея этого не позволила. «Он мой, — заявила она, — а ты просто дойная корова и не смеешь мне указывать. Замолчи, не то я скажу отцу, и он отрежет тебе язык. Корове язык не нужен, только вымя».

— Ее величество с ранних лет умела чаровать сердца. — Тириона позабавило, что сестра объявила его своим. Позже она, видят боги, никаких прав на него не предъявляла.

— Она даже распеленала вас, чтобы нам было лучше видно, — продолжал дорниец. — Глаз у вас в самом деле оказался дурной, и голову покрывал черный пушок, да и сама голова, пожалуй, была больше, чем у обыкновенных младенцев, но хвост и борода отсутствовали, равно как когти и зубы, а между ног торчал только крошечный розовый отросток. После всех леденящих кровь слухов проклятие лорда Тайвина оказалось уродливым красным младенцем с короткими ножками. Элия даже заворковала над вами, как всегда делают молодые девушки при виде грудных детей, котят и щенят. Ей, по-моему, даже понянчить вас захотелось, несмотря на ваше безобразие. На мое замечание о том, что чудовище из вас никудышное, ваша сестрица сказала: «Он убил мою мать», и дернула вас за пипку — я уж думал, она ее оторвет. Вы завопили, но Серсея отпустила вас, только когда Джейме сказал: «Перестань, ему больно». — «Ничего, — заметила она при этом, — все говорят, что он все равно скоро умрет. Удивительно, как он еще жив до сих пор».

В небе ярко светило солнце, и день для осени был приятно теплым, но Тириона Ланнистера проняло холодом. Милая моя сестрица. Он почесал рубец на носу и попотчевал дорнийца своим «дурным глазом». С чего ему вздумалось рассказать мне об этом? Испытывает он меня или просто крутит мою пипку, как Серсея, чтобы услышать мой крик?

— Непременно расскажите это моему отцу. Он будет в восторге так же, как и я. Особенно ему понравится та часть, где говорится о хвосте. Он у меня был, но отец велел его отрезать.

— С той нашей встречи вы стали намного забавнее, — усмехнулся Оберин.

— Жаль, что я при этом не стал чуть повыше.

— Кстати, о забавах. Стюард лорда Баклера уверяет, будто вы ввели налог на женские прелести.

— Это налог на шлюх. — Тирион заново испытал раздражение. Самое обидное, что это придумал отец, а не он. — Всего один грош за каждое… э-э… соитие. Десница полагает, что это улучшит городские нравы. — (И поможет оплатить свадьбу Джоффри.) Во всем, разумеется, обвинили Тириона как мастера над монетой. Бронн говорит, что этот налог прозвали «карликовым грошем». «Раздвинь-ка ноги для Полумужа», — кричат теперь во всех борделях, если верить наемнику.

— Надо будет набрать в кошелек побольше медяков. Даже принц обязан платить налоги.

— Зачем вам нужны наши шлюхи? — Тирион оглянулся назад, где ехала с другими дамами Эллария Сэнд. — Ваша любовница успела надоесть вам в дороге?

— О нет. У нас слишком много общего. Но вот красивой белокурой женщины у нас еще не было, и Элларии любопытно. Не знаете ли вы подходящей красотки?

— Я теперь женат. — (Хотя и не сплю с женой.) — И больше не хожу по шлюхам. — (Если только не хочу, чтобы их повесили.)

Оберин внезапно переменил разговор.

— Говорят, будто на свадьбе у короля будет подано семьдесят семь блюд?

— Вы голодны, мой принц?

— Да, я изголодался, но не по еде. Скажите мне, когда свершится правосудие.

— Правосудие… — Вот зачем он приехал. Можно было сразу догадаться. — Вы дружили со своей сестрой?

— Детьми мы были неразлучны, почти как ваши брат и сестра.

О боги. Надеюсь, что все-таки не так.

— Битвы и свадьбы поглощали все наше время, принц Оберин. Боюсь, нам было недосуг заниматься убийством шестнадцатилетней давности при всей гнусности этого злодеяния. Мы, разумеется, сделаем это, как только сможем. И всякая помощь Дорна, способствующая восстановлению мира в государстве, безусловно, ускорит расследование моего лорда-отца.

— Карлик, — тон Красного Змея стал значительно менее сердечным, — избавь меня от своих ланнистерских уверток. За кого вы нас принимаете — за овец или за дураков? Мой брат — человек не кровожадный, но эти шестнадцать лет он не сидел сложа руки. Джон Аррен приезжал в Солнечное Копье через год после восшествия Роберта на трон, и будь уверен, его там усердно допросили — его и еще сто человек. Я приехал не затем, чтобы смотреть комедию под названием «расследование». Я приехал, чтобы покарать убийц Элии и ее детей, и это будет сделано. Начнем мы с этого буйвола, Григора Клигана… но думаю, что им дело не кончится. Перед смертью Гора расскажет мне, от кого получил приказ — уверьте в этом вашего лорда-отца. — Оберин улыбнулся. — Один старый септон сказал, что я — живое доказательство благости богов. А знаешь почему, Бес?

— Нет, — настороженно признался Тирион.

— Если бы боги были жестоки, они сделали бы меня старшим сыном, а Дорана — младшим. Я в отличие от него кровожаден. И вам придется иметь дело со мной, а не с моим терпеливым, благоразумным, подагрическим братом.

Впереди в полумиле от них уже сверкала на солнце Черноводная, а за рекой виднелись стены, башни и холмы Королевской Гавани. Тирион оглянулся на следующую за ними блестящую процессию.

— Вы говорите, как человек во главе большого войска, но за вами только триста человек. Видите тот город к северу от реки?

— Это и есть та навозная куча, что зовется Королевской Гаванью?

— Она самая.

— Я ее не только вижу, но, кажется, и чую.

— Ну так принюхайтесь хорошенько, милорд. Наполните этим запахом свои ноздри. Вы убедитесь, что пятьсот тысяч человек пахнут сильнее, чем триста. Чувствуете аромат золотых плащей? Их у нас около пяти тысяч. Прибавьте к ним людей моего отца — вот вам еще двадцать тысяч. А тут еще розы — не правда ли, великолепный запах? Особенно когда их так много. Пятьдесят, шестьдесят, семьдесят тысяч роз в городе и за его стенами. Не могу сказать в точности, сколько их, но пересчитать всех поголовно было бы затруднительно.

Мартелл пожал плечами.

— В Дорне до того, как мы поженились с Дейероном, говаривали, что все цветы склоняются перед солнцем. Если розы попытаются мне помешать, я растопчу их, только и всего.

— Как растоптали Уилласа Тирелла?

Дорниец ответил не так, как он ожидал.

— Я получил от Уилласа письмо не более полугода назад. Мы оба с ним коневоды. Он никогда не держал на меня зла за то, что случилось на том турнире. Я честно ударил его в грудь, но он, падая, зацепился ногой за стремя, и конь упал на него. Я послал к нему мейстера, но тот сумел только спасти юноше ногу, больше ничего. Колено излечению не поддавалось. Если уж винить кого-то, так только его дурака-отца. Уиллас Тирелл был зелен, как его камзол, и совершенно напрасно полез сражаться с такими соперниками. Жирный Розан начал выпускать его на турниры в слишком нежном возрасте, так же как двух других. Он хотел получить второго Лео Длинный Шип, а получил калеку.

— Кое-кто говорит, что сир Лорас превосходит Лео Длинного Шипа во всем.

— Розанчик Ренли? Сомневаюсь.

— Сомневайтесь сколько угодно, но сир Лорас победил многих знаменитых рыцарей, в том числе моего брата Джейме.

— Говоря «победил», вы хотите сказать, что он вышиб их из седла на турнире. Если вы хотите меня напугать, назовите тех, кого он убил в бою.

— Сира Робара Ройса и сира Эммона Кью, для начала. А на Черноводной он, как говорят, совершал чудеса храбрости, сражаясь рядом с призраком лорда Ренли.

— Стало быть, те, кто видел эти чудеса храбрости, видели также и призрак? — Дорниец засмеялся.

Тирион пристально посмотрел на него.

— У Катаи на Шелковой улице есть несколько девушек, которые могли бы вам подойти. У Данси волосы медового цвета, у Мареи бледно-золотистые. Кого бы вы ни выбрали, я советовал бы вам не отпускать ее от себя, милорд.

— Не отпускать от себя? — Оберин вскинул тонкую черную бровь. — Отчего так, мой добрый Бес?

— Оттого, что вы хотите умереть, держась за женскую грудь. — И Тирион рысью проехал вперед, где ждали готовые для переправы паромы. Он не желал больше служить мишенью для дорнийского остроумия. Лучше бы отец послал Джоффри. Тот спросил бы Оберина, чем дорниец отличается от коровьей лепешки. Тирион невольно усмехнулся. Надо непременно поприсутствовать при том, как Красный Змей будет представляться королю.

Арья

Человек на крыше умер первым. Он сидел за трубой в двухстах ярдах от них, почти невидимый в предрассветных сумерках, но когда небо начало светлеть, он встал и потянулся. Стрела Энги попала ему в грудь. Он мешком съехал по крутому грифельному скату и упал у дверей септрия.

Скоморохи поставили там двух часовых, но свет факела слепил им глаза, и разбойники в темноте подобрались совсем близко. Кайл и Нотч выстрелили разом, и один караульный рухнул со стрелой в горле, а другой в животе. При этом он выронил факел, огонь охватил его одежду, он закричал и тем предупредил своих об опасности. Торос, уже не скрываясь, отдал приказ, и разбойники пошли в атаку.

Арья, сидя на коне, наблюдала за ними с вершины лесистого холма. Оттуда открывался широкий вид на септрий с его мельницей, пивоварней и конюшнями, на буйные сорные травы и сожженные деревья вокруг. Лес почти совсем осыпался, и немногие бурые листья, еще державшиеся на ветвях, почти не заслоняли картины. Лорд Берик оставил Безусого Дика и Маджа охранять их. Арью возмущало, что ее держат в тылу, как малого ребенка, но Джендри тоже в бой не взяли. Она даже спорить не стала — в бою надо подчиняться приказам.

На востоке занималась розовая с золотом заря, вверху сквозь редкие облака проглядывал месяц. Дул холодный ветер, и Арья слышала, как шумит вода и скрипит деревянное колесо на мельнице. В воздухе пахло влагой, но дождя не было. Стрелы, таща за собой бледные огненные ленты, пронизывали утренний туман и вонзались в деревянные стены септрия. Несколько стрел влетело внутрь через разбитые ставни, и из дома скоро потянулись тонкие струйки дыма.

Двое Скоморохов бок о бок выскочили наружу с топорами в руках. Энги и другие лучники только того и ждали. Один упал сразу, другой пригнулся, и стрела проткнула ему плечо. Он сделал еще несколько шагов, но еще две стрелы ударили в него почти одновременно, пробив панцирь так, словно тот был шелковым, а не стальным. Наемник рухнул. У Энги есть стрелы не только с широкими, но и с шильными наконечниками, а такие пробивают даже тяжелые доспехи. Надо будет поучиться стрелять, подумала Арья. Фехтование ей нравилось больше, но от стрел, как она убедилась, тоже бывает большая польза.

Пламя охватывало западную стену септрия, и в выбитые окна валил густой дым. Мириец с арбалетом высунулся из окошка, где дыма не было, выстрелил и нырнул обратно, чтобы перезарядить. На конюшне тоже шел бой — оттуда слышались крики, ржание лошадей и лязг стали. Их надо всех перебить, думала Арья, до крови закусив губу. Всех до единого.

Арбалетчик появился снова, но мимо него тут же пролетели три стрелы. Одна чиркнула ему по шлему, и он сразу исчез. Огонь уже показался в нескольких окнах верхнего этажа. Воздух наполняли черно-белые клубы дыма и тумана. Энги и другие лучники подкрадывались поближе, чтобы лучше целить.

Потом весь септрий вспыхнул разом, и Скоморохи повалили оттуда, как рассерженные муравьи. Из двери выскочили двое иббенийцев, прикрываясь косматыми щитами, следом бежал дотракиец с кривым аракхом и колокольчиками в косе, за ним трое татуированных волантинцев. Другие прыгали на землю из окон. Один, перекинув ногу через подоконник, получил в грудь стрелу и с криком упал. Дым сгущался. Стрелы из луков и арбалетов летали туда-сюда. Уотти повалился, выронив лук. Кайлу, не успевшему наложить новую стрелу, человек в черной кольчуге проткнул копьем живот. Раздался голос лорда Берика. По его команде из канав, из-за кустов и деревьев хлынули остальные разбойники с мечами в руках. Лим, мелькая своим желтым плащом, смял конем человека, убившего Кайла. Торос и лорд Берик с горящими мечами поспевали везде. Красный жрец разрубил обтянутый шкурами щит, а его конь ударил копытами в лицо иббенийца. Дотракиец с воплем ринулся на лорда-молнию, и его аракх встретился с пылающим мечом. После краткого обмена ударами у дотракийца загорелись волосы, и миг спустя он был мертв. Арья и Неда видела — он сражался рядом с лордом-молнией. Так нечестно. Он ненамного старше ее — ей тоже должны были позволить сразиться.

Бой длился недолго. Оставшиеся Бравые Ребята либо погибли, либо побросали свои мечи. Двое дотракийцев сумели сесть на коней и ускакать, но только потому, что лорд Берик им это позволил.

— Пусть отвезут дурную весть в Харренхолл, — с пылающим мечом в руке сказал он. — Это доставит лорду-пиявке и его козлу пару бессонных ночей.

Джек-Счастливчик, Харвин и Меррит из Лунного города отважно бросились в горящий септрий, надеясь взять пленных. Вскоре они снова возникли из огня и дыма с восемью бурыми братьями. Один был так слаб, что Меррит нес его, перекинув через плечо. С ними был и септон, сутулый и лысый, но в черной кольчуге поверх серой рясы.

— Он прятался под лестницей, ведущей в подвал, — откашливаясь, сказал Джек.

— Да это же Утт, — заулыбался Торос.

— Септон Утт. Божий человек.

— Какому богу нужны такие служители? — громыхнул Лим.

— О да, я согрешил, тяжко согрешил, — заныл септон. — Прости меня, Отец. Я великий грешник.

Арья помнила септона Утта по Харренхоллу. Шагвелл-Дурак говорил, что тот всегда плачет и молится о прощении, убивая очередного мальчика. Иногда он даже просил других Скоморохов бить его плетьми. Они все находили это очень забавным.

Лорд Берик вернул меч в ножны, погасив пламя.

— Окажите умирающим последнюю милость, а остальных свяжите по рукам и ногам для суда, — приказал он.

Суд был скорым. Разбойники свидетельствовали о делах Бравых Ребят: о разоренных городах и деревнях, сожженных полях, поруганных и убитых женщинах, подвергнутых мукам и увечью мужчинах. Упоминалось и о мальчиках, убитых септоном Уттом, а он все это время плакал и молился.

— Я слабый тростник, — сказал он лорду Берику. — Я молю Воина о силе, но боги создали меня слабым. Сжальтесь же надо мной. Эти милые мальчики… я совсем не хотел обижать их…

Вскоре он, голый, в чем мать родила, закачался на высоком вязе, и все прочие Бравые Ребята поодиночке последовали за ним. Некоторые из них боролись и брыкались, когда им накидывали петлю на шею. Один арбалетчик кричал с сильным мирийским акцентом: «Я солдат, я солдат», другой обещал показать, где спрятано золото, третий расписывал, какой хороший разбойник из него выйдет. Но всех их раздели и вздернули, одного за другим. Том Семиструнный играл им погребальный мотив на своей арфе, а Торос призывал Владыку Света послать их души в адский огонь до конца времен.

Скоморошье дерево, думала Арья, глядя, как они болтаются — белые при тускло-красном зареве горящего септрия. Вороны уже слетались на мертвечину. Они перекликались между собой, и Арье было любопытно, о чем они говорят. Септона Утта она боялась не так, как Роржа, Кусаку и некоторых других, оставшихся в Харренхолле, но все равно радовалась, что его повесили. Надо им было и Пса повесить тоже или отрубить ему руку. Вместо этого разбойники, к ее возмущению, перевязали Сандору Клигану ожоги, вернули ему меч, коня и доспехи и выпустили на волю в нескольких милях от полого холма. Только его золото они забрали себе.

Стены септрия рухнули в реве огня и клубах дыма. Восемь бурых братьев взирали на это с покорностью. Только они и остались из всей братии, объяснил старейший из них. На шее у него висел железный молоточек, указывающий, что он поклоняется Кузнецу.

— До войны нас было сорок четыре человека, и наш септрий процветал. Мы держали дюжину коров и быка, сотню ульев, обрабатывали виноградник и яблоневый сад. Но львы забрали у нас все вино, молоко и мед, зарезали коров и сожгли виноградник. А после этого нашим гостям и счету не стало. Этот ложный септон был последним. Один оказался настоящим чудовищем… мы отдали ему все наше серебро, но он думал, что у нас где-то спрятано золото, и его люди убивали нас одного за другим, чтобы заставить старца заговорить.

— Как же вам восьмерым удалось выжить? — спросил Энги.

— Это моя вина, — сказал старик с молоточком. — Мне очень стыдно. Когда пришел мой черед умирать, я рассказал им, где спрятано золото.

— Брат мой, — сказал Торос, — тебе должно быть стыдно только за то, что ты не сказал этого сразу.

На ночь разбойники устроились в пивоварне у речки. У хозяев под полом конюшни сохранился запас съестного, и они все вместе поужинали овсяным хлебом, луком и жидким капустным супом с легким привкусом чеснока. Арья нашла в своей миске кусочек морковки и сочла, что ей повезло. Братья не спрашивали у разбойников, как кого зовут. Наверно, они и так это знали. У лорда Берика на панцире, щите и плаще изображена молния, на Торосе сохранились лохмотья красных одежд. Один из монахов, молодой послушник, имел смелость попросить красного жреца не молиться своему ложному богу, пока он находится под их кровом.

— Ты это брось, — сказал Лим. — Он и наш бог тоже, а вы нам обязаны своей разнесчастной жизнью. И какой же он ложный? Ваш Кузнец чинит сломанные мечи, но сможет ли он починить человека?

— Перестань, Лим, — одернул его лорд Берик. — Пока мы у них, будем соблюдать их правила.

— Если мы пропустим пару молитв, солнце светить не перестанет, — согласился Торос. — Уж я-то знаю.

Лорд Берик ничего не ел. Арья ни разу не видела, как он ест, но иногда он выпивал чашу вина. Казалось, что он и не спит никогда. Его единственный глаз часто закрывался, словно от усталости, но стоило с ним заговорить, и глаз тут же распахивался опять. Он никогда не снимал своего потрепанного черного плаща и помятого панциря с облупленной эмалевой молнией. Тусклая черная сталь скрывала страшную рану, которую нанес ему Клиган, а толстый шерстяной шарф — темную борозду на шее. Но ничто не могло скрыть его проломленного виска, и красной ямы на месте глаза, и выступающих под кожей лица черепных костей.

Арья смотрела на него с опаской, припоминая все истории, слышанные ею в Харренхолле. Лорд Берик, словно почувствовав ее страх, повернул голову и поманил Арью к себе.

— Ты боишься меня, дитя?

— Нет. — Арья прикусила губу. — Только… я думала, что Пес вас убил, а…

— Рана была серьезная, — вставил Лим. — Очень серьезная, но Торос исцелил ее. Свет еще не видел лучшего целителя.

Лорд Берик странно посмотрел на Лима своим одиноким глазом.

— Это верно, не видел, — устало согласился он. — Мне сдается, Лим, что караулы пора сменить. Займись этим, будь так добр.

— Да, милорд. — И Лим вышел, мотнув своим желтым плащом.

— Даже храбрые люди притворяются порой слепыми, боясь что-то увидеть, — сказал лорд Берик. — Торос, сколько раз ты возвращал меня назад?

— Это Рглор возвращает вас назад, милорд, — склонил голову жрец. — Владыка Света. Я всего лишь его орудие.

— И все-таки, сколько?

— Шесть, — неохотно ответил Торос. — И с каждым разом это все труднее. Вы совсем не бережетесь, милорд. Неужто смерть так сладка?

— Сладка? Нет, дружище. Ничего сладостного в ней нет.

— Тогда не ищите ее. Лорд Тайвин командует сражениями из задних рядов, и лорд Станнис тоже. Последуйте их мудрому примеру. Седьмая смерть может стать концом для нас обоих.

Лорд Берик потрогал вдавленный висок над левым ухом.

— Вот здесь сир Бартон Кракехолл проломил мне шлем и голову своей палицей. — Он размотал шарф на шее. — А это знак, который оставил на мне мантикор у Бурливого водопада. Он схватил бедного пасечника с женой, думая, что они мои люди, и распустил повсюду слух, что повесит их, если я сам к нему не явлюсь. Я пришел, но он все равно их повесил, а меня вздернул между ними. — Он потрогал яму на месте глаза. — Здесь Гора пробил кинжалом забрало моего шлема. — Усталая улыбка тронула его губы. — Я уже трижды умирал от рук дома Клиганов — пора бы извлечь из этого урок.

Арья понимала, что он шутит, но Торос не засмеялся, а положил руку ему на плечо.

— Лучше не задумываться над этим.

— Можно ли задумываться над тем, что едва помнишь? Когда-то у меня был замок на Марках и женщина, на которой я обещал жениться, но теперь я не сумел бы найти свой замок или сказать, какие у этой женщины волосы. Кто посвятил меня в рыцари, дружище? Каким было мое любимое блюдо? Все меркнет. Порой мне кажется, что я родился на кровавой траве в той ясеневой роще, со вкусом огня во рту и дырой в груди. И что моя мать — это ты, Торос.

Арья во все глаза смотрела на мирийского жреца, на его косматые волосы, розовые лохмотья, разрозненные доспехи и отвисшую кожу ниже подбородка. Нельзя сказать, чтобы он походил на волшебников из сказок старой Нэн, но все же…

— А вы могли бы вернуть назад человека, которому отрубили голову? — спросила она. — Не шесть раз, всего один. Могли бы?

— Я не маг, дитя, — у меня есть только молитва. В тот первый раз его милость продырявили насквозь, изо рта у него шла кровь, и я знал, что надежды нет. И когда его израненная грудь перестала вздыматься, я дал ему поцелуй бога, чтобы проводить его в последний путь. Я наполнил свой рот огнем и вдохнул пламя в его легкие, сердце и душу. Это называется «последний поцелуй», и я много раз видел, как старые жрецы проделывали это с отходящими, да и сам делал это пару раз. Но я никогда не чувствовал, как покойник, пронизанный огнем, содрогается, и его глаза никогда не открывались. Не я воскресил его, миледи, — это Рглор пока не намеревался взять его к себе. Жизнь — это тепло, а тепло — это огонь, а огонь исходит от бога и только от него.

Глаза Арьи наполнились слезами. Торос произнес много слов, но все они в конечном счете означали «нет».

— Твой отец был хороший человек, — сказал лорд Берик. — Харвин много рассказывал мне о нем. Ради его памяти я охотно отказался бы от выкупа за тебя, но мы слишком нуждаемся в этом золоте.

Арья прикусила губу. Да, это, наверно, правда. Золото Пса он отдал Зеленой Бороде и Охотнику, чтобы закупить провизию к югу от Мандера.

— Последний урожай сгорел, этот гниет на корню, а зима между тем на носу, — сказал он, отсылая их. — Крестьяне нуждаются в зерне и семенах, а мы — в мечах и конях. Слишком много наших людей ездят на ломовых лошадях и мулах, в то время как враги гарцуют на боевых скакунах.

Все это так, но Арья не знала, сколько заплатит за нее Робб. Он теперь король, а не тот мальчик со снегом на волосах, с которым она простилась в Винтерфелле. И если бы он знал о конюшонке, часовом в Харренхолле и прочих ее делах…

— А что, если мой брат не захочет платить выкуп?

— Почему ты так думаешь? — спросил лорд Берик.

— Ну-у… я лохматая, и ногти у меня грязные, и ноги все в мозолях. — Роббу-то, положим, это все равно, а вот матери — нет. Леди Кейтилин всегда хотела, чтобы она была как Санса — пела, танцевала, шила и помнила о своих манерах. При одной мысли об этом Арья запустила пальцы в волосы, чтобы расчесать их, но они так перепутались, что она только вырвала клок. — Я испортила платье, которое дала мне леди Смолвуд, и шью я не больно хорошо. — Она прикусила губу. — Не очень хорошо. Септа Мордейн говорила, что у меня руки, как у кузнеца.

— Твои-то ручонки? — фыркнул Джендри. — Да ты ими даже молот не поднимешь.

— Захочу, так подниму! — огрызнулась она.

— Твой брат заплатит, дитя, — усмехнулся Торос. — Можешь на этот счет не бояться.

— А вдруг не заплатит, что тогда?

— Тогда я отправлю тебя на время к леди Смолвуд, — вздохнул лорд Берик, — или даже в свой собственный замок в Черной Гавани. Но в этом не будет нужды, я уверен. Вернуть тебя твоему отцу не в моих силах, как и не в силах Тороса, но я по крайней мере могу вернуть тебя в объятия матери.

— Вы клянетесь? — спросила Арья. Йорен тоже обещал отвезти ее домой, а сам дал себя убить.

— Клянусь своей рыцарской честью, — торжественно произнес лорд-молния.

Пошел дождь — они поняли это по Лиму, который вернулся ругаясь и весь мокрый. Вода стекала с его желтого плаща на пол. Энги и Джек-Счастливчик играли около двери в кости, и Счастливчику все время не везло. Том перетянул струну на арфе и спел «Материнские слезы», «У Бена бабенка блудлива была», «Лорд Харт отправился в путь под дождем», а потом запел «Рейны из Кастамере».

Да кто ты такой, вопрошал гордый лорд,

Чтоб я шел к тебе на поклон?

Ты всего лишь кот, только шерстью желт

И гривой густой наделен.

Ты зовешься львом и с большой горы

Смотришь грозно на всех остальных,

Но если когти твои остры,

То мои не тупее твоих.

О, как он был горд, этот знатный лорд,

Как могуч он был и богат,

Но те дни позади, и о нем лишь дожди

Средь руин его замка скорбят.

Наконец у Тома кончились все песни, где говорилось о дождях, и он отложил арфу, но неутомимый дождь все стучал по крыше пивоварни. Игроки бросили метать кости, Арья стояла то на одной ноге, то на другой, а Меррит жаловался, что его лошадь потеряла подкову.

— Я могу подковать ее, если хочешь, — сказал вдруг Джендри. — Я был только подмастерьем, но мой мастер говорил, что рука у меня прямо создана, чтобы держать молот. Я умею ковать лошадей, заделывать прорехи в кольчугах и распрямлять вмятины на панцирях. Бьюсь об заклад, что и меч мог бы выковать.

— О чем это ты толкуешь, парень? — сказал Харвин.

— Я буду у вас кузнецом. — Джендри опустился на одно колено перед лордом Бериком. — Если вы примете меня к себе, милорд, я вам пригожусь. Я умею делать разные инструменты и ножи, а однажды даже шлем выковал. Его отнял у меня один из людей Горы, когда мы попали в плен.

Арья прикусила губу. Теперь и он собрался ее бросить.

— Тебе будет лучше у лорда Талли в Риверране, — сказал лорд Берик. — Я не могу платить тебе за работу.

— А мне пока еще никто и не платил. Мне нужна кузня, еда и какой-нибудь угол, где спать, — больше ничего, милорд.

— Кузнец почти везде найдет радушный прием, а хороший оружейник и подавно. Зачем тебе оставаться с нами?

Джендри набычился — Арья знала, что так с ним бывает всегда, когда он думает.

— В полом холме вы сказали, что вы все люди короля Роберта и братья, и мне это понравилось. Еще мне понравилось, как вы судили Пса. Лорд Болтон только вешал и рубил головы, и лорд Тайвин с сиром Амори делали то же самое. Лучше я буду работать на вас.

— У нас много кольчуг нуждается в починке, милорд, — напомнил Джек. — Мы их почти все поснимали с мертвецов, и в них полно дыр.

— Ты, парень, видать, полоумный, — сказал Лим. — Мы ведь разбойники — сброд, подонки все до одного, кроме его милости. Не думай, что все будет, как в дурацких песнях Тома. Тебе не доведется целовать принцесс и въезжать на турниры в снятых с кого-то доспехах. Кончится все тем, что тебя вздернут на виселицу или воткнут твою голову над воротами замка.

— Но ведь и вас ждет то же самое, — сказал Джендри.

— Это верно, — весело согласился Джек. — Рано или поздно мы все пойдем на корм воронью. Милорд, мне сдается, он храбрый парень, и нам нужны его услуги. Я за то, чтобы его взять.

— И поспешите, — с усмешкой добавил Харвин, пока у него горячка не прошла и он не очухался.

— Торос, — с легкой улыбкой молвил лорд Берик, — подай мне мой меч. На этот раз лорд-молния не стал зажигать клинок, а только коснулся им плеча Джендри.

— Клянешься ли ты, Джендри, перед лицом богов и людей защищать тех, кто сам себя защитить не может, особенно женщин и детей, повиноваться своим капитанам, своему сюзерену и своему королю, храбро сражаться в случае нужды и выполнять все другие работы, какими бы трудными, незавидными и опасными они ни были?

— Клянусь, милорд.

Лорд-молния перенес меч с правого плеча на левое.

— Встань же, сир Джендри, рыцарь полого холма, и добро пожаловать в наше братство.

От двери послышался грубый, хриплый смех.

С вошедшего ручьями стекала вода. Обожженная рука, обернутая в листья и забинтованная, висела на веревочной перевязи, но более старые ожоги на лице резко выделялись при свете огня.

— Делаешь себе новых рыцарей, Дондаррион? За это тебя следовало бы убить еще раз.

— Я надеялся, что больше не увижу тебя, Клиган, — холодно ответил лорд Берик. — Как ты нас нашел?

— Это было нетрудно. Ты так надымил, что и в Староместе, наверно, видно.

— Как вышло, что часовые тебя пропустили?

— Те двое слепцов? — скривил рот Клиган. — А что, если я убил их? Энги натянул свой лук, Нотч тоже.

— Тебе так хочется умереть, Сандор? — спросил Торос. — Ты, верно, пьян или безумен, что увязался за нами.

— Пьян? От дождя, что ли? Вы не оставили мне денег даже на чашу вина, сукины дети.

Энги достал стрелу.

— Мы разбойники, а разбойникам положено грабить. Так и в песнях поется — если попросишь, Том споет тебе одну. Скажи спасибо, что мы тебя не убили.

— Еще не поздно, Лучник. Давай попробуй. Мне охота затолкать эти стрелы в твою тощую конопатую задницу.

Энги поднял свой лук, но лорд Берик остановил его.

— Зачем ты пришел, Клиган?

— Чтобы забрать то, что принадлежит мне.

— Твое золото?

— Что же еще? Ты думал, я пришел на тебя полюбоваться? Ты теперь еще страшнее, чем я, Дондаррион. Не говоря уж о том, что ты стал рыцарем с большой дороги.

— Я дам тебе расписку, и ты получишь все сполна, когда война кончится.

— Что мне, задницу подтереть твоей распиской? Отдавай мне золото.

— У нас его нет. Я дал его Зеленой Бороде и Охотнику на покупку зерна и семян за Мандером.

— Чтобы накормить тех, чей урожай вы сожгли, — добавил Джендри.

— Вот оно как? — засмеялся Клиган. — Я намеревался распорядиться им в точности так же. Накормить кучу корявого мужичья с их вшивым отродьем.

— Ты лжешь, — сказал Джендри.

— Я вижу, парень за словом в карман не лезет, а? Почему же им ты веришь, а мне нет? Неужели все дело в моем лице? — Клиган посмотрел на Арью. — Может, ты и ее посвятишь в рыцари, Дондаррион? Пусть она станет первым восьмилетним рыцарем женского пола.

— Мне двенадцать, — заявила Арья, — и я стала бы рыцарем, если бы захотела. Я бы убила тебя тогда, только Лим отнял у меня нож. — Она все еще злилась, вспоминая об этом.

— Значит, винить надо Лима, а не меня. Подожми-ка хвостик и беги. Знаешь, что собаки делают с волками?

— В следующий раз я тебя убью. И брата твоего тоже!

— Ну уж нет. — Пес сузил глаза и сказал лорду Берику: — Знаешь что, посвяти в рыцари моего коня. Он это заслужил: он никогда не срет в доме и лягается не больше других. Или ты и его хочешь забрать?

— Садись-ка ты на него да проваливай отсюда, — посоветовал Лим.

— Без золота не уеду. Ваш бог сам очистил меня от вины…

— Владыка Света даровал тебе жизнь, — вмешался Торос, — но он не объявлял тебя новым Бейелором Благословенным. — Жрец обнажил меч, и Джек с Мерритом последовали его примеру. Лорд Берик все еще держал в руке свой, которым посвятил в рыцари Джендри.

Может быть, на этот раз они его убьют, подумала Арья.

— Вы шайка воров, больше ничего, — снова скривил рот Клиган.

— Твои львы приезжают в деревню, — разозлился Лим, — выгребают все подчистую и называют это фуражировкой. Волки делают то же самое, так почему бы и нам не делать? Тебя никто не грабил, Пес, — это была фуражировка.

Клиган оглядел их всех по очереди, как будто запоминая, повернулся и снова вышел в дождливую ночь, из которой пришел. Разбойники остались в полном недоумении.

— Пойду погляжу, что он сделал с часовыми, — сказал Харвин и выглянул за дверь, проверяя, не затаился ли Пес поблизости.

— Откуда, собственно, этот ублюдок взял столько золота? — дал себе волю Лим.

— Он выиграл турнир десницы в Королевской Гавани, — пояснил Энги. — Я и сам там зашиб недурную деньгу, — ухмыльнулся он, — но потом встретил Данси, Джейду и Алаяйю. Они потчевали меня жареными лебедями и купали в борском вине.

— И ты все спустил? — засмеялся Харвин.

— Не все. Я купил себе вот эти сапоги и этот славный кинжал.

— Ты мог бы купить себе кусок земли и сделать одну из девиц, что кормили тебя лебедями, честной женщиной, — заметил Джек-Счастливчик. — Выращивал бы там репу и воспитывал сыновей.

— Да сохранит меня Воин! Это было бы расточительством — превратить мое золото в репу.

— А я репку люблю, — грустно молвил Джек. — Я бы и теперь ее поел, пареную.

— Пес лишился не только монеты, вот в чем беда, — задумчиво произнес Торос. — Он потерял к тому же хозяина и конуру. К Ланнистерам он вернуться не может, Молодой Волк его нипочем не примет, брат тоже к себе не возьмет. Мне сдается, это золото было всем, что у него оставалось.

— Седьмое пекло, — сказал Уотти-Мельник. — Как бы он не пришел опять и не зарезал нас, пока мы спим.

— Нет. — Лорд Берик спрятал меч в ножны. — Сандор Клиган охотно убил бы нас всех, только не спящих. Энги, завтра ты поедешь замыкающим вместе с Безусым Диком. Если увидите, что Клиган опять тащится за нами, убейте его коня.

— Жалко — конь у него хорош, — возразил Энги.

— Верно, — поддержал его Лим. — Всадника — вот кого надо убить, а конь нам самим пригодится.

— Я тоже за это, — сказал Нотч. — Этот пес станет краше, если утыкать его стрелами.

Лорд Берик покачал головой.

— Клиган отвоевал себе жизнь в полом холме, и я не стану отбирать ее у него.

— Милорд говорит мудро, — сказал Торос. — Испытание боем священно, братья. Вы слышали, как я просил Рглора рассудить их, и видели, как его огненный перст переломил меч лорда Берика, чтобы положить конец поединку. Как видно, пес короля Джоффри пока еще нужен Владыке Света.

Харвин вышел и вскоре вернулся.

— Кисель дрыхнет, целый и невредимый.

— Недолго ему быть целым, — посулил Лим. — Нас всех могли поубивать из-за него.

В эту ночь им не пришлось спать спокойно — все они помнили, что Клиган рыщет где-то неподалеку. Арья свернулась у огня, но и ей не спалось. Она достала монету, которую дал ей Якен Хгар, и зажала ее в кулаке. Это делало ее сильной, напоминая о том, как она была призраком Харренхолла. Тогда ей стоило прошептать одно слово, чтобы убить человека.

Но Якен ушел. Бросил ее. И Пирожок тоже бросил, а теперь вот и Джендри. Йорен умер, Сирио Форель умер, отец — и тот умер, а Якен дал ей дурацкую железную монетку и был таков.

— Валор моргулис, — прошептала она, сжимая монету так, что она врезалась в ладонь. — Сир Григор, Дансен, Полливер, Рафф-Красавчик, Щекотун и Пес. Сир Илии, сир Меррин, король Джоффри, королева Серсея. — Арья попыталась представить их мертвыми, но не смогла вспомнить их лица. Пса она видела ясно, как и его брата Гору, и Джоффри с его матерью она тоже никогда не забудет… но Рафф, Дансен, Полливер и даже Щекотун, внешне очень неприметный, расплывались в памяти.

Сон пришел наконец, но среда ночи Арья проснулась опять. Огонь прогорел до углей, Мадж стоял у двери, снаружи расхаживал еще один часовой. Дождь перестал, и где-то выли волки. Как близко — и как их много. Можно подумать, что они окружили дом — несколько десятков, а то и сотен. Хорошо бы они съели Пса. Арье запомнились его слова про волков и собак.

Утром септон Утт все еще качался на дереве, но бурые братья вышли с лопатами под дождь и вырыли мелкие могилы для других мертвецов. Лорд Берик поблагодарил их за приют и за угощение и дал им мешок серебра, чтобы отстроиться заново. Харвин, Люк-Любезник и Уотти-Мельник отправились на разведку, но ни волков, ни собак не нашли.

Когда Арья затягивала подпруги, Джендри подошел к ней сказать, что он сожалеет. Она вставила ногу в стремя и села в седло, чтобы смотреть на него сверху, а не снизу. Ты мог бы ковать мечи в Риверране для моего брата, подумала, она, но вслух сказала:

— Если ты хочешь быть разбойником, чтобы тебя повесили, мне-то что? Меня выкупят, и я буду жить в Риверране вместе с братом.

Дождя в тот день, к счастью, не было, и они против обыкновения проехали хороший кусок дороги.

Бран

Башня стояла на острове, отражаясь в тихой голубой воде.

Когда дул ветер, мелкие волны бежали по озеру одна за другой, как будто играли в пятнашки. На берегу густо росли дубы с россыпью желудей под ними, а дальше стояла деревня — или то, что от нее осталось.

Это была первая деревня, которую они видели после предгорий. Мира совершила разведку, чтобы убедиться, что в развалинах никто не прячется. Рыская среди дубов и яблонь, она спугнула трех красных оленей, и они убежали в лес. Лето тут же пустился за ними в погоню, и Брану больше всего на свете захотелось поменяться с ним, но Мира уже махала им рукой, подзывая к себе. Бран неохотно отвернулся от Лета и направил Ходора в деревню. Жойен шагал рядом.

Бран знал, что отсюда до самой Стены тянутся луга, поля и низкие покатые холмы. Идти по ним гораздо легче, чем по горам, но Мира открытых мест опасалась.

— Я здесь чувствую себя голой, — призналась она. — Негде спрятаться.

— Чьи это земли? — спросил Жойен у Брана.

— Ночного Дозора. Они называются «Дар». Это Новый Дар, а севернее будет Брандонов Дар. — Брана всему этому учил мейстер Лювин. — Брандон-Строитель отдал черным братьям всю землю на двадцать пять лиг к югу от Стены. Чтобы… чтобы питать их и содержать. — Он гордился тем, что так хорошо все запомнил. — Некоторые мейстеры говорят, что это был другой Брандон, не Строитель, но земля все равно называется Брандонов Дар. Несколько тысяч лет спустя добрая королева Алисанна посетила Стену верхом на своем драконе Среброкрылом и прониклась таким уважением к братьям Дозора, что убедила Старого Короля увеличить их земли до пятидесяти лиг. Поэтому все это, — он повел рукой вокруг, — Новый Дар.

Он видел, что в деревне давно уже никто не живет. Все дома и даже гостиница сильно разрушились. Гостиница и раньше была не из важных, а теперь от нее осталась только каменная труба и две стены, торчащие среди дюжины яблонь. Пол бывшей общей комнаты усеивали палые листья и гнилые яблоки. Вокруг стоял хмельной запах сидра. Мира поворошила яблоки острогой, ища съедобные, но они все были бурые и червивые.

Несмотря на мирную и приятную для глаз картину, пустая гостиница показалась Брану печальным местом. Ходор, видимо, был того же мнения, потому что все время растерянно повторял: «Ходор? Ходор?»

— Хорошая здесь земля. — Жойен взял ее в горсть и растер между пальцами. — Деревня, гостиница, яблони, крепость на озере… но где же люди, Бран? Почему они ушли из такого места?

— Из-за одичалых. Одичалые перебираются через Стену или через горы, грабят деревни и крадут женщин. А из наших с тобой черепов они бы сделали чаши, чтобы пить из них кровь — так старая Нэн говорила. Ночной Дозор теперь не так силен, как во времена Брандона и королевы Алисанны, вот они и лезут. Поэтому люди, живущие близко от Стены, уходят на юг, в горы или на земли Амберов к востоку от Королевского тракта. Одичалые их и там беспокоят, но не так, как прежних жителей Дара.

Жойен медленно повернул голову, вслушиваясь в музыку, доступную ему одному.

— Нам придется заночевать здесь. Близится буря — очень сильная.

Бран посмотрел на небо. Ясный осенний день был солнечным и почти теплым, но на западе в самом деле собирались темные тучи, и ветер как будто крепчал.

— Тут нет крыши и только две стены, — заметил он. — Надо идти в башню.

— Ходор, — сказал Ходор — видимо, в знак согласия.

— Но у нас нет лодки, Бран. — Мира рассеянно ворошила острогой листья под ногами.

— Там есть дорожка — каменная, укрытая под водой. По ней мы и пройдем. — Вернее, Риды пройдут, а он сам переедет на Ходоре — зато по крайней мере ног не промочит.

Брат с сестрой переглянулись, и Жойен спросил:

— Откуда ты знаешь? Ты уже бывал здесь, мой принц?

— Нет, мне старая Нэн рассказывала. Видите на башне золотую корону? — На ее зубцах и вправду поблескивала облупленная позолота. — Здесь ночевала королева Алисанна, и зубцы позолотили в ее честь.

— Дорожка, говоришь? — сомневался Жойен. — Ты уверен?

— Уверен.

Мира довольно быстро отыскала начало этой дорожки — трех футов шириной, она вела прямо в озеро. Мира шла первой, шаг за шагом, нащупывая путь острогой. Хорошо был виден также конец дорожки и короткая каменная лестница, ведущая к двери в башню.

Заключительный отрезок, ступени и дверь располагались по прямой линии, и поэтому казалось, что сама дорожка тоже прямая, но это было не так. Она извивалась под водой из стороны в сторону — сначала обходила треть окружности острова, а потом поворачивала назад. Тех, кто по ней шел, можно было вдоволь и не спеша обстреливать из башни. Ходор дважды оступался на скользких камнях и вскрикивал: «ХОДОР!», но потом снова обретал равновесие. На второй раз Бран сильно испугался. Если он рухнет в озеро вместе с Ходором и своей корзиной, то свободно может утонуть, особенно если Ходор в панике забудет о его существовании, чему уже бывали примеры. Может, им и правда лучше было остаться в гостинице под яблоней, но теперь уже поздно.

К счастью, третьего раза не случилось, и вода не поднималась Ходору выше пояса, хотя Риды брели в ней по грудь. Но вскоре они уже добрались до острова и поднялись по ступенькам к башне. Дверь, еще довольно крепкая, не закрывалась до конца: ее дубовые плахи покоробились от лет. Мира распахнула ее во всю ширь, и ржавые петли завизжали. Перемычка была низкая.

— Пригнись, Ходор, — сказал Бран. Тот послушался, но Бран все-таки стукнулся головой и пожаловался: — Больно же.

— Ходор, — сказал Ходор, выпрямляясь.

Они очутились в темном помещении, где было тесно даже им четверым. Лестница слева от них вела наверх, справа — вниз. С обеих сторон ее отгораживали сетчатые двери. Такую же решетку Бран увидел прямо у себя над головой. Бойница. Хорошо, что теперь некому лить оттуда кипящее масло.

Обе двери были заперты, но их прутья совсем проржавели. Ходор ухватился за верхние и дернул, но она не поддалась. Он стал снова трясти и тянуть, осыпая их всех чешуйками ржавчины, но дверь не уступала. Не большего успеха он добился и с нижней.

— Как видно, внутрь нам не пройти, — пожала плечами Мира.

Но Бран достал руками до бойницы, тряхнул решетку, и она вывалилась, вызвав обвал ржавчины и камня.

— ХОДОР! — завопил Ходор. Решетка еще раз стукнула Брана по голове и свалилась Жойену под ноги.

— Выходит, ты сильнее Ходора, мой принц? — засмеялась Мира, и Бран покраснел.

Ходор подсадил Миру и Жойена наверх через образовавшуюся дыру, а потом они под мышки втащили Брана. С Ходором дело застопорилось — он был слишком тяжел для Ридов. В конце концов Бран велел ему поискать большие камни. На острове в таких недостатка не было. Скоро Ходор нагромоздил под бойницей целую кучу и взобрался наверх.

— Ходор, — удовлетворенно молвил он, отдуваясь и ухмыляясь им всем.

Теперь они оказались в целом лабиринте мелких клетушек, но Мира через некоторое время вывела их к лестнице. Чем выше они поднимались, тем светлее становилось. На третьем этаже в толстых стенах появились амбразуры, на четвертом — настоящие окна. Пятый, самый верхний, весь состоял из одной большой круглой комнаты, из которой двери с трех сторон выходили на маленькие каменные балконы. В четвертой находилось отхожее место, откуда нечистоты стекали по трубе прямо в озеро.

Когда, они вышли на крышу, небо совсем затянуло, и на западе стало черным-черно. Плащ Брана полоскался и щелкал на сильном ветру.

— Ходор, — отозвался на это Ходор.

Мира прошлась по кругу.

— Я чувствую себя великаншей, стоя так высоко над миром.

— На Перешейке есть деревья вдвое выше этой башни, — напомнил ей брат.

— Да, но вокруг них растут такие же высокие деревья. На Перешейке мир тесен, и небо намного меньше. А здесь… чувствуешь этот ветер, брат? Ну посмотри, каким огромным сделался мир.

Отсюда и правда было далеко видно. На юге за холмами вздымались серые и зеленые горы, а на три другие стороны, сколько видел глаз, тянулись волнистые равнины Нового Дара.

— Я надеялся увидеть отсюда Стену, — сказал разочарованный Бран. — Глупо, конечно, — до нее, наверно, еще лиг пятьдесят. — От одних этих слов он почувствовал себя усталым и сразу замерз. — Жойен, а что мы будем делать, когда дойдем до Стены? Дядя всегда говорил, что она очень большая. Вышиной она семьсот футов и такая толстая, что ворота в ней больше похожи на ледяные туннели. Как нам перебраться на ту сторону, чтобы найти трехглазую ворону?

— Я слышал, вдоль всей Стены стоят заброшенные замки, — ответил Жойен. — Крепости, построенные Ночным Дозором, но теперь пустующие. Мы пройдем через один из них.

Старая Нэн называла их «призрачными замками», а мейстер Лювин однажды заставил Брана заучить все их названия наизусть Это далось ему нелегко: всего замков девятнадцать, хотя заселенными даже в лучшие времена бывали не больше семнадцати. На пиру в честь приезда короля Роберта Бран перечислил их все дяде Бенджену — сначала с востока на запад, потом с запада на восток. Бенджен Старк тогда засмеялся и сказал: «Ты знаешь их лучше, чем я, Бран. Пожалуй, Первым Разведчиком следует назначить тебя, а я останусь здесь». Это было еще до того, как Бран упал и сломался. Когда он очнулся и увидел, что стал калекой, дядя уже вернулся в Черный Замок.

— Дядя говорил, что когда замок покидают, его ворота запечатывают льдом и камнем.

— Значит, нам придется открыть их заново, — сказала Мира.

— Нет, этого нельзя делать, — обеспокоился Бран. — Мало ли что может пройти через них с той стороны. Надо идти в Черный Замок и попросить лорда-командующего, чтобы он пропустил нас.

— Черного Замка мы должны избегать так же, как избегали Королевского тракта, — возразил Жойен. — Там живут несколько сотен человек.

— Так ведь это же братья Ночного Дозора. Они дают клятву не участвовать в войнах.

— Это так, но хватит и одного клятвопреступника, чтобы выдать тебя островитянам или Бастарду Болтонскому. Кроме того, у нас нет уверенности, что Дозор позволит нам пройти. Они могут задержать нас или отослать обратно.

— Но мой отец был другом Дозора, а мой дядя — Первый Разведчик. Может, он знает, где живет трехглазая ворона. И Джон теперь тоже в Черном Замке. — Бран очень надеялся повидаться с Джоном и с дядей. Последние черные братья, посетившие Винтерфелл, говорили, что Бенджен Старк ушел в разведку и пропал, но теперь он уже, конечно, нашелся. — Может быть, нам даже лошадей дадут.

— Тихо. — Жойен, заслонив глаза рукой, смотрел в сторону заходящего солнца. — Там что-то движется… вроде бы всадник. Видите?

Бран тоже заслонил глаза и вдобавок прищурился. Сначала он не видел ничего, потом ему показалось, что это бегущий Лето. Но нет, это и правда был человек верхом на коне — слишком далеко, чтобы разглядеть еще что-нибудь.

— Ходор! — Ходор тоже держал руку над глазами, но смотрел не в ту сторону. — Ходор!

— Он не спешит, — сказала Мира, — но едет, по-моему, сюда, в деревню.

— Пойдемте-ка внутрь, пока он нас не увидел, — сказал Жойен.

— Лето должен быть где-то поблизости, — забеспокоился Бран.

— С Лето ничего не случится, — успокоила его Мира. — Этот человек одинок, и конь у него устал.

Они сошли вниз, и в этот самый миг на камень плюхнулись первые увесистые капли, а вскоре дождь полил вовсю. Даже сквозь толстые стены было слышно, как он лупит по озеру. Они сидели на полу в круглой комнате, а вокруг быстро темнело. Северный балкон выходил на деревню, и Мира выползла туда на животе, чтобы посмотреть, куда девался всадник.

— Он укрылся в разрушенной гостинице, — доложила она, вернувшись. — И, кажется, разводит огонь в очаге.

— Вот бы и нам развести огонь, — сказал Бран. — Я замерз. Под лестницей лежит поломанная мебель, я видел. Ходор может порубить ее, и мы согреемся. Ходору понравилась эта мысль, и он с надеждой произнес:

— Ходор.

— Огонь — это дым, — возразил Жойен, — а дым с этой башни виден далеко.

— Кто его здесь увидит? — заспорила с ним сестра.

— В деревне человек.

— Всего один.

— Довольно и одного, чтобы выдать Брана его врагам. У нас еще осталась половина вчерашней утки. Давайте поедим и отдохнем. Утром тот человек поедет своей дорогой, а мы пойдем своей.

Жойен, как всегда, настоял на своем, и Мира поделила утку на четверых. Вчера она поймала птицу сетью, когда та хотела взлететь со своего болотца. Холодная утка была не такая вкусная, как свежезажаренная, но голод они все-таки утолили. Бран и Мира ели грудку, Жойен — бедро, Ходор обглодал крыло и ножку, бормоча «Ходор» и облизывая пальцы. Сегодня была очередь Брана рассказывать, и он рассказал о другом Брандоне Старке, Корабельщике, ходившем на тот берег Закатного моря.

Когда утка и рассказ подошли к концу, собрались сумерки. Дождь продолжал лить. Бран думал о том, где бродит Лето и удалось ли ему поймать оленя.

Серый сумрак, наполнивший башню, постепенно сменялся тьмой. Ходор, не находя себе места, ходил кругами вдоль стен и каждый раз заглядывал в отхожее место, словно не мог запомнить, что там такое. Жойен, прячась во мраке, стоял у северного балкона и смотрел наружу. Далеко на севере сверкнула молния, на миг осветив башню. Ходор подскочил и замычал в испуге. Гром раздался, когда Бран сосчитал до восьми, и Ходор крикнул:

— Ходор!

Хоть бы Лето не испугался. Собаки в Винтерфелле боялись грозы, как и Ходор. Надо бы выйти, поискать его, успокоить…

Молния сверкнула снова, и теперь гром загремел на счет шесть.

— Ходор! — снова завел великан. — ХОДОР! ХОДОР! — И схватил свой меч, словно собираясь сразиться с бурей.

— Успокойся, Ходор, — сказал Жойен. — Бран, скажи ему, чтобы он не кричал. Ты можешь забрать у него меч, Мира?

— Попробую.

— Ходор, тихо, — сказал Бран. — Успокойся. Хватит тебе ходорить. Сядь.

— Ходор? — Конюх послушно отдал меч Мире, но вид у него был растерянный.

Жойен снова вгляделся во мрак и вдруг ахнул.

— Что случилось? — спросила Мира.

— В деревне люди.

— Кроме того, которого мы видели?

— Да. Вооруженные. Я видел у них топоры и копья. — Никогда еще голос Жойена не звучал так по-ребячьи. — Они шли под деревьями.

— Сколько их?

— Много. Не могу сосчитать.

— Конные?

— Нет, пешие.

— Ходор, — испуганно сказал Ходор. — Ходор. Ходор.

Бран и сам немного испугался, но не хотел показывать этого перед Мирой.

— А вдруг они придут сюда?

— Не придут. — Мира села рядом с ним. — Зачем им это надо?

— Чтобы укрыться, — мрачно сказал Жойен. — Если буря не утихнет. Мира, ты не могла бы спуститься и запереть дверь?

— Я ее даже закрыть не смогу, так она перекосилась. Через решетку им все равно не пройти.

— Кто знает. Они могут сломать замок или петли или пролезут через бойницу, как мы.

Молния прорезала небо, Ходор заскулил, и над озером прокатился гром.

— ХОДОР! — взревел он, зажав уши, и заковылял по кругу в темноте. — ХОДОР! ХОДОР! ХОДОР!

— НЕТ! — заорал на него Бран. — ПЕРЕСТАНЬ ХОДОРИТЬ!

Но пользы это не принесло.

— ХООООООДОР! — стонал великан. Мира попыталась поймать его и успокоить, но он отшвырнул ее в сторону. — ХООООООООООООООООДОР! — Молния сверкнула снова — теперь уже Бран, Мира и даже Жойен кричали хором, пытаясь заставить его замолчать.

— Да тихо ты! — взвизгнул Бран, пытаясь словить Ходора за ногу, когда тот пробегал мимо.

Ходор споткнулся и внезапно умолк. Мотая головой, он уселся на пол и даже не обратил внимания на очередной раскат грома. Трое остальных едва осмеливались дышать.

— Бран, что ты с ним сделал? — прошептала Мира.

— Ничего. Я не знаю. — И все-таки он что-то сделал. Он потянулся к нему, как к Лету, и на долю мгновения сам стал Ходором. Бран испугался.

— Там, на берегу, что-то происходит, — сказал Жойен. — Кажется, я видел, как кто-то из них показывает на башню.

«Не стану я бояться», — сказал себе Бран. Он принц Винтерфелла, сын Эддарда Старка, почти что взрослый мужчина и к тому же оборотень, а не какой-нибудь малыш вроде Рикона. Лето не стал бы бояться.

— Это скорее всего люди Амберов, — сказал он. — Или Кнотты, или Норри, или Флинты с гор, а может, даже братья Ночного Дозора. Какие на них плащи, Жойен, — черные?

— Ночью все плащи черные, мой принц. Молния слишком быстро гаснет, чтобы рассмотреть, что на них надето.

— Черные братья были бы конные, разве нет? — насторожилась Мира. Брану в голову пришла еще одна мысль.

— Не важно, кто они. Сюда они все равно не доберутся, если у них нет лодки и они не знают про дорожку.

— Про дорожку? — Мира взъерошила Брану волосы и поцеловала его в лоб. — Милый ты наш принц! А ведь он прав, Жойен: про дорожку они не знают. А если б и знали, то все равно не нашли бы ее ночью и в дождь.

— Ночь когда-нибудь да кончится. Если они останутся тут до утра… — Жойен помолчал и сказал: — Они раздувают огонь, который разжег тот, первый. — Снова вспыхнула молния, наполнив башню светом и четкими тенями. Ходор раскачивался, мурлыча что-то себе под нос.

В этот яркий миг Бран почувствовал страх Лета. Он закрыл два глаза, открыл третий, человечья кожа сползла с него, как плащ, и он оставил башню позади.

…И очутился под дождем с набитым олениной брюхом. Он затаился в кустах, а небо над ним сверкало и гремело. Запах гнилых яблок и мокрых листьев почти заглушал человечий дух, но и он тоже чувствовался. Люди двигались под деревьями, позвякивая своими твердыми шкурами. Мимо прошагал человек с палкой — натянутая на голову шкура делала его слепым и глухим. Волк обошел его, прокравшись за мокрым терновым кустом и под голыми ветками яблони. Он слышал людские разговоры, и сквозь запахи дождя, листьев и лошади пробивался резкий красный смрад страха.

Джон

Под ногами расстилался буро-зеленый ковер из палых листьев и сосновых игл, еще сырой после недавних дождей и чмокающий во время ходьбы. Вокруг стояли огромные голые дубы, высокие страж-деревья и целые полчища гвардейских сосен. На холме виднелась еще одна заброшенная башня, почти до самой вершины заросшая толстым зеленым мхом.

— Кто построил их все — какой-нибудь король? — спросила Игритт.

— Нет, простые люди, которые здесь жили.

— Куда же они все подевались?

— Умерли или ушли отсюда. — Земли Брандонова Дара обрабатывались несколько тысяч лет, но теперь в захиревшем Дозоре не стало рук, чтобы распахивать поля, разводить пчел и ухаживать за садами, и дикая природа отвоевывала назад возделанные угодья и человеческие жилища. Здесь, на Новом Даре, было прежде много деревень, чьи жители платили Дозору оброк или работали на него, но и они почти все опустели.

— Дураки же они были, что бросили такой замок, — сказала Игритт.

— Это всего лишь башня, и жил в ней какой-то мелкий лорд со своей семьей и немногими домочадцами. Во время набегов он зажигал сигнальный костер у себя на крыше. Винтерфеллские башни втрое выше, чем эта.

Игритт взглянула на Джона с явным недоверием.

— Как могут люди строить такие высокие здания без помощи великанов?

По легенде, великаны действительно помогали Брандону-Строителю возводить Винтерфелл, но Джону не хотелось упоминать об этом.

— Очень даже могут. В Староместе есть башня, которая выше Стены. — Джон видел, что Игритт ему не верит. Вот если бы показать ей Винтерфелл… сорвать ей цветок в его теплицах, пригласить на пир в Великий Чертог, сводить ее к каменным королям на своих тронах. Они выкупались бы с ней в горячих прудах и предались любви под сердце-деревом, чтобы видели старые боги.

Заманчивая мечта, но Винтерфелл — не его дом, чтобы привозить туда кого-то. Замок принадлежит его брату, Королю Севера, а он всего лишь Сноу, а не Старк. Бастард, клятвопреступник и предатель.

— Мы могли бы потом вернуться и поселиться в этой башне. Хочешь, Джон Сноу? После?

После. Это слово пронзало его, как копье. После войны. После победы. После того, как одичалые проломят Стену.

Его лорд-отец говорил, что надо бы создать новых лордов и расселить их в заброшенных крепостях, чтобы они служили щитом против одичалых. Чтобы осуществить это, Дозору пришлось бы уступить значительную часть Дара, но дядя Бенджен полагал, что лорда-командующего можно будет уговорить, если новые лорды будут платить подати Черному Замку, а не Винтерфеллу. «Но с этим придется подождать до весны, — сказал лорд Эддард. — Людей даже землями и титулами не заманишь на Север, когда зима близко».

Если бы все пошло как задумано, будущей весной Джон мог бы занять одну из этих башен от имени своего лорда-отца. Но лорд Эддард мертв, его брат Бенджен пропал без вести, и щит, о котором они мечтали, никогда не будет выкован.

— Эта земля принадлежит Дозору, — сказал Джон.

Игритт сердито раздула ноздри.

— Но здесь никто не живет.

— Потому что ваши одичалые всех разогнали.

— Значит, здесь жили одни трусы. Если твоя земля тебе дорога, за нее надо сражаться.

— Может, им надоело сражаться. Надоело каждый раз запирать двери на ночь и бояться, как бы кто-нибудь вроде Гремучей Рубашки не выломал их и не увез твою жену. Надоело, что у них забирают весь урожай и все добро, какое есть. Проще уйти туда, где разбойники тебя не достанут. — Но если Стена падет, от разбойников на всем Севере не станет покоя.

— Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Крадут только дочерей, а не жен. И это вы воры, а не мы. Вы захапали себе весь мир и поставили Стену, чтобы отгородиться от вольного народа.

— Да ну? — Иногда Джон забывал, до чего она дикая, но Игритт ему быстро напоминала. — Как же это так получилось?

— Боги создали землю для всех людей, но потом пришли короли с коронами и стальными мечами и потребовали ее себе. Мои деревья, говорили они, — не ешьте с них яблок. Мой ручей — не ловите в нем рыбу. Моя земля, мой замок, моя дочь, уберите руки, не то я отрублю их, но если вы поклонитесь мне, я, может, и дам вам понюхать. Вы обзываете нас ворами, но вор хотя бы должен быть храбрым, умным и ловким, а поклонщик только и умеет, что кланяться.

— Харма и Мешок Костей приходят не за рыбой и яблоками. Они берут мечи и топоры, пряности, шелк и меха. Они хватают каждую монету и каждое колечко, какие им попадутся, бочки с вином летом и бочки с солониной зимой, а женщин забирают во всякое время и тащат все это за Стену.

— Ну и что? Пусть бы меня лучше украл сильный мужчина, чем отец отдал бы какому-нибудь слабаку.

— Хорошо тебе говорить. А если бы тот, кто тебя украл, был тебе противен?

— Если он сумел меня украсть, значит, он проворный, хитрый и храбрый, и сыновья от него родятся такие же. Почему он должен быть мне противен?

— Может, он никогда не моется, и от него разит, как от медведя.

— Тогда я спихнула бы его в ручей или водой бы окатила. Да от мужчин и не должно пахнуть цветами.

— Что в них плохого, в цветах?

— Ничего — для пчелки. Мне подавай вот это. — Рука Игритт метнулась к его ширинке, но Джон перехватил ее.

— А если бы мужчина, укравший тебя, пил горькую? Если бы он был жестоким? — Джон стиснул пальцы, чтобы до Игритт лучше дошло. — Если бы он тебя бил?

— Я бы перерезала ему глотку, пока он спал. Ты ничего не знаешь, Джон Сноу. — И она вывернулась от него, как угорь.

Он знал одно: она дикая душой и телом. Об этом легко забыть, когда они смеются или целуются, но потом кто-нибудь непременно говорит или делает то, что напоминает им о стене между их мирами.

— Либо женщина, либо нож — и то и другое мужчина иметь не может. Наши матери сызмальства учат этому дочек. — Игритт с вызовом тряхнула своей рыжей гривой. — И землей человек владеть не может, как не может владеть морем или небом. Твои поклонщики думают иначе, но Манс покажет вам, что вы ошибаетесь.

Красиво сказано, да только пустые это слова. Джон оглянулся, чтобы убедиться, что магнар их не слышит. Эррок, Чирей и Пеньковый Дан шли в нескольких ярдах за ними, но не обращали на них внимания. Чирей, как обычно, жаловался на свою задницу.

— Игритт, — сказал Джон вполголоса, — Мансу не выиграть эту войну.

— Ты ничего не знаешь, Джон Сноу. Ты еще не видел, как сражается вольный народ!

Одичалые дерутся как герои или как демоны, в зависимости от того, кто говорит, но кончается это всегда одним и тем же. Они дерутся с бесшабашной отвагой, и каждый сам себе голова.

— Я не сомневаюсь, что все вы храбрецы, но в битве дисциплина всегда берет верх над доблестью. Рано или поздно Манс потерпит поражение, как все Короли за Стеной до него. И когда это случится, ты умрешь. Вы все умрете.

Игритт посмотрела на него с такой злобой, как будто хотела его ударить.

— Не вы, а мы. Ты тоже. Ты больше не ворона, Джон Сноу. Я поклялась в этом, и ты лучше меня не подводи. — Она прижала его к дереву и поцеловала прямо в губы у всех на виду. Кригг-Козел стал подзадоривать ее, кто-то еще засмеялся. Джон, несмотря на все это, поцеловал ее в ответ. Когда они наконец оторвались друг от друга, Игритт пылала румянцем. — Ты мой, — шепнула она. — Ты мой, а я твоя. Умирать так умирать, Джон Сноу, — все когда-нибудь умирают. Но сначала мы поживем.

— Да. — У него перехватило горло. — Сначала поживем.

На это она усмехнулась, показав кривые зубы, которые он успел полюбить. Дикая душой и телом, с едкой печалью, снова подумал он. Пальцы его правой руки привычно согнулись и разогнулись. Что сделала бы Игритт, если бы знала, что у него на сердце? Как бы она поступила, если бы он усадил ее рядом с собой и признался, что остается сыном Неда Старка и братом Ночного Дозора? Выдала бы его? Он надеялся, что нет, но рисковать не смел. Слишком много жизней зависит от того, доберется ли он до Черного Замка раньше магнара… и сумеет ли он сбежать от одичалых.

Они спустились на южную сторону Стены у Серого Дозора, покинутого двести лет назад. Один пролет его огромной каменной лестницы уже сто лет как обвалился, но спускаться все равно было куда легче, чем подниматься. Оттуда Стир сразу увел их в глубину Дара, чтобы избежать караулов дозора. Кригг-Козел обходил стороной немногие населенные деревни, еще оставшиеся в этих краях. Не считая нескольких круглых башен, торчавших в небе, как каменные пальцы, они не видели никаких следов человека. Никем не замеченные, они шли по мокрым холмам и продутым ветром равнинам.

«Ты не должен колебаться, что бы от тебя ни потребовали, — сказал Джону Полурукий. — Дели с ними дорогу, еду, сражайся с ними рядом, сколько будет нужно». Джон проехал с ними много лиг и еще больше прошел пешком, делил с ними хлеб и соль, а с Игритт даже спал под одним одеялом, но они ему по-прежнему не доверяли. Тенны следили за ним днем и ночью, и он не мог уйти. Еще немного — и будет поздно.

Сражайся с ними рядом, сказал Куорен, прежде чем погиб от Длинного Когтя… но до этого пока еще не дошло. Если Джон прольет братскую кровь, он пропал, и не будет ему места по эту сторону Стены.

После каждого дневного перехода магнар требовал его к себе и спрашивал о Черном Замке, его гарнизоне и мерах защиты. Джон лгал, когда хватало смелости, и прикидывался незнающим, когда мог, но Кригг-Козел и Эррок тоже присутствовали при этом. Им было известно довольно много, и приходилось соблюдать осторожность. Слишком откровенная ложь могла выдать его.

Правда, однако, была ужасна. Черный Замок ничем не защищен, кроме самой Стены. Там нет даже деревянного палисада или земляного вала. Так называемый «замок» — всего лишь кучка башен и прочих строений, две трети которых совсем развалилось. Что до гарнизона, Старый Медведь увел с собой двести человек, и Джон не знал, вернулись они или нет. В замке осталось около четырех сотен, но почти все они строители или стюарды, а не разведчики.

Тенны — закаленные воины, более дисциплинированные, чем большинство одичалых; поэтому Манс, несомненно, их и выбрал. А среди защитников Черного Замка будут слепой мейстер Эйемон и его подслеповатый стюард Клидас, однорукий Донал Нойе, вечно пьяный септон Селладор, глухой Дик Фоллард, трехпалый повар Хобб, старый сир Винтон Стаут, а также Халдер, Жаба, Пип, Албетт и другие мальчишки, проходившие обучение вместе с Джоном. Командует ими Боуэн Мурш, краснолицый и толстый Первый Стюард, которого лорд Мормонт назначил кастеляном в свое отсутствие. Скорбный Эдд прозвал его Гранатом, и это подходило Муршу так же, как Мормонту — «Старый Медведь». «Он как раз тот человек, кого надо выставить вперед, когда враги показались в поле, — говорил Эдд своим обычным унылым голосом. — Он их мигом всех пересчитает. В счете он настоящий демон».

Если магнар нападет врасплох, там будет кровавая бойня. Ребят перебьют прямо в постелях — они не успеют даже сообразить, что произошло. Надо предупредить их, но как? Джона никогда не посылают на фуражировку или на охоту, даже в караул одного не выставляют. Кроме того, он боялся за Игритт. С собой ее брать нельзя, а если он ее бросит, магнар заставит ее ответить за его предательство. Два сердца, которые бьются, как одно…

Они каждую ночь спали под одними шкурами, и он привык, что ее голова лежит у него на груди и рыжие волосы щекочут ему подбородок. Ее запах стал частью его самого. Ее кривые зубки, ее грудь в его ладони, вкус ее губ… все это было его радостью и отчаянием. Может быть, его лорд-отец чувствовал то же самое к его матери, кем бы она ни была? Игритт — это западня, в которую загнал Джона Манс-Разбойник.

Каждый день, проведенный им с одичалыми, делал предстоящее еще тяжелее. Он должен придумать, как ему предать этих людей, и когда он предаст их, они погибнут. Он не хотел их дружбы, как не хотел любви Игритт, и все-таки… тенны говорили на древнем языке и редко обменивались с ним хотя бы словом, но с разведчиками Ярла дело обстояло иначе. Джону помимо воли пришлось узнать их поближе: тощего тихого Эррока и общительного Кригга-Козла, юных Кворта и Боджера, Пенькового Дана, изготовителя веревок. Хуже всех был Дел, ровесник Джона; он постоянно мечтал вслух о девушке-одичалой, которую задумал украсть. «Она счастливая, как твоя Игритт. Ее тоже поцеловал огонь».

Джон каждый раз прикусывал язык. Он не хотел ничего знать ни о девушке Дела, ни о матери Боджера, ни о приморской деревне, где родился Хенк-Шлем, ни о желании Кригга навестить зеленых людей на Острове Ликов, ни о том, как лось загнал Недотепу на дерево. Он не хотел слышать о чирьях на заднице Чирея, о том, сколько может выпить Камнепалый и как младший братишка Кворта упрашивал его не ходить с Ярлом. Кворту не могло быть больше четырнадцати, но он уже украл себе жену, и она ожидала ребенка. «Может, он у нас родится в каком-нибудь замке, — загадывал парень, — прямо как лорд!» «Замки», под которыми он разумел сторожевые башни, произвели на него сильное впечатление.

Где-то теперь Призрак? Отправился в Черный Замок или бегает с волчьей стаей в лесу? Джон не чувствовал его даже во сне, и ему казалось, что он лишился части себя. Ему было одиноко, несмотря на спящую рядом Игритт, и он не хотел умирать в одиночестве.

В этот день деревья стали редеть, и они вышли на холмистую равнину. Трава доходила им до пояса, и ветер, налетая порой, качал колосья дикой пшеницы, но в целом день был теплый и ясный. Однако к закату на западе стали собираться тучи. Вскоре они закрыли оранжевое вечернее солнце, и Ленн предсказал, что будет буря. Его мать была лесной ведьмой, и все разведчики признавали за ним дар предсказывать погоду.

— Тут поблизости есть деревня, — сказал магнару Кригг-Козел. — Милях в двух или трех. Грозу можно переждать там. — Стир тут же дал согласие.

Уже давно стемнело, и гроза бушевала вовсю, когда они добрались до места. Деревня стояла у озера, и жители покинули ее так давно, что большинство домов разрушилось. Даже маленькая бревенчатая гостиница, когда-то, наверно, являвшая отрадное зрелище для глаз путника, осталась без крыши. Незавидное убежище, мрачно подумал Джон. При вспышках молнии он разглядел на островке посреди озера круглую каменную башню, но без лодки до нее было не добраться.

Эррок и Дел, отправившись вперед, обшарили развалины, но Дел почти тотчас же вернулся. Стир остановил колонну и выслал на подмогу дюжину своих теннов с копьями. Теперь и Джон заметил красное зарево над гостиничной трубой. Значит, они здесь не одни. Страх свернулся в нем кольцами, как змея. Послышалось ржание лошади, потом крики. Дели с ними дорогу и еду и сражайся с ними рядом, сказал Куорен.

Однако и на этот раз обошлось без боя.

— Там только один человек, — доложил Эррок. — Старик с лошадью.

Магнар выкрикнул приказ на древнем языке, и двадцать теннов расположились кольцом вокруг деревни, а остальные принялись обыскивать дома, чтобы убедиться, что там больше никто не прячется. Лазутчики Ярла ввалились в лишенную крыши гостиницу, толкая друг друга, чтобы подойти поближе к очагу. Ветки, которые наломал старик, давали больше дыма, чем тепла, но в такую дождливую ночь любое тепло было желанным. Двое теннов бросили старика наземь и обыскали. Еще один держал его лошадь, и трое рылись в седельных сумках.

Джон отошел. Под ногой чавкнуло гнилое яблоко. Стир убьет старика. В Сером Дозоре магнар заявил, что все поклонщики, которые им встретятся, будут тут же преданы смерти, чтобы не подняли тревогу. Дели с ними дорогу и еду, сражайся с ними рядом. Значит ли это, что он должен молчать, когда старику перережут горло?

На краю деревни Джон столкнулся с одним из выставленных Стиром часовых. Тенн проворчал что-то на древнем языке и ткнул копьем в сторону гостиницы: ступай, мол, восвояси. «Вся беда в том, что я там не свой», — подумал Джон.

Он пошел к озеру и нашел почти сухое место под глинобитной стеной полуразрушенного дома. Там и нашла его Игритт — он сидел и смотрел на рябящее под дождем озеро.

— Я знаю это место, — сказал он ей, когда она села рядом. — Эта башня… погляди на ее верхушку, когда будет молния, и скажи мне, что видишь.

— Ладно. Тенны говорят, что слышали оттуда шум — будто кричал кто-то.

— Это гром.

— Нет, они говорят — кричали. Может, там привидения водятся.

Башня, чернеющая под дождем на своем каменистом острове, и впрямь напоминала обитель призраков.

— Пошли посмотрим, — предложил Джон. — Больше, чем теперь, мы все равно не промокнем.

— Это вплавь-то? В грозу? — засмеялась Игритт. — Ты это придумал, чтобы я разделась, Джон Сноу?

— Для этого и придумывать ничего не надо, — поддразнил ее он. — Может, ты просто плавать не умеешь? — Сам Джон плавал хорошо — он обучался этому в большом рву Винтерфелла.

Игритт дала ему тумака.

— Ничего ты не знаешь, Джон Сноу. Я плаваю как рыба. Сам увидишь.

— Рыба, горная коза, лошадка… слишком много в тебе всякой живности, Игритт. Но если это то самое место, что я думаю, плыть нам не придется. Мы перейдем туда на ногах.

— По воде? — воззрилась на него Игритт. — Это какое-то южное колдовство?

— Нет… — начал он, но тут прямо в озеро ударила молния, и на миг все стало видно, как днем. Вслед за этим громыхнуло так оглушительно, что Игритт зажала уши.

— Ну что, видела? — спросил ее Джон, когда гром откатился прочь и ночь снова сделалась черной.

— Там что-то желтеет, — сказала она. — Ты про это? Камни, которые торчат у нее на верхушке, желтые.

— Они называются крепостными зубцами. Когда-то давно их позолотили — это Корона Королевы.

Башня на озере снова едва виднелась во мраке.

— В ней жила королева? — спросила Игритт.

— Только ночевала. — Ему рассказывала эту историю старая Нэн, но мейстер Лювин подтвердил, что это правда. — Алисанна, жена Джейехериса Умиротворителя. Его прозвали Старым Королем, потому что он долго правил, но на Железный Трон он взошел молодым. В те дни он вознамерился объехать все свое государство. В Винтерфелл он прибыл со своей королевой, шестью драконами и половиной своего двора. Пока король обсуждал дела с Хранителем Севера, Алисанне стало скучно, поэтому она села на своего дракона Среброкрылого и полетела на север, посмотреть Стену. Эта деревня — одно из мест, где она останавливалась. После этого здешние жители позолотили верхушку своей башни в память о короне королевы, которая провела у них ночь.

— Я никогда не видела дракона, — сказала Игритт.

— Их никто не видел. Последний дракон умер лет сто назад. Но королева побывала здесь намного раньше.

— Ты говоришь, ее звали Алисанна?

— Да. Добрая королева Алисанна. Один из замков Стены тоже назван в ее честь: Врата Королевы. До ее посещения он назывался «Снежные Врата».

— Будь она доброй, она снесла бы эту Стену.

«Ну уж нет, — подумал Джон. — Стена защищает государство от Иных… и от таких, как ты, моя милая».

— У меня был один друг, который все время толковал о драконах. Карлик. Он…

— ДЖОН СНОУ! — Перед ними вырос один из теннов. — Магнар зовет. — Тенн, кажется, был тот самый, который нашел Джона в лесу у пещеры в ночь накануне подъема на Стену, но Джон не был в этом уверен. Игритт отправилась с ним. Стир каждый раз хмурился при виде ее, но когда он пытался отослать ее прочь, она напоминала ему, что она вольная женщина, а не какая-нибудь поклонщица. Захочет — уйдет, захочет — придет.

Магнар стоял под деревом, росшим внутри бывшей гостиницы. Его пленник стоял на коленях у очага, в окружении копий и бронзовых мечей. Глядя на вошедших, он не произнес ни слова. Дождь стекал по стенам и поливал последние удержавшиеся на дереве листья, от огня густо валил дым.

— Он должен умереть, — сказал Стир. — Сделай это, ворона.

Старик, окруженный одичалыми, молча смотрел на Джона. Среди дождя и дыма, при тусклом свете огня, он вряд ли мог рассмотреть, что Джон одет в черное, не считая овчинного плаща. Или все-таки мог?

Джон вынул из ножен Длинный Коготь. Дождь омыл сталь, и огонь прочертил по краю оранжевую линию. Какой-то жалкий огонек стоил человеку жизни. Джон вспомнил, что сказал Куорен Полурукий, когда они увидели костер на Воющем перевале. «Огонь там наверху — это жизнь, но может стать и смертью». Но это было высоко в Клыках Мороза, за Стеной, где нет никаких законов, а здесь Дар, находящийся под защитой Ночного Дозора и Винтерфелла. Здесь человек имеет право развести костер, не опасаясь умереть за это.

— Почему ты медлишь? — спросил Стир. — Убей его, и покончим с этим.

Пленник и теперь промолчал. «Сжальтесь», — мог бы сказать он, или: «Вы забрали у меня лошадь, деньги и провизию — оставьте хотя бы жизнь», или: «Нет, прошу вас, я ведь ничего вам не сделал». Он мог бы сказать тысячу разных вещей, или заплакать, или воззвать к своим богам. Впрочем, никакие слова не спасли бы его теперь, и он, наверно, это знал. Поэтому он не говорил ничего и только смотрел на Джона обвиняющим и в то же время просящим взглядом.

«Ты не должен колебаться, что бы от тебя ни потребовали. Дели с ними дорогу и еду, сражайся с ними рядом…» Но этот старик не оказывал сопротивления. Ему не повезло, вот и все. Кто он, откуда ехал и куда направлялся на этой своей вислозадой кляче — все это больше не имело значения.

Он стар, говорил себе Джон. Ему все пятьдесят, а то и шестьдесят. Он жил дольше многих других. Тенны все равно его убьют, мне его не спасти. Длинный Коготь казался тяжелым, как свинец, неподъемным. Старик все смотрел на него глазами большими и черными, как два колодца. Сейчас Джон провалится в них и утонет. Магнар тоже смотрел на него, и Джон явственно чувствовал его недоверие. Этот человек — покойник. Какая разница, от чьей руки он умрет, от моей или от чужой? Довольно будет одного удара, скорого и чистого. Длинный Коготь выкован из валирийской стали. Как и Ланд. Джон вспомнил другую смерть, стоящего на коленях дезертира, голову, скатившуюся у него с плеч, яркую кровь на снегу… отцовский меч, отцовские слова, отцовское лицо…

— Сделай это, Джон Сноу, — поторопила Игритт. — Так надо. Это всем докажет, что ты не ворона, а вольный человек.

— Старик виноват только в том, что сидел у костра.

— Орелл тоже сидел у костра, однако его ты убил не задумываясь. — Взгляд Игритт, устремленный на него, был тяжел. — И меня хотел убить — пока не увидел, что я женщина — спящую.

— Это другое. Вы были воины… часовые.

— Верно, а вы, вороны, не хотели, чтобы вас видели. Вот и мы не хотим. Это одно и то же. Убей его.

Джон повернулся к старику спиной.

— Нет.

Магнар приблизился к нему, высокий, холодный и грозный.

— Да. Я приказываю.

— Ты командуешь теннами, а не вольным народом, — сказал ему Джон.

— Я не вижу здесь вольных людей — только ворону и его жену.

— Я не воронья жена! — Игритт выхватила из ножен свой нож. Сделав три быстрых шага, она сгребла старика за волосы, запрокинула ему голову и перерезала горло от уха до уха. Он и умер молча, не вскрикнув. — Ничего, ничего ты не знаешь, Джон Сноу! — крикнула Игритт и швырнула ему под ноги окровавленный нож.

Магнар сказал что-то на древнем языке — должно быть, приказал своим теннам убить Джона, но Джону не довелось узнать, так ли это. Молния разодрала небо, ударив в вершину башни на озере. Они ощутили запах разряда, и раскат грома поколебал самую ночь.

Еще миг — и в их круг ворвалась смерть.

Молния ослепила Джона, но он все-таки увидел эту верткую тень, прежде чем услышал первый вопль. Первый тенн умер, как и старик, с разодранным горлом. Свет померк, тень с рычанием метнулась в другую сторону, и второй тенн рухнул наземь. Слышались проклятия, крики, вопли боли. Чирей шарахнулся назад, сбив с ног трех человек у себя за спиной. Призрак, на один безумный миг подумал Джон. Призрак перебрался через Стену. Но молния опять превратила ночь в день, и он увидел волка, стоящего с окровавленной мордой на груди у Дела. Волк был серый.

Тьма вновь обрушилась на них с ударом грома. Тенны тыкали копьями в снующего туда-сюда волка. Кобыла старика, обезумев от запаха крови, встала на дыбы, молотя копытами в воздухе. Длинный Коготь все еще оставался в руке у Джона, и он понял, что лучшего случая у него не будет.

Он зарубил первого, кто ему подвернулся, отшвырнул в сторону второго, замахнулся на третьего. Кто-то выкрикнул его имя, но он не разобрал кто — Игритт или магнар. Тенну, державшему лошадь, было не до того, чтобы смотреть по сторонам. Легким как перышко Длинным Когтем Джон ударил его сзади по ноге, и клинок вошел до кости. Одичалый упал. Джон успел словить лошадь за гриву левой рукой и вскочил ей на спину. Кто-то схватил его за лодыжку. Он рубанул сверху вниз и увидел залившееся кровью лицо Боджера. Лошадь рванула с места, ударив копытом в висок какого-то тенна.

В следующий миг они уже неслись прочь. Джон не пытался править лошадью — ему стоило больших усилий удержаться на ней во время этой бешеной скачки. Мокрая трава хлестнула его по лицу, чье-то копье пролетело у самого уха. Если лошадь сломает ногу, меня догонят и убьют, думал он, но старые боги сопутствовали ему, и лошадь не упала. Молния сверкнула снова, гром прокатился по равнине, и крики затихли вдали.

Долгое время спустя дождь перестал. Джон оказался один среди моря высокой черной травы. В правом бедре пульсировала боль, и он с удивлением увидел торчащую там стрелу. Когда же это случилось? Он ухватился за древко и потянул, но наконечник засел глубоко в мякоти, и попытка вытащить его вызвала мучительную боль. Джон попытался вспомнить то, что произошло в гостинице, но в памяти остался только зверь, серый, поджарый и страшный. Он слишком велик для обычного волка — значит это лютоволк. Никогда еще Джон не видел, чтобы зверь двигался с такой быстротой. Словно серый ветер… Что, если Робб вернулся на Север?

Джон потряс головой. Нет, это слишком тяжело — думать… о волке, о старике, об Игритт, обо всем…

Он кое-как слез с кобылы. Раненая нога подогнулась, и он с трудом сдержал крик. Ох и намучается он — но стрелу надо вытащить, и медлить с этим нет смысла. Джон зажал оперение в кулаке, набрал воздуху и протолкнул стрелу вперед. Боль была такая, что он тут же остановился, кряхтя и ругаясь. Кровь хлестала из него, как из резаной свиньи, но с этим пока ничего нельзя было поделать. Джон попробовал еще раз… и снова остановился, весь дрожа. Еще… на этот раз он заорал, но наконечник вышел с той стороны бедра. Джон прижал к телу окровавленные штаны, сморщился и медленно вытянул стрелу из ноги. Он так и не понял, как ему удалось сделать это, не потеряв сознания.

Он долго лежал на земле, сжимая в руке свой трофей и истекая кровью, слишком слабый, чтобы шевелиться. Потом до него дошло, что он умрет, если чего-нибудь не предпримет. Джон подполз к мелкому ручью, из которого пила его лошадь, промыл ногу холодной водой и завязал полоской, оторванной от подкладки плаща. Стрелу он тоже вымыл. Какое на ней оперение — серое или белое? Игритт оперяла свои стрелы бледно-серыми гусиными перьями. Не она ли выстрелила в него, когда он умчался прочь? Джон не винил ее. Он хотел бы только знать, в него она целила или в лошадь. Если бы подбили кобылу, ему пришел бы конец.

— Хорошо, что им моя нога подвернулась, — пробормотал он.

Он отдохнул немного, дав лошади попастись. Далеко она не отходила, и это был добрый знак. С больной ногой он бы ее нипочем не поймал. Все, на что его хватило, — это встать и взобраться на нее. Как он мог скакать на ней раньше, без седла и стремян, с мечом в одной руке, осталось для него загадкой.

Вдалеке прокатился гром, но тучи над головой понемногу рассеивались. Джон отыскал на небе Ледяного Дракона и повернул лошадь на север, к Стене и Черному Замку. Морщась от боли в бедре, он подгонял кобылу пятками. «Я еду домой», — говорил он себе. Но если это правда, почему у него на душе так пусто?

Он ехал до рассвета, и звезды смотрели на него, как глаза.

Дейенерис

Ее дотракийские разведчики доложили ей, как обстоит дело, но Дени захотела посмотреть сама. Вместе с сиром Джорахом они проехали через буковый лес и поднялись на невысокую песчаниковую гряду.

— Они довольно близко, — предупредил Мормонт.

Дени посмотрела через поле туда, где стояло, преграждая ей путь, юнкайское войско. Белобородый научил ее быстро определять численность врага.

— Пять тысяч, — сказала она.

— Да, около того. На флангах у них наемники — копейщики и конные лучники с мечами и топорами для ближнего боя. Младшие Сыновья на левом крыле, Вороны-Буревестники на правом. В том и другом отряде человек по пятьсот. Видите знамена?

Юнкайская гарпия держала в когтях кнут и железный ошейник вместо цепи, но наемники, кроме знамен города, которому служили, имели и собственные: на одном изображались четыре вороны между перекрещенных молний, на другом — сломанный меч.

— Центр занимают сами юнкайцы, — заметила Дени. Их офицеры на расстоянии ничем не отличались от астапорских: те же высокие яркие шлемы и плащи с блестящими медными дисками. — Их войско состоит из рабов?

— Большей частью. Но с Безупречными им не сравниться. Юнкай известен рабами для утех, а не воинами.

— По-твоему, мы сможем их побить?

— С легкостью, — ответил сир Джорах.

— Но без крови все равно не обойдется. — Кровь обильно оросила кирпичи Астапора в день, когда они оттуда ушли, но ее людям в этом потоке принадлежала разве что капля. — Мы можем выиграть сражение, но это еще не значит, что мы возьмем город.

— Риск есть всегда, кхалиси. Астапор сдался без боя, но Юнкай предупрежден.

Дени поразмыслила. Войско рабовладельцев казалось ей небольшим по сравнению с ее собственным, но у них имелась наемная кавалерия. Дени проехала слишком много лиг вместе с дотракийцами, чтобы не проникнуться здоровым уважением к коннице и к тому, что та способна сделать с пехотой. Безупречные, возможно, и выдержат конную атаку, а вот вольноотпущенников перебьют.

— Рабовладельцы любят поговорить, — сказала она. — Сообщи им, что я приму их нынче вечером в моем шатре. Капитанов наемных отрядов тоже пригласи, но поодиночке: Ворон-Буревестников в середине дня, Младших Сыновей двумя часами позже.

— Слушаюсь. Но если они не придут…

— Они придут. Им будет любопытно посмотреть на драконов и послушать, что я им скажу, а умные люди увидят в этом случай оценить мою силу. — Дени повернула свою серебристую кобылу назад. — Я буду ждать их в своем шатре.

Под свинцовым небом и порывистым ветром она направилась обратно к своему войску. Глубокий ров вокруг лагеря выкопали уже наполовину, и Безупречные рубили в лесу ветки, чтобы сделать из них острые колья. Евнухи не лягут спать в неукрепленном лагере, объяснил ей Серый Червь. Он наблюдал за работами, и Дени остановилась переговорить с ним.

— Юнкай препоясал чресла для битвы, — сказала она.

— Это хорошо, ваше величество. Ваши слуги жаждут крови.

Когда Дени приказала Безупречным избрать офицеров из своей среды, Серый Червь стал верховным командиром, получив подавляющее большинство голосов. Она приставила к нему сира Джораха для обучения навыкам командного мастерства, и рыцарь докладывал ей, что молодой евнух суров, но честен, схватывает все быстро, не знает усталости и дотошно вникает во всякую мелочь.

— Мудрые господа выставили против нас армию рабов.

— Юнкайских рабов учат пути семи вздохов и шестнадцати поз удовольствия, ваше величество, а Безупречных — пути трех копий. Ваш Серый Червь надеется показать вам, что это такое.

Одним из первых распоряжений Дени после падения Астапора стала отмена присвоения Безупречным новых кличек каждый день. Многие из рожденных свободными вернулись к именам, полученным при рождении, если, конечно, еще помнили их. Другие нарекали себя в честь богов, героев, разных видов оружия, драгоценных камней и даже цветов, так что некоторые имена для солдат, на слух Дени, звучали несколько странно. Серый Червь остался Серым Червем. Когда она спросила его, почему, он ответил: «Это счастливое имя. То, которое дали вашему слуге при рождении, проклято — под ним его взяли в рабство. А Серым Червем он назывался в тот день, когда Дейенерис Бурерожденная его освободила».

— Если битва состоится, Серый Червь должен будет показать не только доблесть, но и мудрость, — сказала ему Дени теперь. — Щадите всех рабов, которые побегут или бросят оружие. Чем меньше их будет убито, тем больше потом присоединятся к нам.

— Серый Червь запомнит.

— Я знаю. В середине дня приходи в мой шатер. Я хочу, чтобы ты был там с другими офицерами, когда я буду говорить с капитанами наемников. — И Дени поскакала к лагерю.

В его границах, установленных Безупречными, палатки стояли ровными рядами с ее собственным золотым шатром в середине. Рядом с этим станом располагался другой, впятеро больше первого, беспорядочный, без рвов, палаток, часовых и лошадиных загонов. Те, кто имел лошадей или мулов, спали рядом с ними, боясь, что их украдут. Козы, овцы и голодные собаки бродили свободно между ордами женщин, детей и стариков. Дени оставила Астапор во власти совета бывших рабов, которых возглавили лекарь, ученый и жрец — люди мудрые и справедливые. Но десятки тысяч человек все равно предпочли последовать за ней в Юнкай, лишь бы не оставаться в Астапоре. Она отдала им город, но большинство побоялись принять этот дар.

Вольноотпущенники превышали числом ее воинов, но приносили больше хлопот, чем пользы. Едва ли один из ста человек имел осла, верблюда или вола; почти все они вооружились тем, что взяли в арсеналах своих хозяев, но только каждый десятый годился для боя, и никто из них не обучался владеть оружием. Земли, через которые они шли, эта орда объедала дочиста, словно саранча. Но Дени не могла бросить их, как советовали ей сир Джорах и ее кровные всадники. Она объявила им, что они свободны, и не могла теперь сказать, что они не вольны идти за ней. Глядя на дымы от их костров, Дени подавила вздох. Ее пешее войско состоит как из лучших, так и из худших в мире солдат.

Арстан Белобородый стоял у входа в ее шатер, а Силач Бельвас сидел, поджав ноги, на траве и ел фиги из миски. Обязанность охранять ее в походе лежала на них. Чхого, Агго и Ракхаро она сделала не только своими кровными всадниками, но и своими ко, и они нужны были ей, чтобы командовать дотракийцами. Кхаласар у нее крошечный: всего тридцать с лишком конных воинов, почти все из которых — мальчишки, еще не заплетающие волос, или согбенные старцы. Но другой конницы у нее нет, и ей без них не обойтись. Пусть Безупречные лучшие в мире пехотинцы, как утверждает сир Джорах — она нуждается также в разведчиках и передовых разъездах.

— Юнкай хочет воевать, — сказала Дени Белобородому, войдя с ним в шатер. Ирри и Чхику устлали пол коврами, Миссандея зажгла ароматные курения, чтобы освежить пыльный воздух. Дрогон и Рейегаль спали на подушках, свившись в клубок, Визерион уселся на край пустой ванны. — На каком языке говорят юнкайцы, Миссандея, — на валирийском?

— Да, ваше величество. Их наречие отличается от астапорского, но понять его можно. Здешние рабовладельцы именуют себя «мудрыми господами».

— Мудрые? — Дени села на подушки, и Визерион, расправив белые с золотом крылья, спорхнул к ней. — Посмотрим, насколько они мудры, — сказала она, почесывая чешуйчатую голову дракона между рожками.

Час спустя вернулся сир Джорах с тремя капитанами Ворон-Буревестников. Они носили черные перья на своих начищенных шлемах и утверждали, что равны по рангу. Дени пригляделась к ним, пока Ирри и Чхику разливали вино. Прендаль на Гхезн — плотный гискарец с широким лицом и темными седеющими волосами; Саллор Смелый — белокожий квартиец с зубчатым шрамом на щеке; Даарио Нахарис ослепителен даже для тирошийца. Борода у него расчесана натрое и выкрашена в синий цвет, такие же синие кудри падают на плечи, и глаза тоже синие. Остроконечные усы сверкают позолотой. Одет он в желтое разных оттенков, на воротнике и манжетах пенится мирийское кружево цвета сливочного масла, дублет расшит медными бляхами в виде колокольчиков, доходящие до бедер сапоги украшены золотым тиснением. За пояс из золоченых колец заткнуты перчатки из мягкой желтой замши и ногти, покрытые синим лаком, видны во всей красе.

От имени наемников говорил, однако, не он, а Прендаль на Гхезн.

— Хорошо бы вам увести свой сброд куда подальше, — сказал он. — Астапор вы взяли обманом, но Юнкай так легко не сдастся.

— Пятьсот Ворон против десяти тысяч моих Безупречных, — сказала Дени. — Я еще юна и ничего не смыслю в военном деле, но мне кажется, что перевес на моей стороне.

— Вороны-Буревестники будут в поле не одни.

— Вороны-Буревестники улетают с поля при первых раскатах грома. Не лучше ли им улететь прямо сейчас? Наемники, как я слышала, славятся своим вероломством. Какой вам будет прок оставаться верными, когда Младшие Сыновья перейдут на мою сторону.

— Этого не случится. А если и случится, то Младшие Сыновья для нас ничто. Мы полагаемся на стойких солдат Юнкая.

— На мальчиков для утех, которым дали копья? — Дени повернула голову и два колокольчика в ее косе тихо звякнули. — Когда битва начнется, не просите пощады — но если вы перейдете ко мне теперь, то сохраните золото, которое уплатил вам Юнкай, получите свою долю добычи, а после, когда я взойду на свой трон, будете награждены еще щедрее. На стороне мудрых господ вас ждет только смерть. Думаете, юнкайцы откроют вам ворота, когда мои Безупречные будут убивать вас под стенами города?

— Женщина, ты регочешь как ослица, и смысла в твоих словах столько же.

— Женщина? — усмехнулась Дени. — Это сказано, чтобы оскорбить меня? Я вернула бы тебе пощечину, будь ты мужчиной. — Она смотрела наемнику прямо в глаза. — Я Дейенерис Бурерожденная из дома Таргариенов, Неопалимая Матерь Драконов, кхалиси всадников Дрого и королева Семи Королевств Вестероса.

— Ты шлюха табунщика, и больше ничего, — сказал Прендаль. — Когда мы вас разобьем, я повяжу тебя со своим жеребцом.

Силач Бельвас обнажил свой аракх.

— Бельвас отдаст маленькой королеве его поганый язык, если она захочет.

— Нет, Бельвас. Я обещала этим людям, что их не тронут. — Она улыбнулась. — Скажите: Вороны-Буревестники — рабы или свободные люди?

— Мы — братство вольных людей, — заявил Саллор.

— Тогда ступайте и перескажите своим братьям мои слова. — Дени поднялась с места. — Быть может, некоторые из них предпочтут смерти золото и славу. Я хочу получить ваш ответ завтра.

Капитаны наемников тоже встали — все разом.

— Мы отвечаем «нет», — сказал Прендаль. Двое других последовали за ним, но Даарио Нахарис, выходя, оглянулся и учтиво склонил голову в знак прощания.

Двумя часами позже прибыл командир Младших Сыновей — один. Это был высоченный браавосец со светло-зелеными глазами и пышной золотисто-рыжей бородищей, ниспадавшей чуть ли не до пояса. Звали его Меро, но он именовал себя Титановым Бастардом.

Он выпил свое вино одним духом, вытер рот и осклабился, глядя на Дени.

— Мне сдается, я спал с твоей сестрой двойняшкой в одном браавосском веселом доме. Или это ты и была?

— Вряд ли. Я не сомневаюсь, что запомнила бы столь великолепного мужчину.

— Это верно. Титанова Бастарда ни одна женщина забыть не может. — Меро протянул Чхику пустую чашу. — Раздевайся и садись ко мне на колени. Если я останусь тобой доволен, то, возможно, приведу к тебе Младших Сыновей.

— Если ты приведешь ко мне Младших Сыновей, я, так и быть, тебя не кастрирую.

— Девочка, — засмеялся браавосец, — одна женщина уже пыталась кастрировать меня — зубами. Теперь она осталась без зубов, а мой меч все так же толст и длинен. Хочешь покажу?

— Не надо. Когда мои евнухи его отрежут, я налюбуюсь им всласть. — Дени отпила глоток вина. — Я слишком юна, чтобы разбираться в военном деле, поэтому объясни мне: как вы намерены победить десять тысяч Безупречных, имея всего пятьсот человек? При всей моей неопытности мне кажется, что перевес на моей стороне.

— Младшие Сыновья побеждали и с худшим перевесом.

— Когда Младшие Сыновья встречаются с таким перевесом, они бегут. Например, в Квохоре, при столкновении с тремя тысячами Безупречных. Ты будешь это отрицать?

— Это было давным-давно, до того, как во главе Младших Сыновей стал Титанов Бастард.

— Значит, свое мужество они черпают от тебя? — Дени повернулась к сиру Джораху. — Когда битва начнется, его надо убить первым делом.

— Охотно, ваше величество, — улыбнулся рыцарь-изгнанник.

— Впрочем, вы можете обратиться в бегство еще раз, — сказала Дени наемнику. — Задерживать вас мы не станем. Забирайте юнкайское золото и уходите.

— Если бы ты видела Браавосского Титана, глупая девчонка, то знала бы, что хвоста у него нет и поджимать ему нечего.

— Тогда оставайтесь и переходите ко мне.

— За тебя стоит сразиться, это верно. Я бы даже позволил тебе поцеловать мой меч, будь моя воля. Но я взял с юнкайцев деньги и дал им свое слово.

— Деньги можно вернуть. Я заплачу тебе столько же и еще больше. Мне предстоит завоевать еще много городов, а через полмира отсюда меня ждет целое королевство. Служите мне верно, и Младшим Сыновьям больше не придется искать себе новую службу.

Меро подергал свою пышную бороду.

— Столько же и еще больше и поцелуй в придачу, а? Или со столь великолепным мужчиной одним поцелуем дело не обойдется?

— Возможно.

— Думаю, мне понравится вкус твоего язычка.

Дени чувствовала гнев сира Джораха — ее черного медведя коробило от разговора о поцелуях.

— Подумай о том, что я сказала сегодня. Завтра я хочу получить твой ответ.

— Ладно. А нельзя ли мне отнести моим капитанам кувшинчик этого отменного вина?

— Хоть бочку. Это вино из подвалов добрых господ Астапора — у меня его несколько повозок.

— Тогда дай мне повозку в знак твоих добрых намерений.

— Велика же твоя жажда.

— Я и сам велик, и у меня много братьев. Титанов Бастард в одиночку не пьет, кхалиси.

— Хорошо, пусть будет повозка, если ты обещаешь выпить за мое здоровье.

— По рукам! — громыхнул он. — Мы выпьем за тебя трижды и принесем тебе ответ, когда взойдет солнце.

Когда он вышел, Арстан Белобородый сказал:

— У этого человека даже в Вестеросе дурная слава. Пусть его манеры вас не обманывают, ваше величество. Ночью он трижды выпьет за ваше здоровье, а наутро вас изнасилует.

— Старик в кои-то веки прав, — сказал сир Джорах. — Младшие Сыновья — отряд старый и довольно доблестный, но при Меро они опустились чуть ли не до Бравых Ребят. Для своих хозяев он опасен не менее, чем для врагов. Потому он и оказался здесь — в Вольных Городах не хотят больше брать его на службу.

— Меня заботит не его репутация, а пятьсот человек его конницы. Ну а Вороны-Буревестники — на них какая-нибудь надежда есть?

— Нет, — напрямик ответил сир Джорах. — Этот Прендаль — гискарец, и у него, надо полагать, была родня в Астапоре.

— Жаль. Пожалуй, драться все-таки придется. Подождем и послушаем, что нам скажут юнкайцы.

Посланники Юнкая прибыли на закате: пятьдесят человек на великолепных вороных конях и один на большом белом верблюде. Их шлемы были сделаны вдвое выше голов, чтобы не помять замысловатые сооружения из намасленных волос. Свои полотняные юбки и рубахи они красили в густо-желтый цвет и расшивали плащи медными дисками.

Человек на белом верблюде назвался Гразданом мо Эразом. Худощавый и жесткий, он часто сверкал белозубой улыбкой, как Кразнис до того, как Дрогон сжег ему лицо. Волосы у него были уложены в торчащий надо лбом рог, токар обшит золотым мирийским кружевом.

— Древен и славен Юнкай, царь городов, — сказал он, когда Дени пригласила его в свой шатер. — Стены наши крепки, вельможи горды и свирепы, а простой народ не знает страха. В нас течет кровь древнего Гиса, империи, которая уже состарилась, когда Валирия еще пищала в пеленках. Вы поступили мудро, назначив переговоры, кхалиси. Здесь вам легкой победы не одержать.

— Все к лучшему — моим Безупречным не терпится подраться. — Дени взглянула на Серого Червя, и он утвердительно кивнул.

Граздан выразительно пожал плечами.

— Если вы хотите крови, она прольется. Мне сказали, что вы освободили своих евнухов, но Безупречным свобода нужна как телеге пятое колесо. — Граздан улыбнулся Серому Червю, но лицо евнуха осталось каменным. — Тех, кто выживет, мы опять возьмем в рабство и используем, чтобы отбить Астапор у черни. Вас мы тоже сделаем рабыней, не сомневайтесь. В Лиссе и Тироше есть веселые дома, где мужчины дорого заплатят за удовольствие переспать с последней из Таргариенов.

— Я рада, что вы знаете, кто я, — мягко заметила Дени.

— Да, я хорошо изучил дикий, бессмысленный запад. Это моя гордость. — Граздан примирительно развел руками. — Но разве нам необходимо говорить в столь резких тонах? С Астапором вы обошлись жестоко, но юнкайцы готовы вам это простить. Мы с вашим величеством не ссорились. Зачем вам терять свои силы у наших мощных стен, когда вам нужен каждый человек, чтобы отвоевать отцовский трон в далеком Вестеросе? Юнкай искренне желает вам удачи в этом деле. И я, чтобы доказать правдивость своих слов, привез вам подарок. — Он хлопнул в ладоши, и двое из его свиты внесли тяжелый кедровый сундук, окованный бронзой и золотом. Сундук поставили к ногам Дени. — Пятьдесят тысяч золотых марок, — небрежно бросил Граздан. — Мудрые господа Юнкая дарят их вам в знак своей дружбы. Дареное золото лучше добычи, взятой в обмен на кровь, не так ли? Я говорю тебе, Дейенерис Таргариен: бери этот сундук и уходи.

Дени откинула крышку своей маленькой, обутой в туфлю ногой. Сундук, как и сказал посол, доверху наполняли золотые монеты. Дени зачерпнула пригоршню и пропустила сквозь пальцы. Монеты сыпались, ярко сверкая, почти все свежей чеканки, со ступенчатой пирамидой на одной стороне и гарпией Гиса на другой.

— Красиво. Сколько же таких сундуков я найду в вашем городе, когда возьму его?

— Нисколько, ибо этого никогда не случится, — хмыкнул Граздан.

— Я сделаю вам ответный подарок. — Дени захлопнула крышку. — Три дня. На третье утро из города должны выйти ваши рабы. Все до единого. Каждый из них, будь то мужчина, женщина или ребенок, должен быть вооружен и иметь при себе столько еды, одежды, денег и товаров, сколько сможет унести. Все это они должны отобрать сами из имущества своих хозяев как плату за годы своего служения. Когда все рабы выйдут, вы откроете свои ворота и позволите моим Безупречным обыскать город с целью убедиться, что невольников в нем не осталось. Если вы сделаете, как я говорю, Юнкай не будет ни сожжен, ни разграблен, и вашим жителям не причинят вреда. Мудрые господа получат желанный мир и докажут, что их мудрость не пустое слово. Что вы на это скажете?

— Скажу, что вы не в своем уме.

— Неужели? — И Дени промолвила: — Дракарис.

Услышав это слово, Рейегаль зашипел и пустил дым, Визерион щелкнул зубами, а Дрогон изрыгнул черно-алое пламя. Шелковый токар Граздана тут же воспламенился. Посол, вскочив, опрокинул сундук, и золотые марки рассыпались по ковру. Бранясь, он пытался сбить огонь рукой, пока Белобородый не окатил его водой из кувшина.

— Вы клялись, что не тронете нас! — воскликнул Граздан.

— Разве обгоревший токар такая уж потеря для юнкайца? Я куплю тебе новый… если вы пришлете мне своих рабов через три дня. В противном случае Дрогон поцелует тебя погорячее. — Дени сморщила нос. — Ты обмарался. Забирай свое золото и уходи, да позаботься, чтобы мудрые господа услышали мои слова.

Граздан мо Эраз погрозил ей пальцем.

— Ты пожалеешь, что насмеялась надо мной, шлюха. Твои ящерки тебя не спасут, вот увидишь. Если они приблизятся к Юнкаю хотя бы на лигу, мы наполним воздух стрелами. Думаешь, это так уж трудно — убить дракона?

— Труднее, чем рабовладельца. Три дня, Граздан. Скажи им об этом. К концу третьего дня я войду в Юнкай, откроете вы ворота или нет.

Когда юнкайцы покинули лагерь, уже совсем стемнело. Ночь обещала быть ненастной, без луны и звезд, и с запада дул холодный сырой ветер. Славная ночка, подумала Дени. Вокруг нее, на холмах и в поле, мелкими оранжевыми звездами светились костры.

— Сир Джорах, — сказала она, — позови моих кровных всадников. — Дени ждала их на груде подушек, окруженная своими драконами. Когда все собрались, она сказала: — Через час после полуночи можно начинать.

— Что начинать, кхалиси? — спросил Ракхаро.

— Атаку.

— Но вы сказали наемникам… — нахмурился сир Джорах.

— …что буду ждать их ответа завтра. Относительно ночи я ничего не обещала. Вороны-Буревестники будут спорить над моим предложением, а Младшие Сыновья напьются вина, которое я дала Меро, юнкайцы полагают, что у них в запасе три дня. Мы нападем на них под покровом этой темной ночи.

— Они вышлют разведчиков наблюдать за нами.

— В такой тьме разведчики не увидят ничего, кроме сотен горящих костров.

— Я с ними разделаюсь, кхалиси, — сказал Чхого. — Это не наездники, это рабы на конях.

— Правильно, — согласилась Дени. — Я думаю предпринять атаку с трех сторон. Твои Безупречные, Серый Червь, ударят на них справа и слева, а мои ко вобьют клин своей конницей в середину. Солдаты-рабы нипочем не выстоят против конных дотракийцев. Я, конечно, еще юна и ничего не смыслю в военном деле, — улыбнулась она. — Что скажете вы, милорды?

— Я скажу, что вы сестра Рейегара Таргариена, — с грустной кривой улыбкой сказал сир Джорах.

— И к тому же королева, — добавил Арстан.

У них ушел час на то, чтобы обсудить каждую мелочь. Теперь начинается самое опасное, подумала Дени, когда ее капитаны отправились к своим войскам. Ей оставалось только молиться, чтобы ночной мрак скрыл их приготовление от врага.

Около полуночи ее испугал сир Джорах, ворвавшийся в шатер мимо Силача Бельваса.

— Безупречные схватили одного из наемников, который пытался проникнуть в лагерь.

— Лазутчик? — Это испугало ее еще больше. Если схватили одного, сколько могло проскользнуть незамеченными?

— Он утверждает, что принес вам дары. Это тот желтый болван с синими волосами.

Даарио Нахарис.

— Хорошо, я выслушаю его.

Рыцарь-изгнанник ввел наемника, и Дени подумалось, что двух столь несхожих людей еще не бывало на свете. У тирошийца кожа светлая, у сира Джораха смуглая, один гибок, другой кряжист, у Даариса буйные кудри и нет растительности на теле, Мормонт лысеет, зато тело у него волосатое. И ее рыцарь одевается просто, а наряд другого посрамил бы даже павлина; впрочем, для ночного визита он накинул на свое желтое одеяние плотный черный плащ. На плече он нес тяжелый холщовый мешок.

— Кхалиси, — сказал он, я принес вам дары и добрые вести. Вороны-Буревестники ваши. — Когда он улыбнулся, во рту у него сверкнул золотой зуб. — Как и Даарио Нахарис!

Дени колебалась. Если тирошиец пришел сюда шпионить, это заявление может быть всего лишь отчаянной попыткой спасти свою голову.

— Что скажут на это Прендаль на Гхезн и Саллор?

— Да ничего. — Даарио перевернул свой мешок, и на ковер выкатились головы Прендаля на Гхезна и Саллора Смелого. — Мои дары королеве драконов.

Везирион, учуяв кровь, сочащуюся из шеи Прендаля, дохнул огнем, и бледные щеки мертвеца обуглились. От запаха жареного мяса Дрогон с Рейенгалем тоже закопошились.

Дени затошнило.

— Это ты сделал? — спросила она.

— И никто другой. — Если Даарио Нахарис и побаивался ее драконов, то хорошо это скрывал. Можно было подумать, что перед ним котята, играющие с мышью.

— Но почему?

— Потому что вы прекрасны. — Кисти его рук говорили о силе, а твердые голубые глаза и большой загнутый нос наводили на мысли о великолепной хищной птице. — Прендаль говорил слишком много и сказал слишком мало. — Его наряд при всей своей роскоши был поношен, на сапогах проступала соль, лак на ногтях облупился, кружева пострадали от пота, подол плаща обтрепался. — А Саллор только и знал в носу ковырять, точно у него сопли золотые. — Он стоял, опустив скрещенные руки на рукояти двух клинков: кривой дотракийский аракх на левом бедре, мирийский стилет на правом. Рукояти представляли собой золотые женские фигуры, нагие и соблазнительные.

— Хорошо ли ты владеешь этими красивыми клинками? — спросила его Дени.

— Прендаль и Саллор подтвердили бы, что это так, если бы мертвые могли говорить. Я не считаю день прожитым, если не полюбился с женщиной, не убил врага и не поел как следует… а дням, прожитым мною, нет счета, как звездам на небе. Из смертоубийства я сделал искусство, и не один акробат или огненный плясун со слезами молил богов даровать ему половину моего проворства и хотя бы четверть моей грации. Я мог бы назвать вам имена всех, кого убил, но прежде чем я закончу, ваши драконы вырастут большими, как замки, стены Юнкая рассыплются в желтую пыль, а зима пройдет и настанет снова.

Дени засмеялась — ей нравилась лихость Даарио.

— Обнажи свой меч и поклянись, что будешь служить мне.

Аракх Даарио в мгновение ока вылетел из ножен. Тирошиец, столь же неистовый в подчинении, как и во всем остальном, склонился до самого пола.

— Мой меч, моя жизнь, моя любовь — они ваши. И моя кровь, и мое тело, и мои песни. Я буду жить и умру по твоему приказу, прекрасная королева.

— Тогда живи — и сразись за меня этой ночью.

— Это неразумно, моя королева. — Сир Джорах устремил на Даарио холодный, тяжелый взгляд. — Лучше оставить его здесь под стражей, пока битва не будет выиграна.

Дени подумала немного и покачала головой.

— Если он отдаст нам Ворон-Буревестников, внезапность атаки обеспечена.

— Но если он нас предаст, с внезапностью можно проститься.

Дени снова посмотрела на Даарио, и он улыбнулся ей так, что она вспыхнула и отвернулась.

— Он не предаст.

— Почему вы знаете?

Она указала на куски горелого мяса, пожираемые драконами.

— Я назвала бы это доказательством его искренности. Даарио Нахарис, пусть твои Вороны будут готовы ударить на юнкайцев сзади, когда мы начнем атаку. Сумеешь ты благополучно добраться назад?

— Если меня остановят, я скажу, что ходил в разведку и ничего не видел. — Тирошиец поклонился и вышел, но сир Джорах задержался.

— Ваше величество, — сказал он прямо в лоб, — это ошибка. Мы ничего не знаем об этом человеке…

— Мы знаем, что он отменный боец.

— Отменный болтун, хотите вы сказать.

— Он привел нам Ворон-Буревестников. — (И глаза у него голубые.)

— Пятьсот наемников, чья верность более чем сомнительна.

— В такие времена всякая верность сомнительна, — заметила Дени. (И ей предстоит пережить еще две измены: одну ради золота, другую ради любви.)

— Дейенерис, я втрое старше вас и знаю, как способны лгать люди. Доверия достойны очень немногие, и Даарио Нахарис к ним не принадлежит. У него даже борода крашеная, а не настоящая.

Это разгневало Дени.

— А у тебя, стало быть, настоящая — ты это хочешь сказать? И ты единственный человек, достойный моего доверия?

— Я этого не говорил, — деревянным голосом сказал Джорах.

— Ты это каждый день говоришь. Пиат Прей — лжец, Ксаро — интриган, Бельвас — хвастун, Арстан — наемный убийца… ты принимаешь меня за глупенькую девственницу, которая не понимает, что стоит за словами мужчин?

— Ваше величество…

— Лучшего друга, чем ты, у меня никогда не было, и Визерис никогда не был мне таким хорошим братом, как ты. Ты мой первый королевский гвардеец, командующий моей армией, самый ценный из моих советников, моя незаменимая правая рука. Я высоко тебя ценю и уважаю, ты мне дорог… но я не хочу тебя, Джорах Мормонт, и мне надоели твои попытки устранить от меня всех прочих мужчин, чтобы я могла полагаться только на тебя одного. Тебе это все равно не удастся, а меня не заставит тебя полюбить.

В начале ее речи Мормонт побагровел, а в конце побледнел снова и стал точно каменный.

— Как прикажет моя королева, — холодно молвил он.

Дени пылала жаром за них обоих.

— Она приказывает тебе отправиться к твоим Безупречным, сир. Тебе предстоит выиграть битву.

Он ушел, и Дени бросилась на подушки рядом с драконами. Она не хотела быть резкой с сиром Джорахом, но его бесконечные подозрения пробудили наконец дракона и в ней.

«Ничего, он простит меня, — сказала она себе. — Ведь я его королева». Она невольно задумалась о том, права ли была относительно Даарио, и ей вдруг стало очень одиноко. Мирри Маз Дуур пообещала ей, что она никогда не родит живого ребенка. Ее печалило, что дом Таргариенов кончится вместе с ней.

— Вы мои дети, — сказала она драконам, мои свирепые детки. Арстан говорит, что драконы живут дольше людей, и вы меня переживете.

Дрогон изогнул шею и куснул ее за руку. Зубы у него очень острые, но он ни разу не поранил ее, играя. Дени засмеялась и стала катать его туда-сюда, а он зарычал и начал хлестать хвостом. Он заметно вырос, а завтра станет еще больше. Они все теперь растут быстро, и когда они подрастут, у нее появятся крылья. Верхом на драконе она сможет сама вести своих людей в бой, как вела в Астапоре, но пока они еще слишком малы, чтобы выдержать ее вес.

Минула полночь, и на лагерь опустилась тишина. Дени оставалась в шатре со служанками, Арстан и Бельвас несли караул. Ждать — самое трудное. Дени, сидя без дела во время боя, идущего помимо нее, снова почувствовала себя ребенком.

Время ползло черепашьим шагом. Чхико помассировал ей плечи, но Дени все равно была слишком взволнованна, чтобы спать. Миссандея предложила спеть ей колыбельную Мирного Народа, но Дени отказалась и велела девочке привести Арстана.

Когда вошел старик, она завернулась в шкуру кхаккара, чей запах до сих пор напоминал ей о Дрого.

— Я не могу спать, когда люди умирают за меня, Белобородый, — сказала она. — Расскажи мне еще что-нибудь о моем брате Рейегаре. Мне понравилась история, которую ты рассказал на корабле — как он решил, что должен стать воином.

— Я рад, что это доставило удовольствие вашему величеству.

— Визерис говорил, что наш брат одержал победы на многих турнирах.

Арстан почтительно склонил свою белую голову.

— Не мне оспаривать слова его величества…

— Но тем не менее это не так? — резко осведомилась Дени. — Говори, я приказываю.

— Мастерство принца Рейегара не вызывало сомнений, но он редко выходил на ристалище. Звон мечей никогда не внушал ему такой любви, как Роберту или Джейме Ланнистеру. Для него это была только обязанность, задача, которую мир ставил перед ним. Он делал это хорошо, как и все, за что брался, — такова его натура. Но радости ему это не доставляло. Люди говорили, что свою арфу он любит больше, чем копье.

— Но ведь некоторые турниры он все-таки выиграл? — спросила разочарованная Дени.

— В юности его высочество блистательно выступил на турнире в Штормовом Пределе, где выбил из седла лорда Стеффона Баратеона, лорда Ясона Миллистера, Красного Змея Дорнийского и таинственного рыцаря, который оказался известным Саймоном Тойном, предводителем разбойников из Королевского леса. А в поединке с сиром Эртуром Дейном он сломал двенадцать копий.

— И стал победителем?

— Нет, ваше высочество. Эта честь выпала другому рыцарю Королевской Гвардии, который выбил принца Рейегара из седла в последнем поединке.

Об этом Дени слышать не хотелось.

— Но какие турниры все-таки выиграл мой брат?

— Он выиграл самый главный из них, ваше величество, — с заминкой ответил Арстан.

— Который?

— Турнир, который лорд Уэнт устроил в Харренхолле близ Божьего Ока, в год ложной весны. То было знаменательное событие. Помимо единоборства, там состоялась схватка между семью рыцарскими дружинами, на старый лад, состязались лучники, метатели топоров и певцы, были скачки, лицедейское представление и множество пиров и увеселений. Лорд Уэнт был столь же щедр, как и богат. Высокие награды, назначенные им, привели на турнир сотни бойцов. Даже ваш царственный отец прибыл в Харренхолл, хотя давно уже не покидал Красного Замка. Знатнейшие лорды и сильнейшие рыцари съехались на этот турнир со всех Семи Королевств, и принц Драконьего Камня превзошел их всех.

— Но ведь именно на этом турнире он короновал Лианну Старк королевой любви и красоты? Там была принцесса Элия, его жена, однако он отдал корону девице Старк, которую после украл у ее жениха. Как он мог? Неужели он был так несчастлив со своей дорнийкой?

— Не мне рассуждать о том, что было на сердце у принца, ваше величество. Принцесса Элия была достойной и любезной дамой, хотя и не могла похвалиться крепким здоровьем.

Дени поплотнее запахнулась в львиную шкуру.

— Визерис сказал как-то, что всему виной я, потому что родилась слишком поздно. — Дени в свое время горячо спорила с братом и осмелилась даже сказать, что Визерис сам виноват, поскольку не родился девочкой. Он жестоко избил ее за такую дерзость. — Если бы я родилась вовремя, сказал он, Рейегар женился бы на мне, а не на Элии, и все бы сложилось по-другому. Будь Рейегар счастлив со своей женой, Старк ему бы не понадобилась.

— Возможно, и так, ваше величество… но мне всегда казалось, что Рейегар не создан для счастья.

— Послушать тебя, жизнь у него была очень унылая.

— Не то что унылая, но… принцу была свойственна меланхолия, чувство…

— Какое чувство?

— Чувство обреченности. Он был рожден в горе, моя королева, и эта тень висела над ним всю жизнь.

Визерис рассказывал о рождении Рейегара только однажды — возможно, потому, что эта история казалась ему слишком грустной.

— Тень Летнего Замка?

— Да. Однако не было места, которое он любил больше, чем Летний Замок. Он навещал его время от времени, совсем один, если не считать его арфы. Даже рыцарей Королевской Гвардии он не брал туда с собой. Он любил спать в разрушенном чертоге, под луной и звездами, и каждый раз возвращался оттуда с новой песней. Когда он играл на своей высокой арфе с серебряными струнами и пел о сумерках, слезах и гибели королей, слушателям казалось, что он поет о себе самом и о тех, кого любит.

— А узурпатор? Он тоже любил грустные песни?

— Роберт? — усмехнулся Арстан. — Роберт любил смешные песни, чем похабнее, тем лучше. Сам он пел, только когда бывал пьян: «Бочонок эля», «Погребок», «Медведь и прекрасная дева»…

На этом месте драконы подняли головы и дружно взревели.

— Кони! — Дени вскочила на ноги, вцепившись в львиную шкуру. Силач Бельвас снаружи заорал что-то, послышались другие голоса и лошадиный топот. — Ирри, ступай посмотри…

Полотнище у входа распахнулось, и вошел сир Джорах, пыльный и забрызганный кровью, но невредимый. Опустившись перед Дени на одно колено, он сказал:

— Ваше величество, я извещаю вас о победе. Вороны-Буревестники сменили хозяев, рабы обратились в бегство, а Младшие Сыновья слишком перепились, чтобы драться, как вы и говорили. Враг потерял двести человек убитыми, большей частью юнкайцев. Рабы побросали копья, наемники сдались. Мы взяли несколько тысяч пленных.

— А наши потери?

— И дюжины не наберется.

Лишь теперь Дени позволила себе улыбнуться.

— Встань, мой славный храбрый медведь. Взяты ли Граздан и Титанов Бастард?

— Граздан отправился в город, чтобы сообщить ваши условия, — сказал сир Джорах и встал. — Меро, узнав, что Вороны перешли к нам, бежал. Я послал за ним погоню — далеко ему не уйти.

— Хорошо. Оставьте жизнь всем, кто присягнет мне на верность, будь то наемники или рабы. Если достаточное количество Младших Сыновей захочет перейти к нам, оставим их отряд в целости.

На следующий день они прошли последние три лиги, оставшиеся до Юнкая. Если бы не желтый кирпич, вместо красного, город мог бы показаться вторым Астапором: те же осыпающиеся стены, высокие ступенчатые пирамиды и огромная гарпия над воротами. На стенах и башнях толпились люди с арбалетами и пращами. Сир Джорах и Серый Червь построили войско, Ирри с Чхику поставили Дени шатер, и она стала ждать.

Утром третьего дня городские ворота растворились, и оттуда потянулась вереница рабов. Дени на своей Серебрянке выехала им навстречу. Маленькая Миссандея оповещала всех проходящих, что своей свободой они обязаны Дейенерис Бурерожденной, Неопалимой, королеве Семи Королевств Вестероса и Матери Драконов.

— Миса! — воскликнул темнокожий мужчина, несший на плече маленькую девочку, и девочка повторила своим тонким голоском: — Миса! Миса!

— Что они говорят? — спросила Дени у Миссандеи.

— На старом, неиспорченном гискарском это означает «мать!».

Дени со щемящим чувством вспомнила, что своих детей у нее никогда не будет. Она подняла дрожащую руку и, должно быть, улыбнулась, потому что мужчина улыбнулся ей в ответ и снова крикнул:

— Миса! — Другие подхватили его крик. Люди улыбались ей, протягивали к ней руки, становились перед ней на колени. Одни кричали «миса», другие «аэлалла», «катеи» или «тато», но все эти слова значили одно и то же: мать. Они звали ее матерью.

Крик ширился и рос. Кобыла Дени, испугавшись его, попятилась, затрясла головой и замахала серебристым хвостом. Казалось, что даже желтые стены Юнкая заколебались от этого рева. Все больше рабов выходило из ворот, примыкая к общему хору. Целые толпы, спотыкаясь, бежали к Дени, чтобы прикоснуться к ее руке, погладить ее лошадь, поцеловать ей ноги. Ее бедные кровные всадники не могли отогнать их всех, и даже Силач Бельвас испуганно мычал.

Сир Джорах хотел увести ее прочь, но Дени вспомнила видение, которое явилось ей в Доме Бессмертных.

— Они не причинят мне вреда, — сказала она. — Они мои дети, Джорах. — Она со смехом тронула каблуками Серебрянку и поехала им навстречу, а колокольчики в ее косе звенели, восхваляя победу. Дени перешла на рысь, потом поскакала галопом. Коса стлалась позади, и освобожденные рабы расступались перед ней.

— Матерь, — восклицали они сотней, тысячью, десятью тысячами глоток. — Матерь, — выпевали они, касаясь ее ног, пока она пролетала мимо. — Матерь, Матерь, Матерь!

Арья

Увидев вдали высокий холм, позолоченный осенним солнцем, Арья сразу его узнала. Они снова вернулись к Высокому Сердцу. К закату они поднялись наверх и разбили лагерь там, где с ними ничего не могло приключиться. Арья обошла пни от чардрев с оруженосцем лорда Берика, Недом, и они постояли на одном, глядя, как меркнет на западе последний свет дня. На севере бушевала буря, но дождь не задевал Высокого Сердца, зато ветер здесь дул такой, что Арье казалось, будто кто-то стоит сзади и тянет ее за плащ. Но когда она обернулась, там никого не оказалось.

Привидения, вспомнила она. На Высоком Сердце нечисто.

Они развели большой костер, и Торос, сидя около него, смотрел в пламя так, словно на свете больше ничего не существовало.

— Что он делает? — спросила Арья у Неда.

— Иногда он видит в пламени разные вещи. Прошлое, будущее и то, что происходит далеко отсюда.

Арья прищурилась, силясь разглядеть то, что видел красный жрец, но у нее только заслезились глаза, и она быстро отвернулась. Джендри, тоже наблюдавший за Торосом, внезапно спросил его:

— Это правда, что ты видишь там будущее?

Торос со вздохом отвернулся от костра.

— Теперь нет, но иногда Владыка Света посылает мне видения.

Джендри этому явно не поверил.

— Мой мастер говорил, что ты пьяница и мошенник и что не бывало на свете священника хуже тебя.

— Какие недобрые слова, — усмехнулся Торос. — Верные, но недобрые. Кто он был, твой мастер? Я тебя, часом, не знаю?

— Я служил в подмастерьях у мастера-оружейника Тобхо Мотта, на Стальной улице. Ты покупал у него свои мечи.

— Точно. Он драл с меня за них двойную цену, а потом ругал меня за то, что я их порчу. — Торос засмеялся. — Твой мастер правильно говорил. Святостью я не отличался. Я был младшим из восьми братьев, вот отец и отдал меня в Красный Храм — сам бы я это поприще ни за что не выбрал. Я читал молитвы и произносил заклинания, а заодно возглавлял набеги на кухню, и порой в моей постели обнаруживали девушек, не знаю уж, как эти озорницы туда попадали. Впрочем, я имел дар к языкам, а когда смотрел в пламя, то время от времени кое-что видел. Но от меня все равно было больше хлопот, чем пользы, и в конце концов меня отправили в Королевскую Гавань, нести свет Владыки одержимому семерыми лжебогами Вестеросу. Король Эйерис так любил огонь, что предположительно мог перейти в истинную веру. К сожалению, его хироманты оказались лучшими фокусниками, чем я.

А вот король Роберт меня полюбил. В первый раз, когда я вступил в общую схватку на турнире с горящим мечом, конь Кивана Ланнистера взвился на дыбы и сбросил его. Его величество так смеялся, что я думал, он лопнет. — Торос улыбнулся, вспомнив об этом. — Но с мечами, конечно, так обращаться нельзя, тут твой мастер опять-таки прав.

— Огонь пожирает. — Лорд Берик подошел к ним сзади, что-то в его голосе сразу заставило Тороса умолкнуть. — Он пожирает и, когда он гаснет, не остается ничего. Ничего.

Жрец тронул лорда-молнию за руку.

— Берик, друг мой, что ты говоришь?

— Ничего такого, чего бы не говорил раньше. Шесть раз — это чересчур, Торос. — Лорд Берик отвернулся и отошел.

Ночью ветер выл почти по-волчьи, и настоящие волки где-то к западу от холма давали ему уроки. Нотч, Энги и Меррит из Лунного города несли караул. Нед, Джендри и многие другие уже крепко спали, когда Арья заметила маленькую бледную фигурку позади лошадей. Тонкие белые волосы разевались на ветру, рука опиралась на кривую клюку. Росту в старушке было не более трех футов, и глаза ее при свете костра горели красным огнем, как у волка Джона. Ну да, она ведь тоже призрак. Арья подкралась поближе, чтобы лучше видеть.

Лорд Берик, Торос и Лим сидели у костра. Маленькая женщина, непрошеная, уселась рядом, щуря на них красные, как угли, глаза.

— Вижу, Уголь и Лимон снова оказывают мне честь. И его величество Король Мертвецов.

— Я просил тебя не называть меня этим зловещим именем.

— Верно, просил, но теперь от тебя разит свежей смертью, милорд. — Во рту у старухи остался всего один зуб. — Дайте мне вина, не то уйду. Мои старые кости болят, когда дует ветер, а здесь наверху ветры дуют постоянно.

— Даю серебряного оленя за ваши сны, миледи, — церемонно произнес лорд Берик. — И еще одного, если скажете что-нибудь новое.

— Серебряного оленя не зажаришь и верхом на нем не поскачешь. За сны я возьму мех с вином, а за новости вот этот верзила в желтом плаще меня поцелует. — Старушка хихикнула. — Да как следует, сочно и сладко, чтобы язык почувствовал. От него, должно быть, лимоном пахнет, а от меня костями. Уж очень я стара.

— Вот-вот — слишком стара для вина и поцелуев, — согласился Лим. — От меня ты не получишь ничего, кроме шлепка мечом, бабка.

— Волосы у меня лезут пучками, и никто не целовал меня уже тысячу лет. Тяжело это — быть такой старой. Ладно, тогда я возьму песню за свои новости. Песню Тома-Семерки.

— Ты получишь свою песню, — пообещал лорд Берик и сам вручил ей мех с вином.

Маленькая женщина припала к нему, и вино потекло у нее по подбородку. Потом она опустила мех, вытерла рот сморщенной рукой и сказала:

— Кислое вино за горькие вести — в самый раз будет. Король умер. Довольно с вас этого?

У Арьи сердце подкатило к горлу.

— Который из них, старуха? — спросил Лим.

— Мокрый. Король-кракен. Я видела во сне, что он умрет, он и умер, и железные спруты теперь накинулись друг на дружку. Лорд Хостер Талли тоже умер. Но это вы уже знаете, верно? Козел сидит один в чертоге королей и трясется, а большой пес идет на него. — Старушка снова надолго припала к меху.

Кто этот большой пес — Сандор или его брат, Скачущая Гора? У них обоих в гербе три черные собаки на желтом поле. Половина тех, о чьей смерти Арья молится, — это люди Григора Клигана: Полливер, Дансен, Рафф-Красавчик, Щекотун, не говоря уж о самом сире Григоре. Хорошо бы лорд Берик их всех повесил.

— Мне снился волк, воющий под дождем, и никто не внимал его горю, — снова заговорила старушка. — Снился шум, от которого у меня чуть голова не лопнула: барабаны, рога, волынки и вопли, но печальнее всего был звон маленьких колокольчиков… Снилась дева на пиру с пурпурными змеями в волосах: с их клыков капал яд. А после та же дева убила свирепого великана в замке, построенном из снега. — Тут старушка повернула голову и уставилась прямо на Арью, улыбаясь ей. — От меня не спрячешься, дитя. Поди-ка сюда, живо.

Холодные пальцы прошлись по шее Арьи. Страх ранит глубже, чем меч, напомнила она себе и осторожно приблизилась к костру, готовая удрать в любой миг.

Маленькая женщина оглядела ее тускло-красными глазами.

— Я вижу тебя, — прошептала она. — Вижу тебя, волчонок. Кровавое дитя. Я думала, это от лорда пахнет смертью… — И старушка вдруг разрыдалась, сотрясаясь всем своим маленьким телом. — Жестоко было приходить на мой холм, жестоко! Я сыта горем Летнего Замка, твоего мне не надо. Прочь, темное сердце. Прочь!

В ее голосе звучал такой страх, что Арья попятилась, гадая, не сошла ли старуха с ума.

— Не пугай ребенка, — упрекнул женщину Торос. — Она никому еще не причинила вреда.

Лим потрогал свой сломанный нос.

— Не будь в этом так уверен.

— Она уедет отсюда утром, вместе с нами, — заверил старушку лорд Берик. — Мы везем ее к матери в Риверран.

— Нет, — сказала карлица. — Реки теперь держит Черная Рыба. Если вам нужна мать, ищите ее в Близнецах. Там будет свадьба. — Старушка хихикнула снова. — Посмотри в свой костер, розовый жрец, и ты сам все увидишь. Только не сейчас — здесь тебе ничего не откроется. Это место все еще принадлежит старым богам… они существуют здесь, как и я, сморщенные и хилые, но еще живые. Они не любят огня. Дуб вспоминает желудь, желудь мечтает о дубе, а пень живет в них обоих. Они помнят, как Первые Люди пришли сюда с огнем в кулаках. — Она допила вино четырьмя длинными глотками, отшвырнула в сторону мех и наставила клюку на лорда Берика. — А теперь плати. Я хочу обещанную песню.

Лим разбудил спящего под шкурами Тома и привел зевающего певца к костру вместе с арфой.

— Ту же, что прежде? — спросил Том.

— Да. Песню моей Дженни. А разве есть другие?

Он запел, а карлица стала раскачиваться взад-вперед, повторяя про себя слова и плача. Торос крепко взял Арью за руку и увел ее, сказав:

— Пусть насладиться своей песней в мире. Это все, что у нее осталось.

У Арьи и в мыслях не было сделать старой карлице что-то дурное.

— Что это она сказала про Близнецов? Моя мать в Риверране, разве нет?

— Во всяком случае, была. — Торос задумчиво потер подбородок. — Старуха упомянула о свадьбе. Ладно, там увидим. Лорд Берик найдет ее, где бы она ни была.

Вскоре после этого небеса разверзлись. Сверкнула молния, прокатился гром и хлынул проливной дождь. Карлица исчезла столь же внезапно, как и появилась, а разбойники принялись строить шалаши из веток.

Дождь лил всю ночь, и утром Нед, Лим и Уотти-Мельник встали простуженные. Уотти не удержал в себе завтрак, Неда бил озноб, и кожа у него стала липкая и горячая. Нотч сказал лорду Берику, что в половине дня езды к северу есть заброшенная деревня, где они найдут лучшее укрытие, чтобы переждать непогоду. Поэтому все снова расселись по коням и поехали вниз с холма.

Дождь шел не переставая. Они ехали через леса, поля и переправлялись через раздувшиеся ручьи, где бурная вода доходила лошадям до брюха. Арья подняла капюшон плаща и съежилась. Она промокла и вся дрожала, но решила не поддаваться простуде. Мадж и Меррит скоро раскашлялись не хуже Уотти, а бедный Нед становился несчастнее с каждой милей.

— Когда я надеваю шлем, дождь лупит по нему, и у меня от этого голова болит, — жаловался он. — А если его снять, волосы липнут к лицу и лезут в рот.

— Если волосы тебе так докучают, возьми нож и побрей свою дурную башку, — посоветовал ему Джендри.

Арья заметила, что он не любит Неда. Сама она находила оруженосца немного робким, но добрым мальчуганом, и он пришелся ей по душе. Она всегда слышала, что дорнийцы малы ростом, что они смуглые, черноволосые и черноглазые, но у Неда глаза большие и густо-синие, почти лиловые, а волосы светлые, скорее пепельные, чем медовые.

— Давно ты в оруженосцах у лорда Берика? — спросила она, чтобы отвлечь Неда от его страданий.

— Он взял меня в пажи, когда обручился с моей теткой. — Нед закашлялся. — Тогда мне было семь, а когда сравнялось десять, он сделал меня оруженосцем. Я однажды взял награду, наскакивая на кольца с копьем.

— Я копьем владеть не училась, но могла бы побить тебя на мечах. Ты уже убил кого-нибудь?

— Мне ведь только двенадцать, — опешил Нед.

«Я убила конюшонка, когда мне было восемь», — чуть не сказала Арья, но воздержалась.

— Но ведь ты бывал в битвах.

— Бывал, — без особой гордости подтвердил Нед. — У Скоморошьего брода. Когда лорд Берик упал в реку, я втащил его на берег и стал над ним с мечом, но сражаться мне не пришлось. Из него торчало сломанное копье, и нас никто не трогал. А когда мы построились заново, Зеленый Герген помог мне поднять милорда на коня.

После конюшонка в Королевской Гавани был часовой, которого Арья зарезала в Харренхолле, и люди сира Амори в той крепости у озера. Она не знала, считать ли Виза, Чизвика и тех, кто погиб из-за ласкиного супа, но ей вдруг стало очень грустно.

— Моего отца тоже звали Недом.

— Я знаю. Я видел его на турнире десницы. Хотел даже подойти и поговорить с ним, но не нашел, что сказать. — Неда трясло под его промокшим бледно-лиловым плащом. — А ты была на турнире? Твою сестру я видел. Сир Лорас Тирелл подарил ей розу.

— Она мне рассказывала. — Арье казалось, что это было очень давно. — А ее подружка Джейни Пуль влюбилась в твоего лорда Берика.

— Он дал обещание моей тетке. Но это было давно, — замялся Нед, — до того, как он…

До того, как он умер? Нед так и не договорил. Копыта их коней чмокали по грязи.

— Миледи, — сказал наконец Нед, — у тебя ведь есть побочный брат, Джон Сноу?

— Он на Стене, в Ночном Дозоре. — Может быть, ей следовало отправиться на Стену вместо Риверрана. Джона не ужаснуло бы, что она кого-то там убила и что волосы у нее нечесаные. — Джон похож на меня, хоть он и бастард. Он ерошил мне волосы и называл маленькой сестричкой. — По Джону Арья скучала больше всего, и ей от одного его имени стало грустно. — А ты его откуда знаешь?

— Он мой молочный брат.

— Брат? — Арья не поняла. — Ты же дорниец — как вы с Джоном можете быть братьями?

— Я сказал «молочный брат». Когда я родился, у моей леди-матери не было молока, и меня выкормила Велла.

— Велла? — растерялась Арья. — Кто такая Велла?

— Мать Джона Сноу. Он тебе разве не рассказывал? Она служила у нас много лет, еще до моего рождения.

— Джон не знал, кто его мать. Даже имени ее не знал. А это правда она? — спросила Арья, подозревая, что Нед над ней насмехается. — Если ты врешь, я дам тебе по носу.

— Его мать — Велла, моя кормилица, — торжественно подтвердил Нед. — Клянусь честью моего дома.

— Так ты знатного рода? — Глупый вопрос: конечно, знатного, раз он оруженосец. — Кто же ты?

— Миледи… — смутился Нед. — Я Эдрик Дейн… лорд Звездопада.

— Сплошные лорды да леди, — застонал позади Джендри. Арья сорвала с подвернувшейся ветки яблоко-дичок и запустила в него, целя в глупую бычью башку. — Ой! — Джендри схватился за глаз. — Больно. Разве леди кидаются яблоками?

— Смотря какие. — Арья уже раскаивалась, что подбила ему глаз. — Извините, милорд… я не знала.

— Это моя вина, миледи, — с изысканной вежливостью ответил Нед.

Стало быть, у Джона есть мать, которую зовут Велла. Надо запомнить и сказать ему, когда они снова увидятся. Назовет ли он ее опять «маленькой сестричкой»? Она ведь уже выросла — придется ему придумать что-то другое. Может быть, в Риверране она напишет Джону о том, что сказал ей Нед Дейн.

— Был еще Эртур Дейн, — вспомнила она. — Его называли Мечом Зари.

— Сир Эртур был младшим братом моего отца, а леди Эшара — моей тетей. Только я ее не застал. Он бросилась в море с Белокаменного Меча, когда меня еще на свете не было.

— Зачем она это сделала? — поразилась Арья.

Нед замялся — может быть, он боялся, что она и в него чем-нибудь бросит.

— А разве твой лорд-отец о ней ничего не рассказывал? О леди Эшаре Дейн из Звездопада?

— Нет. Он ее знал?

— Еще до того, как Роберт стал королем. Она встретилась с твоим отцом и его братьями в Харренхолле, в год ложной весны.

— А-а. — Арье это ни о чем не говорило. — Но зачем она все-таки бросилась в море?

— От несчастной любви.

Санса на этом месте вздохнула бы и уронила слезу, но Арье это показалось глупостью. Неду она, однако, этого не сказала — ведь речь шла о его родной тетке.

— А кого она любила?

— Может быть, мне не следует… — заколебался Нед.

— Говори давай!

— Тетя Аллирия говорит, что леди Эшара и твой отец влюбились друг в друга в Харренхолле.

— Неправда. Он любил мою леди-мать.

— Я уверен, что любил, миледи, но…

— Ее одну.

— А бастарда своего он, видимо, в капусте нашел, — ввернул сзади Джендри.

Арья пожалела, что у нее под рукой нет другого яблока.

— Мой отец был человек чести, — сердито выпалила она. — И мы, между прочим, не с тобой разговариваем. Отправляйся лучше в Каменную Септу и позвони в колокола той своей девицы.

Джендри пропустил совет мимо ушей.

— Твой отец своего хотя бы вырастил, не то что мой. Я даже имени его не знаю. Небось какой-нибудь забулдыга из тех, что мать приводила домой из кабака. Когда она злилась на меня, то говорила: «Будь твой отец тут, он бы шкуру с тебя спустил». Только всего я о нем и слышал. — Джендри плюнул. — Если б он сейчас здесь оказался, я бы сам с него шкуру спустил. Только он, поди, уже помер, и твой тоже помер, так какая разница, с кем он спал?

Арье, однако, была разница — она и сама не знала, почему. Нед попытался извиниться за то, что ее огорчил, но она, не слушая его, ударила лошадь каблуками и ускакала от них обоих. В нескольких ярдах впереди ехал Энги-Лучник, и она, поравнявшись с ним, спросила:

— Дорнийцы все врут, да?

— Тем и славятся, — ухмыльнулся Энги. — Они, правда, говорят то же самое про нас, марочников, — вот и разберись тут. А в чем дело-то? Нед хороший парнишка…

— Он врун и дурак. — Арья съехала с дороги, перескочила через гнилое дерево и расплескала ручей, не обращая внимания на оклики разбойников. Они тоже врут, все до единого. Не убежать ли? Но их слишком много, и они хорошо знают эти места. Зачем бежать, если тебя все равно поймают?

В конце концов ее догнал Харвин.

— Куда это вы, миледи? Не отбивайтесь от нас. Здесь водятся волки и твари, пострашнее их.

— Я не боюсь. Ваш Нед плетет всякое…

— Да, он мне сказал. О леди Эшаре Дейн. Это старая история. Я слыхал ее в Винтерфелле, когда был не старше вас. — Он взял лошадь Арьи за уздечку и повернул назад. — Не знаю, есть ли в ней какая-то правда — а хоть бы и была, что из этого? Когда Нед встретил эту дорнийскую леди, его брат Брандон был еще жив, и леди Кейтилин была его невестой, так что чести вашего отца это ничуть не пятнает. Турниры, известно, всегда кровь горячат — может, какие слова и были сказаны шепотком в шатре ночной порой, кто знает? Слова, поцелуи или что посерьезнее — какой от этого вред? Настала весна, как думали люди в тот год, и оба они были свободны от обещаний.

— Но ведь она убила себя. Нед говорит, она бросилась в море с башни.

— Верно, бросилась, — подтвердил Харвин, — но это она, думаю, с горя. Она ведь потеряла брата, Меч Зари. Лучше оставить это дело в покое, миледи. Все они уже умерли. Пусть почивают с миром… и прошу вас, не заговаривайте об этом со своей матерью, когда мы приедем в Риверран.

Деревня оказалась там, где и говорил Нотч, и они укрылись в конюшне из серого камня. У нее сохранилась только половина крыши — как раз наполовину больше, чем у прочих домов в деревне. Какие там дома — одни обгорелые камни и старые кости.

— Здешних жителей убили Ланнистеры? — спросила Арья Энги, помогая ему вытирать лошадей.

— Нет. Погляди, какой толстый мох на этих камнях. А из той вон стены выросло дерево, видишь? Это место предали огню давным-давно.

— Кто же тогда это сделал? — спросил Джендри.

— Хостер Талли. — Нотч, тощий, сгорбленный и седоголовый, родился в этих краях. — Это была деревня лорда Гудбрука. Когда Риверран стал на сторону Роберта, Гудбрук остался верен королю, и лорд Талли обрушился на него огнем и мечом. После Трезубца сын Гудбрука примирился с Робертом и лордом Хостером, но мертвых это не воскресило.

Настала тишина. Джендри странно посмотрел на Арью и принялся чистить своего коня.

— Надо развести костер, — заявил Торос. — Ночь темна и полна ужасов, к тому же дьявольски мокра.

Джек-Счастливчик порубил на дрова одно из стойл, Нотч с Мерритом собрали солому на растопку. Торос сам высек искру, а Лим раздул огонь своим желтым плащом. Скоро в конюшне стало почти жарко. Торос сел, поджав ноги, перед костром и стал смотреть в него, как на Высоком Сердце. Арья не сводила с него глаз. Порой его губы шевелились и ей казалось, что он произносит «Риверран». Лим, кашляя, расхаживал туда-сюда, и его сопровождала длинная тень. Том-Семерка снял сапоги и растер ноги.

— Я, должно быть, спятил, если возвращаюсь в Риверран, — пожаловался он. — Талли никогда не приносили удачи старому Тому. Лиза, к примеру, отправила меня по горной дороге, где у меня отняли все: золото, коня и одежду. Рыцари в Долине до сих пор вспоминают, как я пришел к Кровавым воротом с одной только арфой, чтобы срам прикрыть. Они заставили меня спеть «В чем мать родила» и «Король, упавший духом», а уж потом открыли. Меня утешило только то, что трое из них померли со смеху. С тех пор я в Гнезде не бывал, а «Короля, упавшего духом» не соглашусь спеть и за все золото Бобрового…

— Ланнистеры, — молвил Торос. — Багрянец и золото. — Он встал и подошел к лорду Берику, и Лим с Томом тут же присоединились к ним. Арья не разбирала, о чем они говорят, но певец то и дело поглядывал на нее, а Лим один раз со злости стукнул кулаком по стене. На этом месте лорд Берик поманил Арью к себе. Ей этого совсем не хотелось, но Харвин подтолкнул ее сзади. Она ступила два шага и остановилась, охваченная страхом.

— Скажи ей, — велел лорд Берик Торосу.

Красный жрец присел перед Арьей на корточки.

— Миледи, Владыка Света показал мне Риверран. Замок предстал как остров в море пламени, и огненные языки имели вид львов с длинными багровыми когтями. О, как они ревели! Целое море Ланнистеров, миледи. Скоро Риверран подвергнется нападению.

Арье показалось, что ее двинули в живот.

— Нет!

— Милая, пламя не лжет. Порой я разгадываю смысл его картин неверно, по слепоте и глупости своей, но, думаю, не в этот раз. Ланнистеры скоро возьмут Риверран в осаду.

— Робб их побьет, — упрямо сказала Арья. — Он всегда их бил и теперь побьет.

— Твоего брата может не оказаться в замке, и матери тоже. Их я в пламени не видел. Старуха говорила о свадьбе в Близнецах… у нее есть свои пути узнавать такие вещи. Чардрева нашептывают их ей на ухо во сне. Если она говорит, что твоя мать отправилась в Близнецы…

— Если б вы меня не схватили, я уже была бы дома, — с горечью заявила Арья Тому и Лиму.

— Миледи, — усталым голосом спросил лорд Берик, — знаешь ли ты в лицо брата своего деда? Сира Бриндена Талли, прозванного Черной Рыбой? И знает ли он тебя?

Арья потрясла головой. Мать говорила ей о сире Бриндене, но если она и встречалась с ним, то слишком маленькой, чтобы его запомнить.

— Вряд ли Черная Рыба даст много за девочку, которую не знает с виду, — сказал Том. — Талли народ въедливый и подозрительный — он подумает, что мы подсовываем ему поддельный товар.

— Девочка и Харвин убедят его, что мы не лжем, — возразил ему Лим. — Риверран к нам ближе. Отвезем ее туда, возьмем золото и наконец-то сбудем ее с рук.

— А если львы уже в замке? — сказал Том. — Они только и ждут, чтобы повесить милорда в клетке на верхушке Бобрового Утеса.

— Я не намерен сдаваться им в плен, — сказал лорд Берик. Он не добавил «живым», но все и так это поняли, даже Арья. — Однако вслепую здесь действовать нельзя. Мне нужно знать положение армий — и волчьей, и львиной. Шарна должна знать об этом кое-что, а мейстер лорда Венса — еще больше. Мы сейчас недалеко от Желудей. Леди Смолвуд примет нас к себе ненадолго, а мы тем временем разошлем разведчиков…

Его слова стучали в ушах Арьи как барабан, и она вдруг почувствовала, что больше не может этого выносить. Ей хотелось в Риверран, а не в Желуди, к матери и брату Роббу, а не к леди Смолвуд или к дяде, которого она никогда в глаза не видела. Она повернулась и бросилась к двери, а когда Харвин схватил ее за руку, она вывернулась, быстрая, как змея.

Дождь еще шел, и вдали на западе сверкала молния. Арья бежала изо всех сил, сама не зная куда — только бы остаться одной, подальше от их голосов, от пустых слов и обещаний. Ее единственным желанием было попасть в Риверран, но и в этом ей отказано. Сама виновата: не надо было брать с собой Джендри и Пирожка, убегая из Харренхолла. Одной ей было бы лучше. Одну бы ее разбойники никогда не поймали, и она уже встретилась бы с Роббом и матерью. Они никогда не были ее стаей. Будь они ею, они бы нипочем ее не бросили. Арья прошлепала по луже. Кто-то звал ее по имени, Харвин или Джендри, но гром, прокатившийся по холмам сразу же после молнии, заглушил крик. Лорд-молния, сердито подумала Арья. Может, он и бессмертный, зато большой лжец.

Где-то слева от нее заржала лошадь. Арья и на пятьдесят ярдов не ушла от конюшни, но уже промокла до нитки. Она завернула за угол разрушенного дома, надеясь, что замшелые стены защитят ее от дождя, и чуть не налетела на одного из часовых. Рука в кольчужной перчатке схватила ее за плечо.

— Больно, — сказала она, вырываясь. — Пусти, я сейчас вернусь. Я…

— Вернешься? — Сандор Клиган засмеялся, словно железом скребли по камню. — Дудки, волчонок. Теперь ты моя. — Он поднял ее одной рукой и потащил, брыкающуюся, к своему коню. Холодный дождь, хлеща их обоих, уносил прочь ее крики, и в голове у нее снова и снова звучал его вопрос: «Знаешь, что собаки делают с волками?»

Джейме

Лихорадка упорно не желала проходить, но культя заживала хорошо, и Квиберн объявил, что рука вне опасности. Джейме не терпелось уехать, оставив за собой Харренхолл, Кровавых Скоморохов и Бриенну Тарт. В Красном Замке его ждет настоящая женщина.

— Я посылаю с вами Квиберна, чтобы пользовал вас до самой Королевской Гавани, — сказал Русе Болтон в утро их отъезда. — Он лелеет надежду, что ваш отец в знак благодарности заставит Цитадель вернуть ему цепь.

— Все мы лелеем какие-то надежды. Если он отрастит мне новую руку, отец сделает его великим мейстером.

Эскортом Джейме командовал Уолтон Железные Икры, прямой, грубоватый и твердый, настоящий солдат. Джейме провел с такими всю свою жизнь. Люди вроде Уолтона убивают, когда им приказывает их лорд, насилуют, когда их кровь разгорячена боем, и грабят, когда представляется случай, но после войны возвращаются по домам, меняют копья на мотыги, женятся на соседских дочках и заводят кучу ребятишек. Эти люди подчиняются безоговорочно, но злобная жестокость Кровавых Скоморохов им не свойственна.

Оба отряда выехали из Харренхолла в то же утро, под серым небом, предвещавшим дождь. Сир Эйенис Фрей отправился тремя днями раньше, следуя на северо-восток к Королевскому тракту, и Болтон намеревался последовать за ним.

— Трезубец вышел из берегов, — сказал он Джейме, — и переправа даже у Рубинового брода будет небезопасна. Прошу вас передать мои наилучшие пожелания вашему отцу.

— Если вы передадите мои Роббу Старку.

— Непременно.

Часть Бравых Ребят собралась во дворе посмотреть, как они уезжают. Джейме направил к ним коня.

— Золло! Как любезно, что ты вышел меня проводить. Паг, Тимеон, вы будете по мне скучать? А ты, Шагвелл? Ничего смешного не придумал, чтобы скрасить мне дорогу? И Рорж тут! Пришел поцеловать меня на прощание?

— Отцепись, калека, — сказал Рорж.

— Если ты настаиваешь. Но не печалься, я еще вернусь. Ланнистеры всегда платят свои долги. — Джейме повернул коня и присоединился к Уолтону с его двумя сотнями солдат.

Лорд Болтон снарядил его как рыцаря вопреки отсутствующей руке, превращавшей воинское облачение в комедию: меч и кинжал на поясе, щит и шлем на луке седла, кольчуга под темно-коричневым камзолом. У Джейме, однако, хватило ума отказаться и от ланнистерского льва, и от чисто-белого щита рыцаря Королевской Гвардии. Он разыскал в оружейной побитый и облупленный старый щит, на котором еще можно было различить большого черного нетопыря дома Лотстонов на серебряном и золотом поле. Лотстоны владели Харренхоллом до Уэнтов и в свое время были могущественным родом, но все они давно уже вымерли, и никто не мог воспрепятствовать Джейме пользоваться их гербом. Теперь он никому не родич, не враг и не гвардеец — короче говоря, он никто.

Они покинули Харренхолл через менее грандиозные восточные ворота и через шесть миль, расставшись с Русе Болтоном и его войском, повернули на юг по озерной дороге. Уолтон намеревался возможно дольше избегать Королевского тракта, предпочитая проселочные дороги и звериные тропы близ Божьего Ока.

— По Королевскому тракту ехать быстрее. — Джейме не терпелось увидеть сестру. Если поторопиться, он, быть может, даже успеет к свадьбе Джоффри.

— Я не хочу неприятностей, — сказал Уолтон. — Одни боги знают, кто может нам встретиться на этом тракте.

— Да кого тебе бояться? У тебя двести солдат.

— У неприятеля может оказаться еще больше. Милорд велел мне благополучно доставить вас к вашему лорду-отцу — это самое я и собираюсь сделать.

«Я здесь уже проезжал», — подумал Джейме, через несколько миль увидев заброшенную мельницу у озера. Теперь здесь все заросло сорными травами. Он помнил мельникову дочку, которая застенчиво улыбнулась ему, а сам мельник крикнул: «На турнир в другую сторону, сир», — как будто Джейме сам не знал.

Король Эйерис устроил целое представление из принятия Джейме в рыцари его гвардии. Джейме произносил свои обеты перед королевским павильоном, преклонив колени на зеленой траве, в белых доспехах, и половина королевства смотрела на него. Когда сир Герольд Хайтауэр поднял его и накинул белый плащ ему на плечи, толпа издала рев, который Джейме помнил до сих пор. Но в ту же ночь Эйерис стал мрачен и заявил, что семеро гвардейцев ему в Харренхолле не нужны. Джейме приказал вернуться в Королевскую Гавань и охранять королеву с маленьким принцем Визерисом, оставшихся дома. Белый Бык предложил взять эту обязанность на себя, чтобы Джейме мог принять участие в турнире лорда Уэнта, но Эйерис отказал. «Здесь он славы не завоюет, — сказал король. — Теперь он мой, а не Тайвина, и будет служить, как я сочту нужным. Я король, я и приказываю, а он повинуется».

Тогда Джейме впервые понял, что получил белый плащ не за мастерство в обращении с мечом и копьем и не за подвиги, совершенные в битве с Братством Королевского леса. Эйерис выбрал его, чтобы насолить отцу, лишив лорда Тайвина наследника.

Даже теперь, столько лет спустя, это наполняло Джейме горечью. А в тот день, когда он ехал на юг в своем новеньком белом плаще, чтобы стеречь пустой замок, это было и вовсе невыносимо. Он сорвал бы с себя этот плащ, но было уже поздно. Он принес клятву, которую слышало полкоролевства, а в Королевской Гвардии служат пожизненно.

С ним поравнялся Квиберн.

— Рука не беспокоит?

— Меня беспокоит ее отсутствие. — Утром бывало хуже всего. Во сне он всегда был целым, а на рассвете, пробуждаясь, чувствовал, как шевелятся его пальцы. Это был дурной сон, шептала часть его души, до сих пор отказываясь верить, дурной сон, только и всего. Но потом он открывал глаза.

— Кажется, ночью у вас была гостья, — сказал Квиберн. — Надеюсь, вы получили удовольствие?

Джейме ответил ему холодным взглядом.

— Она не сказала, кто ее послал.

— Лихорадка у вас почти прошла, и я решил, что вам не повредит немного поразмяться, — со скромной улыбой сказал мейстер. — Пиа весьма искусна, вы не находите? И очень… услужлива.

Что верно, то верно. Она шмыгнула к нему в комнату и освободилась от одежды так быстро, что Джейме подумал, будто это ему снится.

Возбуждение он испытал только тогда, когда женщина забралась под одеяло и положила его здоровую руку себе на грудь. Она хорошенькая, ничего не скажешь. «Я была совсем девчонкой, когда вы приехали сюда на турнир лорда Уэнта и король вручил вам белый плащ, — призналась она. — Вы были такой красивый, весь в белом, и все говорили, какой вы храбрый рыцарь. Иногда, бывая с мужчиной, я закрываю глаза и притворяюсь, будто это вы, с вашей гладкой кожей и золотистыми локонами. Вот уж не думала, что взаправду буду вашей».

После этого ему было не так-то легко отослать ее прочь, но Джейме сделал над собой усилие. «У меня уже есть женщина», — напомнил он себе.

— Вы посылаете девиц всем, кому ставите пиявки? — спросил он Квиберна.

— Лорд Варго посылает их ко мне куда чаще. Он распорядился, чтобы я осматривал их перед тем, как… достаточно сказать, что однажды ему не повезло в любви, и с тех пор он стал осторожен. Но будьте уверены: Пиа совершенно здорова, как и наша девица Тарт.

— Бриенна? — насторожился Джейме.

— Крепкая девушка и все еще невинна. По крайней мере была прошлой ночью.

— Он хотел, чтобы вы ее осмотрели?

— Разумеется. Он человек разборчивый.

— Это имеет отношение к выкупу? Отец требует доказательства ее невинности?

— А вы разве не слышали? От лорда Сельвина прилетела птица в ответ на мою. Вечерняя Звезда предлагает за дочь триста драконов. Я говорил лорду Варго, что никаких сапфиров на Тарте нет, но он меня не послушал. Он убежден, что Вечерняя Звезда хочет его надуть.

— Триста драконов — хороший выкуп. Даже за рыцаря. Пусть козел берет, что дают.

— Козел теперь лорд Харренхолла, а лорду Харренхолла торговаться неприлично.

Услышанное вызвало у Джейме прилив раздражения, но этого, пожалуй, следовало ожидать. «Ложь какое-то время спасала тебя, женщина, — будь благодарна и за это».

— Если девичество у нее столь же крепкое, как и все остальное, козел сломает себе член, пытаясь войти, — пошутил он. — Нескольких насильников Бриенна уж как-нибудь выдержит, но если она будет сопротивляться чересчур рьяно, Варго может для начала отрубить ей руки и ноги. «А хоть бы и так — мне-то что? Я сохранил бы собственную руку, если бы она отдала мне меч Клеоса, не упираясь». Он сам чуть не отсек ей ногу тем первым ударом, но потом она задала ему жару. Козел еще не знает, как чудовищно она сильна. Лучше ему поостеречься, не то она мигом свернет его тощую шею. Вот славно-то будет!

Общество Квиберна утомляло Джейме, и он уехал вперед, в голову колонны. Маленький северянин по имени Нейдж ехал перед Уолтоном с мирным знаменем, радужным, с семью длинными хвостами. Древко венчала семиконечная звезда.

— Я думал, у вас, северян, мирное знамя другое, — заметил Уолтону Джейме. — Разве Семеро для вас что-то значат?

— Это южные боги, — ответил тот, — но мы нуждаемся в мире с южанами чтобы благополучно доставить вас на место.

«К моему отцу». Получил ли лорд Тайвин от козла письма с требованием выкупа? И была ли к нему приложена отрубленная рука? Любопытно, сколько может стоить воин без правой руки. Половину золота Бобрового Утеса? Триста драконов? Или ничего? Сентиментальностью отец никогда не отличался. Его собственный отец, лорд Титос, как-то бросил в темницу непокорного знаменосца, лорда Тарбека. Воинственная леди Тарбек ответила на это пленением трех Ланнистеров, в том числе и молодого Стаффорда, с чьей сестрой, своей кузиной, Тайвин был помолвлен. «Верните моего лорда-мужа, не то эти трое ответят за всякий причиненный ему вред», — написала она в Бобровый Утес. Молодой Тайвин предложил отцу удовлетворить ее требование, вернув ей мужа разрубленным на три части. Однако лорд Титос относился к более мягкосердечным львам, и дубоголовый лорд Тарбек выиграл еще несколько лет жизни, а Стаффорд женился, имел потомство и процветал до самого Окскросса. А Тайвин Ланнистер все стоит, несокрушимый, как Бобровый Утес. «Теперь у вас в сыновьях не только карлик, но и калека, милорд. Вам это крепко не понравится…»

Дорога привела их в сожженную деревню, преданную огню около года назад. Хижины стояли обугленные, без крыш, поля заросли сорняками в пояс вышиной. Железные Икры устроил привал, чтобы напоить лошадей. Джейме, ожидая у колодца, вспомнил, что и это место ему знакомо. Здесь была маленькая гостиница, от которой теперь не осталось ничего, кроме фундамента и трубы, и он заходил туда выпить чашу эля. Темноглазая служанка принесла ему сыр и яблоки, но хозяин не взял с него денег, сказав: «Для нас честь принимать у себя рыцаря Королевской Гвардии, сир. Я буду рассказывать об этом своим внукам». Глядя на трубу, торчащую среди сорняков, Джейме думал, дождался ли хозяин своих внуков. Если да, рассказал ли он им, что Цареубийца однажды пил его эль и ел его сыр, или постыдился в этом признаться? Спросить некого. Те, кто сжег гостиницу, скорее всего убили хозяина вместе с внуками.

Джейме почувствовал, как сжались в кулак его отсутствующие пальцы. Уолтон предложил ему разжечь огонь и перекусить что-нибудь, но он ответил:

— Мне не нравится это место. Поехали дальше.

К вечеру они, оставив озеро в стороне, свернули по проселочной дороге в лес, где росли дубы и вязы. Джейме начал чувствовать дергающую боль в культе, но тут Уолтон приказал разбить лагерь. Квиберн, к счастью, взял с собой мех сонного вина. Пока Уолтон расставлял караулы, Джейме растянулся на земле у костра, головой к пню, пристроив к нему свернутую медвежью шкуру. Женщина заставила бы его поесть перед сном, чтобы поддержать силы, но он устал больше, чем проголодался. Он закрыл глаза в надежде, что ему приснится Серсея. Лихорадочные сны всегда такие яркие…

Он увидел себя нагим, одиноким и окруженным врагами, среди давящих каменных стен. Это Утес, понял он, чувствуя его тяжесть у себя над головой. Он дома, и рука при нем.

Он поднял ее и согнул пальцы, ощутив их силу. Это было не менее хорошо, чем лежать с женщиной или сражаться. Пять пальцев, все налицо. Увечье ему только приснилось. От облегчения у него закружилась голова. Рука, славная рука. Теперь с ним не может случиться ничего худого.

Вокруг стояло около дюжины высоких темных фигур в капюшонах, скрывающих лица.

— Кто вы? — спросил их Джейме. — И что вам нужно в Бобровом Утесе?

Они, не отвечая, тыкали в него своими копьями, и ему поневоле пришлось спуститься вниз, как они хотели. Он шел по извилистым коридорам и узким лестницам из живого камня, все время сознавая, что ему нужно вверх, а не вниз. Под землей его ждала погибель — он знал это с уверенностью, которая бывает во сне; нечто темное и ужасное, желающее завладеть им. Джейме пытался остановиться, но копья кололи его, побуждая спускаться все ниже. Будь у него меч, он бы ничего не побоялся.

Ступени внезапно оборвались в гулкую тьму. Джейме чувствовал огромность оказавшегося перед ним пространства. Он остановился на краю провала. Копье кололо его в поясницу, подталкивая в бездну. Он закричал, падая, но падение было коротким. Он плюхнулся на четвереньки в мягкий песок и мелкую воду. Глубоко под Бобровым Утесом есть такие водяные пещеры, но этой он не знал.

— Что это за место? — спросил он.

— Твое место, — ответило ему сто или тысяча голосов — все Ланнистеры, начиная с Ланна Умного, жившего на заре времен. Но громче всего среди них звучал отцовский голос, а рядом с отцом стояла сестра, бледная и прекрасная, с горящим факелом в руке. Джоффри тоже был там, сын, которого они зачали вместе, а позади — еще много фигур с золотыми волосами.

— Сестра, зачем отец привел нас сюда?

— Нас? Это твое место, брат. Твоя тьма. — Ее факел был единственным источником света в этой пещере и во всем мире. Она повернулась, чтобы уйти.

— Останься со мной, — взмолился Джейме. — Не покидай меня здесь одного. — Но они уже удалялись. — Не оставляйте меня во тьме! — Там, внизу, обитало что-то страшное. — Дайте хотя бы меч.

— Я дал тебе меч, — сказал лорд Тайвин.

Меч лежал у ног Джейме, и он нащупал под водой его рукоять. Теперь с ним ничего не могло случиться. Когда он поднял меч, по клинку побежало бледное пламя, остановившись на ладонь от рукояти. Казалось, что сталь горит собственным серебристо-голубым светом, и тьма отступала перед ним. Джейме, согнув колени и насторожив слух, двинулся по кругу, готовый встретить все, что бы ни явилось из мрака. В сапоги по щиколотку налилась обжигающе-холодная вода. Остерегайся воды, сказал он себе. В ее глубине могут скрываться чудовища.

Позади что-то громко плеснуло. Джейме обернулся на звук и увидел в слабом свете Бриенну Тарт с руками, закованными в тяжелые цепи.

— Я поклялась охранять тебя, — упрямо сказала женщина. — Я дала клятву. — Нагая, она протянула к Джейме скованные руки. — Прошу вас, сир, будьте так добры…

Стальные звенья распались, как шелк.

— Меч, — умоляюще сказала Бриенна, и меч явился вместе с поясом и ножнами. Она опоясала им свою толстую талию. Свет был так слаб, что Джейме едва ее видел, хотя они стояли в нескольких футах друг от друга. При таком освещении она могла бы сойти за красавицу — или за рыцаря. Ее меч тоже загорелся серебристо-голубым светом, и тьма отступила чуть дальше.

— Огонь будет гореть, пока ты жив, — услышал Джейме голос Серсеи. — Когда он погаснет, умрешь и ты.

— Сестра! — крикнул он. — Останься со мной. Останься! — В ответ послышались тихие удаляющиеся шаги.

Бриенна взмахнула мечом, следя, как мерцает серебристое пламя. Горящий меч отразился в черной воде. Высокая и сильная, какой она запомнилась Джейме, Бриенна теперь стала как будто более женственной.

— Кого они держат там внизу, медведя? — настороженно прислушиваясь, спросила она. Каждый ее шаг сопровождался плеском. — Пещерного льва? Лютоволка? Скажи мне, Джейме. Что живет там, во тьме?

— Рок. — Он знал, что ни медведя, ни льва там нет. — Только рок.

Лицо женщины в серебристом свете мечей было бледным и свирепым.

— Не нравится мне это место.

— Мне тоже. — Вокруг маленького островка света, созданного их мечами, простиралось безбрежное море тьмы. — Я промочил себе ноги.

— Мы можем вернуться тем же путем, которым нас привели сюда. Если ты станешь мне на плечи, то наверняка дотянешься до края обрыва.

«И смогу последовать за Серсеей». Эта мысль возбудила его, и он отвернулся, чтобы Бриенна не заметила.

— Слушай. — Она положила руку ему на плечо, и он вздрогнул от ее внезапного теплого прикосновения. — Что-то идет сюда. — Бриенна указала рукой налево. — Вон там.

Он вгляделся во тьму и тоже увидел, что к ним что-то движется.

— Всадник. Нет, двое. Два всадника, бок о бок.

— Здесь, под Утесом? — Это не имело смысла, но теперь и он разглядел двух всадников на бледных конях, одетых в доспехи, как и наездники. Боевые скакуны двигались медленным шагом, совершенно бесшумно — ни плеска, ни топота, ни лязга стали. Джейме вспомнился Эддард Старк, едущий по длинному тронному залу Эйериса в полной тишине. Вместо уст говорили его глаза — глаза лорда, серые, холодные и осуждающие.

— Это ты, Старк? — окликнул Джейме. — Приблизься. Я не боялся тебя живого, не побоюсь и мертвого.

— Вон еще, — тронула его за руку Бриенна.

Да, он тоже видел их. Ему казалось, что они одеты в снеговую броню, и ленты тумана развевались у них за плечами. Забрала их шлемов были опущены, но Джейме не нужно было видеть их лица, чтобы узнать их.

Вот пятеро его братьев. Освелл Уэнд, Джон Дарри, Ливен Мартелл, принц Дорнийский, Герольд Хайтауэр, или Белый Бык, сир Эртур Дейн, Меч Зари. А за ними, увенчанный туманом и горем, с длинными струящимися позади волосами, едет Рейегар Таргариен, принц Драконьего Камня и законный наследник Железного Трона.

— Вам меня не испугать, — крикнул Джейме. Они раздались, объезжая его с двух сторон, и он не знал, куда повернуться. — Я буду драться с каждым поодиночке или со всеми разом. Но кто из вас выйдет против женщины? Она злится, когда ее не принимают в расчет.

— Я поклялась охранять его, — сказала Бриенна тени Рейегара. — Я дала священную клятву.

— Все мы давали какие-то клятвы, — с глубокой печалью сказал сир Эртур Дейн.

Тени сошли со своих призрачных коней, беззвучно обнажив длинные мечи.

— Он собирался сжечь город, оставив Роберту только пепел, — сказал Джейме.

— Он был твоим королем, — сказал Дарри.

— Ты поклялся защищать его, — сказал Уэнд.

— И детей тоже, — сказал принц Ливен.

Принц Рейегар переливался холодным светом — то белым, то красным, то темным.

— Я оставил мою жену и детей на твое попечение.

— Я не думал, что им причинят какой-то вред. — Меч Джейме теперь светился не так ярко. — Я был с королем…

— И убил его, — сказал сир Эртур.

— Перерезал ему горло, — сказал принц Ливен.

— Убил короля, за которого клялся умереть, — сказал Белый Бык.

Свет, озарявший его клинок, угасал. Джейме вспомнил слова Серсеи, и ужас охватил его. Меч Бриенны по-прежнему светился, но его угас совсем, и призраки ринулись на него.

— Нет, — крикнул он. — Нееееееееет.

Он проснулся с бьющимся сердцем в звездной ночи, среди деревьев. Во рту стоял вкус желчи, он вспотел и весь дрожал. Его правая рука заканчивалась обрубком, в бинтах и кожаной оплетке. Внезапные слезы подступили к глазам. «Я ведь чувствовал ее. Чувствовал силу пальцев и грубую кожу на рукояти меча. Моя рука…»

— Милорд. — Квиберн стоял над ним на коленях, сморщившись от избытка отеческой заботы. — В чем дело? Я услышал, как вы кричите…

Суровый Уолтон возвышался над ними обоими.

— Что случилось? Что за крик?

— Сон, только и всего. — Джейме, не совсем еще опомнившись, оглядел лагерь. — Я был во тьме, но рука ко мне вернулась. — Он взглянул на свой обрубок и ему снова стало плохо. Да и нет такого места под Утесом. В пустом желудке урчало, голова, которой он прислонялся к пню, разболелась.

Квиберн пощупал ему лоб.

— Лихорадка еще держится.

— Горячечный сон. Помогите-ка встать. — Уолтон ухватил его за здоровую руку и поднял на ноги.

— Еще чашу сонного вина? — спросил Квиберн.

— Нет уж. Хватит с меня снов на эту ночь. — Сколько там еще до рассвета? Он знал, что если закроет глаза, то снова вернется в то темное и мокрое место.

— Тогда маковое молоко? И что-нибудь от лихорадки? Вы еще слабы, милорд. Вам нужно поспать, отдохнуть.

Это ему было нужно меньше всего. Луна освещала пень, головой к которому лежал Джейме. Пень густо оброс мхом, и поэтому Джейме только сейчас рассмотрел, что он белый. Это напомнило ему Винтерфелл и сердце-дерево Неда Старка. Старка в его сне не было. Но пень мертв и Старк мертв, и все другие, кого он видел, мертвы. Принц Рейегар, сир Эртур и дети. И Эйерис. Эйерис мертвее их всех.

— Вы верите в привидения, мейстер? — спросил Джейме.

Лицо Квиберна приняло странное выражение.

— Однажды в Цитадели я вошел в пустую комнату, где стоял пустой стул. Однако я знал, что с него только что встала женщина. Сиденье было примятое и еще теплое, а в комнате пахло ее духами. Если мы оставляем за собой свой запах, выходя из комнаты, то уж, верно, и от наших душ остается что-то, когда мы уходим из жизни? Архимейстеры, впрочем, не одобрили мой образ мыслей. Только Марвин согласился со мной, но он был единственный.

Джейме запустил пальцы в волосы.

— Уолтон, седлай коней. Я хочу вернуться назад.

— Назад? — недоверчиво уставился на него Уолтон.

«Он думает, что я спятил — возможно, так оно и есть».

— Я оставил кое-что в Харренхолле.

— Замок перешел к лорду Варго и его Кровавым Скоморохам.

— У тебя вдвое больше людей, чем у него.

— Если я не доставлю вас к отцу, как приказано, лорд Болтон шкуру с меня снимет. Мы едем в Королевскую Гавань.

Прежде Джейме ответил бы на это улыбкой и угрозой, но однорукий никому страха не внушает. Как поступил бы в таком случае его брат? Тирион уж, верно, придумал бы что-нибудь.

— Разве лорд Болтон не говорил тебе, что все Ланнистеры лгут?

— Ну и что же? — подозрительно нахмурился Железные Икры.

— Если ты не отвезешь меня назад в Харренхолл, песенка, которую я пропою отцу, может прийтись не по вкусу лорду Дредфорта. Я могу, к примеру, сказать, что это Болтон приказал отрубить мне руку и что сделал это Уолтон Железные Икры.

— Но ведь это неправда, — опешил Уолтон.

— Да, но кому мой отец поверит? — Джейме заставил себя улыбнуться так, как прежде, когда ничто в мире не могло его испугать. — Куда проще будет вернуться назад. После этого мы сразу же двинемся в путь снова, и я пропою в Королевской Гавани такие сладкие слова, что ты ушам своим не поверишь. Тебе отдадут девчонку и увесистый кошелек с золотом в придачу.

Последнее явно пришлось Уолтону по душе.

— Золото? А сколько?

Он мой, подумал Джейме.

— Сколько ты хочешь?

К восходу солнца они уже проделали половину дороги до Харренхолла.

Джейме погонял коня куда сильнее, чем вчера, и Уолтону с его северянами волей-неволей приходилось поспевать за ним. Тем не менее до замка на озере они добрались только к середине дня. Под серым, грозящим дождем небом его высоченные стены и пять громадных башен казались черными и зловещими, мертвыми. На стенах никого не было, ворота стояли запертые, над барбиканом вяло обвисло на древке единственное знамя. Джейме, и не видя, знал, что на нем изображен черный козел Квохора. Он сложил руки у рта и закричал:

— Эй, вы там! Открывайте ворота, не то я их вышибу!

Квиберн и Уолтон присоединили свои голоса к его призыву, и только тогда над воротами наконец возникла чья-то голова. Потом она исчезла, и вскоре они услышали скрип поднимаемой решетки. Ворота распахнулись, и Джейме пришпорил коня, даже не взглянув на бойницы у себя над головой. Он боялся, что их не впустят в замок, но Бравые Ребята, как видно, все еще считали их своими. Дураки.

Внешний двор был пуст, и только длинная конюшня с грифельной крышей проявляла какие-то признаки жизни. Но лошади сейчас занимали Джейме меньше всего. Он остановил коня и огляделся. Откуда-то из-за башни Призраков слышались крики на нескольких чужеземных языках. Уолтон и Квиберн ехали у него по бокам.

— Берите то, за чем приехали, и мы снова отправимся, — сказал Железные Икры. — Я не хочу связываться со Скоморохами.

— Вели своим людям держать руки поближе к мечам, и Скоморохи сами не захотят связываться с вами. Помни: вас двое против одного! — Джейме пытался определить источник далекого шума. Голоса, отражаясь эхом от стен, звучали слабо, но яростно, и смех вздымался, как морской прилив. Внезапно он понял, что происходит. Неужели они опоздали? У Джейме свело желудок. Он дал шпоры коню и поскакал под арку каменного моста, вокруг башни Плача, через Двор Расплавленного Камня.

Они бросили ее в медвежью яму.

Король Харрен Черный даже медвежью травлю производил с размахом. Яма, десяти ярдов в поперечнике и пяти глубиной, была выложена камнем, посыпана песком и снабжена шестью ярусами мраморных сидений. Неуклюже соскочив с коня, Джейме увидел, что Бравые Ребята заполняют только четверть мест. Зрелище, на которое они смотрели, так захватило их, что прибытие Джейме заметили только те, кто сидел напротив.

Бриенна была в том же плохо сидящем на ней платье, которое надевала к ужину с Русе Болтоном. Ни щита, ни панциря, ни кольчуги, ни даже вареной кожи — только розовый атлас и мирийское кружево. Козел, должно быть, решил, что представление будет еще занимательнее, если одеть ее в женское платье. Половина этого наряда уже превратилась в клочья, и из левой руки, где прошлись медвежьи когти, капала кровь.

Но ей по крайней мере дали меч. Женщина, держа его одной рукой, уходила вбок, стараясь сохранить расстояние между собой и медведем. Ничего у нее не выйдет — арена слишком мала. Было бы лучше пойти в атаку и положить этому конец. Против хорошей стали ни один медведь не устоит. Но женщина, видимо, боялась приблизиться к зверю. Скоморохи осыпали ее оскорблениями и непристойными советами.

— Нас это не касается, — предупредил Уолтон. — Лорд Болтон сказал, что женщина принадлежит им, и они могут делать с ней, что хотят.

— Ее зовут Бриенна. — Джейме спустился по ступенькам мимо дюжины оторопевших наемников к Варго Хоуту, занимавшему место лорда в первом ряду, и крикнул, перекрывая гам: — Лорд Варго!

Квохорец чуть не выплюнул назад свое вино.

— Шареубийша! — Левая сторона его лица была кое-как замотана бинтами, и над ухом сквозь повязку проступала кровь.

— Убери ее оттуда.

— Не лежь не в швое дело, Шареубийша, ешли не хочешь ходить ш двумя культями. Твоя лошиха мне ухо откушила. Неудивительно, что ее отеч не хочет платить выкуп жа такое шокровище.

Рев заставил Джейме обернуться. В медведе, когда он вставал на задние лапы, было восемь футов. Григор Клиган в мохнатой шкуре — и у этого, пожалуй, мозгов побольше, чем у того. Хорошо, что у зверя нет громадного меча, которым орудует Гора.

Разинув в рыке пасть, полную желтых зубов, медведь опустился на четвереньки и устремился прямо к Бриенне. Сейчас самое время, подумал Джейме. Бей же! Давай!

Но она только ткнула в зверя мечом, не причинив ему никакого вреда. Медведь отпрянул и снова двинулся на нее с глухим рычанием. Бриенна отступила влево и снова ткнула его в морду. На этот раз он отвел удар лапой.

Он остерегается, понял Джейме. Он уже имел дело с людьми и знает, что копья и мечи могут больно поранить. Но надолго это ее не спасет.

— Убей его! — крикнул он, но общий гомон заглушил его голос. Если Бриенна и слышала его, то не подала виду. Она обходила яму по кругу, спиной к зрителям. Слишком близко от стены. Если медведь прижмет ее к ней…

Зверь неуклюже, но быстро повернулся к ней, и Бриенна проворно, как кошка, сменила направление. Вот она, та женщина, которая запомнилась Джейме! Прыгнув к медведю, она рубанула его мечом по спине. Он взревел и снова стал на дыбы, а Бриенна отступила. Где же кровь? Ага, вот в чем дело…

— Ты дал ей турнирный меч! — крикнул Джейме Хоуту.

Козел заржал, брызгая вином и слюной.

— Яшное дело!

— Я заплачу твой поганый выкуп. Золотом, сапфирами, чем хочешь. Убери ее оттуда.

— Ешли она тебе нужна, иди вожьми ее шам.

Так Джейме и сделал.

Опершись левой рукой на мраморные перила, он перескочил через них и спрыгнул на песок. Медведь повернулся к нему и принюхался, настороженно изучая нового пришельца. Джейме стал на одно колено. Ну, и что теперь делать, седьмое пекло? Он набрал в горсть песка.

— Цареубийца! — изумленно воскликнула Бриенна.

— Джейме. — Он швырнул песок медведю в морду, и зверь, молотя по воздуху лапами, бешено взревел.

— Ты что здесь делаешь?

— Дурака валяю. Отойди назад. — Он стал между Бриенной и медведем.

— Сам отойди. У меня меч.

— Он у тебя тупой. Отойди, я сказал! — Из песка торчало что-то. Джейме схватил это и увидел человеческую челюсть, на которой еще сохранились ошметки зеленоватого мяса, кишащие червями. Прелестно. Чьи же это бренные останки? Джейме запустил костью в медведя и промахнулся на добрый ярд. Надо было и левую руку заодно отрубить, все равно от нее никакого проку.

Бриенна попыталась выйти вперед, но он дал ей подножку, и она упала на песок. Джейме сел на нее верхом, не давая встать, и медведь кинулся на них.

Тут послышалось «цвак», и под левым глазом зверя вдруг выросла оперенная стрела. Вторая стрела попала в ногу. Зверь с ревом стал на дыбы. Из его разинутой пасти текла кровь и слюна. Он снова двинулся к Джейме с Бриенной, и на него градом посыпались стрелы из арбалетов. На таком близком расстоянии промахнуться было трудно. Стрелы били, как палицы, но медведь умудрился сделать еще один шаг. Бедный зверюга — храбрый, но тупой. Джейме отскочил от него в сторону, крича и кидая ногами песок. Медведь повернулся к нему и получил еще две стрелы в спину. Он испустил последний рокочущий рык, сел, вытянулся на окровавленном песке и издох.

Бриенна приподнялась на колени, сжимая в руке меч и тяжело, отрывисто дыша. Стрелки Уолтона перезаряжали свои арбалеты, Кровавые Скоморохи изрыгали брань и угрозы. Рорж и Трехпалый схватились за мечи, Золло развернул свой кнут.

— Ты убил моего медведя! — вопил Варго Хоут.

— И с тобой то же самое будет, если начнешь ерепениться, — посулил ему Уолтон. — Мы забираем женщину с собой.

— Ее зовут Бриенна, — сказал Джейме. — Бриенна, девица Тарт. Надеюсь, ты все еще девица?

Ее широкое простое лицо стало пунцовым.

— Да.

— Вот и хорошо, потому что я спасаю только девиц. Ты получишь свой выкуп, — сказал он Хоуту. — За нас обоих. Ланнистеры платят свои долги. А теперь брось нам веревки и дай вылезти отсюда.

— Хрен вам, — рявкнул Рорж. — Убей их, Хоут, не то пожалеешь, что не убил.

Квохорец колебался. Его люди были наполовину пьяны, а северяне трезвы как стеклышко, притом их было вдвое больше, и многие стрелки уже перезарядили арбалеты.

— Вытащите их, — велел Хоут. — Я решил проявить милошердие, — сказал он Джейме. — Шкажи об этом швоему лорду-отчу.

— Скажу, милорд, скажу. — (Только вряд ли это пойдет тебе на пользу.)

Когда они отъехали на пол-лиги от Харренхолла и оказались за пределами выстрела, Уолтон наконец дал волю своему гневу.

— Ты что, спятил, Цареубийца? Смерти захотел? Кто же это лезет к медведю с голыми руками.

— С одной рукой, — поправил Джейме. — Я надеялся, что ты убьешь зверя до того, как он прикончит меня. Иначе лорд Болтон ободрал бы тебя как липку, ведь так?

Железные Икры обругал его дураком-Ланнистером, пришпорил коня и ускакал вперед.

— Сир Джейме. — Бриенна даже в своем испачканном и разорванном платье больше походила на переодетого мужчину, чем на женщину. — Я благодарна тебе, но… вы ведь уже далеко успели уехать. Зачем вы вернулись?

На языке у него вертелось с дюжину шуточек, одна другой ехиднее, но Джейме только пожал плечами и сказал:

— Ты явилась мне во сне.

Кейтилин

Со своей молодой королевой Робб прощался трижды. Один раз в богороще под сердце-деревом, перед взорами богов и людей. Второй — у подъемной решетки, где Жиенна проводила его долгим объятием и еще более долгим поцелуем. И наконец, час спустя, уже за Камнегонкой, Жиенна догнала их на взмыленном коне, чтобы еще раз попросить мужа взять ее с собой.

Кейтилин заметила, что Робб этим тронут, но и смущен тоже. День был сырой и ненастный, начинал моросить дождь и Роббу меньше всего хотелось останавливать колонну и утешать молодую жену на глазах у половины своего войска. Он говорил с ней ласково, но под этим проглядывал гнев.

Пока король и королева прощались, Серый Ветер все время бегал вокруг них, то и дело отряхиваясь и скаля зубы на дождь. Наконец Робб поцеловал Жиенну в последний раз, отрядил дюжину человек проводить ее обратно в Риверран и снова сел на коня, а лютоволк помчался вперед, как стрела, пущенная из лука.

— Я вижу, у королевы Жиенны любящее сердце, — сказал Лотар Фрей Кейтилин. — В этом она похожа на моих сестер. Бьюсь об заклад, что Рослин теперь пляшет вокруг Близнецов, распевая: «Леди Талли, леди Рослин Талли». А завтра она начнет прикладывать к лицу красные и голубые лоскутки, чтобы посмотреть, как ей пойдет свадебный плащ Риверрана. Зато лорд Талли у нас что-то притих. — Лотар, повернувшись в седле, улыбнулся Эдмару. — Хотел бы я знать, что вы чувствуете?

— Почти то же, что чувствовал у Каменной Мельницы перед тем, как затрубили боевые рога, — ответил Эдмар, и это было шуткой лишь наполовину.

Лотар добродушно рассмеялся.

— Будем молиться, чтобы ваша свадьба закончилась столь же счастливо, милорд.

И да помилуют нас боги, если этого не случится. Кейтилин прижала каблуки к бокам лошади, оставив брата в обществе Хромого Лотара.

Это она настояла на том, чтобы Жиенна осталась в Риверране, когда Робб подумывал взять и ее на свадьбу. Лорд Уолдер может счесть отсутствие королевы новым оскорблением, но ее присутствие уж точно стало бы солью на его рану. «У лорда Фрея острый язык и долгая память, — предупреждала сына Кейтилин. — Я не сомневаюсь, что у тебя достанет сил снести его упреки ради союза с ним, но ты слишком похож на отца, чтобы смолчать, если он начнет оскорблять Жиенну».

Этого Робб не мог отрицать. «И все-таки он сердится на меня за это, — устало подумала Кейтилин. — Он уже скучает по Жиенне и невольно винит меня за то, что ее нет с ним, хотя и знает, что я дала ему хороший совет».

Из шести Вестерлингов, приехавших с Роббом из Крэга, при нем остался только один, сир Рейнальд, брат Жиенны и личный знаменосец короля. Дяде Жиенны Рольфу Спайсеру Робб поручил доставить юного Мартина Ланнистера в Золотой Зуб — в тот же день, как получил согласие лорда Тайвина на обмен пленными. Это было ловко сделано. Робб избавился от страха за безопасность Мартина, Галбарт Гловер с облегчением узнал, что его брат Роберт уже сел на корабль в Синем Доле, сир Рольф получил почетное поручение… и Серый Ветер снова рядом с королем, там, где ему и место.

Леди Вестерлинг осталась в Риверране с детьми — Жиенной, ее младшей сестрой Эленией и маленьким Ролламом, оруженосцем Робба, который горько жаловался на то, что его оставили дома. Но и в этом случае они поступили благоразумно. Прежде в оруженосцах у Робба ходил Оливар Фрей, и привозить его преемника на свадьбу его сестры было бы нехорошо. Что до сира Рейнальда, то веселый молодой рыцарь поклялся, что никакое оскорбление со стороны Уолдера Фрея не выведет его из себя. «Будем молиться, чтобы оскорбления были единственным, с чем нам придется иметь дело».

Кейтилин сильно беспокоилась на этот счет. Ее лорд-отец после Трезубца перестал доверять Уолдеру Фрею, и она всегда держала это в уме. Королеве Жиенне будет безопаснее за высокими, надежными стенами Риверрана, под защитой Черной Рыбы. Робб даже наградил его новым титулом — Хранитель Южных Границ. Если кто-то способен удержать Трезубец, то это сир Бринден.

И все же Кейтилин недоставало дяди с его суровым, рубленым лицом, и Роббу будет не хватать его совета. Сир Бринден был причастен к каждой победе, которую одержал ее сын. Вместо него разведчиками и передовыми разъездами командует Галбарт Гловер, хороший человек, надежный и преданный, но не одаренный блеском Черной Рыбы.

Армия Робба за передовыми отрядами Гловера растянулась на несколько миль. Авангард ведет Большой Джон. Кейтилин ехала в главной колонне, состоящей из тяжеловесных боевых коней, несущих на себе одетых в сталь людей. Дальше следовали обозные телеги, груженные провизией, кормом, свадебными подарками и ранеными, не способными идти пешком, под бдительным надзором сира Вендела Мандерли и его рыцарей из Белой Гавани. Следом шли стада овец, коз и тощего рогатого скота, а в самом хвосте тащились лагерные потаскушки. Замыкал процессию арьергард Робина Флинта. На целые сотни лиг позади них врага не было, но Робб не желал рисковать.

Три тысячи пятьсот человек в королевском войске. Эти люди проливали кровь в Шепчущем лесу, обагряли свои мечи в Лагерной битве, у Окскросса, Эшмарка и Крэга, прошли через золотоносные холмы Ланнистерского запада. Лорды Трезубца, не считая скромной свиты Эдмара, остались оборонять речные земли, пока король будет отвоевывать Север. Эдмара впереди ждет невеста, а Робба — очередное сражение, а Кейтилин — двое мертвых сыновей, пустая постель и замок, полный призраков. Безрадостное будущее. «Бриенна, где ты? Привези мне моих девочек, Бриенна. Привези их назад».

Морось, висевшая в воздухе, к середине дня превратилась в тихий ровный дождь, не переставший и ночью. На следующий день северяне вовсе не увидели солнца — они ехали под свинцовым небом, нахлобучив на головы капюшоны плащей. Дождь размывал дороги, преображал поля в болота, переполнял русла рек и сбивал листву с деревьев. Говорить под его неумолчный стук никому не хотелось, и люди ограничивались самыми необходимыми словами.

— Мы сильнее, чем может показаться, миледи, — сказала Мейдж Мормонт. Кейтилин полюбила леди Мейдж и ее старшую дочь Дейси. Они лучше всех понимали ее поведение в деле Джейме Ланнистера. Высокая гибкая дочь и коренастая мать одевались одинаково, в кожу и кольчуги, с черным медведем Мормонтов на щитах и камзолах. На взгляд Кейтилин, это был странный наряд для леди, но Дейси и леди Мейдж и как воины, и как женщины чувствовали себя куда более уверенно, чем девица Тарт.

— Я была с Молодым Волком в каждом сражении, — весело заметила Дейси, — и он еще ни одного не проиграл.

Зато проиграл все остальное, подумала Кейтилин, но вслух этого произносить не следовало. Мужества северянам не занимать, но сейчас они далеко от дома, и главное, что их поддерживает, — это вера в своего молодого короля, которую нужно оберегать любой ценой. Я должна быть сильной, твердила себе Кейтилин. Должна ради Робба. Если я поддамся отчаянию, горе пожрет меня. Все зависит от предстоящей свадьбы. Если Эдмар и Рослин будут счастливы, если «покойный лорд Фрей» умиротворится и вновь предоставит Роббу свое войско… много ли смогут они сделать даже тогда, зажатые между Ланнистером и Грейджоем? Кейтилин не смела задумываться над этим, а вот Робб почти ни о чем не думал. Она видела, как он сидит над картами во время каждой стоянки, придумывая планы отвоевания Севера.

У Эдмара были свои заботы.

— Как по-вашему, дочки лорда Уолдера не все на него похожи, — спросил он, сидя в своем высоком полосатом шатре с Кейтилин и своими друзьями.

— Они у него все от разных матерей — хоть некоторые да должны быть красивыми, — сказал сир Марк Пайпер. — Только с чего старому негодяю отдавать тебе хорошенькую?

— Ни с чего, — угрюмо признал Эдмар.

Этого Кейтилин вытерпеть не смогла.

— Серсея Ланнистер — красивая женщина, — отрезала она. — Молись лучше, чтобы Рослин оказалась здоровой и крепкой, с хорошей головой и верным сердцем. — Она встала и вышла вон.

Эдмар обиделся и на следующий день не заговаривал с ней вовсе, предпочитая общество Марка Пайпера, Лаймонда Гудбрука, Патрека Маллистера и молодых Венсов. «Они-то его не бранят, разве что в шутку, — подумала Кейтилин, когда они пронеслись мимо нее. — Я всегда была слишком строга с Эдмаром, а горе сделало меня еще более резкой». Она сожалела о высказанных ею упреках. Будто им мало докуки от дождя без ее докучливых слов. Разве это преступление — желать себе красивую жену? Она вспомнила свое собственное детское разочарование при первой встрече с Эддардом Старком. Она воображала, что он будет таким же, как его брат Брандон, только моложе, но оказалась неправа. Нед был ниже ростом, не так хорош собой и угрюм. За его учтивыми речами чувствовался холодок, и этим он тоже отличался от Брандона, неистового и в веселье, и в ярости. Она отдала ему свое девичество, но и тогда в их любви было больше долга, нежели страсти. В ту первую ночь, однако, они зачали Робба — будущего короля. А после войны, в Винтерфелле, она полюбила мужа по-настоящему, открыв, какое золотое сердце скрывается за угрюмой наружностью Неда. Почему бы и Эдмару не обрести того же в своей Рослин?

Дорога по воле богов привела их в Шепчущий лес, где Робб одержал свою первую большую победу. Они ехали вдоль извивов ручья по дну этой узкой долины, как люди Джейме Ланнистера в ту роковую ночь. Тогда было теплее, деревья стояли зеленые и ручей не выходил из берегов. Теперь палая листва забивала его русло и валялась кучами на земле, а деревья, скрывшие в ту пору армию Робба, сменили зеленый наряд на тускло-золотые и красные тона, цвета ржавчины и засохшей крови. Только ели и гвардейские сосны продолжали зеленеть, пронзая брюхо облаков своими стройными копьями.

С той поры умерло многое помимо листвы. В ночь битвы Нед был еще жив в своей темнице под холмом Эйегона, Бран и Рикон жили в безопасности за стенами Винтерфелла, а Теон Грейджой сражался на стороне Робба и хвастался тем, что чуть не скрестил меч с Цареубийцей. Жаль, что этого не случилось. Сколько зла они могли бы избежать, если бы вместо сыновей лорда Карстарка погиб Теон!

Проезжая через поле битвы, Кейтилин замечала следы побоища: перевернутый шлем, полный дождевой воды, сломанное копье, конский скелет. Над некоторыми из павших воздвигли каменные надгробия, но стервятники успели потревожить их. Среди раскиданных камней виднелись яркие клочки тканей и обломки металла. Из земли на Кейтилин взглянуло чье-то распадающееся лицо, под которым уже сквозил череп.

Это навело ее на мысли о том, где упокоился ее Нед. Молчаливые сестры увезли его кости на Север в сопровождении Хеллиса Моллена и небольшого почетного эскорта. Доехал ли Нед до Винтерфелла, чтобы лечь рядом со своим братом в темной крипте под замком? Или двери Рва Кейлин захлопнулись до того, как сестры и Хел успели проехать?

Три тысячи пятьсот всадников ехали по дну долины сквозь чащу Шепчущего леса, но Кейтилин Старк редко когда чувствовала себя такой одинокой. Дорога с каждой лигой уводила ее все дальше от Риверрана, и она гадала, увидит ли родной замок вновь или он потерян для нее на веки, как столь многое другое.

Пять дней спустя разведчики вернулись назад с известием, что половодье смыло деревянный мост у Ярмарочного Поля. Галбарт Гловер и еще двое смельчаков попытались переправиться через Синий Зубец у Бараньего брода, но это стоило жизни двум коням и одному всаднику. Сам Гловер уцепился за камень, и его с трудом вытащили.

— Так высоко река не поднималась с самой весны, — сказал Эдмар. — А если дождь не перестанет, она поднимется еще выше.

— Выше, у Старых Камней, есть еще мост, — вспомнила Кейтилин, часто путешествовавшая по этим землям с отцом. — Более старый, чем тот, и не такой большой, но если он устоял…

— Его тоже снесло, миледи, еще прежде Ярмарочного, — сказал Галбарт Гловер.

— А больше мостов нет? — спросил Робб у матери.

— Нет. А броды стали непроходимыми. — Кейтилин помолчала, припоминая. — Если Синий Зубец недоступен для переправы, надо будет обойти его через Семь Ручьев и Ведьмино Болото.

— Дороги там плохие или их вовсе нет, — предостерег Эдмар. — Ехать придется медленно, но когда-нибудь авось да приедем.

— Мы заставим лорда Уолдера ждать, но это ничего, — сказал Робб. — Лотар послал ему птицу из Риверрана, и он знает, что мы уже в пути.

— Да, но он щекотлив и подозрителен по природе, — заметила Кейтилин. — Он может воспринять эту задержку как намеренное оскорбление.

— Ну что ж — извинюсь перед ним и за это. Хорош король, который извиняется на каждом шагу. — Робб скорчил гримасу. — Надеюсь, Болтон успел переправиться через Трезубец до начала дождей. Королевский тракт ведет прямо на север, и идти по нему легко. Они даже пешие должны добраться до Близнецов раньше нас.

— А когда ты соединишься с его войском и мы отпразднуем свадьбу, что будет? — спросила Кейтилин.

— Север. — Робб почесал Серого Волка за ухом.

— Ты хочешь идти через гать? На Ров Кейлин?

— Это один из путей, — с загадочной улыбкой ответил Робб, и она поняла, что больше он ничего не скажет. Мудрый король советуется сам с собой.

Еще через восемь дней непрестанного дождя они пришли в Старые Камни и разбили лагерь на холме над Синим Зубцом, в разрушенной твердыни древних речных королей. Только по фундаменту и было видно, где некогда стояли стены: местные жители давно растащили камень на свои овины, септы и остроги. Но в ясеневой роще посреди прежнего замкового двора, в высокой бурой траве сохранилась старинная гробница.

Ее крыша была вытесана в виде фигуры человека, чьи кости лежали внутри, но дожди и ветры хорошо потрудились над ней. Видно было, что этот король носил бороду, но остальные черты его лица стерлись, оставив лишь намеки на рот, нос, глаза и корону на голове. Руки, скрещенные на груди, охватывали рукоять каменного боевого молота. Некогда на молоте были вырезаны руны, повествующие об имени и истории короля, но за истекшие века и они сгладились. Сам камень потрескался и раскрошился, белые пятна лишайника покрывали его, и дикие розы заплели ноги короля, подбираясь к груди.

Там Кейтилин и нашла Робба — он мрачно стоял над могилой в густеющих сумерках вдвоем с Серым Ветром. Дождь наконец перестал, и Робб вышел с непокрытой головой.

— У этого замка есть имя? — спросил он, увидев мать.

— Когда я была девочкой, в народе его называли «Старые Камни», но он, конечно, назывался по-другому, когда был чертогом королей. — Она как-то останавливалась здесь с отцом на пути в Сигард, и Петир тогда был с ними…

— Есть такая песня, — вспомнил Робб. — Дженни из Старых Камней, с цветами в волосах…

— Все мы в конце концов станем песнями — если посчастливится. — Она в тот день сама играла в Дженни и даже вплела цветы себе в волосы, а Петир был ее Принцем Стрекоз. Ей тогда исполнилось не больше двенадцати и он был ненамного старше.

— Чья это могила? — спросил Робб, разглядывая изваяние.

— Тристифера Четвертого, Короля Рек и Холмов. — Отец рассказывал Кейтилин его историю. — Он правил от Трезубца до перешейка за тысячи лет до Дженни и ее принца, во времена, когда королевства Первых Людей падали одно за другим под натиском андалов. Его прозвали Молотом Правосудия. Он побывал в ста сражениях и выиграл девяносто девять, как поется в песнях, и построил этот замок, самый сильный в Вестеросе. — Кейтилин положила руку на плечо сына. — Он погиб в своем сотом сражении, когда семеро андальских королей объединились против него. Тристифер Пятый был не чета ему, и королевство вскоре пало, а с ним и замок, и род речных королей прервался. Вместе с последним Тристифером угас и дом Маддов, правивший речными землями тысячу лет до нашествия андалов.

— Наследник оказался недостоин его. — Робб провел рукой по обветренному камню. — Я надеялся оставить Жиенну с ребенком… мы старались, но я не уверен…

— Это не всегда получается сразу. — (Хотя с тобой получилось именно так.) — И даже на сотый раз. Вы еще очень молоды.

— Я молод, но я король. У короля должен быть наследник. Если я погибну в следующем сражении, королевство не должно погибнуть вместе со мной. По закону мне наследует Санса, и это значит, что Винтерфелл и Север отойдут к ней. — Робб стиснул губы. — К ней и ее лорду-мужу, Тириону Ланнистеру. Я не могу этого допустить и не допущу. Карлик никогда не получит Севера.

— Верно, — согласилась Кейтилин. — Ты должен назначить другого наследника, пока Жиенна не родит тебе сына. — Она задумалась. — У твоего деда Старка не было братьев и сестер, но его отец имел сестру, вышедшую за младшего сына лорда Реймара Ройса. У них было три дочери и все они вышли за лордов Долины: одна за Уэйнвуда, другая за Корбрея, третья, кажется, за Темплтона…

— Матушка, — резко прервал ее Робб. — Ты забываешь, что у отца было четверо сыновей.

Она не забыла, однако не хотела даже думать об этом.

— Сноу — не Старк.

— В Джоне от Старка больше, чем в каких-то лордиках из Долины, которые Винтерфелла в глаза не видывали.

— Джон — брат Ночного Дозора, давший клятву не иметь жены и не владеть землями. Надевшие черное служат пожизненно.

— Как и рыцари Королевской Гвардии — однако это не помешало Ланнистерам сорвать белые плащи с сира Барристана Селми и сира Бороса Ланнисте-Блаунта, когда те стали им не нужны. Если я отправлю в Дозор сто человек в обмен на Джона, там, бьюсь об заклад, найдут способ освободить его от клятвы.

Однако он крепко забрал это в голову. Кейтилин знала, каким упрямым может быть ее сын.

— Бастард не может наследовать.

— Пока его происхождение не узаконят королевским указом. Примеров тому больше, чем освобождению братьев Дозора от присяги.

— Примеры, — с горечью молвила Кейтилин. — Верно, Эйегон Четвертый узаконил своих бастардов на смертном одре — и сколько же боли, горя, войн и убийств проистекло из этого? Я знаю, ты доверяешь Джону, но сможешь ли ты доверять его сыновьям? Претенденты из ветви Черного Пламени не давали Таргариенам покоя целых пять поколений, пока Барристан Смелый не убил последнего из них на Ступенях. Если ты узаконишь Джона, обратно бастардом его уже не сделаешь. Коль скоро он женится и заведет детей, твоим сыновьям от Жиенны всегда будет грозить опасность.

— Джон никогда не причинит зла моему сыну.

— Как Теон Грейджой не причинил зла Брану с Риконом?

Серый Ветер, вскочив на гробницу короля Тристифера, оскалил зубы, а лицо Робба стало каменным.

— Это столь же жестоко, как и несправедливо. Джон — это не Теон.

— Просто тебе хочется в это верить. А о сестрах своих ты подумал? Как же быть с их правами? Я согласна, что Бесу Север отдавать нельзя, но Арья? По закону она наследует после Сансы. Твоя родная сестра, законная…

— …и мертвая. После казни отца Арью никто не видел и не слышал о ней. Зачем лгать самим себе? Арьи нет, как нет Брана и Рикона, и Сансу они тоже убьют, как только Бес получит от нее ребенка. Джон — единственный брат, который у меня остался. Если я умру, не оставив потомства, я хочу, чтобы он стал Королем Севера вместо меня. И я надеялся, что ты поддержишь мой выбор.

— Нет, Робб, я не могу. В чем угодно, только не в этом. Не проси меня.

— Я в этом не нуждаюсь. Я король. — Робб повернулся и зашагал прочь, а Серый Ветер побежал за ним.

«Что же я наделала? — устало подумала Кейтилин, оставшись одна у гробницы Тристифера. — Сначала я разгневала Эдмара, теперь Робба, а между тем я всего лишь сказала им правду. Неужели мужчины так слабы, что не могут ее выдержать?» Она заплакала бы, но небо сделало это за нее. Пришлось ей вернуться в свой шатер и сидеть там в одиночестве.

В последующие дни Робб поспевал везде: ехал во главе авангарда с Большим Джоном, отправлялся на разведку с Серым Ветром и скакал в хвост колонны к Робину Флинту. Люди с гордостью говорили, что Молодой Волк встает первым и ложится спать последним, а Кейтилин гадала, спит ли он вообще. Он выглядел таким же поджарым и голодным, как его лютоволк.

— Вы так грустны, миледи, — сказала ей Мейдж Мормонт, когда они ехали рядом под дождем. — Что-нибудь не так?

«Пустяки, право. Мой лорд-муж умер, отец тоже, двое моих сыновей убиты, одну дочь выдали за вероломного карлика, чтобы она рожала ему столь же уродливых детей, другая дочь пропала без вести и скорее всего мертва, а мой последний сын и единственный брат со мной рассорились. О чем же мне печалиться?» Но изливать все это на леди Мейдж вряд ли стоило, и Кейтилин сказала:

— Это из-за дождя. Мы много вынесли, а впереди у нас еще больше опасностей и горя. Нам следует встретить грядущее храбро, с трубящими рогами и реющими знаменами, но этот дождь угнетает нас. Знамена виснут на древках, и люди ежатся под плащами, почти не разговаривая друг с другом. Сколько зла в погоде, которая гасит сердца в то время, когда они должны гореть как можно ярче.

— Пусть уж лучше на нас сыплется дождь, чем стрелы, — заметила Дейси Мормонт, и Кейтилин невольно улыбнулась.

— Боюсь, вы храбрее меня. У вас на Медвежьем острове все женщины такие воительницы?

— Медведицы, — подтвердила леди Мейдж. — Нам приходится ими быть. В старину нас часто навещали Железные Люди на своих ладьях и одичалые со Стылого Берега. Мужчины наши уходили в море рыбачить, а женщины должны были уметь защитить себя и детей, чтобы их не увезли в плен.

— На воротах у нас вырезана женщина в медвежьей шкуре, — добавила Дейси. — Одной рукой она держит дитя, которое сосет ее грудь, а в другой у нее боевой топор. Такую не назовешь леди, но я ее всегда любила.

— Мой племянник Джорах как-то привез к нам настоящую леди, сказала леди Мейдж. — Он завоевал ее на турнире. Она этот барельеф терпеть не могла.

— Как и все остальное, — подтвердила Дейси. — Волосы у этой Линессы были как золотая пряжа, кожа как сливки, а руки мягкие, совсем не для топора.

— И груди не для кормления, — напрямик высказалась ее мать.

Кейтилин знала ту, о ком они говорили. Джорах Мормонт приезжал со своей второй женой на пиры в Винтерфелл, и однажды они прогостили там две недели. Кейтилин помнила леди Линессу, молодую, прекрасную — и несчастную. Однажды после нескольких чаш вина она призналась Кейтилин, что Север — не место для Хайтауэр. «Талли из Риверрана когда-то чувствовала то же самое, — ответила Кейтилин ласково, желая утешить ее, — но со временем нашла здесь многое, что смогла полюбить».

Теперь ничего этого больше нет. Нет Винтерфелла, Неда, Брана и Рикона, Сансы и Арьи. Только Робб у нее остался. Быть может, на поверку в ней оказалось слишком много от Линессы Хайтауэр и слишком мало от Старков? Если бы она умела владеть топором, то ей, возможно, удалось бы лучше защитить своих близких.

Дни шли за днями, а дождь все не унимался. Они ехали вверх вдоль Синего Зубца, мимо Семи Ручьев, через разлившиеся потоки. Потом началось Ведьмино Болото, где зеленые трясины грозили поглотить неосторожных, и мягкая почва затягивала в себя копыта лошадей с жадностью младенца, сосущего материнскую грудь. Колонна еле ползла. Половину обозных телег пришлось бросить в грязи, навьючив груз на мулов и выпряженных лошадей.

Лорд Ясон Маллистер нагнал их посреди болота. До сумерек оставалось еще больше часа, когда он подъехал, но Робб тут же приказал остановиться. Сир Рейнальд Вестерлинг пришел за Кейтилин, чтобы проводить ее в королевский шатер. Робб сидел у жаровни с картой на коленях, Серый Ветер спал у его ног. В шатре собрались Большой Джон, Галбарт Гловер, Мейдж Мормонт, Эдмар и незнакомый Кейтилин человек, толстый, плешивый и несмелый. Это не лорд, поняла она с первого же взгляда, и даже не воин.

Ясон Маллистер встал и уступил Кейтилин свое место. Каштановые волосы лорда наполовину поседели, но он оставался красивым мужчиной — высокий, худощавый, с чеканным, чисто выбритым лицом и свирепыми голубовато-серыми глазами.

— Всегда счастлив вас видеть, леди Старк. Хочу надеяться, что привез вам добрые вести.

— В них мы сейчас нуждаемся больше всего, милорд. — Кейтилин села, слыша, как стучит дождь по холсту у нее над головой.

Робб подождал, когда сир Рейнальд закроет вход.

— Боги услышали наши молитвы, милорды. Лорд Ясон привез с собой капитана «Мариам», торгового судна из Староместа. Капитан, повторите им то, что рассказали мне.

— Да, ваше величество. — Капитан облизнул свои толстые губы. — Последней моей стоянкой перед Сигардом был Лордпорт на Пайке. Там меня продержали больше полугода по приказу короля Бейлона. Но теперь он… короче говоря, он умер.

— Бейлон Грейджой? — Сердце Кейтилин затрепетало. — Вы говорите, что Бейлон Грейджой мертв?

Капитан кивнул.

— Замок Пайк, как вам известно, стоит частью на большой земле, а частью на скалах и мелких островках, соединенных между собой мостами. В Лордпорте рассказывали, что король Бейлон шел по одному из таких мостов, когда с запада налетела буря, и мост развалился. Короля выбросило на берег два дня спустя, раздутого и с переломанными костями. Крабы выели ему глаза.

— Должно быть, это были королевские крабы, — засмеялся Большой Джон.

— Может, и так, — согласился капитан. — Но это еще не все. Его брат вернулся!

— Виктарион? — удивился Галбарт Гловер.

— Эурон, по прозванию Вороний Глаз, самый грозный пират из всех, когда-либо бороздивших море. Его не было уже много лет, но не успел лорд Бейлон остыть, как он вошел в гавань на своем «Молчаливом». Черные паруса, красный корпус, а команда вся немая. Я слыхал, он побывал в Асшае. Но где бы его ни носило, теперь он дома, и он отправился прямиком в Пайк, и уселся на Морской Трон, и утопил лорда Ботли в бочке морской воды, когда тот этому воспротивился. Тут я поднялся на свою «Мариам», поднял якорь да и ушел под шумок.

— Капитан, — сказал Робб, — я благодарю вас, и вы не останетесь без награды. Лорд Ясон отвезет вас обратно на корабль, когда мы закончим. Прошу вас, подождите снаружи.

— Слушаюсь, ваше величество.

Как только он вышел, Большой Джон расхохотался, но Робб одним взглядом заставил его замолчать.

— Если то, что рассказывал Теон об Эуроне Грейджое, правда, хотя бы наполовину, в короли он не годится. Законный наследник престола — Теон, если он еще жив, но Железным Флотом командует Виктарион. Я не верю, что он останется во Рву Кейлин, пока Эурон сидит на Морском Троне. Ему поневоле придется вернуться.

— Есть еще и дочь, — напомнил Галбарт Гловер. — Та, что заняла Темнолесье и держит в плену жену и ребенка Роберта.

— Если она останется в Темнолесье, то это все, что она может надеяться удержать. То, что касается братьев, ее касается еще больше. Ей придется отплыть домой, чтобы сместить Эурона и заявить о собственных правах. Есть ли у вас в Сигарде флот? — спросил Робб лорда Ясона.

— Флот, ваше величество? Полдюжины людей и две боевые галеи. Достаточно, чтобы защищать свои берега против захватчиков, но очень мало, чтобы вступить в бой с Железным Флотом.

— Я вас об этом и не прошу. Думаю, что островитяне теперь отправятся на Пайк. Теон рассказывал, что у них каждый капитан считается королем у себя на корабле, и все они захотят принять участие в выборе престолонаследника. Мне понадобятся две ваши ладьи, милорд. Они должны будут обойти Орлиный мыс и подняться по Перешейку к Сероводью.

Лорд Ясон заколебался.

— По Мокрому лесу протекает с дюжину ручьев. Все они мелкие, илистые и на карту не нанесены. Я бы даже реками их не назвал. Каналы, еще более ненадежные, изобилуют мелями, заносами и буреломами. Замок же Сероводье, как известно, не стоит на месте — как мои корабли смогут его отыскать?

— Они пойдут под моим знаменем, и тамошние жители сами их отыщут. Два корабля мне нужны, чтобы удвоить уверенность в том, что мое послание дойдет до Хоуленда Рида. На одном поплывет леди Мейдж, на другом Галбарт. При вас будут письма к тем моим лордам, которые остались на Севере, — сказал Робб названным им посланникам. — Но в них все будет написано наоборот на тот случай, если вас возьмут в плен. Если это произойдет, вы скажете, что плыли обратно на Север — на Медвежий остров или Каменный Берег. — Он постучал пальцем по карте. — Ров Кейлин — ключ ко всему. Лорд Бейлин знал это, потому и послал туда своего брата Виктариона с главными силами Грейджоев.

— Островитяне не такие дураки, чтобы бросать Ров Кейлин даже ради борьбы за престол, — заметила леди Мейдж.

— Верно. Думаю, большую часть своего гарнизона Виктарион оставит там. Но каждый человек, которого он возьмет с собой, уменьшит число тех, с кем нам придется драться. Примем в расчет и то, что с ним уйдут многие капитаны. Ему понадобится их поддержка, если он хочет сесть на Морской Трон.

— Со стороны гати атаковать нельзя, ваше величество, — сказал Галбарт Гловер. — Она слишком узка и не дает возможности перестроиться. Ров еще никому не удавалось взять.

— С юга — да, — ответил Робб. — Но мы атакуем одновременно с севера и запада и захватим островитян с тыла, пока они будут отбивать ложную атаку с гати. При соединении с войсками лорда Болтона и Фреев у меня будет больше двенадцати тысяч человек. Я намерен разбить их на три части и отправить каждую по гати с полдневными перерывами. Если у Грейджоев есть соглядатаи к югу от Перешейка, они донесут, что я иду со всей своей силой на Ров Кейлин.

Русе Болтон возглавит арьергард, я буду командовать средним отрядом, ты, Большой Джон, поведешь авангард. Твоя атака должна быть настолько свирепой, чтобы островитянам недосуг было думать, не подбирается ли к ним кто-нибудь с севера.

— Подбирайтесь быстрее, — хмыкнул Большой Джон, — не то я возьму Ров еще до того, как вы покажетесь, и преподнесу его вам в подарок.

— Охотно приму от тебя этот дар.

— Вы говорите, что атакуете островитян с тыла, государь, — нахмурился Эдмар, — но как вы располагаете оказаться у них в тылу?

— На Перешейке существуют дороги, которых нет ни на одной карте, дядя. Пути, известные только болотным жителям — тропы между трясинами и водные дороги через камыши, которые можно одолеть только на лодках. — Робб повернулся к двум своим посланникам. — Вы скажете лорду Хоуленду Риду, чтобы он послал ко мне своих проводников через два дня после того, как я двинусь по гати. В средний отряд, идущий под моим знаменем. Из Близнецов выйдут три отряда, но до Рва Кейлин дойдут только два. Мой растворится в Перешейке, чтобы снова возникнуть на реке Горячке. Если мы выступим сразу после дядиной свадьбы, то к концу года уже выйдем на позиции. Мы нападем на Ров с трех сторон в первый день нового века, когда у островитян головы будут трещать от меда, выхлестанного ночью.

— Мне этот план по душе, — объявил Большой Джон. — Даже очень.

— Риск есть, — потер подбородок Галбарт Гловер. — Если жители болот вас подведут…

— Хуже нам все равно не будет. Но они не подведут. Мой отец высоко ценил Хоуленда Рида. — Робб свернул карту и лишь теперь обратился к Кейтилин: — Матушка…

Она напряглась.

— Для меня тоже найдется дело?

— Ваше дело — ждать в безопасном месте. Наш поход через Перешеек опасен, а на Севере нас ждут новые бои. Но лорд Маллистер любезно предложил взять вас к себе в Сигард до окончания войны. Там вам будет хорошо, я уверен.

Он хочет наказать ее за то, что она восстала против Джона Сноу? Или за то, что она женщина и, хуже того, мать? Кейтилин не сразу заметила, что все смотрят на нее. Они знали, поняла она. Что ж, удивляться нечему. У нее не прибавилось друзей после освобождения Цареубийцы, а Большой Джон не раз говорил при ней, что женщинам не место на ратном поле.

Должно быть, гнев отразился у нее на лице, потому что Галбарт Гловер поспешил сказать, опередив ее:

— Миледи, его величество принял мудрое решение. Будет лучше, если вы не поедете с нами.

— Ваше присутствие украсит Сигард, леди Кейтилин, — сказал лорд Ясон.

— Я буду там вашей узницей.

— Почетной гостьей, — поправил лорд Маллистер.

— Я не хочу обижать лорда Ясона, — сухо сказала Кейтилин сыну, — но если мне нельзя ехать дальше с тобой, я предпочла бы вернуться в Риверран.

— В Риверране я оставил жену. Мать я хочу отправить в другое место. Тот, кто держит все сокровища в одном кошельке, облегчает работу для вора. После свадьбы вы отправитесь в Сигард — такова моя королевская воля. — Робб встал, и ее судьба решилась. — Еще одно, — сказал король, взяв лист пергамента. — Лорд Бейлон оставил после себя беспорядок, и я не хочу повторять его ошибки. Однако сына у меня пока нет, мои братья Бран и Рикон убиты, а моя сестра замужем за Ланнистером. Я долго размышлял о том, кого сделать своим наследником, и теперь приказываю вам как моим верным лордам засвидетельствовать вот этот документ, приложив к нему свои печати.

Настоящий король, подумала побежденная Кейтилин. Оставалось лишь надеяться, что западня у Рва Кейлин, задуманная им, работает столь же безотказно, как та, в которую он поймал ее.

Сэмвел

Белое Древо, молился Сэм. Пусть это будет Белое Древо.

Эту деревню он помнил. Она значилась на картах, которые он рисовал по пути на север. Если это селение — Белое Древо, он будет знать, где они. Сэм так этого желал, что ненадолго забыл об окоченевших ногах, о боли в икрах и пояснице, о пальцах рук, которых почти уже не чувствовал. Забыл о лорде Мормонте, Крастере, упырях и Иных. Пусть это будет Белое Древо, взывал он к любому богу, который мог его услышать.

Деревни одичалых все похожи друг на друга. У этой в середине росло огромное чардрево… но белое дерево еще не означает, что это и есть Белое Древо. Там дерево было как будто выше — а может быть, он просто неправильно запомнил. Лик на этом стволе, длинный и печальный, плакал красными слезами засохшего сока. Сэм не мог припомнить, каким был тот, провожавший их на север.

Вокруг дерева теснились хижины с дерновыми крышами, один длинный бревенчатый дом с обросшими мхом стенами, каменный колодец и овечий загон — но ни овец, ни людей не было. Одичалые ушли в Клыки Мороза к Мансу-Разбойнику, бросив свои дома и забрав все остальное. Хорошо, что хоть дома сохранились. Скоро ночь и хорошо будет для разнообразия поспать под крышей. Он так устал. Ему казалось, что он идет уже полжизни. Сапоги у него разваливаются, волдыри на ногах превратились в твердые мозоли, но под ними уже назрели новые волдыри, а пальцы ног, должно быть, обморожены.

Но выбора нет: либо он будет идти, либо умрет. Лилли еще слаба после родов, и на руках у нее ребенок — она нуждается в лошади больше, чем он. Вторая их лошадь пала через три дня после ухода из Замка Крастера. Чудо, что она и столько-то протянула, бедная, голодная животина. Это Сэм своим весом, наверно, доконал ее. Они могли бы ехать дальше на одном коне, но Сэм боялся, как бы и с этим не случилось того же. Лучше уж он будет идти пешком.

Он оставил Лилли в длинном доме разводить костер, а сам обследовал хижины. Она умела разжигать огонь лучше, чем Сэм — у него растопка никогда не занималась, а когда он в последний раз пытался высечь искру ножом из кремня, то порезался. Лилли перевязала его, но больная рука стала еще более неуклюжей, чем раньше. Он знал, что рану надо бы промыть и сменить повязку, но боялся смотреть на нее, и ему не хотелось снимать перчатки на таком холоде.

Он сам не знал, чего ищет в пустых домах, но надеялся, что одичалые оставили что-нибудь съестное. В прошлый раз хижины Белого Древа обыскивал Джон. В углу одной хибары шуршали крысы, в других не было и вовсе ничего, кроме старой соломы, старых запахов и пепла под дымовыми отверстиями. Сэм вернулся к чардреву и рассмотрел вырезанный на нем лик. Нет, это не тот, признался он себе. И дерево даже наполовину не такое высокое, как то, и у того лика кровь из глаз не сочилась. Сэм плюхнулся на колени.

— Старые боги, услышьте меня. Семеро были богами моего отца, но я произнес свою клятву перед вами, когда вступал в Дозор. Помогите же нам. Я боюсь, что мы заблудились. Мы голодны и страдаем от холода. Я не знаю, в каких богов верю теперь, но если вы есть, помогите нам. У Лилли маленький ребенок. — Больше он ничего не смог придумать. Смеркалось, и листья чардрева тихо шуршали, похожие на тысячу кроваво-красных рук. Слышат ли его боги Джона? Сэм не знал.

Когда он вернулся в большой дом, костер уже горел. Лилли сидела около него, распахнув шубу, и кормила сына. Мальчик хотел есть не меньше, чем они. Старухи тайком набрали им еды в кладовой Крастера, но теперь она подошла к концу. Охотник из Сэма был никудышный даже на Роговом Холме, где дичь водилась в изобилии и у него были гончие и егеря, а уж в этом пустом лесу ему и вовсе ничего не светило. Его попытки наловить рыбы в затянутых льдом озерах и ручьях тоже не увенчались успехом.

— Долго ли нам еще идти, Сэм? — спросила Лилли. — Далеко ли?

— Не очень. Меньше, чем мы уже прошли. — Сэм скинул котомку, плюхнулся на пол и попытался подвернуть под себя ноги. Спина от ходьбы отчаянно болела, и ему хотелось прислониться к одному из резных деревянных столбов, поддерживающих крышу, но огонь горел в середине дома, под дымовым отверстием, в тепле он нуждался еще больше, чем в удобстве. — Еще несколько дней, и мы на месте.

У Сэма были карты, но раз это не Белое Древо, толку от них чуть. Он боялся, что они слишком отклонились на восток, обходя то озеро, а может, на запад, когда возвращались назад. Сэм проникся ненавистью к озерам и рекам. За неимением мостов и паромов озера всякий раз приходилось обходить, а на реках искать брод. Звериные тропы, петляющие в чаще, и встающие на пути взгорья тоже часто заставляли их двигаться не прямо, а в обход. Будь с ними Баннен или Дайвин, они уже дошли бы до Черного Замка и грелись у огня в трапезной. Но Баннен умер, а Дайвин ушел с Гренном, Скорбным Эддом и остальными.

Стена тянется на триста миль, и высота у нее семьсот футов, напомнил себе Сэм. Если они будут идти на юг, то неминуемо найдут ее, рано или поздно. И он уверен, что они идут именно на юг. Днем он определял дорогу по солнцу, ночью они могли бы следовать за хвостом Ледяного Дракона, но теперь, лишившись второй лошади, они почти отказались от ночных переходов. В лесу темно даже во время полнолуния, и Сэм, оступившись, мог запросто сломать ногу, да и лошадь тоже. Теперь они уже должны продвинуться далеко на юг.

Другое дело, как далеко они отклонились на восток или запад. До Стены-то они дойдут, через день или через две недели, уж верно, не позже… но вот где? Им нужны ворота Черного Замка, единственный на сто лиг проход за Стену.

— Стена правда такая большая, как Крастер говорил? — спросила Лилли.

— Даже больше. — Сэм старался говорить бодро. — Она такая большая, что замков, которые стоят за ней, не видно. Но они там, сама скоро увидишь. Стена ледяная, но замки построены из камня и дерева. У них высокие башни, глубокие погреба, а в большом зале днем и ночью горит огонь. Ты не поверишь, Лилли, как там жарко.

— А мне с мальчиком можно будет постоять у огня? Недолго, только чтоб согреться?

— Можешь стоять у него, сколько захочешь. Тебе дадут горячего вина и миску оленьего жаркого с луком, и Хобб достанет хлеб прямо из печи — такой горячий, что пальцы можно обжечь. — Сэм, сняв перчатку, протянул к огню собственные пальцы и скоро пожалел об этом. На холоде они онемели, но от тепла разболелись так, что хоть криком кричи. — Иногда кто-нибудь из братьев поет, — продолжил он, чтобы отвлечься от боли. — Лучше всех у нас пел Дареон, но его отправили в Восточный Дозор. Есть еще Халдер и Жаба. Настоящее его имя Тоддер, но он похож на жабу, вот его и прозвали так. Он любит петь, но голос у него ужасный.

— А ты сам поешь? — Лилли переложила ребенка от одной груди к другой.

Сэм покраснел.

— Ну… я знаю несколько песен. В детстве я любил петь и танцевать, но моему лорду-отцу не нравилось. Он говорил, что если мне охота попрыгать, то лучше пойти во двор и поупражняться с мечом.

— Может, споешь какую-нибудь южную песню? Для мальчика?

— Если хочешь. — Сэм подумал немного. — Есть одна песня, которую наш септон пел мне и сестрам, когда мы укладывались спать. Она называется «Семеро». — Сэм прочистил горло и тихо запел:

Отец на небе, грозный бог,

Подводит бытию итог.

Он справедлив, хотя и строг,

И любит малых деток.

А матерь людям жизнь дает,

Над бедами их слезы льет,

Всем женщинам она оплот

И любит малых деток.

Ведет нас Воин за собой,

Когда со злом идет на бой.

Своей могучею рукой

Хранит он малых деток.

Премудрой Старицы маяк

Нам озаряет жизни мрак,

Ее златой лампады зрак

Сияет малым деткам.

Кузнец всегда работе рад,

Чтоб в мире был покой и лад,

Кует его искусный млат

Для вас, для малых деток.

Вот Дева в небесах парит,

Любовь нам и мечту дарит,

Ее чертог всегда открыт

Для вас, для малых деток.

Мы славу Семерым поем,

Да сохранят они наш дом.

Усните мирно сладким сном,

Они вас видят, детки.

Сэм вспомнил, как в последний раз пел эту песню вместе со своей матерью. Они баюкали маленького Дикона, и отец, услышав их голоса, ворвался к ним в гневе. «Больше я этого не потерплю, — сказал лорд Рендилл своей жене. — Ты испортила мне одного сына этим септонским нытьем, а теперь и другого хочешь испортить. — А Сэму он велел: — Ступай к своим сестрам, если хочешь петь. К брату я тебя не подпущу».

Ребенок Лилли между тем уснул. Он был такой крошечный и такой тихий, что Сэм боялся за него. У него даже имени не было. Сэм спрашивал об этом Лилли, и она сказала, что давать ребенку имя, пока ему не сравнялось два года, — дурная примета. Слишком много детей умирает, не дожив до этого срока.

Лилли снова запахнула шубу на груди.

— Красивая песня, Сэм. И поешь ты хорошо.

— Слышала бы ты Дареона. Его голос сладок как мед.

— Самый сладкий мед мы пили в тот день, когда Крастер взял меня в жены. Тогда стояло лето и не было так холодно. Но ты спел только о шестерых богах, а Крастер всегда говорил, что у нас, южан, их семеро.

— Да, семеро, только о Неведомом песен не поют. Лик Неведомого — это лик смерти. — От одних этих слов Сэму стало не по себе. — Давай-ка поедим немного.

У них осталось только несколько черных колбас, твердых, как дерево. Сэм отпилил с пяток тонких ломтиков для Лилли и столько же для себя. От этой работы у него заболело запястье, но он проголодался и потому терпел. Если жевать эту колбасу долго, она размягчается и делается вкусной. Жены Крастера приправляют ее чесноком.

Поев, Сэм вышел, чтобы справить нужду и взглянуть на лошадь. С севера дул резкий ветер, шелестя листвой. Сэму пришлось проломить тонкий лед на ручье, чтобы лошадь могла напиться. Лучше завести ее в дом. Он не желал проснуться утром и увидеть, что коняга за ночь околела от холода. Лилли, конечно, не сдастся и пойдет пешком, даже если это случится. Она очень храбрая, не то что он. Вот только что он будет делать с ней в Черном Замке? Она все твердит, что будет его женой, если он захочет. Но братья не могут иметь жен. Кроме того, он Тарли с Рогова Холма, и ему не пристало жениться на одичалой. Ладно, он что-нибудь да придумает. Лишь бы дойти до Стены живыми — остальное не важно, совсем не важно.

Провести лошадь в дверь дома оказалось не так просто, но Сэм с этим справился. Лилли уже дремала. Он поставил лошадь в углу, стреножил ее, подбавил дров в огонь, снял свой тяжелый плащ и залез под шкуры рядом с Лилли. Плащ был такой большой, что они укрылись им все втроем.

От Лилли пахло молоком, чесноком и старым мехом, но он уже привык к этим запахам и находил их приятными. Ему нравилось спать рядом с ней. Это напоминало ему далекое прошлое, когда он спал в одной большой постели с двумя своими сестрами. Лорд Рендилл положил этому конец, сочтя, что это и сына делает девчонкой, и Сэм стал спать один в своей холодной каморке, но не стал от этого жестче или храбрее. Что сказал бы отец, если бы увидел его сейчас? Я убил Иного, милорд. Я заколол его обсидиановым кинжалом, и мои братья прозвали меня «Сэм Смертоносный». Но лорд Рендилл даже в воображении Сэма хмурился, не веря ему.

В эту ночь ему снились странные сны. Он снова вернулся в замок на Роговом Холме, но отца там не было, и замок теперь принадлежал Сэму. С ним были Джон Сноу, и лорд Мормонт, Старый Медведь и Гренн, и Скорбный Эдд, и Пип, и Жаба, и все другие братья Дозора, но все они носили не черное, а яркие цвета. Сэм сидел за высоким столом и задавал им пир, нарезая толстые ломти жаркого отцовским мечом, Губителем Сердец. Они ели пирожные и пили подслащенное медом вино, пели и танцевали, и всем было тепло. Когда пир окончился, Сэм отправился спать, но не в опочивальню лорда, где раньше спали мать с отцом, а в ту комнату, которую делил с сестрами. Только вместо сестер в огромной мягкой постели его ждала Лилли, одетая в свою косматую шубу, и молоко сочилось из ее грудей.

Внезапное пробуждение снова вернуло его в холод и страх.

От костра остались только тлеющие красные угли, и самый воздух казался застывшим. Лошадь в углу ржала и била задними ногами в стену. Лилли сидела у костра, прижимая к себе ребенка. Сэм, еще не совсем проснувшись, тоже сел. От дыхания изо рта шел пар. Вокруг стоял кромешный мрак. Волоски у Сэма на руках поднялись дыбом.

Ничего, сказал он себе. Это от холода.

Из мрака у двери вышла тень — большая.

Это все еще сон, в отчаянии подумал Сэм. Я сплю, и мне снится кошмар. Ведь он умер. Я сам видел, как он умер.

— Он пришел за мальчиком, — с плачем сказала Лилли. — Он его чует. От новорожденных очень сильно пахнет жизнью… Он пришел забрать жизнь.

Огромная темная фигура заковыляла к ним и в тусклом свете углей превратилась в Малыша Паула.

— Уходи, — выдавил из себя Сэм. — Ты нам здесь не нужен.

Руки у Паула были угольно-черные, лицо молочно-белое, глаза светились морозной синевой. Иней побелил его бороду, на плече у него сидел ворон и клевал мертвую белую щеку. Сэм обмочился, и по ногам потекло теплое.

— Лилли, успокой лошадь и выйди с ней наружу. Сделай это.

— А ты… — начала она.

— У меня есть нож. Кинжал из драконова стекла. — Сэм вытащил его и встал. Свой прежний нож он отдал Гренну, но перед уходом от Крастера, к счастью, вспомнил о кинжале лорда Мормонта и забрал его. Теперь он крепко зажал его в руке и попятился прочь от костра, от Лилли и ребенка. — Паул! — Сэму хотелось, чтобы его голос звучал храбро, но получился какой-то писк. — Малыш Паул. Ты узнаешь меня? Я Сэм, толстый Сэм. Ты меня спас в лесу. Нес меня на себе, когда я не мог больше идти. Никто бы этого не сделал, кроме тебя. — Сэм пятился с ножом в руке, шмыгая носом. «Ох, какой же я трус». — Не трогай нас, Паул. Пожалуйста. Зачем ты пришел?

Лилли кралась по земляному полу к лошади. Мертвец повернул к ней голову, но Сэм крикнул: «Нет!», и он повернулся назад. Ворон у него на плече вырвал кусок мяса из его щеки. Сэм выставил кинжал перед собой, дыша, как кузнечные мехи. Лилли уже добралась до лошади. Боги, пошлите мне мужества, молился Сэм. Пошлите мне немного мужества хоть раз в жизни. Совсем немного, только чтобы она успела уйти.

Малыш Паул шел к нему. Сэм пятился, пока не уперся в бревенчатую стену. Кинжал он сжимал обеими руками, чтобы тот не трясся. Упырь, похоже, не боялся драконова стекла — может быть, он не знал, что это такое. Двигался он медленно, но Малыш Паул и при жизни быстро не поворачивался. Лилли приговаривала что-то, успокаивая лошадь и пытаясь направить ее к двери. Но та, должно быть, учуяла чуждый холодный дух упыря и встала на дыбы, молотя копытами в воздухе. Паул обернулся на шум, утратив всякий интерес к Сэму.

Раздумывать, молиться или бояться не было времени. Сэмвел Тарли ринулся вперед и вонзил кинжал в спину Малышу Паулу. Тот стоял вполоборота и не смотрел на него. Ворон завопил и взвился в воздух.

— Ты мертвец! — крикнул Сэм, нанося удар. — Мертвец, мертвец! — Он бил и кричал снова и снова, протыкая дыры в тяжелом черном плаще Паула. Лезвие натыкалось на кольчугу под шерстью, и осколки драконова стекла летели во все стороны.

Сэм взвыл, наполнив черный воздух белым туманом, бросил бесполезную рукоять и шарахнулся прочь, а Малыш Паул повернулся к нему. Сэм хотел достать другой нож, стальной, который носил при себе каждый брат Дозора, но не успел: черные руки мертвеца сомкнулись у него на шее. Пальцы Паула обжигали холодом, впиваясь глубоко в мягкое горло Сэма. Беги, Лилли, беги, хотел крикнуть Сэм, но вместо этого только захрипел.

Он наконец нашарил кинжал и ударил им мертвеца в живот, но лезвие отскочило от железных звеньев кольчуги и нож вылетел из руки Сэма. Пальцы Паула неумолимо сжимались, выворачивая шею. «Сейчас он открутит мне голову», — понял Сэм. Горло сковал мороз, легкие горели огнем. Сэм колотил мертвеца и пытался оторвать от шеи его руки — без всякой пользы. Он пнул Паула между ног — опять ничего. Весь мир сузился до двух синих звезд, страшной давящей боли и холода, такого жестокого, что слезы стыли на глазах. Оставив попытки вывернуться, Сэм качнулся вперед.

Каким бы большим и могучим ни был Малыш Паул, Сэм все-таки весил больше, а в неуклюжести мертвецов он убедился еще на Кулаке. Живой и мертвый вместе рухнули на пол. При падении одна рука упыря разжалась и Сэм успел глотнуть воздуха, прежде чем черные пальцы сомкнулись снова. Вкус крови наполнил рот. Сэм скосил глаза, ища нож, и увидел тусклый оранжевый свет. Огонь! От него остались только угли и пепел, но все же… Сэм извернулся, таща за собой Паула. Его руки шарили по полу. Вот они погрузились в мягкую золу, и Сэм нащупал что-то горячее… обгоревшую головню, еще тлеющую красным на конце. Он схватил ее и вбил Паулу в рот с такой силой, что поломал мертвецу зубы.

Но Паул и тогда не ослабил хватки. Сэм напоследок подумал о матери, которая его любила, и об отце, которого он подвел. Стены уже крутились вокруг него, когда между поломанных зубов Паула показался дымок. Лицо мертвеца вспыхнуло огнем и руки разжались.

Сэм хлебнул воздуха и кое-как откатился прочь. Мертвец горел, иней капал с его бороды, а плоть чернела. Ворон опять закричал, но сам Паул не издал ни звука. Из разинутого рта исходило только пламя. А глаза… они лопнули, и синее сияние погасло.

Сэм дотащился до двери. Снаружи стоял такой холод, что дышать было больно, но даже эта боль казалась сладкой. Сэм нырнул под притолоку.

— Лилли, я убил его! Лил…

Она стояла спиной к стволу чардрева, прижимая к себе мальчика, со всех сторон окруженная упырями. Их было больше дюжины, больше двадцати… одни одичалые, до сих пор закутанные в шкуры, другие — его бывшие братья. Сэм узнал Ларка Сестринца, Мягколапого, Рилса. Шишка на шее у Четта почернела, прыщи подернулись льдом. Один походил на Хаке, хотя у него недоставало полголовы. Они уже растерзали бедную лошадь и окровавленными руками потрошили ее. Из ее брюха шел бледный пар.

У Сэма вырвался скулящий звук.

— Так нечестно…

— Честно, — возразил ворон, сев ему на плечо. — Честно, честно, честно. — Он захлопал крыльями и закричал в один голос с Лилли. Упыри подступали к ней. Красные листья на чардреве зашептались друг с другом на непонятном Сэму языке. Ему показалось, что даже звездный свет заколебался, и деревья вокруг заскрипели и застонали. Сэм побелел, как простокваша, и глаза у него стали огромные, как тарелки. Вороны! Сотни и тысячи воронов сидели на белых ветвях чардрева, выглядывая в просветы между листьями. Вот они расправили свои черные крылья, и клювы их раскрылись в дружном крике. Гневной, кричащей тучей спустились они на мертвецов. Они облепили Сестринца, как мухи, они выклевывали синие глаза Четта, они вытаскивали мозги из разрубленной головы Хаке. Их было столько, что Сэм не видел за ними луны.

— Иди, — сказал ворон у него на плече. — Иди, иди, иди.

Сэм побежал, выдыхая облака пара. Мертвецы вокруг отбивались от черных крыльев и острых клювов и падали в странном молчании, без криков и стонов. Сэма вороны не трогали. Он схватил Лилли за руку и потащил прочь.

— Надо уходить.

— Куда? — Лилли поспешала за ним, прижимая к себе ребенка. — Они убили нашу лошадь, как же мы теперь…

— Брат! — раздалось в ночи громче вопля тысячи воронов. Под деревьями верхом на лосе сидел человек, с ног до головы одетый в черное и серое. — Сюда, — позвал он. Капюшон плаща затенял его лицо.

Он носит черное. Сэм повернул к нему, увлекая за собой Лилли. Лось был огромен, десяти футов в холке и почти с таким же размахом рогов. Он опустился на колени, чтобы они могли сесть.

— Сюда. — Всадник, протянув руку в перчатке, помог Лилли сесть позади него, затем настала очередь Сэма.

— Спасибо, — пропыхтел он и взялся за протянутую руку. Только теперь он понял, что перчаток на всаднике нет. Рука была черной и холодной с твердыми, как камень, пальцами.

Арья

Увидев реку с верхушки холма, Сандор Клиган круто осадил коня и выругался.

С чугунно-черного неба падал дождь, пронзая бурый с зеленью поток тысячами мечей. Да тут не меньше мили в ширину, подумала Арья. Из бурных вод торчали макушки сотен деревьев, и сучья тянулись к небу, как руки утопающих. К берегу прибило кучи палой листвы, и по течению несло что-то бледное и раздутое, оленя или лошадь. От реки шел глухой рокот — такой звук издает собака, прежде чем зарычать.

Арья повернулась назад, и звенья кольчуги Пса впились ей в спину. Она сидела в кольце его рук; на левую, обожженную, он надевал стальной нараменник, но Арья видела, как он меняет повязки, и мясо под ними все еще оставалось голым и кровоточило. Но если ожоги и мучили Клигана, виду он не подавал.

— Это Черноводная? — Они так долго ехали в дожде и мраке, через леса и безымянные деревни, что Арья совсем запуталась и перестала понимать, куда они едут.

— Это река, через которую нам надо переправиться — вот все, что тебе надо знать. — Клиган иногда отвечал на ее вопросы, но предупредил, чтобы в разговоры она не вступала. В тот первый день он ее много о чем предупредил. «Если ударишь меня еще раз, я свяжу тебе руки за спиной. Если еще раз попробуешь удрать, свяжу тебе ноги. Если снова начнешь орать или кусаться, заткну тебе рот. Либо сиди на коне со мной вместе, либо я тебя перекину через круп, как свинью, которую резать везут. Выбирай сама».

Арья выбрала совместную езду, но в первый же раз, когда они разбили лагерь и Пес, как ей показалось, уснул, она вооружилась большим острым камнем, чтобы разбить ему башку. Она подкралась к нему тихо, как тень, но, видимо, недостаточно тихо. Пес то ли вовсе не спал, то ли проснулся — как бы там ни было, он открыл глаза, скривил рот и отнял у нее камень, как у малого ребенка. Она только и сумела, что лягнуть его. «На первый раз прощается, — сказал он, закинув камень в кусты. — Но если выкинешь такое еще раз, пеняй на себя». — «Почему бы тебе просто не убить меня, как Мику?» — крикнула Арья, которая не столько испугалась, сколько разозлилась. Вместо ответа он сгреб ее за рубашку и поднял над своим обожженным лицом. «Если еще раз назовешь это имя, я всыплю тебе так, что самой умереть захочется». После этого он каждый раз заворачивал ее на ночь в лошадиную попону и туго перевязывал веревками, точно младенца пеленал.

Это наверняка Черноводная, решила Арья, глядя, как дождь хлещет по реке. Клиган — пес Джоффри, вот он и везет ее обратно в Красный Замок, к Джоффри и королеве. Хоть бы солнце выглянуло, тогда бы стало ясно, в какую сторону они едут, а с этим мхом на деревьях она совсем запуталась. Черноводная у Королевской Гавани не была такой широкой, но ведь Арья видела ее не в половодье.

— Броды, выходит, все затопило, — сказал Клиган, — а плыть нечего и пытаться.

Раз переправиться нельзя, подумала Арья, лорд Берик нас точно догонит. Клиган гнал своего большого черного жеребца почем зря и трижды поворачивал назад, чтобы сбить погоню со следа, а однажды даже проехал полмили по руслу разлившегося ручья, но Арья, каждый раз оглядываясь назад, ожидала увидеть разбойников. Она старалась помочь им, выцарапывая свое имя на деревьях, когда ходила в кусты по нужде, но на четвертый раз Клиган ее застукал и положил этому конец. «Ничего, — говорила себе Арья, — Торос увидит меня в пламени и найдет». Только хорошо бы ему поторопиться, потому что когда она окажется за рекой…

— Где-то тут поблизости должен быть город Харроуэя, — сказал Пес. — Где лорд Руте держит двуглавого коня старого короля Андагара. Авось там и переправимся.

Арья никогда не слышала о старом короле Андагаре и не видывала двуглавых коней, которые к тому же могут бегать по воде, но от вопросов благоразумно воздержалась. Клиган поехал вниз по течению. Теперь дождь по крайней мере бил им в спину. Арье надоело, что он постоянно хлещет в глаза и стекает по щекам, как будто она плачет. Волки не плачут, заново напомнила она себе.

День не должен был перевалить далеко за полдень, но темень стояла, как в сумерки. Арья уже счет потеряла этим бессолнечным дням. Она промокла до костей, стерла себе ляжки, и все тело у нее ныло. К тому же она простыла, и порой ее бил озноб, но когда она сказала об этом Псу, он только рявкнул: «Вытри нос и закрой рот». Он то и дело засыпал в седле, предоставляя своему коню самому идти проселочной дорогой или звериной тропой. Это был скаковой конь, почти такой же большой и тяжелый, как боевой, но намного резвее. Пес звал его Неведомым. Однажды, когда Пес мочился у дерева, Арья попыталась увести коня и ускакать, но Неведомый чуть голову ей не откусил. С хозяином он вел себя смирно, как старый мерин, но всем остальным сразу давал понять, что нрав у него не менее черен, чем масть. Арья впервые видела такую брыкливую и кусачую лошадь.

После нескольких часов пути и переправы через пару илистых ручьев Клиган объявил:

— Вот он, город лорда Харроуэя. — И тут же добавил: — Седьмое пекло! — Город был затоплен — над водой торчали только верх глинобитной гостиницы, семигранный купол септы, две трети круглой каменной башни, соломенные крыши и целый лес труб.

Однако над башней поднимался дым, а под ее окном стояла на цепи большая плоскодонная лодка с дюжиной пар весел. На носу и корме ее украшали разные конские головы. Вот, значит, какой он, двуглавый конь. Посередине лодки стоял деревянный домик с дерновой крышей. Когда Пес сложил руки ковшом и покричал, оттуда вылезли двое человек, а в башенном окне появился третий, с заряженным арбалетом.

— Чего тебе? — прокричал он через бурлящий бурый поток.

— Перевезите нас, — ответил ему Пес.

Люди в лодке посовещались, и один, седой и сгорбленный, с могучими руками, крикнул:

— Даром не повезем.

— Я заплачу.

Чем это, любопытно знать? Разбойники забрали у Пса его золото, но серебро и медь, может, и оставили. Вряд ли за перевоз возьмут больше пары медяков.

Паромщики снова посовещались, потом седой крикнул что-то, и из будки вылезли еще шестеро, натягивая на голову капюшоны. Из башни на палубу спрыгнули еще несколько человек. Половина из них имела большое сходство со сгорбленным стариком. Они отомкнули цепь, оттолкнулись шестами от башни и вставили в уключины весла с широкими лопастями. Паром развернулся и медленно двинулся к берегу, работая веслами с обеих сторон. Клиган съехал с холма ему навстречу.

Паромщики, причалив кормой вперед, открыли широкую дверь под лошадиной головой и спустили тяжелые дубовые сходни. Неведомый у воды заартачился, но Клиган сжал его бока каблуками и направил по сходням.

— Ну как погодка, сир, — достаточно мокрая? — с улыбкой осведомился старый паромщик.

— Мне нужен перевоз, а без твоих шуточек я уж как-нибудь обойдусь. — Клиган слез с коня и снял Арью. Один из паромщиков хотел взять Неведомого под уздцы. — Не трогай, — предупредил Клиган, а конь в подтверждение брыкнул ногой. Лодочник, отскочил, поскользнулся, плюхнулся задом на палубу и выругался.

Старик перестал улыбаться и сказал:

— Мы перевезем вас за один золотой. За коня и за мальчика тоже по золотому.

— Три дракона? — хохотнул Клиган. — Я все твое корыто могу купить за три дракона.

— В прошлом году, может, и купили бы. Но в разлив мне нужны лишние люди на шестах и веслах, чтобы нас не снесло на сто миль к морю. Выбирайте сами: либо платите три дракона, либо учите своего зверя скакать по воде.

— Люблю честных грабителей. Будь по-твоему. Три дракона, когда благополучно переправите нас на тот берег.

— Деньги вперед, иначе не поедем. — Старик протянул Клигану свою мозолистую ладонь.

Пес выдвинул меч из ножен.

— Выбирай сам: золото на северном берегу или сталь на южном.

Паромщик посмотрел на лицо Клигана, и оно ему явно не понравилось. За спиной у старика стояла дюжина крепких мужчин с веслами и шестами, но они что-то не спешили ему на подмогу. Вместе они, наверно, одолели бы Клигана, но перед этим он мог бы убить человек трех-четырех.

— Почем мне знать, если у вас золото или нет? — помедлив, спросил старик.

Нет у него ничего, чуть не крикнула Арья, но вместо этого прикусила губу.

— Слово рыцаря, — торжественно произнес Клиган.

Да никакой он не рыцарь, хотела сказать Арья, но опять промолчала.

— Ладно, — сплюнул лодочник. — Так и быть, перевезем вас, пока не стемнело. Привяжите коня, нечего ему по палубе метаться. Коли хотите с сыном погреться, в будке есть жаровня.

— Я ему не сын! — свирепо выпалила Арья. Это еще хуже, чем когда тебя принимают за мальчика. Она так разозлилась, что чуть не сказала, кто она на самом деле, но Клиган схватил ее за шиворот и приподнял.

— Сколько раз я тебе наказывал держать твой поганый язык за зубами? — Он тряхнул Арью так, что зубы задребезжали, и отпустил. — Ступай сушись, как человек говорит.

Арья пошла. От раскаленных углей в будке стояла удушливая жара. Приятно было постоять у жаровни, погреть руки и немного обсушиться, но как только палуба под ногами заколебалась, Арья снова выскользнула наружу.

Двуглавый конь медленно шел по мелководью, пробираясь между крышами и трубами. Двенадцать человек сидели на веслах, еще четверо отталкивались длинными шестами от скал, деревьев и затонувших домов. Старик стоял на руле. Дождь стучал по палубе, отскакивая от резных лошадиных голов. Арья снова начала мокнуть, но ей хотелось смотреть. Человек с арбалетом так и стоял в окне башни, провожая глазами паром. Не тот ли это лорд Руте, которого упоминал Пес? На лорда он не слишком похож, но и она сама не очень-то похожа на леди.

Когда они выбрались из города на стрежень реки, течение стало намного сильнее. Высокий каменный столб на том берегу наверняка указывал пристань, но ясно было, что их пронесет мимо. Паромщики налегли на весла, перебарывая разъяренную реку. Листья и ветки неслись по течению так быстро, словно ими выстрелили из скорпиона. Люди с шестами отпихивали от лодки все, что к ней прибивало. Ветер тоже усилился и при попытках взглянуть вверх по реке сек лицо дождем. Неведомый визжал и лягался на зыбкой палубе.

«Если прыгнуть за борт, меня сразу унесет — Пес и спохватиться не успеет». Арья оглянулась через плечо — Клиган пытался успокоить испуганного коня. Лучшего случая сбежать от него у нее не было, но так и утонуть можно. Джон говорил, что она плавает как рыба, но даже рыбе в этой реке пришлось бы несладко. Утонуть, пожалуй, лучше, чем возвращаться в Королевскую Гавань… Вспомнив о Джоффри, Арья потихоньку подалась на нос. Вода в реке, бурая от ила и взбаламученная дождем, напоминала скорее суп. А уж холодно там, должно быть… Ничего, больше, чем есть, не промокну, решила Арья и взялась рукой за борт.

Но тут раздался крик, и паромщики ринулись вперед с шестами. Арья не сразу заметила огромное, вырванное с корнем дерево, несущееся прямо на них. Его корни и сучья торчали из воды, как щупальца большого кракена. Гребцы пенили воду, стараясь избежать столкновения. Кормчий переложил руль и конская голова стала разворачиваться вниз по течению, но слишком медленно. Дерево летело на них, как таран.

Оно было не больше чем в десяти футах от них, когда люди на носу наконец уперлись в него шестами. Один шест сломался, и раздался такой треск, как будто сам паром развалился на части. Но другой человек сумел оттолкнуть дерево — как раз на столько, чтобы убрать его с дороги. Дерево промчалось в нескольких дюймах от них, оцарапав ветками, как когтями, конскую голову. Казалось уже, что опасность миновала, но тут один из верхних сучьев слегка зацепил борт. Паром содрогнулся, и Арья больно шлепнулась на одно колено. Человеку со сломанным шестом не так посчастливилось, и он с криком перевалился за борт. Бурная вода сомкнулась над ним, и он исчез, не успела Арья подняться на ноги. Другой лодочник схватил свернутую веревку, но бросать ее было некому.

Может, он выплывет где-нибудь ниже по течению, говорила себе Арья, но уверенности эта мысль не вселяла. У нее пропало всякое желание прыгать за борт. Когда Клиган закричал, чтобы она шла обратно в будку, не то он ей покажет, она повиновалась. Паром поворачивал поперек течения, борясь с рекой, не желавшей ничего иного, как унести их к морю.

Наконец они причалили, на добрых две мили ниже пристани. Лодка врезалась в берег так, что еще один шест сломался и Арья чуть не упала снова. Клиган вскинул ее на коня, словно куклу какую-нибудь. Паромщики смотрели на них измученными глазами, но старик не замедлил снова протянуть руку и потребовал:

— Шесть драконов. Три за перевоз и три за человека, которого я потерял.

Клиган порылся в кошельке и сунул ему скомканный клочок пергамента.

— На, вот тебе десять.

— Десять? — растерялся паромщик. — Это что же такое?

— Расписка мертвеца, которая стоит около девяти тысяч драконов. — Пес со злобной улыбкой сел в седло позади Арьи. — Десять из них твои, а за остальными я когда-нибудь вернусь — смотри не истрать их.

Старик, прищурясь, разглядывал пергамент.

— Писанина какая-то. На что она мне? Вы обещали золото и дали рыцарское слово.

— Тебе, старик, пора уже знать, чего стоит рыцарское слово. — Пес пришпорил Неведомого и поскакал прочь. Паромщики разразились проклятиями и кинули вслед пару камней, но всадники скоро въехали в лес, и шум реки стал затихать.

— До утра они назад не пойдут, — сказал Клиган, — и на чернильные каракули больше не купятся. Если твои друзья гонятся за нами, придется им переправляться вплавь.

Арья молча съежилась, говоря про себя: валор моргулис. Сир Илин, сир Меррин, король Джоффри, королева Серсея. Дансен, Полливер, Рафф-Красавчик, сир Григор и Щекотун. И Пес, Пес, Пес.

Когда дождь наконец перестал и тучи разошлись, она дрожала и хлюпала носом так, что Клиган решил остановиться на ночлег и даже костер попытался разжечь, но дерево отсырело и не желало загораться. Пес озлился и расшвырял дрова ногой.

— А, провались ты в преисподнюю. Ненавижу огонь.

Сидя на мокрых камнях под дубом и слушая, как с листьев капает вода, они поужинали сухарями, заплесневелым сыром и копченой колбасой. Клиган, резавший колбасу кинжалом, перехватил устремленный на нож взгляд Арьи и предупредил:

— Даже и не думай об этом.

— А я и не думаю, — соврала она.

Он только фыркнул и вручил ей толстый ломоть колбасы. Арья принялась жевать, не сводя с Клигана глаз.

— Сестру твою я ни разу не ударил, — сказал он, — но тебя побью, если ты меня вынудишь. Хватит придумывать, как меня убить, толку все равно не будет.

Арья не нашлась, что на это ответить. Она продолжала жевать колбасу и смотреть на него, твердая, как камень.

— Ты хотя бы в лицо мне не боишься смотреть, волчонок, — отдаю тебе должное. Ну, и как оно тебе нравится?

— Совсем не нравится. Оно безобразное и все в ожогах.

Клиган протянул ей кусок сыра на острие ножа.

— Глупая. Ну, положим, убежишь ты, а дальше что? Попадешься кому-нибудь еще хуже меня.

— Не попадусь. Хуже никого нет.

— Ты еще не знаешь моего братца. Григор как-то убил человека за то, что он храпел — своего собственного латника. — Когда Клиган усмехался, обожженная сторона его лица натягивалась, и рот кривился совсем уж противно. Губ у него с той стороны не было, а от уха остался только обрубок.

— Твоего брата я знаю. — Пожалуй, Гора и правда хуже, если подумать. — Его и Дансена, и Полливера, и Раффа-Красавчика, и Щекотуна.

— Где это ненаглядная дочка Неда Старка умудрилась завести такие знакомства? — удивился Пес. — Григор своих крыс ко двору никогда не таскал.

— Я их встретила в деревне. — Арья доела сыр и взяла сухарь. — В деревне у озера, где они взяли в плен меня, Джендри и Пирожка. Ломми Зеленые Руки тоже взяли, но Рафф-Красавчик убил его, потому что он не мог идти.

— Взяли в плен? Люди моего брата? — Клиган засмеялся, будто зарычал. — Григор так и не понял, что у него в руках, верно? Ну, ясное дело — иначе он приволок бы тебя в Королевскую Гавань и кинул на колени Серсее. Чудеса! Непременно расскажу ему об этом, прежде чем вырезать его сердце.

Он уже не в первый раз говорил, что убьет Гору.

— Ведь он же твой брат, — усомнилась Арья.

— А тебе разве никого из своих братьев не хотелось убить? — Он опять засмеялся. — Или сестру? — На лице Арьи, должно быть, отразилось что-то, потому что он придвинулся ближе. — Это Санса, да? Волчонок хочет убить хорошенькую птичку.

— Нет, — огрызнулась Арья. — Я тебя хочу убить, вот кого.

— За то, что я разрубил твоего дружка пополам? Я и кроме него много народу поубивал, можешь мне поверить. По-твоему, я чудовище? Может, оно и так, только твою сестру я спас. Когда толпа стащила ее с коня, я порубал их и привез ее назад в замок — иначе с ней было бы то же самое, что с Лоллис Стокворт. А она мне спела. Ты ведь не знала этого, да? Твоя сестра спела мне красивую песенку.

— Врешь ты все, — выпалила Арья.

— Ты и половины правды не знаешь. Черноводная, надо же! С чего это взбрело тебе в голову? Куда мы, по-твоему, едем?

В его голосе звучало презрение и Арья заколебалась.

— Обратно в Королевскую Гавань. Ты везешь меня к Джоффри и королеве. — Она поняла уже, что это неправда, иначе он не задавал бы ей такие вопросы, но надо же было что-то сказать.

— Глупое волчье отродье, — проскрипел он. — Плевать я хотел на Джоффри, на королеву и на эту горгулью, ее братца. Я покончил с этим городом, с Королевской Гвардией и с Ланнистерами. Разве псу место рядом со львами? — Он напился воды и протянул мех Арье. — Эта река — Трезубец, а не Черноводная. Представь себе карту, если сумеешь. Завтра мы выберемся на Королевский тракт и поскачем прямо в Близнецы. Это я верну тебя твоей матери, а не благородный лорд-молния со своим огненным мошенником-жрецом. Я, чудовище. — Увидев ее лицо, он ухмыльнулся. — Думаешь, только твои друзья-разбойнички чуют, где можно поживиться? Дондаррион отнял у меня золото, а я забрал тебя. Ты, мне сдается, стоишь вдвое дороже того, что у меня было. А может, и больше, если б я продал тебя Ланнистерам, как ты боялась, но этого я не сделаю. Даже Псу надоедает получать пинки. Если боги дали вашему Молодому Волку хотя бы столько мозгов, сколько дают жабе, он сделает меня лордом и пригласит к себе на службу. Я ему нужен, хотя он пока еще сам это не знает. Может, я даже Григора для него убью — ему это понравится.

— Он ни за что тебя не возьмет, — отрезала Арья. — Только не тебя.

— Тогда я возьму столько золота, сколько смогу унести, засмеюсь ему в глаза и уеду. Если он не возьмет меня на службу, ему лучше всего меня убить, но он не убьет. Для этого он слишком сын своего отца, насколько я слышал. Ну что ж — я выигрываю в любом случае, и ты тоже, волчонок. Так что перестань на меня огрызаться, мне это надоело. Помалкивай и делай, что я велю — тогда мы, глядишь, еще поспеем на свадьбу твоего дядюшки.

Джон

Кобыла еле дышала, но Джон не мог дать ей роздыха. Он должен был успеть к Стене раньше магнара. Он спал бы в седле, будь у него седло — без него Джону и бодрствующему трудно было усидеть на лошади. Рана в ноге мучила его все сильнее. Он не мог позволить себе отдохнуть подольше, чтобы заживить ее.

Увидев со взгорья бурые колеи Королевского тракта, змеящегося на север через холмы и равнины, Джон потрепал кобылу по шее.

— Теперь нам остается только ехать по этой дороге, девочка, а там скоро и Стена. — Нога у него точно одеревенела, и в голове от жара так мутилось, что он дважды чуть было не поехал не в ту сторону.

Да, скоро Стена. Он представлял себе своих друзей, пьющих подогретое вино в трапезной. Хобб хлопочет у своих котлов, Нойе в кузнице, мейстер Эйемон сидит в своих покоях под вороньей вышкой. А Старый Медведь? Сэм, Гренн, Скорбный Эдд, Дайвин с деревянными зубами? Джон мог только молиться, чтобы кому-то из них удалось уйти с Кулака.

Игритт тоже постоянно занимала его мысли. Он помнил запах ее волос, тепло ее тела… и ее лицо в тот миг, когда она перерезала горло старику. Нельзя было ее любить, шептал ему один голос. Нельзя было ее оставлять, настаивал другой. Может быть, и отец вот так же разрывался надвое, когда оставил мать Джона, чтобы вернуться к леди Кейтилин. Он дал клятву верности леди Старк, а я — Ночному Дозору.

В лихорадочном жару он чуть не проехал мимо Кротового городка, не соображая, где находится. Городок почти весь располагался под землей, и наверху при свете убывающей луны виднелась только кучка жалких хижин. Бордель представлял собой сарайчик не больше нужника, и его красный фонарь, поскрипывавший на ветру, походил на глаз, налитый кровью. Джон сполз с лошади около примыкающей к заведению конюшни и криком разбудил двух конюхов.

— Мне нужна свежая лошадь с седлом и уздечкой, — заявил он тоном, не допускающим возражений. Ему привели лошадь, принесли мех с вином и полковриги черного хлеба. — Будите всех, — распорядился Джон. — К югу от Стены одичалые. Берите свои пожитки и идите в Черный Замок. — Он взобрался на вороного мерина, скрипя зубами от боли, и во весь опор поскакал на север.

Когда звезды на востоке стали меркнуть, перед ним выросла Стена. Озаренная луной, она мерцала над деревьями и утренним туманом. Он гнал коня по скользкой проселочной дороге, пока не увидел каменные башни и бревенчатые стены Черного Замка, похожие на кучку поломанных игрушек под ледяной глыбой Стены. Заря уже раскрашивала лед пурпурными и розовыми тонами.

Он не услышал окрика часовых, проезжая мимо служб, и никто не вышел ему навстречу. Черный Замок казался таким же заброшенным, как Серый Дозор. Между плитами на дворе торчала сухая бурая трава. Старый снег лежал на крыше Кремневой Казармы и под северной стеной башни Хардина, где Джон спал до того, как стать стюардом Старого Медведя. На башне лорда-командующего после того давнего пожара остались следы копоти. Мормонт потом перебрался в Королевскую, но свет не горел и там. Снизу Джон не видел, есть ли часовые на Стене, но на огромной деревянной лестнице с южной ее стороны, похожей на огромный зигзаг молнии, не было никого.

Из трубы оружейной, однако, поднимался дымок, почти невидимый на сером северном небе. Джон спешился и заковылял туда. Тепло пахнуло на него из открытой двери, как дыхание лета. Однорукий Донал Нойе, качавший мехи у огня, обернулся на шум.

— Джон Сноу?

— Он самый. — Джон, несмотря на лихорадку, изнеможение, рану, магнара, старика, Игритт и Манса, расплылся в улыбке. Хорошо вернуться домой, хорошо увидеть Нойе, пузатого, с зашпиленным рукавом, заросшего черной щетиной.

Кузнец бросил мехи.

— Что у тебя с лицом?

Про лицо Джон успел позабыть.

— Один оборотень хотел выцарапать мне глаза.

— Я уж не чаял тебя увидеть — ни целого, ни в шрамах, — нахмурился Нойе. — Мы слыхали, что ты переметнулся к Мансу-Разбойнику.

Джон ухватился за дверь, чтобы не упасть.

— Кто вам это сказал?

— Джармен Баквел. Он вернулся две недели назад. Его разведчики уверяют, что своими глазами видели, как ты ехал вместе с одичалыми в овчинном плаще. — Нойе смерил Джона взглядом. — Последнее, я вижу, правда.

— Все остальное тоже правда — в некотором роде, — признался Джон.

— Что ж мне теперь, взять меч и выпустить тебе кишки?

— Нет. Я выполнял приказ. Последний приказ Куорена Полурукого. Нойе, где гарнизон?

— Обороняет Стену от твоих друзей-одичалых.

— Да, но где?

— Везде. Харму Собачью Голову видели у Лесного Дозора, Гремучую Рубашку у Бочонка, Плакальщика у Ледового Порога. Они повсюду, вдоль всей Стены… они карабкаются по льду у Врат Королевы, ломают ворота в Сером Дозоре, собираются напротив Восточного Дозора, но, завидев черный плащ, сразу разбегаются, а назавтра появляются где-то в другом месте.

Джон с трудом удержался от стона.

— Это хитрость. Манс хочет разделить нас, не понимаете, что ли? — (И Боуэн Мурш ему в этом помог.) — Ворота находятся здесь, здесь они и атакуют.

Нойе двинулся к нему.

— У тебя кровь течет из ноги.

Джон тупо посмотрел вниз. Да, верно — рана снова открылась.

— Это от стрелы…

— Одичалые. — Это не было вопросом. Нойе обхватил Джона своей единственной, но мускулистой рукой. — Ты бледен как мел и весь горишь. Я отведу тебя к Эйемону.

— Некогда. Одичалые перебрались через Стену. Они идут сюда от Короны Королевы, чтобы открыть ворота.

— Сколько их? — Нойе вывел Джона за дверь.

— Сто двадцать, и хорошо вооружены для одичалых. Доспехи бронзовые, но встречается и сталь. Сколько человек у нас здесь?

— Сорок с лишним. Калеки, больные да зеленые юнцы, еще необученные.

— Если Мурш ушел, кого он назначил кастеляном?

— Сира Уинтона, да хранят его боги, — засмеялся кузнец. — Больше у нас рыцарей не осталось. Только он, похоже, об этом забыл, а напоминать ему никто не желает. Так что командир, какой ни на есть, тут вроде бы я. Самый вредный из всех калек.

Хоть одна хорошая новость. Однорукий оружейник крепок духом и телом и закален в военном ремесле. А вот сир Уинтон Стаут… в свое время он был хорошим воином, никто не спорит, но он провел в разведчиках восемьдесят лет, одряхлел и выжил из ума. Однажды он уснул за ужином и чуть не утонул в миске горохового супа.

— А где твой волк? — спросил Нойе, ведя Джона через двор.

— Мне пришлось бросить его, чтобы перелезть через Стену. Я надеялся, что он прибежит сюда.

— Нет, парень. Мне жаль, но мы его не видали. — Они дотащились до длинного деревянного дома с вороньей вышкой, где жил мейстер. Оружейник ударил ногой в дверь и позвал: «Клидас!»

Вскоре им открыл сутулый человек в черном. Его розовые глазки широко раскрылись при виде Джона.

— Уложи парня, а я приведу мейстера.

В очаге горел огонь, и в комнате было почти жарко. От тепла Джона потянуло ко сну. Как только Нойе уложил его, он зажмурился, чтобы остановить крутящийся мир. Вороны каркали и переговаривались наверху.

— Сноу, — говорил один, — снег, снег, Сноу. — Это Сэм их научил, вспомнил Джон. Пришел ли он домой, Сэмвел Тарли, или только его птицы вернулись назад?

Вскоре появился мейстер Эйемон. Он шел медленно, мелкими осторожными шажками, держась пятнистой старческой рукой за плечо Клидаса. На его тощей шее висела тяжелая цепь. Золото и серебро блестели среди чугуна, свинца, олова и других неблагородных металлов.

— Джон Сноу, — сказал мейстер, — ты расскажешь мне обо всем, что видел, когда окрепнешь. Донал, поставь на огонь котелок с вином и положи в очаг мои инструменты, чтобы раскалились как следует. Клидас, мне понадобится твой острый нож. — Мейстеру перевалило за сто лет, он обветшал телом, лишился волос и совершенно ослеп, но ум его оставался острым, как в былые годы.

— Сюда идут одичалые, — сказал Джон. Клидас тем временем разрезал его черную штанину, заскорузлую от старой крови и мокрую от свежей. — С юга. Мы перелезли через Стену.

Клидас размотал кровяную повязку Джона, а мейстер понюхал ее.

— Мы?

— Я был с ними. Куорен Полурукий приказал мне сдаться им. — Мейстер ощупал рану пальцем, и Джон сморщился. — Магнар теннов… о-ох, больно. Где Старый Медведь?

— Как ни печально мне говорить это, Джон, лорд Мормонт убит в Замке Крастера… своими же братьями.

— Как — своими? — Слова Эйемона причинили Джону в сто раз более сильную боль, чем его пальцы. Джон вспомнил Старого Медведя, каким видел его в последний раз — он стоял перед своей палаткой, а ворон сидел у него на руке и просил зерна. Значит, Мормонта больше нет! Джон боялся этого с тех самых пор, как увидел следы побоища на Кулаке, но это не смягчило удар. — Кто это сделал? Кто поднял на него руку?

— Гарт из Староместа, Олло Косоручка, Нож… трусы, воры и убийцы все до одного. Этого следовало ожидать. Дозор теперь не тот, каким был раньше. Слишком мало в нем честных людей, чтобы держать в узде негодяев. — Донал Нойе поворачивал в огне ножи мейстера. — Дюжина верных долгу братьев вернулась сюда. Скорбный Эдд, Великан, твой друг Зубр. Они и рассказали нам, что случилось.

Всего дюжина? С Мормонтом из Черного Замка ушли двести человек, двести лучших людей Дозора.

— Значит, лорд-командующий теперь Мурш? — Гранат славный старик и хороший первый стюард, но для сражения с войском одичалых никак не годится.

— Временно, пока мы не выберем нового, — сказал мейстер Эйемон. — Принеси фляжку, Клидас.

Выборы. Куорен Полурукий и сир Джереми Риккер убиты, Бен Старк так и не нашелся — кто же остается? Торен Смолвуд или сир Оттин Уитерс, если они остались живы после Кулака? Нет, скорее всего это будет Коттер Пайк или сир Деннис Маллистер. Который из них? Командиры Сумеречной Башни и Восточного Дозора люди хорошие, но очень разные. Сир Деннис уже не молод, он вежлив, осторожен и рыцарь до мозга костей. Пайк моложе, он бастард, речь у него грубая, а храбрость превышает пределы разумного. Хуже всего то, что эти двое друг друга недолюбливают — недаром Старый Медведь держал их на противоположных концах Стены. Джон знал, как глубоко в Маллистерах укоренилась вражда к жителям Железных островов.

Острая боль напомнила ему о собственных горестях. Мейстер сжал его руку.

— Клидас сейчас принесет маковое молоко.

Джон попытался привстать.

— Мне не надо…

— Надо, — твердо сказал Эйемон. — Будет больно.

Донал Нойе подошел и снова уложил Джона на спину.

— Лежи смирно, не то привяжу. — Кузнец даже одной рукой управлялся с Джоном, как с ребенком. Вернулся Клидас с зеленой флягой и каменной чашей. Мейстер Эйемон наполнил чашу до краев.

— Выпей это.

Джон прикусил губу, когда вскочил, и вкус крови во рту смешался с густым медовым вкусом питья. Он еле удержался, чтобы не извергнуть все обратно.

Клидас принес тазик с теплой водой, и мейстер смыл с раны кровь и гной. Он делал это осторожно, но Джон даже при самых легких прикосновениях с трудом сдерживал крик.

— Люди магнара знают, что такое дисциплина, и доспехи на них бронзовые, — сказал он. Разговор отвлекал его от боли.

— Магнар — это лорд Скагоса, — заметил Нойе. — В Восточном Дозоре, когда я пришел на Стену, были люди со Скагоса. Я помню, они говорили о нем.

— Джон использует это слово в более древнем его смысле, — объяснил мейстер Эйемон, — не как родовое имя, но как титул. Оно происходит из древнего языка.

— И означает оно «лорд», — подтвердил Джон. — Стир — магнар места под названием Тенния, на дальнем севере Клыков Мороза. У него сотня своих людей и двадцать лазутчиков, знающих Дар почти так же хорошо, как и мы. Но Манс так и не нашел рог — это уже хорошо. Рог Зимы, в поисках которого он перерыл всю землю в верховьях Молочной.

Мейстер Эйемон помедлил с влажной тряпицей в руке.

— Рог Зимы — старое предание. Король за Стеной в самом деле верит, что он существует?

— Они все в это верят. Игритт сказала, что они разрыли сотню могил королей и героев в долине Молочной, но так и не…

— Кто это — Игритт? — перебил его Донал Нойе.

— Женщина вольного народа. — Как объяснить им, кто такая Игритт? Она теплая, смышленая и забавная, она умеет целовать мужчин и резать им глотки. — Она идет со Стиром, но она… совсем еще юная, почти девочка… — Она убила старика за то, что он развел костер. Язык у Джона заплетался — маковое молоко туманило разум. — Я нарушил с ней свою клятву. Я не хотел этого, но… — Нельзя было этого делать. Нельзя было любить ее, нельзя оставлять. — Я оказался недостаточно сильным. Куорен наказывал мне делить с ними все и примечать, и не колебаться… — Голова его поникла, словно набитая мокрой шерстью.

Мейстер Эйемон снова понюхал его рану, бросил окровавленную тряпку в таз и сказал:

— Подай мне горячий нож, Донал, и держи Джона.

«Не стану кричать», сказал себе Джон, увидев раскаленный докрасна нож. Но это обещание он тоже нарушил. Донал Нойе держал его, а Клидас направлял руку мейстера. Джон не шевелился, только молотил кулаком по столу. Боль захлестывала его, и он чувствовал себя маленьким, слабым и беспомощным, как ребенок, плачущий в темноте. «Игритт, — подумал он, когда запах паленого мяса ударил в нос и собственный крик наполнил уши. — Игритт, я не мог иначе». Ему казалось, что боль отступает, но раскаленное железо снова коснулось его, и он потерял сознание.

Он плыл куда-то, укутанный в теплую шерсть. Это не стоило ему никаких усилий. Не Игритт ли пришла поухаживать за ним? Беспамятство сменилось обыкновенным крепким сном.

Пробуждение оказалось не столь приятным. В комнате было темно, и боль снова копошилась под одеялом, пронзая ногу раскаленным ножом при каждом движении. Джон убедился в этом, когда вздумал посмотреть, оставил ли мейстер ему ногу. Он подавил крик и опять стиснул кулак.

— Джон! — Из мрака выплыла свечка, а за ней — хорошо знакомая ему большеухая физиономия. — Не шевелись, тебе нельзя.

— Пип? — Джон протянул приятелю руку. — Я думал, ты ушел.

— Со старым Гранатом? Нет, он считает, что я еще мал и зелен. Гренн тоже тут.

— Ага, тут. — Гренн возник с другой стороны кровати. — Только уснул маленько.

У Джона пересохло в горле.

— Пить, — прохрипел он. Гренн принес воды и дал ему напиться. — Я видел Кулак, — сказал, утолив жажду, Джон. — Кровь и лошадиные трупы… Нойе говорит, что вас вернулась дюжина — кто?

— Дайвин, Великан, Скорбный Эдд, Милашка Доннел Хилл, Ульмер, Лью-Левша, Гарт Серое Перо, еще четверо или пятеро. Ну и я.

— А Сэм?

Гренн потупился.

— Он убил Иного, Джон. Я сам видел. Заколол его кинжалом из драконова стекла, который ты ему дал, и мы прозвали его Сэм Смертоносный. Его это здорово бесило.

Сэм Смертоносный. Кого Джон никак не мог представить себе воином, так это Сэма Тарли.

— Что с ним сталось?

— Нам пришлось его оставить, — признался Гренн. — Я его тряс и орал на него, даже оплеуху ему залепил. Великан хотел поднять его насильно, но уж больно он тяжел. Помнишь, как в ученье с ним бывало? Свернется на земле, лежит и скулит. А у Крастера он и не скулил даже. Нож и Олло долбят стены, съестное ищут, два Гарта дерутся, другие насилуют Крастеровых жен. Скорбный Эдд боялся, что Нож и его шайка перебьют всех верных людей, чтобы некому было рассказать, что там стряслось, — их ведь было вдвое больше, чем нас. Вот мы и оставили Сэма со Старым Медведем. Его с места нельзя было сдвинуть, Джон.

Ты был его братом, чуть не сказал Джон. Как же ты бросил его среди одичалых и убийц?

— Может, он и жив еще, — сказал Пип. — Вот явится завтра и удивит нас.

— Угу. С головой Манса-Разбойника, — с деланной веселостью подхватил Гренн. — Сэм Смертоносный!

Джон снова попытался сесть и снова понял, что сделал это напрасно. Он вскрикнул и выругался.

— Пойди-ка разбуди мейстера Эйемона, Гренн, — сказал Пип. — Скажи, что Джону нужно дать еще макового молока.

Да, подумал Джон и сказал:

— Нет. Магнар…

— Мы знаем, — заверил его Пип. — Часовым на Стене велено поглядывать на юг, и Нойе отрядил нескольких человек на Подветренный кряж следить за Королевским трактом. А мейстер послал птиц в Восточный Дозор и Сумеречную Башню.

В это время и сам мейстер подошел к постели, опираясь на плечо Гренна.

— Побереги себя, Джон. Это хорошо, что ты очнулся, но тебе нужно отлежаться. Мы залили твою рану кипящим вином и поставили примочку из крапивы, горчичного семени и хлебной плесени, но если ты не будешь лежать смирно…

— Я не могу. — Джон, перебарывая боль, наконец сел. — Скоро здесь будет Манс… тысячи людей, великаны, мамонты… вы известили об этом Винтерфелл? И короля? — Джон на миг зажмурился. Пот лил с него градом.

Гренн бросил странный взгляд на Пипа.

— Он ничего не знает.

— Джон, — сказал мейстер Эйемон, — пока тебя не было, много чего произошло — плохого больше, чем хорошего. Бейлон Грейджой снова объявил себя королем и послал свои ладьи на Север. Короли у нас размножаются, как сорняки, и мы послали свой призыв каждому из них, но ответа ни от кого не получили. У них есть дела поважнее, а о нас, далеких, все позабыли. А Винтерфелл… Мужайся, Джон. Винтерфелла больше нет.

— Как так — нет? — Джон уставился в молочно-белые глаза Эйемона. — В Винтерфелле остались мои братья, Бран и Рикон…

Мейстер коснулся его лба.

— Мне очень жаль, Джон. Твои братья убиты по приказу Теона Грейджоя, занявшего Винтерфелл от имени своего отца. Когда же знаменосцы Старков собрались отбить у него замок, он предал его огню.

— Твои братья отомщены, — сказал Гренн. — Сын Болтона перебил всех островитян, а с Теона, как говорят, содрал кожу дюйм за дюймом.

— Я сожалею, Джон. — Пип стиснул плечо друга. — Мы все сожалеем.

Теона Грейджоя Джон никогда не любил, но он был воспитанником их отца. Боль снова пронзила ногу, и Джон повалился на спину.

— Здесь какая-то ошибка. Я видел лютоволка у Короны Королевы, серого лютоволка… и он узнал меня. — Если Бран правда умер, могла ли часть его души перейти в волка, как Орелл перешел на своего орла.

— Выпей это. — Гренн поднес чашу к его губам, и Джон выпил. В голове у него кишели волки с орлами, и он слышал всех своих братьев. Лица стоящих над ним людей начали расплываться. Не может быть, чтобы они умерли. Теон никогда бы на это не пошел. И Винтерфелл… серый гранит, дуб и железо, вороны, вьющиеся над башнями, пар от горячих прудов в богороще, каменные короли на своих тронах… разве мог Винтерфелл погибнуть?

Маковое зелье убаюкало его, и он опять оказался дома — он плескался в горячем пруду под огромным чардревом, с которого смотрел на него отцовский лик. С ним была Игритт. Она со смехом сбросила свои шкуры, раздевшись донага, и хотела поцеловать его, но Джон не смел заниматься этим на глазах у отца. В нем течет кровь Винтерфелла, и он брат Ночного Дозора. «Я не буду отцом бастарда», сказал он ей. Не буду. «Ничего ты не знаешь, Джон Сноу», — прошептала Игритт, растворяясь в горячей воде. Плоть сползала с нее, обнажив скелет и череп, а вода в бурлящем пруду стала густой и красной.

Кейтилин

Они услышали Зеленый Зубец до того, как увидели — неумолчный рокот, похожий на ворчание огромного зверя. Река бурлила, вдвое шире, чем в прошлом году, когда Робб разделил здесь свое войско и пообещал жениться на девице из дома Фреев в обмен на переправу. Лорд Уолдер и его мост были очень ему нужны тогда, а теперь стали еще нужнее. Кейтилин с недобрым предчувствием смотрела на катящиеся мимо мутно-зеленые воды. Здесь им не перейти вброд, не переплыть, а половодье спадет разве что через месяц.

Приближаясь к Близнецам, Робб надел корону и подозвал к себе Кейтилин и Эдмара. Они ехали у него по бокам, а сир Рейнальд вез его знамя, лютоволка Старков на снежно-белом поле.

Надвратные башни возникли из дождя, как призраки, мглистые серые приведения, постепенно обретающие твердые контуры. Твердыня Фреев — это не один замок, но два. Второй, зеркальное отражение первого, стоит на том берегу, и связывает их большой арочный мост. В середине его стоит Водная башня, и река проносится прямо под ней. Рвы, прорытые на обоих берегах, делают каждый замок островом. Из-за дождей эти рвы растеклись в мелкие озера.

Через бурный поток Кейтилин различала несколько тысяч человек, стоящих лагерем у восточного замка; их знамена висели на копьях шатров, как мокрые кошки, и дождь не давал распознать цвета и эмблемы. Почти все они казались ей серыми, но под таким небом весь мир кажется серым.

— Будь осторожен, Робб, — предупредила она. — У лорда Уолдера тонкая кожа и острый язык, и некоторые его сыновья, несомненно, пошли в отца. Не позволяй им вывести тебя из равновесия.

— Я знаю Фреев, матушка, знаю, как дурно поступил с ними и как в них нуждаюсь. Я буду сладок, как септон.

Кейтилин беспокойно шевельнулась в седле.

— Если нам предложат закусить, когда мы приедем, ни в коем случае не отказывайся. Отведай и испей все, что тебе поднесут. Если не предложат, попроси сам хлеба с сыром и чашу вина.

— Я больше промок, чем проголодался.

— Робб, послушай меня! Отведав его хлеба и соли, ты получишь права гостя, и законы гостеприимства защитят тебя под его кровом.

Робба это скорее позабавило, чем испугало.

— Меня защищает целое войско, матушка. Мне нет нужды прибегать к хлебу и соли. Но если лорд Уолдер подаст мне тушеную ворону под соусом из червей, я съем и попрошу добавки.

Из западных ворот выехали четверо Фреев в тяжелых плащах из плотной серой шерсти. Кейтилин узнала сира Римана, сына покойного сира Стеврона, первенца лорда Уолдера. По смерти отца наследником Близнецов стал Риман. Под капюшоном маячило его широкое, мясистое и глупое лицо. Трое других были, видимо, его собственные сыновья, правнуки лорда Уолтера.

Эдмар подтвердил ее догадку.

— Тот бледный и тощий, у которого, похоже, запор, — старший, Эдвин. Жилистый, с бородой — Уолдер Черный. С ним лучше не связываться. На гнедом едет злополучный Петир, которого братья прозвали Прыщом. Он всего на пару лет старше Робба, но лорд Уолдер в десять лет женил его на женщине, которая была вдвое старше. Боги! Надеюсь, Рослин пошла не в него.

Гости остановились, ожидая, когда хозяева подъедут к ним. Знамя Робба, как и все прочие, обвисло на древке, и стук дождя сливался с гулом разлившегося Зеленого Зубца. Серый Ветер подался вперед, вытянув хвост и пристально глядя на Фреев узкими темно-золотыми глазами. Когда они приблизились на полдюжину ярдов, волк зарычал низко и глухо, почти как река. Робб забеспокоился.

— Ко мне, Серый Ветер. Ко мне!

Но волк, рыча, метнулся вперед.

Лошадь сира Римана шарахнулась прочь и заржала от страха, а конь Петира Прыща сбросил с себя седока. Уолдер Черный удержал своего и опустил руку на рукоять меча.

— Нет! — крикнул Робб. — Серый Ветер, сюда. — Кейтилин, разбрызгивая грязь из-под копыт, вклинилась между волком и лошадьми хозяев замка. Волк отскочил в сторону и только теперь внял приказу Робба.

— Вот как, значит, Старки приносят свои сожаления? — выкрикнул Уолдер Черный с обнаженной сталью в руке. — Хорошо же вы начинаете, направив на нас своего волка. Вы за этим приехали?

Сир Риман спешился и помог Петиру встать. Юноша весь вывалялся в грязи, но не пострадал.

— Я приехал принести извинения за зло, которое причинил вашему дому, и отпраздновать свадьбу моего дяди. — Робб соскочил с седла. — Возьми моего коня Петир. Твой, должно быть, уже к конюшне подбегает.

— Я могу сесть с кем-нибудь из братьев, — взглянув на отца, ответил Петир.

Фреи не выказывали королю никаких знаков почтения.

— Вы запоздали, — заметил сир Риман.

— Нас задержали дожди, — сказал Робб. — Я послал вам птицу.

— Я не вижу женщины.

Под «женщиной», как все поняли, сир Риман разумел Жиенну Вестерлинг. Кейтилин улыбнулась в знак извинения.

— Королева Жиенна устала путешествовать, сир. Она, без сомнения, будет рада посетить вас в более спокойные времена.

— Мой дед будет недоволен. — Уолдер Черный спрятал меч, но тон его не стал дружелюбнее. — Я много рассказывал ему об этой даме, и он желал увидеть ее собственными глазами.

— Мы приготовили для вас покои в Водной башне, ваше величество, — откашлявшись, сказал Эдвин, — а также для лорда Талли и леди Старк. Ваших лордов-знаменосцев мы тоже приглашаем под свой кров и на свадебный пир.

— А мои люди? — спросил Робб.

— Мой лорд-прадед сожалеет, что не в силах разместить и прокормить такое войско. Нам стоит трудов обеспечивать пропитанием собственных солдат. Однако ваши люди не будут забыты. Если они перейдут через мост и разобьют лагерь рядом с нашим, им выкатят достаточно бочек с вином и элем, чтобы все они могли выпить за лорда Эдмара и его невесту. Мы поставили на том берегу три больших шатра, где можно пировать, укрывшись от дождя.

— Ваш лорд-отец очень добр, и мои люди заранее благодарны ему. Они проделали долгий и мокрый путь.

Эдмар двинул коня вперед.

— Когда я смогу увидеть свою нареченную?

— Она ждет вас в замке, — ответил Эдвин. — Прошу извинить, если она покажется вам немного робкой. Она ждала этого дня с таким нетерпением, бедняжка. Однако не довольно ли нам мокнуть?

— В самом деле. — Сир Риман снова сел на коня, посадив Петира Прыща за собой. — Благоволите следовать за мной, мой дед ждет вас, — сказал он и двинулся обратно к Близнецам.

— Покойный лорд Фрей мог бы и сам нас встретить, — посетовал Эдмар, следуя рядом с сестрой. — Я его сюзерен и будущий зять, а Робб его король.

— Когда тебе стукнет девяносто один, братец, тебе тоже не захочется разъезжать под дождем. — Но только ли в этом дело? Лорд Уолдер обыкновенно передвигается в крытых носилках, и дождь ему не помеха. Наверное, оскорбление? Если так, то оно лишь первое из тех, которые последуют далее.

У ворот возникли новые затруднения. Серый Ветер остановился на середине подъемного моста, отряхнулся и завыл. Робб засвистел, подзывая его.

— Серый Ветер, что с тобой? Ко мне. — Но лютоволк только оскалил зубы. Это место ему явно не нравилось. Роббу пришлось сойти, присесть на корточки и поговорить с волком — только тогда он согласился пройти под решеткой ворот. К тому времени их догнали Лотар Хромой и Уолдер Риверс.

— Его пугает шум воды, — сказал Риверс. — Звери знают, как опасна река в половодье.

— Сухая конура и баранья ножка поправят ему настроение, — весело подхватил Лотар. — Я позову нашего мастера над псарней.

— Он лютоволк, а не собака, — возразил Робб, — и опасен для тех, кому не доверяет. Прошу вас, сир Рейнальд, останьтесь с ним. Я не могу ввести его в чертоги лорда Уолдера.

Ловко, подумала Кейтилин. Теперь и этот Вестерлинг не покажется лорду Уолдеру на глаза.

Подагра и старческая хрупкость костей брали свое. Старый Уолдер Фрей восседал на мягкой подушке с горностаевой мантией на коленях. Спинка его высокого места, выточенного из черного дуба, представляла две парные башни, соединенные выгнутым мостом. Массивное кресло делало старика похожим на сморщенного младенца. В лорде Уолдере было что-то от стервятника и еще больше от хорька. Лысая голова в старческих пятнах торчала из тощих плеч на длинной розовой шее. Под срезанным подбородком болталась отвисшая кожа, мутные глаза слезились, беззубый рот постоянно шевелился, всасывая воздух, как материнское молоко.

Восьмая леди Фрей стояла рядом с ним, а у ног лорда Уолдера сидело несколько более молодое подобие его самого — тощий и скрюченный человечек лет пятидесяти. Его богатому наряду из голубой шерсти и серого атласа странно противоречили корона и воротник, увешанный крошечными медными колокольчиками. Сходство между ним и его лордом ошеломляло, только глаза у них были разные: у лорда Фрея маленькие, тусклые и подозрительные, у другого большие, добрые и пустые. Кейтилин вспомнила, что среди потомства лорда Уолдера есть один дурачок, но прежде лорд никогда не показывал его на люди. Любопытно — он всегда носит дурацкую корону или это сделано, чтобы посмеяться над Роббом? Кейтилин не хотелось отвечать себе на этот вопрос.

Чертог заполняли сыновья, дочери, внуки, зятья, невестки и слуги Фрея, но говорил только старик.

— Простите великодушно, что я не преклоняю колен. Ноги у меня уже не те, что прежде, хотя то, что болтается между ними, еще служит, хе-хе. — Расплывшись в беззубой улыбке, он воззрился на корону Робба. — Люди могут сказать, что бронзовый венец выдает бедность короля, ваше величество.

— Бронза и железо сильнее золота и серебра, — ответил Робб. — Все старые Короли Зимы носили такую корону.

— Только от драконов их это не спасло, хе-хе. — Дурачку, как видно, нравилось слышать это «хе-хе», и он мотал головой, позванивая своими колокольчиками. — Простите, что мой Эйегон производит столько шума. Ума у него не больше, чем у болотного жителя, и он никогда прежде не видал королей. Это сын Стеврона, и мы зовем его «Динь-Дон».

— Сир Стеврон упоминал о нем, милорд. — Робб улыбнулся дурачку. — Здравствуй, Эйегон. Твой отец был храбрым воином.

Динь-Дон зазвенел и улыбнулся, пустив слюну изо рта.

— Поберегите ваши королевские речи — это все равно что беседовать с ночным горшком. Я вижу, леди Кейтилин вернулась к нам. А молодой сир Эдмар, герой Каменной Мельницы, теперь лорд Талли — надо запомнить. Вы уже пятый лорд Талли на моей памяти. Четырех я пережил, хе-хе. Ваша невеста где-то здесь — думаю, вам хочется взглянуть на нее?

— Да, милорд, и весьма.

— Хорошо, вы ее увидите, только одетую. Она девушка скромная, невинная — обнаженной она предстанет перед вами лишь на брачном ложе. Впрочем, ждать недолго, хе-хе. Бенфи, приведи сюда сестру, да поживее. Лорд Талли ехал к нам от самого Риверрана. — Молодой рыцарь с четырьмя квадратами на камзоле поклонился и вышел. — А где же супруга вашего величества? — спросил старик у Робба. — Прекрасная королева Жиенна Вестерлинг из Крэга? Хе-хе.

— Я оставил ее в Риверране, милорд. Она слишком утомлена предыдущим путешествием, как мы уже сказали сиру Риману.

— Печально, очень печально. Я хотел посмотреть на нее собственными слабыми глазами. Мы все этого ждали — не так ли, миледи?

Бледная тоненькая леди Фрей вздрогнула, услышав обращенный к ней вопрос.

— Д-да, милорд. Мы все хотели засвидетельствовать свое почтение королеве Жиенне. Она, должно быть, очень хороша собой.

— Она прекрасна, миледи. — Ледяное спокойствие в голосе Робба напомнило Кейтилин о его отце.

Старик остался глух к его тону.

— Красивее моих, хе-хе? Только такая могла заставить его королевское высочество забыть о своем торжественном обещании.

Робб принял упрек с достоинством.

— Я знаю, что словами дела не исправишь, и все же приехал принести свои извинения за зло, которое причинил вашему дому, и умолять вас о прощении, милорд.

— Извинения, хе-хе. Да, я понимаю, вы обещали принести их. Я стар, но таких вещей не забываю в отличие от некоторых королей. Молодые забывают обо всем при виде хорошенького личика и пары крепких грудок, не так ли? Я тоже был таким, а кое-кто говорит, что я таким и остался, хе-хе. Только они неправы — неправы так же, как и вы. Вы приехали извиняться, однако обидели вы не меня, а моих девочек. Вашему величеству следовало бы просить прощения у них. Вот они, смотрите. — Фрей сделал знак пальцем, и стайка девиц, покинув свои места у стен, выстроилась перед помостом. Динь-Дон попытался встать, но леди Фрей ухватила его за рукав и снова заставила сесть.

— Моя дочь Арвин, — начал лорд Уолдер, указывая на четырнадцатилетнюю девушку. — Ширея, самая младшая из моих законных дочерей. Ами и Марианна, мои внучки. Ами я выдал за сира Пейта из Семи Ручьев, но Гора убил этого болвана, и я взял ее назад. Это Серсея, но мы зовем ее Пчелкой: ее мать была Бисбери с ульями в гербе. Вот еще внучки — это Уолда, а вот других запамятовал…

— Я Мерри, лорд-дедушка, — объявила одна.

— Ишь, вострушка. Рядом с ней моя дочь Тита, еще одна Уолда, Аликс, Марисса… ты ведь Марисса? Ну да. Она у нас не всегда такая лысая — это мейстер побрил ей голову и клянется, что волосы отрастут. Эти двойняшки — Серра и Сарра. А ты кто, тоже Уолда? — спросил старик девочку не старше четырех лет?

— Да, я Уолда, дочь сира Эйемона Риверса, лорд-прадедушка, — присев, ответила малышка.

— Давно ли ты говорить научилась? Впрочем, путного все равно ничего не скажешь — твой отец ни разу еще не сказал. Притом он бастард. Ступай прочь, мне сейчас нужны только Фреи. Королю Севера побочные отпрыски ни к чему. Ну, вот и все мои девицы — одна, правда, вдова, но некоторым нравятся женщины поопытнее. Вы могли бы получить любую из них.

— Я не сумел бы выбрать, милорд, — любезно ответил Робб. — Они прелестны все до одной.

— А еще говорят, что я плохо вижу, — фыркнул лорд Уолдер. — Одни еще туда-сюда, но другие… ладно, что теперь толковать. Как видно, они были недостаточно хороши для Короля Севера, хе-хе. Ну, что же вы им скажете?

— Прекрасные дамы… — Робб отчаянно смущался, но он готовился к этому мгновению заранее и встретил его, не дрогнув. — Каждый мужчина должен держать свое слово, а король прежде всего. Я дал слово жениться на одной из вас и нарушил свое обещание. Вы в этом не повинны. Я сделал это не для того, чтобы оскорбить вас, но потому, что полюбил другую. Я знаю, что словами ничего не исправишь, однако прошу у вас прощения, чтобы Фреи с Переправы и Старки из Винтерфелла могли стать друзьями.

Младшие девочки беспокойно топтались на месте, старшие ждали, что скажет лорд Уолдер. Динь-Дон раскачивался, звеня колокольчиками.

— Хорошо, — молвил лорд Переправы со своего дубового трона. — Отлично сказано, ваше величество: «Словами ничего не исправишь». Надеюсь, вы не откажетесь потанцевать с моими дочерьми на свадебном пиру. Это порадует стариковское сердце, хе-хе. — Он закивал своей сморщенной розовой головой почти так же, как его полоумный внук, вот только колокольчиков на нем не было. — А вот и она, лорд Эдмар. Моя дочь Рослин, самый драгоценный цветочек во всем цветнике, хе-хе.

Сир Бенфри ввел девушку в зал. Судя по их сходству, они были родными братом и сестрой, а судя по возрасту — детьми шестой леди Фрей, урожденной Росби.

Рослин была мала для своих лет, с кожей столь белой, как будто она только что вышла из молочной ванны, и с хорошеньким личиком — маленький подбородок, точеный носик, большие карие глаза. Густые каштановые волосы ниспадали волнами до талии, такой тонкой, что Эдмар мог бы охватить ее ладонями. Под кружевным лифом ее бледно-голубого платья виднелись маленькие, но красивые груди.

— Ваше величество. — Девушка опустилась на колени. — Лорд Эдмар, я надеюсь, что не разочарую вас.

Куда там, подумала Кейтилин. Брат прямо-таки просветлел при виде невесты.

— Вы очаровали меня, миледи, — ответил он, — и это чувство никогда не пройдет.

Рослин стеснялась улыбаться из-за просвета между передними зубами, но даже этот маленький изъян казался у нее очаровательным. Мила, но мала, подумала Кейтилин, к тому же наполовину Росби. У них в роду все какие-то хилые. По сложению она предпочла бы какую-нибудь другую дочь или внучку старого Фрея. Среди них есть девушки с чертами Кракехоллов — третья леди Фрей происходила из этого дома. Широкие бедра, чтобы рожать детей, большие груди, чтобы их выкармливать, сильные руки, чтобы не уронить. Кракехоллы славятся широкой костью и силой.

— Милорд слишком добр, — сказала Рослин Эдмару.

— Миледи слишком прекрасна. — Эдмар подал ей руку и помог встать. — Но почему вы плачете?

— Это слезы радости, милорд.

— Ну, довольно, — прервал их лорд Уолдер. — Успеете наплакаться и нашептаться после свадьбы, хе-хе. Бенфи, проводи сестру обратно в ее покои, ей нужно приготовиться к церемонии. И к тому, что за ней последует, самому сладкому, хе-хе. — Старик пожевал беззубым ртом. У нас будет музыка, чудесная музыка, и вино — целые красные реки, которые помогут смыть кое-какие обиды. Однако вы устали и порядком промокли — вон как с вас капает на пол. В комнатах вас ждет огонь, и подогретое вино, и ванны, если пожелаете. Лотар, покажи нашим гостям покои.

— Я должен перевести моих людей через реку, милорд, — сказал Робб.

— Авось и без вас не заблудятся. Они уже переходили этот мост, не так ли? Когда вы пришли сюда с Севера. Вы хотели перейти, и я пропустил вас, и вы мигом оказались на той стороне. Впрочем, как вам будет угодно. Переводите каждого за ручку, если охота, — мне-то что?

— Милорд, — вспомнила Кейтилин, — нельзя ли нам перекусить что-нибудь? Мы проехали много лиг под дождем.

Старик пожевал ртом.

— Перекусить, хе-хе? Хлеб с сыром и колбаса вас устроит?

— Добавьте немного вина, чтобы запить это, — сказал Робб, — и соль.

— Хлеб и соль. Хе-хе. Конечно, конечно. — Фрей хлопнул в ладоши и слуги внесли кувшин с вином и подносы с хлебом, сыром и маслом. Лорд Уолдер тоже взял чашу красного и высоко поднял ее морщинистой рукой. — Гости мои, почетные гости — добро пожаловать под мой кров и к моему столу.

— Благодарим за гостеприимство, милорд, — ответил Робб. То же самое повторили Эдмар, Большой Джон, сир Марк Пайпер и все остальные. Они выпили вина и поели хлеба с маслом. Кейтилин, пригубив свою чашу и надкусив хлебный ломоть, почувствовала себя намного лучше. «Теперь нам нечего опасаться», — решила она.

Зная мелочность старика, она ожидала, что он отведет им самые мрачные и холодные помещения, но Фреи не поскупились. Особенно роскошно был обставлен брачный покой, где стояла большая кровать с пуховой периной и резными столбиками в виде замковых башен. Здесь повесили драпировки в цветах Талли, красные и голубые, — очень милый знак внимания. Дощатый пол покрывали надушенные ковры, высокое окно со ставнями выходило на юг. Комната Кейтилин, хотя и поменьше этой, была удобна и красива, в очаге горел огонь. Хромой Лотар заверил их, что Роббу отведено несколько покоев, как и подобает королю.

— Если вам понадобится еще что-нибудь, стоит только сказать одному из стражников. — Лотар откланялся и стал, хромая, спускаться вниз.

— Надо бы поставить собственную стражу, — сказала Кейтилин брату. Ей станет легче, если за дверью будут стоять люди Старков и Талли. Аудиенция с лордом Уолдером прошла не столь болезненно, как она опасалась, но Кейтилин все-таки радовалась, что это уже позади. Еще несколько дней, и Робб отправится на войну, а она — в почетное сигардское изгнание. Она знала, что лорд Ясон будет относиться к ней со всевозможной учтивостью, и тем не менее предстоящее угнетало ее.

Снизу слышалось, как конница идет по мосту, от одного замка к другому. От грохота тяжело нагруженных телег сотрясались стены. Кейтилин подошла к окну и стала смотреть, как войско Робба выходит из восточного замка.

— Дождь, кажется, слабеет.

— Понятно, ведь мы теперь под крышей. — Эдмар стоял перед огнем, где тепло овевало его с ног до головы. — Как тебе показалась Рослин?

Слишком мала и хрупка. Роды будут для нее тяжелым испытанием. Но брату девушка явно понравилась, и Кейтилин сказала только:

— Очень мила.

— Я ей, кажется, пришелся по душе. Но почему она плакала?

— Девушке перед свадьбой позволительно уронить несколько слезинок. — Лиза все глаза выплакала в утро их общей свадьбы, зато вся сияла, когда Джон Аррен накинул ей на плечи свой кремово-голубой плащ.

— Она красивее, чем я смел надеяться. — Эдмар жестом остановил сестру, предупреждая ее слова. — Знаю, знаю: есть вещи поважнее. Избавь меня от проповеди, септа. И все же… ты видела этих других, которых Фрей выставил напоказ. Одна все дергается — трясучка у нее, что ли? А у двойняшек на лице больше ям и бугров, чем у Петира Прыща. Увидев их, я решил, что Рослин окажется лысой, кривой, с разумом Динь-Дона и нравом Уолдера Черного. Но она, кажется, не только красива, но и ласкова. — Лицо Эдмара приняло озадаченный вид. — Почему же тогда старый хорек не дал мне выбирать? Я думал, он хочет подсунуть мне что погаже.

— Твоя любовь к хорошеньким личикам всем известна, — напомнила ему Кейтилин. — Может быть, лорд Уолдер взаправду хочет, чтобы ты был счастлив со своей молодой женой. — (Или же не хочет, чтобы ты, испугавшись прыщей, разрушил все его замыслы.) — А может быть, Рослин — его любимица. — Лорд Риверрана — куда более выгодная партия, чем те, на которые может надеяться большинство его дочерей.

— Это так, — без особой уверенности согласился Эдмар. — Но что, если она бесплодна?

— Лорд Уолдер хочет, чтобы Риверран достался его внуку. С какой стати ему навязывать тебе бесплодную жену?

— Чтобы сбыть с рук дочь, которую больше никто не возьмет.

— Это принесло бы ему мало пользы. Уолдер Фрей — человек раздражительный, но не глупый.

— И все-таки… это возможно?

— Да, — неохотно согласилась Кейтилин. — Некоторые болезни, перенесенные в детстве, могут сделать девушку неспособной к зачатию. Но у нас нет причин думать, что леди Рослин переболела чем-то подобным. — Она оглядела комнату. — Фреи, по правде сказать, приняли нас куда более любезно, чем я ожидала.

— Пара колючих слов и немного злорадства — для Фрея это действительно любезность, — засмеялся Эдмар. — Я думал, старый хорек помочится в наше вино и заставит нас похвалить его изысканный вкус.

Эта шутка вызвала у Кейтилин странное беспокойство.

— Извини, я пойду сниму с себя мокрую одежду.

— А я, пожалуй, сосну часок, — зевнув, сказал Эдмар.

Кейтилин вернулась к себе. Сундук с одеждой, который она привезла из Риверрана, уже внесли и поставили в ногах кровати. Развесив мокрые вещи у огня, она надела теплое шерстяное платье, красное с голубым, цветов Талли, вымыла и расчесала волосы, высушила их и отправилась искать Фреев.

Черный дубовый трон лорда Уолтера опустел, но несколько его сыновей пили вино у очага. Лотар Хромой, увидев ее, поспешно встал.

— Я думал, что вы отдыхаете, леди Кейтилин. Могу я чем-то служить вам?

— Это всё ваши братья? — спросила она.

— Братья, сводные братья, зятья и племянники. Раймунд — единоутробный мой брат. Лорд Люциас Випрен — муж моей сводной сестры Литен, а сир Дамон — их сын. С моим сводным братом сиром Хостином вы, кажется, знакомы. А это сир Лесли Хэй и его сыновья, сир Харис и сир Доннел.

— Здравствуйте, сиры. Сир Первин тоже здесь? Он провожал меня в Штормовой Предел и обратно, когда я ездила на переговоры с лордом Ренли. Я буду рада снова увидеться с ним.

— Первина, к сожалению, нет дома, — ответил Лотар. — Он, без сомнения, будет огорчен, что не смог встретиться с вами, но я передам ему, что вы его не забыли.

— Но он, конечно же, приедет на свадьбу леди Рослин?

— Он надеялся успеть, но дожди… вы сами видели, что творится с реками, миледи.

— Да, в самом деле. Не проводите ли вы меня к вашему мейстеру?

— Миледи нездоровится? — спросил сир Хостин, мощно сложенный мужчина с квадратной челюстью.

— Женские жалобы — ничего серьезного, сир.

Лотар, любезный как всегда, провел ее через зал, по лестнице и по крытому мосту, где начиналась другая лестница.

— Вы найдете мейстера Бренетта в башне наверху, миледи.

Кейтилин подозревала, что мейстер тоже окажется сыном Уолдера Фрея, но он на Фреев не походил. Большой, толстый, лысый, с двойным подбородком и не слишком опрятный, судя по вороньему помету на рукавах, он отнесся к ней вполне дружелюбно. Когда она поделилась с ним сомнениями Эдмара касательно здоровья Рослин, он усмехнулся.

— Ваш лорд-брат может не опасаться, леди Кейтилин. Она маленькая, это так, и бедра у нее узкие, но ее мать, леди Бетани, была такой же, и это не мешало ей рожать по ребенку каждый год.

— Сколько из них дожило до нынешнего времени? — напрямик спросила Кейтилин.

— Пятеро. — Мейстер принялся загибать толстые, как сосиски, пальцы. — Сир Первин. Сир Бенфри. Мейстер Вилламен, который принес обет в прошлом году и теперь служит у лорда Хантера в Долине. Оливар, бывший оруженосцем у вашего сына, и леди Рослин, самая младшая. Четверо мальчиков на одну девочку. Лорд Эдмар получит столько сыновей, что их девать будет некуда.

— Думаю, его это только порадует. — Итак, девушка не только хороша собой, но и плодовита. Это успокоит Эдмара. Лорд Уолдер, по всей видимости, не дал ее брату никаких причин жаловаться.

Выйдя от мейстера, Кейтилин отправилась не к себе, а к Роббу. Там она нашла Робина Флинта, сира Вендела Мандерли и Большого Джона с сыном, которого до сих пор называли Маленьким Джоном, хотя он угрожал перерасти отца. Все они порядком промокли. Еще один человек, на котором и вовсе сухой нитки не было, стоял у огня в бледно-розовом, отороченном белым мехом плаще.

— Леди Кейтилин, — тихо промолвил он, — видеть вас всегда отрадно, даже в столь горестные времена.

— Вы очень добры. — В комнате царило гнетущее настроение — даже Большой Джон казался мрачным и подавленным. — Что случилось? — спросила Кейтилин, оглядев их мрачные лица.

— Ланнистеры на Трезубце, — с горечью ответил сир Вендел. — Мой брат снова в плену.

— А лорд Болтон привез нам свежие новости о Винтерфелле, — добавил Робб. — Мы потеряли не только сира Родрика — Клей Сервин и Леобальд Толхарт тоже убиты.

— Клей Сервин был совсем еще мальчик, — грустно заметила Кейтилин. — Так это правда? Все убиты, и Винтерфелла больше нет?

Болтон взглянул на нее своими бледными глазами.

— Железные Люди сожгли замок и зимний городок, но часть ваших людей мой сын Рамси увел в Дредфорт.

— Ваш бастард обвиняется в тяжких преступлениях, — резко напомнила ему Кейтилин. — В убийстве, насилии и еще худших вещах.

— Кровь в нем дурная, этого нельзя отрицать. Но он хороший боец, столь же хитрый, как и бесстрашный. Когда островитяне убили сира Родрика, а вскоре и Леобальда Толхарта, битву пришлось возглавить Рамси, и он это сделал. Он клянется, что не вложит меча в ножны, пока на Севере остается хоть один Грейджой. Быть может, ратные подвиги искупят хотя бы отчасти те преступления, на которые толкнула его бастардова кровь. — Болтон пожал плечами. — А быть может, и нет. Пусть его величество судит сам, когда война закончится. К тому времени я надеюсь получить законного сына от леди Уолды.

Что за холодная душа, в который раз подумала Кейтилин.

— Не поминал ли Рамси о Теоне Грейджое? — спросил Робб. — Убит он или сумел уйти?

Русе Болтон извлек из кошелька у себя на поясе потрепанный кусочек кожи.

— Мой сын прислал мне это вместе с письмом.

Толстый сир Вендел отвернулся, Робин Флинт и Маленький Джон обменялись взглядом, Большой Джон засопел, как бык.

— Это… человеческая кожа? — спросил Робб.

— Кожа с левого мизинца Теона Грейджоя. Мой сын жесток, я это признаю. И все-таки… что такое клочок кожи по сравнению с жизнью двух маленьких принцев? Вы их мать, миледи, — могу ли я вручить вам эту… памятку о возмездии?

Частью души Кейтилин страстно хотелось прижать этот мрачный дар к своему сердцу, но она заставила себя сдержаться.

— Нет. Пожалуйста, уберите это.

— Мои братья не воскреснут, если с Теона сдерут кожу, — сказал Робб. — Мне нужна его голова, а не его шкура.

— Он один остался в живых из сыновей Бейлона Грейджоя, — напомнил им Болтон, как будто они сами не знали, — и теперь он законный король Железных островов. Пленный король — очень ценный заложник.

— Заложник? — насторожилась Кейтилин. Заложников обыкновенно берут для обмена. — Надеюсь, лорд Болтон, вы не предлагаете нам дать свободу человеку, убившему моих сыновей?

— Кто бы ни сел на Морской Трон, он захочет смерти Теона, — заметил Болтон. — Теон, даже закованный в цепи, имеет больше прав, чем любой из его дядей. Я предлагаю потребовать у островитян уступок в обмен на его казнь.

Робб принял этот совет с неохотой, но в конце концов кивнул.

— Хорошо. Сохраним ему жизнь — пока. Пусть остается в Дредфорте, пока мы не отвоюем Север.

— Сир Вендел говорит, что Ланнистеры опять на Трезубце? — обращаясь к Болтону, сказала Кейтилин.

— Это так, миледи, и я виню в этом себя. Я слишком задержался в Харренхолле. Эйенис Фрей выехал за несколько дней до меня и переправился через Рубиновый брод, хотя и не без труда. Когда я сам отправился в путь, река стала непреодолимой. Пришлось перевозить людей на лодках, которых было очень мало. Две трети моего войска уже перебрались на северный берег, когда Ланнистеры напали на тех, кто еще ожидал переправы. В основном это были люди Норри, Локе и Барли, арьергард же составлял сир Вилис Мандерли с рыцарями из Белой Гавани. Я был уже на том берегу и оказался бессилен помочь им. Сир Вилис отбивался, как мог, но Григор Клиган послал в атаку тяжелую конницу и загнал их в реку. Утонувшими мы потеряли столько же, сколько убитыми, еще больше спаслось бегством, а всех остальных взяли в плен.

Когда речь заходит о Григоре Клигане, жди дурных новостей. Не пришлось бы Роббу снова повернуть на юг, чтобы с ним расправиться, — или Гора сам идет сюда?

— Значит, Клиган перешел через реку?

— Нет, — тихо, но твердо ответил Болтон. — Я оставил у брода шестьсот человек. Копейщиков с гор и с Белого Ножа, сотню лучников Хорнвуда, вольных всадников и межевых рыцарей, а для поддержки — людей Стаута и Сервина. Командуют ими Роннел Стаут и сир Кайл Кандон. Сир Кайл, как вам, без сомнения, известно, был правой рукой покойного лорда Сервина. Львы умеют плавать не лучше волков, и пока вода не спадет, сир Григор не перейдет реку.

— Когда мы двинемся по гати, меньше всего нам будет нужен Гора в тылу, — сказал Робб. — Вы поступили правильно, милорд.

— Ваше величество слишком добры ко мне. Я понес тяжелые потери на Зеленом Зубце, а Гловер и Толхарт у Синего Дола пострадали еще сильнее.

— Синий Дол, — произнес Робб, словно выругался. — Роберт Гловер еще ответит мне за это, уверяю вас.

— Безумие, конечно, — согласился лорд Болтон, — но Гловер совсем потерял голову, когда узнал о падении Темнолесья. Горе и страх толкают человека на крайности.

Синий Дол — дело прошлое. Кейтилин гораздо больше беспокоили грядущие битвы.

— Сколько человек вы привели моему сыну? — спросила она Болтона.

Пристально глядя на нее своими странными бесцветными глазами, он ответил:

— Около пятисот конников и три тысячи пехоты, миледи. В основном из Дредфорта и немного из Кархолда. Теперь, когда верность Карстарков стала сомнительной, я счел за лучшее удержать их людей при себе. Я сожалею, что не привел больше.

— Думаю, что и этих будет довольно, — сказал Робб. — Вы будете командовать моим арьергардом, лорд Болтон. Я намерен выступить на Перешеек, как только мы отпразднуем дядину свадьбу. Пора нам вернуться домой.

Арья

Разъезд встретил их в часе езды от Зеленого Зубца, когда повозка медленно ползла по грязной дороге.

— Опусти голову пониже и молчи, — наказал ей Пес, увидев скачущих к ним всадников — рыцаря и двух оруженосцев, в легких доспехах и на быстрых верховых конях. Клиган подхлестнул двух старых одров, знававших лучшие дни. Колымага скрипела и раскачивалась на двух огромных деревянных колесах, еще глубже пропахивая наполненные грязью колеи. Неведомый шел сзади, привязанный к задку повозки.

На коне не было ни доспехов, ни эмблем, ни сбруи, а сам Пес облачился в зеленый домотканый кафтан и серую хламиду с капюшоном, полностью скрывающим лицо. Он не поднимал глаз и походил на небогатого крестьянина — небогатого, но здоровенного. Под его кафтаном скрывались вареная кожа и промасленная кольчуга. Что до Арьи, она сходила то ли за крестьянского сына, то ли за свинопаса. Позади них стояли четыре бочонка с солониной и один с засоленными свиными ножками.

Всадники, разделившись, окружили их с двух сторон. Клиган придержал лошадей, терпеливо ожидая, когда его пропустят. Рыцарь имел при себе копье и меч, его оруженосцы — длинные луки. На камзолах у всех троих виднелись одинаковые эмблемы: черные вилы с золотой полосой в правой части, на ржаво-красном поле. Арья давно задумала открыться первому же разъезду, который им встретится, но ей представлялось, что это будут люди в серых плащах, с лютоволком на груди. Она могла бы даже рискнуть при виде великана Амберов или кулака Гловеров, но кому служит этот рыцарь с вилами, она не знала. Из того, что она видела в Винтерфелле, вилы напоминали только трезубец в руке водяного лорда Мандерли.

— Что у тебя за дело в Близнецах? — спросил рыцарь.

— Солонина для свадебного пира, с позволения вашей милости, — пробубнил Пес, потупив глаза.

— Будь моя воля, я бы никому не позволял есть солонину. — Рыцарь лишь скользнул глазами по Клигану, а на Арью вовсе не обратил внимания, зато Неведомый задержал его взгляд надолго. Конечно, ведь сразу видно, что этот жеребец — не плуговая лошадь. Один из оруженосцев чуть не свалился в грязь, когда вороной попытался укусить его коня. — Откуда у тебя этот зверь? — осведомился рыцарь с вилами.

— Свадебный подарок от миледи, сир. Она шлет его молодому лорду Талли.

— Что за леди? Кому ты служишь?

— Старая леди Уэнт, сир.

— Уж не думает ли она, что ей вернут Харренхолл в обмен на коня? Боги видят, нет большей дуры, чем старая дура. Ладно, проезжай.

— Да, милорд. — Пес снова взмахнул кнутом и старые клячи потащили колымагу дальше. Колеса во время остановки увязли в грязи и не сразу освободились. Всадники тем временем ускакали. Клиган оглянулся на них и хмыкнул:

— Сир Доннел Хэй. В свое время я отобрал у него столько коней, что и счет потерял. И доспехов тоже. А однажды чуть не убил его в общей схватке.

— Как же он тогда тебя не узнал?

— Это дурачье считает ниже своего достоинства разглядывать какого-то вшивого мужика. Если держать глаза вниз, говорить уважительно и почаще повторять «сир», они тебя вовсе не заметят. Они обращают больше внимания на лошадей, чем на простолюдинов. Вот Неведомого он, пожалуй, узнал бы, если бы когда-нибудь видел меня на нем.

Твое лицо он тоже узнал бы. Арья в этом не сомневалась. Тому, кто хоть раз видел ожоги Сандора Клигана, забыть их не так-то легко. Их можно скрыть под шлемом, но у Клигана и шлем в виде собачьей головы.

Вот почему им понадобилась эта повозка и бочки с солониной. «Я не желаю, чтобы меня притащили к твоему брату в цепях, — сказал Клиган, — и не хочу прорубать себе путь через его людей, чтобы попасть к нему. Придется нам стать лицедеями».

Крестьянин, случайно встреченный на Королевском тракте, обеспечил их повозкой, лошадьми, одеждой и бочонками, хотя и не по доброй воле. Пес забрал у него все это под угрозой меча, а когда крестьянин обругал его грабителем, сказал: «Я не грабитель, а фуражир. Скажи спасибо, что подштанники тебе оставил. А вот сапоги снимай, не то я ноги тебе отрублю. Выбирай сам». Крестьянин ростом и силой не уступал Клигану, но все же решил снять сапоги и сохранить ноги.

Настал вечер, а они все так же тащились к Зеленому Зубцу и двум замкам лорда Фрея. Я почти на месте, думала Арья. Ей следовало бы испытывать радостное волнение, а между тем все ее нутро точно узлом завязали. Может быть, это происходило с нею от лихорадки, а может быть, и нет. Прошлой ночью она видела плохой сон, ужасный сон. Она не могла вспомнить, что же ей снилось, но тяжелое чувство не покидало ее весь день. Оно не желало проходить и становилось только сильнее. Страх ранит глубже, чем меч. Сейчас ей надо быть сильной, как наказывал ей отец. Сейчас ее отделяют от матери лишь ворота замка, река и войско Робба, поэтому ей ничего не грозит. Или грозит?

В этом войске, помимо других, находится и Русе Болтон. Лорд-пиявка, как зовут его разбойники. От этого Арье делалось не по себе. Убегая из Харренхолла, она спасалась не только от Кровавых Скоморохов, но и от него, и перерезала горло одному из его солдат. Знает ли он, что это сделала она, или винит Джендри с Пирожком? Расскажет ли он об этом матери? Что он сделает, если увидит ее? Может, он ее и не узнает. Теперь она больше похожа на мокрую крысу, чем на его бывшую чашницу, притом на крысу-мальчика. Пес всего два дня назад обрезал ей волосы. Цирюльник из него еще хуже, чем из Йорена, и голова с одной стороны получилась наполовину лысая. Спорить могу, что и Робб меня не узнает, и матушка. Она ведь была совсем маленькая в тот день, когда лорд Эддард Старк уехал с ней из Винтерфелла.

Они услышали музыку до того, как увидели замок. Бой барабанов, рев рогов и вой волынок пробивались сквозь шум реки и стук лупившего по головам дождя.

— На свадьбу мы опоздали, — сказал Пес, — но пир, похоже, еще идет. Скоро я от тебя избавлюсь.

«Это я избавлюсь от тебя», — подумала Арья.

Дорога, ведущая в основном на северо-запад, теперь повернула строго на запад, между яблочным садом и полем прибитой дождем пшеницы. Миновав последние яблони, они поднялись на пригорок, и перед ними открылись оба замка, река и два военных лагеря. Сотни лошадей стояли в загонах, и тысячи людей толпились вокруг трех огромных шатров, обращенных к воротам замка. Робб разбил свой лагерь на более высоком и сухом месте, но разлившийся Зеленый Зубец подбирался уже и туда, угрожая крайним палаткам.

Здесь музыка из замков звучала громче. В ближайшем замке играли одно, в противоположном другое, и шум более напоминал битву, чем пир.

— Слушать противно, — заявила Арья.

— Должно быть, все глухие старухи в Ланниспорте заткнули себе уши. — Пес издал звук, могущий сойти за смех. Мне говорили, что Уолдер Фрей слаб глазами, но у него, видать, и со слухом неполадки.

Жаль, что теперь ночь, а не день. Днем, если бы выглянуло солнце и подул ветер, Арья смогла бы разглядеть знамена, поискать лютоволка Старков, или боевой топор Сервинов, или кулак Гловеров. А ночью все краски становятся серыми. Дождь сменился мелкой изморосью, переходящей в туман, но промокшие знамена по-прежнему висели как тряпки.

Лагерь плотно огораживала изгородь из телег, и здесь Клигана с Арьей остановил караул. Фонарь, который нес сержант, позволил Арье разглядеть, что плащ на этом человеке бледно-розовый, а у солдат на груди виднелась эмблема лорда-пиявки, ободранный человек Дредфорта. Клиган рассказал им ту же историю, что и рыцарю с вилами, но сержант Болтона оказался не столь сговорчивым, как сир Доннел Хэй.

— Солонина — не то мясо, что подают на господском свадебном пиру, — презрительно заявил он.

— Так у меня еще и свиные ножки есть, сир.

— Все равно. Пир уже идет к концу. А я не из этих молокососов, южных рыцарей — я северянин.

— Мне велено обратиться к стюарду или к повару…

— Замок закрыт, и господ беспокоить нельзя. Можешь выгрузить свой товар у шатров, вон там. Эль разжигает у людей голод, а старому Фрею свиные ножки ни к чему — они ему не по зубам. Спроси Седжкинса, он тебе скажет, что делать. — Сержант отдал приказ, и его люди откатили в сторону одну из телег, чтобы дать Клигану проехать.

Пес, щелкнув кнутом, направил лошадей к шатрам. Никто не обращал на них внимания. Они ехали мимо нарядных павильонов, чьи мокрые шелковые стенки светились, как волшебные фонари, от горящих внутри ламп и жаровен — розовые, золотистые, зеленые, полосатые, узорные и клетчатые, с птицами, зверями, шевронами, звездами, колесами и разными видами оружия. Арья заметила желтую палатку с шестью желудями, внизу три, над ними два, сверху еще один. Лорд Смолвуд, подумала она, вспомнив далекий замок, желуди и его хозяйку, назвавшую ее красивой девочкой.

На каждый шелковый павильон, однако, приходилось две дюжины простых холщовых палаток, где огонь не горел. Иные из них могли вместить два десятка пехотинцев, но пиршественные шатры все равно были больше. Попойка, как видно, шла уже несколько часов. Громкие здравицы и стук винных чаш смешивались с обычными лагерными звуками: ржанием лошадей, лаем собак, грохотом катящихся во тьме повозок, смехом, руганью, лязгом стали и треском дерева. Музыка здесь, под замком, стала еще громче, но под всем этим слышался грозный шум Зеленого Зубца, ревущего, как лев в своем логове.

Арья крутилась во все стороны, надеясь увидеть эмблему с лютоволком или палатку в серых и белых тонах Винтерфелла. На глаза ей попадались одни незнакомцы. Какой-то человек справлял нужду в тростнике, но это был не Элбелли. Из палатки со смехом выскочила полуодетая девушка, но палатка была бледно-голубая, а не серая, как сначала показалось Арье, и у мужчины, который выбежал следом за девицей, на дублете была рысь, а не волк. Четверо лучников под деревом натягивали навощенные тетивы своих длинных луков, но это были не люди ее отца. Дорогу им перешел мейстер, но он был слишком молод и строен для мейстера Лювина. В двух башнях Близнецов светились окна. Сквозь дымку дождя замки казались жуткими и таинственными, словно вышедшими из сказок старой Нэн, но это был не Винтерфелл.

У шатров толпа была гуще всего. Широкие полотнища были подвязаны кверху, и люди входили и выходили с рогами и кружками в руках, а иные и с женщинами. Клиган проехал мимо входа в первый шатер, и Арья увидела внутри сотни человек — одни сидели на скамьях, другие толкались у бочек с медом, вином и элем. В шатре яблоку негде было упасть, но это, похоже, никому не портило настроения. Замерзшая и промокшая Арья позавидовала им — там по крайней мере тепло и сухо, даже песни поют. Мелкий дождь у входа клубился от выходящего изнутри тепла.

— За лорда Эдмара и леди Рослин! — крикнул кто-то. Все выпили, и другой голос прокричал: — За Молодого Волка и королеву Жиенну.

Что это за королева Жиенна такая? Единственной известной Арье королевой была Серсея.

У шатров вырыли костровые ямы, поставив над ними навесы из досок и шкур для защиты от дождя. Но с реки задувал ветер, и влага все равно попадала в огонь, который шипел и дымился. Повара жарили мясо на вертелах, и от запаха у Арьи потекли слюнки.

— Может, остановимся? — спросила она Клигана. — Там внутри сидят северяне. — Она распознала их по бородам, по лицам, по плащам из медвежьих и тюленьих шкур, по здравицам и песням. Это люди Карстарков, Амберов и воины из горных кланов. — Спорю, здесь и винтерфеллцы есть. — Люди ее отца, люди Робба, лютоволки Старков.

— Твой брат в замке, и мать тоже. Ты хочешь к ним попасть или нет?

— Хочу. А как же Седжкинс? — Сержант велел им спросить Седжкинса.

— Горячую кочергу ему в задницу, твоему Седжкинсу. — Клиган огрел кнутом одну из лошадей. — Мне нужен твой проклятый братец, а не он.

Кейтилин

Барабаны били не умолкая, и грохот отдавался у нее в голове. На хорах в дальнем конце зала завывали волынки, верещали флейты, пиликали скрипки и дудели рога, но барабанный гром перебивал все остальное. Музыка отражалась эхом от стропил, а внизу ели, пили и перекрикивались гости. Уолдер Фрей, должно быть, глух как пень, если терпит такую музыку. Кейтилин пригубила вино, глядя на Динь-Дона, скачущего под звуки «Алисанны». Она по крайней мере полагала, что это «Алисанна» — у таких музыкантов это в равной степени могло быть «Медведем и прекрасной девой».

Снаружи все еще шел дождь, но в Близнецах стояла духота. В очаге ревел огонь, на стенах дымно пылали многочисленные факелы, но основной жар шел от человеческих тел: гости теснились на скамьях так плотно, что всякий, кто хотел поднять свою чашу, толкал в ребра своего соседа.

Даже у них на помосте сидели теснее, чем Кейтилин было бы желательно. Ее поместили между сиром Риманом Фреем и Русе Болтоном, и это сказывалось на ее обонянии. Сир Риман пил так, словно завтра в Вестеросе вина больше не останется, и обильно потел. Перед этим он, видимо, выкупался в лимонной воде, но никакой лимон не мог перешибить такое количество кислого пота. От Русе Болтона шел более сладкий, но не менее неприятный запах. Вместо вина и меда он пил настойку из целебных трав и ел очень мало.

Кейтилин не могла его винить за отсутствие аппетита. Для начала им подали жидкий луковый суп, за ним последовал салат из зеленых бобов, лука и свеклы. Затем принесли щуку в миндальном молоке, пареную репу, успевшую остыть по дороге, студень из телячьих мозгов и жилистую говядину. Такое угощение вряд ли приличествовало подавать королю, а от телячьих мозгов Кейтилин просто затошнило. Но Робб ел все это без жалоб, а ее брат был слишком занят своей молодой женой, чтобы обращать внимание на еду.

Кто бы мог подумать, что Эдмар сетовал на свою судьбу всю дорогу от Риверрана до Близнецов? Муж и жена ели с одной тарелки, пили из одного кубка, а между глотками обменивались невинными поцелуями. Эдмар отказывался от большинства блюд, и неудивительно. Кейтилин не смогла бы вспомнить, что подавали на ее собственном свадебном пиру. Съела ли она тогда хоть кусочек? Или все время смотрела на Неда, гадая, каков он, ее муж?

У бедняжки Рослин улыбку словно приклеили к лицу. Ну что ж, ее ведь только что обвенчали, и впереди у нее брачная ночь. Это, конечно, ужасает ее не меньше, чем Кейтилин в свое время. Робб сидит между Аликс и Уолдой Светлой, самыми спелыми из девиц Фрей. «Я надеюсь, вы не откажетесь потанцевать с моими дочерьми на свадебном пиру, — сказал ему недавно Уолдер Фрей. — Это порадует стариково сердце». Должно быть, его сердце порадовалось вдоволь — Робб исполнил свой долг, как подобает королю. Он танцевал со всеми девицами, с новобрачной и восьмой леди Фрей, с вдовушкой Ами и женой Русе Болтона Уолдой Толстой, с прыщавыми двойняшками Серрой и Саррой и даже с Ширеей, меньшой дочкой лорда Уолдера, лет шести от роду. Доволен ли лорд переправы или он в обиде за всех прочих дочек и внучек, еще не танцевавших с королем?

— Ваши сестры прелестно танцуют, — сказала Кейтилин сиру Риману, стараясь быть любезной.

— Это не сестры, а тетки и кузины. — Сир Риман глотнул еще вина, и струйка побежала по щеке ему в бороду.

Изволь тут поддерживать беседу с таким угрюмцем, который к тому же крепко набрался. Если на угощение лорд Уолдер поскупился, то напитков он не жалел. Эль, вино и мед текли, как река за стенами замка. Большой Джон уже ревел во хмелю, сын лорда Уолдера Меррет шел с ним вровень, но сир Уэйлен Фрей уже отказался от борьбы с ними обоими. Кейтилин предпочла бы видеть лорда Амбера трезвым, но попросить Большого Джона не пить — все равно что запретить ему дышать.

Маленький Джон и Робин Флинт сидели рядом с Роббом, по обе стороны от Аликс и Уолды. Они оба, а также Патрек Маллистер и Дейси Мормонт, будучи этим вечером телохранителями короля, не пили вовсе. Свадебный пир — не поле боя, но от пьяных всего можно ожидать, и короля нельзя оставлять без охраны… Кейтилин радовалась этому, а еще больше тому, что пояса с мечами висят на колышках вдоль стен. Чтобы резать студень, мечи не нужны.

— Все думали, что милорд выберет Уолду Светлую, — рассказывала сиру Венделу, перекрикивая музыку, леди Уолда Болтон — кругленькая, розовая, с водянистыми голубыми глазами, жидкими желтыми волосами и огромной грудью. Верещит, как настоящий поросенок. Трудно представить ее в Дредфорте в этих розовых кружевах и беличьей накидке. — Но мой лорд-дедушка обещал дать в приданое за невестой столько серебра, сколько она весит, и милорд Болтон выбрал меня. — Она засмеялась, тряся своими подбородками. — Я вешу на шесть стоунов больше Уолды Светлой, однако порадоваться этому мне пришлось впервые. Теперь я леди Болтон, а моя кузина осталась в девушках, при том, что ей скоро уже девятнадцать, бедняжке.

Лорд Болтон не обращал внимания на ее болтовню. Иногда он отведывал кусочек того, ложку другого, отламывал хлеб от ковриги своими короткими сильными пальцами, но еда не отвлекала его от происходящего. В начале пира он предложил тост за внуков лорда Уолдера, явно подразумевая двух Уолдеров, оказавшихся на попечении его бастарда. По взгляду, который бросил на него старик, и по движению его беззубого рта Кейтилин поняла, что невысказанная угроза дошла до лорда Фрея.

Свет еще не видал такой невеселой свадьбы, думала она, вспоминая свою бедную Сансу, выданную за Беса. Да смилуется Матерь над ее нежной душой. От жары, дыма и шума Кейтилин чувствовала дурноту. Музыкантов на хорах много, и играют они громко, но талантами явно не блещут. Кейтилин выпила еще немного вина и позволила пажу наполнить ее чашу. Еще несколько часов и худшее будет позади. Завтра к этому часу Робб уже выступит в поход — теперь на Ров Кейлин, чтобы сразиться с островитянами. Кейтилин, как ни странно, испытывала едва ли не облегчение от этой мысли. «Он выиграет этот бой. Он выиграет все свои сражения, а островитяне сейчас остались без короля. Нед был для него хорошим учителем». Барабаны гремели, Динь-Дон снова проскакал мимо нее, но за музыкой она не расслышала его колокольчиков.

Шум внезапно перекрыло громкое рычание — это две собаки сцепились из-за кости. Они покатились по полу, вызвав всплеск общего веселья. Кто-то облил их элем из кувшина, и они расцепились. Одна заковыляла к помосту, и лорд Уолдер разинул рот от хохота, когда мокрая собака встряхнулась, обрызгав элем трех его внуков.

Собачья драка напомнила Кейтилин о Сером Ветре, но его нигде не было видно. Лорд Уолдер не допустил волка в чертог.

— Я слыхал, ваш зверь любит человечинку, хе-хе, — сказал он. — Рвет глотки почем зря. Такому чудовищу не место на свадьбе моей Рослин, среди женщин и моих милых малюток.

— Серый Ветер для них не опасен, милорд, — возразил Робб. — Особенно когда я рядом.

— Когда он накинулся на моих внуков, которых я выслал вам навстречу, вы тоже были рядом, не так ли? Не думайте, что я ничего об этом не знаю, хе-хе.

— Но ведь ничего дурного не случилось…

— Не случилось, говорит король! Не случилось! Петир упал с лошади — я так одну из жен потерял. — Старик пожевал ртом. — Или не жену, а какую-то потаскушку? Да, мать бастарда Уолдера, вспомнил теперь. Она упала с лошади и разбила себе голову. Что бы вы сделали, ваше величество, если бы и Петир сломал себе шею? Принесли бы мне извинения за потерянного внука? Ну уж нет. Вы, может, и король, не спорю, Король Севера, хе-хе, но у себя в доме правила устанавливаю я. Либо волк, либо свадьба, государь, — выбирайте, что хотите.

Кейтилин видела, что сын ее в бешенстве, но Робб сдержал себя и подчинился воле хозяина дома. Не зря же он сказал ей у ворот замка: «Если лорд Уолдер подаст нам тушеную ворону под соусом из червей, я съем и еще попрошу добавки». Это самое он и сделал.

Еще один из потомков лорда Уолдера свалился под стол, побежденный Большим Джоном, — на этот раз Петир Прыщ. Амбер вмещает в себя втрое больше — на что этот юноша рассчитывал? Большой Джон встал, вытер рот и запел: «Жил-был медведь, косолапый и бурый! Страшный, большой и с косматою шкурой!» Голос у него был совсем не плох, хотя и осип от выпитого. Музыканты, к несчастью, в это время играли «Весенние цветы», чей мотив подходил к словам «Медведя», как устрица к овсянке. Даже бедный Динь-Дон зажал себе уши.

Русе Болтон пробормотал что-то неразборчивое и отправился на поиски отхожего места. Гости галдели, слуги сновали взад-вперед. Кейтилин знала, что в замке на том берегу идет другой пир, для рыцарей и лордов более мелкого пошиба. Лорд Уолдер сплавил туда все свое незаконное потомство, за что это торжество получило у северян название «бастардов пир». Кое-кто из гостей, без сомнения, потихоньку бегает посмотреть, как пируют бастарды — а ну как у них веселее? Некоторые, может быть, даже в лагерь заглядывают. Фреи свезли туда в изобилии вино, эль и мед, чтобы простые солдаты тоже могли выпить за союз Риверрана и Близнецов.

Робб пересел на освободившееся место Болтона.

— Еще несколько часов, и эта комедия кончится, матушка, — тихо произнес он. Большой Джон тем временем пел про деву с медовыми волосами. — Уолдер Черный нынче кроток, как ягненок, а дядя Эдмар, кажется, доволен своей женой. Сир Риман!

— Ваше величество? — захлопал глазами Риман Фрей.

— Я хотел просить Оливара быть моим оруженосцем, когда мы выступим на север, но не нашел его здесь. Может быть, он на другом пиру?

— Оливар? Нет. Его совсем нет в замке. Уехал по делам.

— Понимаю, — сказал Робб, хотя его тон предполагал обратное. Сир Риман так больше ничего не добавил, и Робб спросил Кейтилин: — Не хочешь ли потанцевать, матушка?

— Нет, спасибо. — Голова у нее разболелась так, что танцевать ей хотелось меньше всего. — Кто-нибудь из дочерей лорда Уолдера, без сомнения, с удовольствием составит тебе пару.

— О, без сомнения. — Его улыбка выражала покорность судьбе.

Музыканты теперь заиграли «Железные копья», а Большой Джон затянул «Гуляку-парня». Хоть бы кто-нибудь свел их вместе — это помогло бы достигнуть гармонии. Кейтилин снова обратилась к сиру Риману:

— Я слышала, что один из ваших кузенов — певец.

— Алесандер, сын Саймонда. Аликс — его сестра. — Он указал чашей на упомянутую им девушку, которая танцевала с Робином Флинтом.

— Разве он не споет для нас сегодня?

— Он? Нет. Его нет дома. — Риман вытер пот со лба и нетвердо поднялся на ноги. — Прошу прощения, миледи, — молвил он и, шатаясь, вышел из зала.

Эдмар целовал Рослин и жал ей руку, сир Марк Пайпер и сир Данвел Фрей состязались, кто кого перепьет, Хромой Лотар рассказывал что-то забавное сиру Хостину, кто-то из молодых Фреев жонглировал тремя кинжалами, потешая хихикающих девиц, Динь-Дон сидел на полу и облизывал вино с пальцев. Слуги внесли огромные серебряные блюда с ломтями сочной розовой баранины, самым аппетитным из всего, что подавалось до сих пор. Робб вел в танце Дейси Мормонт.

Когда старшая дочь леди Мейдж меняла кольчугу на платье, она становилась настоящей красавицей — высокая, гибкая, с застенчивой улыбкой, освещающей ее продолговатое лицо. Отрадно было видеть, что она столь же грациозна в танце, как и на ристалище. Добралась ли уже леди Мейдж до Перешейка? Остальных дочерей она взяла с собой, но Дейси как одна из соратников Робба решила остаться с ним. Он, как и Нед, одарен способностью внушать людям преданность. Оливар Фрей тоже ее разделял. Робб, кажется, говорил, что Оливар не хотел его покидать даже после того, как он женился на Жиенне.

Лорд переправы, восседающий между своими черными дубовыми башнями, хлопнул в ладоши. Звук хлопка был так слаб, что даже сидящие на помосте его не услышали, но сир Эйенис и сир Хостин увидели сам жест и принялись стучать чашами по столу. К ним присоединился Хромой Лотар, потом Марк Пайпер, сир Данвел и сир Раймунд. Вскоре уже половина гостей барабанила по столам, и это наконец заметили даже музыканты на хорах. Пиликанье, грохот и вой смолкли, и настала тишина.

— Ваше величество, — крикнул лорд Уолдер Роббу, — септон прочел свои молитвы, были сказаны разные слова, и лорд Эдмар закутал мою малютку в рыбий плащ, но они пока еще не стали мужем и женой. Меч нуждается в ножнах, хе-хе, а свадьба завершается постелью. Что скажет мой государь? Не пора ли уложить молодых?

Больше двадцати сыновей и внуков Уолдера Фрея снова застучали чашами, крича в такт:

— В постель! В постель! Пора в постель! — Рослин стала белой как мел. Что ее так пугает — близкое расставание с девичеством или само провожание? У нее столько родни, что этот обычай ей наверняка знаком, но когда в постель провожают тебя, это совсем другое дело. В брачную ночь самой Кейтилин Джори Кассель второпях разорвал на ней платье, а пьяный Десмонд Грелл извинялся за каждую непристойную шутку, чтобы тут же выпалить новую. Лорд Дастин, увидев ее обнаженной, сказал Неду, что от таких грудок отлучать никогда не надо. Бедняга. Потом он отправился с Недом на юг и больше не вернулся. Сколько мужчин, сидящих здесь сейчас, умрут еще до конца года?

Робб поднял руку.

— Если вы думаете, что время пришло, лорд Уолдер, давайте уложим их немедля.

Гости встретили его слова одобрительным ревом. Музыканты на хорах, снова взявшись за скрипки, рога и волынки, грянули: «Снял король корону, королева — башмачок». Динь-Дон запрыгал, звеня собственной короной.

— Я слыхала, что у всех Талли между ног форель, — вскричала Аликс Фрей.

— Наверно, ей нужен червячок, чтобы подняться?

— А я слыхал, что у женщин Фрей двое ворот вместо одних! — ответил ей на это Марк Пайпер.

— Да, только и те и другие накрепко заперты, и таким мелким тараном, как у вас, их не взять! — не осталась в долгу Аликс. Их перебранку встретили хохотом, и Патрек Маллистер, взобравшись на стол, предложил выпить за одноглазую рыбку Эдмара.

— А щука-то здоровенная, доложу я вам! — объявил он.

— Какая там щука, плотва, — крикнула толстая Уолда Болтон рядом с Кейтилин, и все снова стали скандировать хором:

— В постель! В постель!

Гости хлынули к помосту — самые пьяные, как всегда, впереди. Мужчины и мальчики подняли на руки Рослин, дамы и девицы принялись раздевать Эдмара. Он смеялся и отпускал соленые шуточки. Музыка гремела во всю мочь, но Большой Джон ее перекричал.

— Подайте-ка мне молодую, — взревел он, растолкал других мужчин и взвалил Рослин на плечо. — Экая фитюлька — совсем мяса нет!

Кейтилин стало жаль девушку. Невесты зачастую пытаются отвечать на шутки или хотя бы делают вид, что им это нравится, Рослин же застыла от ужаса, вцепившись в Большого Джона — как видно, она боялась, что он ее уронит. Да, она плачет, бедняжка, заметила Кейтилин, глядя, как Марк Пайпер снимает с молодой башмачок. Надеюсь, Эдмар будет ласков с нею. С хоров лилась все та же веселая и озорная музыка: королева успела уже снять подвязку, а король — рубашку.

Кейтилин следовало бы присоединиться к стайке женщин, окруживших ее брата, но она знала, что только испортит им удовольствие. Ее настроение никак нельзя было назвать игривым. Эдмар, безусловно, извинит ее — гораздо приятнее, когда тебя раздевают веселые и озорные чужие женщины без участия мрачной сестры.

Молодых вынесли вон, оставляя за собой разные предметы одежды, и Кейтилин увидела, что Робб тоже остался в зале. Уолдер Фрей достаточно придирчив, чтобы усмотреть в этом оскорбление для своей дочери. Роббу бы следовало проводить Рослин вместе с другими, но пристало ли матери говорить ему об этом? Впрочем, многие другие тоже остались. Питер Прыщ и сир Уэйлен спали, уронив головы на стол, Меррет Фрей в который раз наполнял свою чашу, Динь-Дон бродил вокруг, собирая объедки с тарелок, сир Вендел Мандерли обгладывал баранью ногу. Лорд Уолдер, разумеется, продолжал восседать на своем троне — он не смог бы с него слезть без посторонней помощи. Но Роббу все-таки лучше уйти. Что, если старик спросит, почему его величество не хочет увидеть его дочь обнаженной? Барабаны стучали, стучали, стучали.

Дейси Мормонт, единственная женщина, оставшаяся в зале помимо Кейтилин, тронула за руку Эдвина Фрея и что-то сказала ему на ухо. Эдвин грубо оттолкнул ее и громко ответил:

— Нет уж — довольно я наплясался на сегодня. — Дейси, побледнев, отвернулась, и Кейтилин медленно поднялась с места. Что это значит? Сомнения овладели ее сердцем, которое за миг до этого не чувствовало ничего, кроме усталости. Пустяки, говорила она себе, ты ищешь грамкинов в поленнице дров, ты просто глупая старуха, больная горем и страхом. Но лицо ее, должно быть, приняло такое выражение, что даже сир Вендел Мандерли заметил.

— Что-нибудь не так? — спросил он, оторвавшись от бараньей ноги.

Она, не отвечая, направилась к Эдвину Фрею. Музыканты, раздев наконец короля и королеву, сделали короткую передышку и начали совсем другую песню. Слов не было, но Кейтилин и без них узнала «Рейнов из Кастамере». Эдвин встал и поспешно пошел к двери. Кейтилин прибавила шагу, подгоняемая музыкой. Шесть быстрых шагов — и она догнала его. «Да кто ты такой, вопрошал гордый лорд, чтоб я шел к тебе на поклон?» Она схватила Эдвина за рукав и вся похолодела, нащупав под шелком железные звенья кольчуги.

Кейтилин ударила его по лицу так, что разбила губу. Оливар, Первин, Алесандер — никого из них нет. И Рослин плачет…

Эдвин оттолкнул ее. Музыка заглушала все остальное, и казалось, будто плачут самые стены. Робб, гневно глядя на Эдвина, двинулся ему на перерез… и под самым его плечом вдруг выросла пущенная из арбалета стрела. Если он и вскрикнул тогда, Кейтилин не услышала этого за скрипками, рогами и волынками. Вторая стрела пронзила ногу и Робб упал. У половины музыкантов на галерее появились в руках арбалеты вместо флейт и барабанов. Кейтилин бросилась к сыну, но что-то ударило ее в поясницу, и каменный пол устремился ей навстречу.

— Робб! — закричала она, падая. Маленький Джон Амбер сорвал столешницу с козел и прикрыл ею короля. В дерево вонзились еще стрелы — одна, две, три. Фреи, орудуя кинжалами, окружили Робина Флинта. Вендел Мандерли встал, и стрела, попав в его раскрытый рот, вышла из затылка. Он рухнул на стол лицом вниз, расшвыряв по полу чаши, кувшины, миски, репу и свеклу.

Спину Кейтилин жгло огнем. Маленький Джон огрел сира Раймунда Фрея бараньей ногой по лицу, но когда он бросился к своему поясу, висящему на стене, стрела повалила его на колени. «Ты зовешься львом и с большой горы смотришь грозно на всех остальных». Сир Хостин Фрей зарезал Лукаса Блэквуда. Одному из Венсов, который схватился с сиром Харисом Хэем, Уолдер Черный рассек поджилки. «Но если когти твои остры, то мои не тупее твоих». Доннел Локе, Оуэн Норри и еще полдюжины человек пали, сраженные стрелами. Молодой сир Бенфи схватил за руку Дейси Мормонт, она разбила о его голову кувшин с вином и кинулась к двери. Дверь распахнулась ей навстречу, и в чертог ворвался сир Риман, одетый в сталь с головы до ног. За ним следовала дюжина фреевских латников, вооруженных длинными топорами.

— Милосердия! — крикнула Кейтилин, но барабаны, рога и лязг стали заглушили ее мольбу. Топор сира Римана погрузился в живот Дейси. В другую дверь тоже валили люди, в кольчугах, лохматых плащах и со сталью в руках. Северяне! Они спасут нас, подумала Кейтилин, но тут один из них срубил голову Маленькому Джону двумя мощными ударами топора, и ее надежда угасла, как свеча на ветру.

Лорд Переправы со своего резного трона наслаждался зрелищем бойни.

На полу в нескольких футах от Кейтилин валялся кинжал. Возможно, он слетел со стола или выпал из чьей-то ослабевшей руки. Кейтилин поползла к нему. Все ее тело налилось свинцом, и во рту чувствовался вкус крови. Я убью Уолдера Фрея, твердила она себе. Динь-Дон, забившийся под стол, был ближе к кинжалу, но только съежился, когда Кейтилин схватила клинок. Я убью старого негодяя. Хотя бы это я должна сделать.

Столешница, которой Маленький Джон прикрыл Робба, сдвинулась, и ее сын привстал на колени. Одна стрела торчала у него из руки, вторая из ноги, третья из груди. Лорд Уолдер сделал знак, и музыка смолкла — вся, кроме одного барабана. Кейтилин услышала отдаленный шум битвы и чуть поближе — отчаянный волчий вой. Серый Ветер, с запозданием вспомнила она.

— Хе-хе, — произнес лорд Уолдер. — Король Севера восстал. Мы, кажется, убили кого-то из ваших людей, ваше величество, но я приношу вам свои извинения. Теперь они наверняка оживут снова.

Кейтилин вцепилась в длинные седые волосы Динь-Дона и выволокла его из-под стола.

— Лорд Уолдер! — вскричала она. — ЛОРД УОЛДЕР! — «Бум-бум-бум», — медленно и монотонно бил барабан. — Довольно, — сказала Кейтилин. — Довольно, говорю я. Вы отплатили изменой за измену, на том и покончим. — Она приставила кинжал к горлу Динь-Дона, и ей вспомнилась комната больного Брана и сталь у собственного горла. «Бум-бум-бум-бум-бум», — бил барабан. — Прошу вас. Он мой сын. Мой первенец и последний, кто у меня остался. Пощадите его. Пощадите, и я клянусь, что мы забудем… все, что вы совершили. Клянусь старыми богами и новыми: мы не будем мстить.

Лорд Уолдер недоверчиво прищурился.

— Только дурак способен поверить такой нелепице. Вы принимаете меня за дурака, миледи?

— Я принимаю вас за отца. Оставьте в заложниках меня и Эдмара тоже, если его еще не убили, но отпустите Робба.

— Нет, — чуть слышно произнес Робб. — Матушка, нет…

— Да, Робб. Встань и уходи отсюда. Спасайся. Если не ради меня, то ради Жиенны.

— Жиенна? — Робб ухватился за край стола и встал. — Матушка… Серый Ветер…

— Ступай к нему. Сейчас же. Уходи отсюда, Робб.

— С чего вы взяли, что я позволю ему уйти? — фыркнул лорд Уолдер.

Она еще плотнее прижала кинжал к горлу Динь-Дона. Дурачок закатил глаза в немой мольбе, и отвратительный смрад ударил ей в нос, но она обратила на это не больше внимания, чем на непрестанный бой барабана: бум-бум-бум-бум-бум-бум. Сир Риман и Уолдер Черный зашли ей за спину, но Кейтилин было уже все равно. Пусть делают с ней что хотят: бросают в темницу, насилуют, убивают. Она уже прожила свою жизнь, и Нед ждет ее. Только бы Робб был жив.

— Клянусь честью Талли и честью Старк, я оставлю жизнь вашему Эйегону, если вы оставите жизнь моему Роббу. Сын за сына. — Ее рука дрожала так, что корона дурачка звенела.

«Бум, — бил барабан, — бум-бум-бум-бум». Старик пожевал губами. Нож, скользкий от пота, дрожал в руке Кейтилин.

— Сын за сына, хе-хе… Но он мой внук, и от него никогда не было особого проку.

Человек в темных доспехах и бледно-розовом, забрызганном кровью плаще подошел к Роббу.

— Наилучшие пожелания от Джейме Ланнистера. — С этими словами он пронзил мечом сердце короля и повернул клинок.

Робб нарушил свое слово, но Кейтилин сдержала свое. Крепко держа Эйегона за волосы, она полоснула его по горлу так, что нож скрежетнул о кость. Горячая кровь оросила ее пальцы, а колокольчики все звенели, и барабан бил «бум-бум-бум-бум-бум».

Кто-то отнял у нее нож, и слезы, едкие как уксус, потекли у нее по щекам. Десять злобных воронов терзали ее лицо когтями и клювами, оставляя глубокие кровавые раны. Она чувствовала кровь у себя на губах.

Как больно. Наши дети, Нед, все наши милые детки. Рикон, Бран, Арья, Санса, Робб… пожалуйста, Нед, сделай что-нибудь, останови эту боль… Белые слезы вперемешку с красными катились по ее изодранному лицу, которое когда-то любил Нед. Кейтилин Старк подняла руки, глядя, как кровь струится по пальцам в рукава ее платья. Красные черви ползут по ее телу. Щекотно. Ее смех, вызванный щекоткой, перешел в крик.

— Она лишилась рассудка, — сказал кто-то, а другой приказал: — Прикончи ее, — и чья-то рука схватила ее за волосы, как она Динь-Дона. «Нет, нет, — подумала она, — не обрезайте мне волосы. Нед так любит их». Сталь впилась ей в горло красным холодным поцелуем.

Арья

Шатры, где шел пир, остались позади. Лошади шлепали по мокрой глине и прибитой траве, уходя от света во тьму. Впереди высились ворота замка. На стенах двигались факелы, трепеща на ветру. Их свет тускло отражался от мокрых шлемов и кольчуг. Еще больше факелов мелькало на мосту, соединяющем две башни Близнецов — целая колонна огней струилась от западного берега к восточному.

— А замок-то открыт, — заметила Арья. Сержант сказал им неправду. Решетка ворот ползла вверх у нее на глазах, и через бурлящий ров уже перекинули мост. Вот только пропустит ли их стража лорда Фрея? Арья прикусила губу, слишком взволнованная, чтобы улыбаться.

Пес натянул вожжи так сильно, что она чуть не свалилась с повозки.

— Семь поганых вонючих преисподних, — выругался он. — Их левое колесо ушло глубоко в грязь и повозка слегка накренилась. — Слезай, — рявкнул Клиган, хватив ее ладонью по плечу и сбив наземь. Она упала легко, как учил ее Сирио, и тут же вскочила с перемазанным грязью лицом.

— Ты что делаешь? — завопила она. Пес тоже спрыгнул, сорвал сиденье и полез за мечом, который спрятал под ним. — Только тогда она услышала топот конницы. Река стали и огня лилась из ворот замка, и гром копыт по подъемному мосту почти заглушал доносящийся из замков барабанный бой. Люди и кони были одеты в доспехи, и каждый десятый держал в руке факел, а остальные — топоры, длинные топоры с заостренными верхушками и тяжелыми, разрубающими кости и доспехи лезвиями.

Где-то в отдалении завыл волк — не слишком громко по сравнению с шумом лагеря, музыкой и низким зловещим гулом реки, но Арья все равно услышала. Может быть, не ушами даже, а чем-то другим. Этот звук пронзал ее, как нож, отточенный яростью и горем. Все больше и больше всадников выезжало из замка, по четыре в ряд. Им не было конца — рыцарям, оруженосцам и вольным наездникам, факелам и топорам.

Сзади тоже раздался какой-то шум. Арья оглянулась и увидела, что вместо трех огромных пиршественных шатров осталось только два — тот, что в середине, рухнул. Она не сразу поняла, что происходит, но тут упавший шатер загорелся, а два других тоже обрушились, накрыв тяжелой промасленной парусиной бывших внутри людей. По воздуху полетели стрелы. Второй шатер воспламенился, а за ним и третий. Крики стали такими громкими, что можно было различить слова. Перед огнем мелькали темные фигуры, и сталь на них переливалась оранжевыми бликами.

Там идет бой, смекнула Арья. А эти всадники…

Время уже не позволяло следить за шатрами. Из-за разлива реки темная вода на конце подъемного моста доходила лошадям до брюха, но всадники преодолевали ее вброд, подгоняемые музыкой. В обоих замках наконец заиграли одну и ту же песню, и Арья узнала ее. Том-Семерка пел ее в ту дождливую ночь, когда разбойники укрылись в пивоварне вместе с братьями септрия. «Да кто ты такой, вопрошал гордый лорд, чтоб я шел к тебе на поклон?»

Всадники ехали теперь через ил и тростники, и некоторые из них заметили застрявшую повозку. Трое человек отделились от колонны и поскакали, расплескивая воду, к ней. «Ты всего лишь кот, только шерстью желт да гривой густой наделен».

Клиган одним взмахом меча рассек привязь Неведомого и вскочил ему на спину. Конь, зная, чего от него ждут, запрядал ушами и помчался навстречу всадникам. «Ты зовешься львом и с большой горы смотришь грозно на всех остальных. Но если когти твои остры, то мои не тупее твоих». Арья тысячу раз молилась о том, чтобы Пес умер, но теперь… она держала в руке скользкий от грязи камень, который даже не помнила, как подняла, и не знала, в кого им запустить.

Она вздрогнула от громкого скрежета — это Клиган отбил в сторону первый топор. Второй всадник объехал его сзади и размахнулся, целя ему в поясницу, но Неведомый круто повернулся, и топор только скользнул по Псу, разодрав его мешковатый крестьянский кафтан и обнажив кольчугу внизу. Он один против трех — его наверняка убьют. Арья сжимала в кулаке свой камень и вспоминала Мику, подручного мясника, с которым так недолго дружила.

Потом она увидела, что третий всадник скачет к ней, и спряталась за повозкой. Страх ранит глубже, чем меч. Гремели барабаны, завывали рога и волынки, ржали кони, сталь скрежетала о сталь, но все эти звуки как будто отдалились, и остался только всадник с топором в руке. Она видела у него на камзоле две башни — значит это Фрей. Арья ничего не понимала. Ее дядя женится на дочери лорда Фрея, Фреи — друзья ее брата.

— Не надо!!! — закричала она, когда всадник объехал вокруг повозки, но он не остановился.

Арья метнула в него камень, как когда-то яблоко в Джендри. Джендри она засветила прямо между глаз, но теперь промахнулась, и камень отскочил от виска всадника, лишь на миг прервав его атаку. Арья, скользя по грязи, снова укрылась за повозкой. Рыцарь последовал за ней. Из глазной прорези его шлема на нее смотрела чернота. Камень даже вмятины на шлеме не оставил. Они обошли вокруг повозки три раза, и рыцарь выругался.

— Все равно не убежишь, ты…

Топор обрушился ему на голову сзади, расколов шлем и череп, и рыцарь выпал из седла лицом вниз. Позади открылся Пес верхом на Неведомом. «Откуда ты взял топор?» — чуть не спросила Арья, но потом сама увидела. Один из Фреев лежал, придавленный умирающей лошадью, — он утонул в луже не больше фута глубиной. Другой распростерся на спине. Латного ворота на нем не было, и из шеи торчал обломок меча.

— Подай мой шлем, — рявкнул Клиган.

Шлем лежал в задке повозки, за бочонком со свиными ножками, прикрытый мешком сушеных яблок. Арья кинула его Псу. Тот поймал его одной рукой, нахлобучил на голову, и на месте его лица выросла стальная, рычащая на огни собачья морда.

— Мой брат…

— Он мертв, — крикнул Клиган. — Думаешь, его людей перебьют, а самого в живых оставят? — Он повернул голову к лагерю. — Смотри. Смотри, будь ты проклята!

Лагерь превратился в поле битвы, нет, в место бойни. Пламя от горящих шатров взвивалось в небо. Горело также несколько солдатских палаток и с полсотни шелковых павильонов. Мечи звенели повсюду. «Но те дни позади, и о нем лишь дожди меж руин его замка скорбят». Двое рыцарей разом догнали бегущего человека. Бочонок, пролетев по воздуху, попал в один из горящих шатров, и пламя взвилось вдвое выше. Катапульта, поняла Арья. Замок стреляет по лагерю бочками со смолой или маслом.

— Садись. — Клиган протянул ей руку. — Надо убираться отсюда, да поживее. — Неведомый мотал головой и раздувал ноздри, чуя кровь. Музыка смолкла, и лишь один барабан бил медленно и монотонно, словно сердце какого-то чудовища стучало за рекой. Черное небо проливало слезы, река ревела, люди падали с бранью на устах. На зубах у Арьи скрипела грязь, лицо стало мокрым — от дождя, только от дождя.

— Но мы же здесь, — крикнула она тонким и испуганным, как у малого ребенка, голосом. — Робб там, в замке, и матушка тоже. И ворота открыты. — Фреи больше не выезжали из замка, а она проделала такой долгий путь. — Нам надо пойти туда, к ней.

— Глупое волчье отродье. — Собачья морда сверкала стальными зубами. — Если ты туда войдешь, назад уже не выйдешь. Ты поцелуешь только труп своей матери, и то если Фреи позволят.

— А вдруг ее еще можно спасти?

— Ну так спасай, а мне еще жить не надоело. — Клиган двинулся к ней, снова прижав ее к повозке. — Решай сама, волчонок, — оставаться тебе или ехать, жить или умереть.

Арья повернулась и бросилась к воротам. Решетка в них уже опускалась, но медленно. Арья наддала, но грязь, а потом вода мешали ей бежать. Быстрее! Быстро, как волк! Мост начал подниматься, с него ручьем лилась вода и падали комки грязи. Быстрее! Услышав позади громкий плеск, Арья оглянулась — за ней, поднимая фонтаны воды, скакал Неведомый. Увидела она и топор, мокрый от крови и облепленный мозгами. Теперь она бежала уже не ради брата и даже не ради матери — она спасала себя. Она бежала быстро, как никогда раньше, опустив голову, взбивая ногами воду, — бежала так, как, должно быть, бежал Мика.

Топор обрушился ей на затылок.

Тирион

Они ужинали одни, как бывало чаще всего. — Горох переварен, — отважилась заметить его жена.

— Ничего. Баранина тоже разварилась.

Это была шутка, но Санса восприняла ее как упрек.

— Прошу извинить меня, милорд.

— За что? Это повару следует просить прощения, а не тебе. За горох отвечаешь не ты, Санса.

— Я… сожалею о том, что мой лорд-муж недоволен.

— К гороху мое недовольство отношения не имеет. Недовольство у меня вызывают Джоффри и моя сестра, мой лорд-отец и триста проклятых дорнийцев. — Он поместил принца Оберина и его лордов в угловом бастионе, выходящем на город, — как можно дальше от Тиреллов. Дальше уже некуда, иначе их пришлось бы вовсе выселить из Красного Замка. Но и это недостаточно далеко. В одной из харчевен Блошиного Конца уже произошла драка, в которой один латник Тирелла погиб, а двое людей лорда Гаргалена получили ожоги. А эта безобразная сцена во дворе замка, когда старуха, мать Мейса Тирелла, обозвала Элларию Сэнд «змеиной шлюхой»! И каждый раз, когда Тирион встречает Оберина Мартелла, тот спрашивает, когда осуществится правосудие. Переваренный горох был наименьшей из забот Тириона, но он не собирался отягощать ими свою молодую жену. Сансе и своего горя хватает. — А горох — что ж горох? — сказал он. — Был бы зеленый и круглый, больше от него и ждать нечего. Я даже добавки возьму, если миледи это будет приятно. — Он сделал знак Подрику Пейну, и тот насыпал ему в тарелку столько гороха, что баранина совсем скрылась под ним. Экая глупость. Теперь придется съесть все, иначе Санса опять расстроится.

Ужин закончился в неловком молчании, как многие и многие их ужины. Под принялся убирать со стола, а Санса попросила у Тириона позволения сходить в богорощу.

— Изволь. — Он уже привык к ночным прогулкам своей жены. Она молилась так же и в королевской септе, часто ставя свечи Матери, Деве и Старице. Тирион, по правде сказать, находил такое благочестие избыточным, но будь он на ее месте, ему тоже понадобилась бы помощь богов. — Признаться, мне мало что известно о старых богах, — сказал он, стараясь быть любезным. — Не хочешь ли просветить меня? Я мог бы даже пойти с тобой.

— Нет, — выпалила Санса. — Вы очень добры, но… там ведь нет служб, милорд. Ни септонов, ни песнопений, ни свечей. Только деревья и тихая молитва. Вам будет скучно.

— Ты права. — Она знает его лучше, чем он думает. — Хотя шелест листьев может быть приятным разнообразием после того, как септон пробубнит тебе о семи ликах благодати. Ступай, я не стану тебе навязываться. Оденься потеплее, миледи, на дворе сильный ветер. — Его подмывало спросить, о чем она молится, но Санса так правдива, что, чего доброго, ответит откровенно, а ему это вряд ли понравится.

Она ушла, и он снова засел за работу, пытаясь проследить судьбу золотых драконов в лабиринте счетных книг Мизинца. Петир Бейлин не позволял золоту лежать на месте и пылиться — это он уяснил, но не более. От попыток проникнуть в смысл махинаций Мизинца у него все сильнее разбаливалась голова. Хорошо, конечно, когда драконы размножаются, а не лежат под спудом, вот только некоторые способы их разведения смердят хуже, чем тухлая рыба. Тирион не столь охотно разрешил бы Джоффри метать Оленьих Людей через городские стены, если бы знал, сколько из этих ублюдков брали взаймы у короны. Надо бы послать Бронна поискать их наследников, но эта затея, пожалуй, окажется столь же бесплодной, как попытка выжать серебро из серебряной рыбы.

Когда сир Борос Блаунт явился к нему с вызовом от его лорда-отца, Тирион обрадовался этому впервые на своей памяти. С облегчением закрыв книги, он задул лампу, завязал плащ и отправился в башню Десницы. Ветер, как он и говорил Сансе, был сильный, и в воздухе пахло дождем. Возможно, когда лорд Тайвин отпустит его, он прогуляется до богорощи и отведет жену домой, пока она не промокла.

Но это сразу вылетело у него из головы, когда он вошел в горницу Десницы и увидел там Серсею, сира Кивана, великого мейстера Пицеля и короля. Джоффри чуть не прыгал от радости, Серсея скромно, но торжествующе улыбалась, но лорд Тайвин был мрачен, как всегда. Сумел бы он улыбнуться, даже если бы захотел?

— Что случилось? — спросил Тирион.

Отец протянул ему пергаментный свиток, который все время норовил свернуться опять. «Рослин поймала славную жирную форель, — говорилось в письме, — и братья подарили ей пару волчьих шкур на свадьбу». Тирион взглянул на сломанную печать — на серебристо-сером воске были оттиснуты две башни дома Фреев.

— Лорд Переправы возомнил себя поэтом? Или это предназначено, чтобы сбить нас с толку? Форель — это, должно быть, Эдмар Талли, а шкуры…

— Он мертв! — Голос у Джоффри звучал так гордо и счастливо, как будто он сам содрал шкуру с Робба Старка.

Сперва Грейджой, потом Старк. Тирион подумал о своей девочке-жене, которая молится сейчас в богороще. Молиться богам своего отца, чтобы они даровали победу ее брату и сохранили ее мать. Похоже, старые боги внимают людским молитвам не больше, чем новые — остается утешаться этим.

— Короли этой осенью падают, как листья, — сказал он. — Сдается мне, наша война выигрывается сама собой.

— Войны сами собой не выигрываются, Тирион, — с ядовитой сладостью ответила ему Серсея. — Эту войну выиграл наш лорд-отец.

— Ничего еще не выиграно, пока враги остаются в поле, — напомнил им лорд Тайвин.

— Речные лорды — не дураки, — возразила королева. — Без северян им нечего и надеяться выстоять против соединенной мощи Хайгардена, Бобрового Утеса и Дорна. Под угрозой уничтожения они, конечно, предпочтут сдаться.

— Большинство да, — согласился лорд Тайвин. — Остается Риверран, но пока Уолдер Фрей держит Эдмара Талли в заложниках, Черная Рыба не осмелится ничего предпринять. Ясон Маллистер и Титос Блэквуд будут воевать ради чести, но Фреи запрут Маллистеров в Сигарде, а Джоноса Бракена можно убедить переменить стан и напасть на Блэквудов, если найти верные доводы. В конце концов они тоже склонят колена. Я намерен предложить им великодушные условия. Замки всех, кто нам сдастся, будут сохранены, кроме одного.

— Харренхолла? — спросил Тирион, знавший его величину.

— Страну пора избавить от этих Бравых Ребят. Я приказал сиру Григору предать мечу всех, кто находится в замке.

Григор Клиган. Как видно, лорд-отец намерен выработать Гору до последней крупицы золота, прежде чем передать его дорнийскому правосудию. Головы Бравых Ребят вздернут на пики, и Мизинец вступит в Харренхолл, не замарав свой изысканный наряд ни единой каплей крови. Успел ли он добраться до своей цели, Долины? По милости богов он мог бы попасть в бурю на море и утонуть — но часто ли боги являют смертным свою милость?

— Их всех следует предать мечу, — внезапно заявил Джоффри. — Маллистеров, Блэквудов, Бракенов… всех. Они изменники. Я хочу, чтобы их убили, дедушка. Меня не устраивают ваши «великодушные условия». А еще мне нужна голова Робба Старка. Напишите об этом лорду Фрею, — приказал он великому мейстеру Пицелю. — Я преподнесу ее Сансе в качестве свадебного подарка.

— Ваше величество, — сокрушенно заметил сир Киван, — эта леди теперь жена вашего дяди и, следовательно, ваша тетя.

— Джофф просто пошутил, — улыбнулась Серсея.

— Вовсе нет, — заупрямился ее сын. — Он был изменником, и мне нужна его глупая голова. Я велю Сансе поцеловать ее.

— Нет уж, — вмешался Тирион. — Санса больше не твоя, чтобы ты ее мучил. Уясни это себе, чудовище.

— Чудовище у нас ты, дядя, — осклабился Джоффри.

— Вот как? — Тирион склонил голову набок. — В таком случае советую тебе быть поосторожнее. Чудовища опасны, а короли нынче мрут как мухи.

— Я мог бы вырвать тебе язык за такие слова, — залившись гневной краской сказал мальчик. — Я король, и это в моей власти.

Серсея успокаивающе положила руку на плечо сыну.

— Пусть карлик грозится сколько хочет, Джофф. Тогда лорд-отец и дядя увидят, каков он на самом деле.

Лорд Тайвин, оставив ее слова без внимания, обратился к Джоффри:

— Эйерис тоже чувствовал необходимость напоминать людям, что он король. И тоже любил резать языки. Ты можешь спросить об этом сира Илина Пейна, вот только ответа от него не получишь.

— Сир Илин никогда не дерзил Эйерису так, как Бес дерзит Джоффу, — заметила Серсея. — Вы сами слышали: он назвал его королевское величество чудовищем и угрожал ему…

— Успокойся, Серсея. Джоффри, когда твои враги бросают тебе вызов, ты должен встречать их сталью и огнем, но когда они преклоняют колени — протяни им руку и помоги встать. Иначе никто больше не упадет перед тобой на колени. А тот, кто постоянно повторяет «я король», не заслуживает этого звания. Эйерис так этого и не понял, но ты должен понять. Я выиграю для тебя эту войну, и мы восстановим в королевстве мир и правосудие. Думай не о головах, а о Маргери Тирелл.

Джоффри по обыкновению надулся. Серсее, пожалуй, следовало держать его не за плечо, а за горло: мальчуган удивил их всех. Вместо того чтобы стушеваться, он перешел в наступление.

— Вот вы говорите об Эйерисе, дедушка, а сами его боялись.

Ого, это становится любопытным, подумал Тирион.

Лорд Тайвин молча смотрел на внука и золотые искры сверкали в его бледно-зеленых глазах.

— Джоффри, извинись перед дедом, — потребовала Серсея.

Мальчик вырвался от нее.

— С какой стати? Это правда, все знают. Мой отец выиграл все сражения. Он убил принца Рейегара и завоевал корону, а твой отец в это время прятался под Бобровым Утесом. — Джоффри взглянул на деда с вызовом. — Сильный король действует смело, а не отделывается одними разговорами.

— Спасибо на мудром слове, ваше величество, — сказал лорд Тайвин с холодом, способным отморозить уши его слушателям. — Я вижу, король устал, сир Киван. Прошу вас, проводите его в опочивальню. Пицель, не найдется ли у вас чего-нибудь легкого, чтобы помочь его величеству уснуть?

— Сонное вино, милорд?

— Я не стану его пить, — заартачился Джоффри.

Лорд Тайвин обратил на него не больше внимания, чем на пискнувшую в углу мышь.

— Сонное вино — как раз то, что нужно. Серсея и Тирион, останьтесь.

Сир Киван крепко взял Джоффри под руку и вывел вон, где ждали двое королевских гвардейцев, великий мейстер Пицель засеменил за ними во всю стариковскую прыть, Тирион остался на месте.

— Прошу прощения, отец, — сказала Серсея, как только дверь закрылась. — Я предупреждала вас, что у Джоффа твердый характер.

— Между твердым характером и глупостью лежит большое расстояние. «Сильный король действует смело»! Кто его этому научил?

— Не я, поверьте. Скорее уж он почерпнул это из речей Роберта…

— То, что вы прятались под Бобровым Утесом, наверняка исходит от Роберта, — не преминул напомнить Тирион.

— Да, теперь я вспоминаю, — сказала Серсея. — Роберт часто говорил Джоффу, что король должен быть смелым.

— А что говоришь ему ты? Я веду эту войну не для того, чтобы посадить на Железный Трон Роберта Второго. Раньше ты говорила, что отец для мальчика ничего не значил.

— Как он мог значить? Роберт не уделял сыну никакого внимания. Он бил бы Джоффа, если бы не я! Этот скот, за которого вы меня выдали, однажды ударил мальчика так, что выбил ему два молочных зуба, из-за какой-то шалости с кошкой. Я сказала, что убью его во сне, если он сделает это еще раз, и он больше не делал, но иногда говорил такое…

— Видимо, он просто не мог промолчать. — Лорд Тайвин махнул дочери рукой. — Ступай.

Она вышла, кипя от гнева.

— Он не Роберт Второй, — сказал Тирион. — Он Эйерис Третий.

— Мальчику только тринадцать. Время еще есть. — Лорд Тайвин подошел к окну. Происшедшее огорчило его больше, чем он показывал, и это было непохоже на него. — Ему нужен хороший урок.

Тирион вспомнил урок, который дали в тринадцать ему самому, и ему стало почти жаль племянника. С другой стороны, Джофф заслужил это, как никто другой.

— Оставим Джоффри, — сказал он. — Войны выигрываются гусиными перьями и воронами — так ведь вы говорили? Приношу вам свои поздравления. Как давно вы с Уолдером Фреем задумали это?

— Мне не нравятся твои вопросы, — холодно сказал лорд Тайвин.

— А мне не нравится, когда меня держат в неведении.

— Мне незачем было тебя посвящать. Ты не принимал в этом никакого участия.

— А Серсея? Она знала?

— Никто не знал, кроме тех, кто участвовал в деле, да и они знали ровно столько, сколько им надлежало. Ты должен понимать, что нет иного способа сохранить что-то в секрете, особенно здесь. Моей целью было избавить нас от опасного врага как можно более дешевой ценой, а не потворствовать твоему любопытству и не льстить самолюбию твоей сестры. — Лорд Тайвин с хмурым лицом закрыл ставни. — Ты не лишен хитрости, Тирион, но должен заметить тебе, что ты слишком много болтаешь. Твой длинный язык когда-нибудь погубит тебя.

— Вот и позволили бы Джоффу его отрезать.

— Лучше не искушай меня. И довольно об этом. Надо подумать, как умиротворить Оберина Мартелла и его свиту.

— В этом, стало быть, могу принять участие? Или мне уйти, чтобы вы обсудили это наедине с собой?

Отец пропустил шпильку мимо ушей.

— Принц Оберин — крайне нежелательная персона в подобном деле в отличие от своего брата. Тот человек осторожный, рассудительный, тонкий и даже уступчивый до некоторой степени. Он взвешивает каждое свое слово и каждое действие, а Оберин всегда был наполовину безумцем.

— Правда ли, что он пытался поднять Дорн в защиту Визериса?

— Об этом не принято говорить, но это правда. Вороны летали, и гонцы скакали туда-сюда с секретными посланиями. Но Джон Аррен отплыл в Солнечное Копье, чтобы вернуть на родину кости принца Ливена, поговорил с принцем Лораном, и все разговоры о войне прекратились. Только Роберт никогда с тех пор не ездил в Дорн, а принц Оберин редко выезжал оттуда.

— Зато теперь он здесь с доброй половиной дорнской знати и с каждым днем становится все нетерпеливее. Может, устроить ему поездку по городским борделям? Авось отвлечется. Каждому орудию свое применение, так? Мое орудие в вашем распоряжении, отец. Пусть не говорят, что я не откликнулся, когда дом Ланнистеров затрубил в трубы.

— Очень смешно, — стиснул зубы лорд Тайвин. — Не заказать ли тебе шутовской наряд и шапку с колокольчиками?

— Если я это надену, позволят ли мне говорить о его величестве короле Джоффри все, что хочется?

— Довольно и того, что мне пришлось терпеть дурачества моего отца, — сказал, снова садясь, лорд Тайвин. — Твои я терпеть не стану.

— Что ж, раз вы так просите… Но Красный Змей, боюсь, просить не станет… и не удовлетворится головой одного сира Григора.

— Тем больше причин не отдавать ее.

— Не отдавать? — повторил пораженный Тирион. — Мы, помнится, сошлись на том, что зверья в лесу много.

— Не такого. — Лорд Тайвин оперся подбородком на сложенные домиком пальцы. — Сир Григор хорошо послужил нам. Ни один другой рыцарь не внушает такого ужаса нашим врагам.

— Оберин знает, что это Григор был тем, кто…

— Ничего он не знает. Он наслушался сплетен от разной челяди, только и всего. Доказательств у него ни на грош, а сир Григор ему уж верно исповедоваться не станет. Я намерен держать его подальше от двора, пока дорийцы находятся в Королевской Гавани.

— А когда Оберин потребует правосудия?

— Я скажу ему, что Элию с детьми убил сир Амори Лорх. И ты отвечай то же самое, если он спросит.

— Сир Амори Лорх мертв.

— Вот именно. Варго Хоут отдал его на растерзание медведю после падения Харренхолла. Такая смерть даже Оберина Мартелла должна удовлетворить.

— Если это, по-вашему, правосудие…

— Оно самое. Тело девочки принес мне как раз сир Амори, если хочешь знать. Она спряталась под кроватью своего отца, как будто верила, что Рейегар все еще способен защитить ее. Принцесса Элия с младенцем была в это время в детской, этажом ниже.

— Ну что ж, сира Амори больше нет, и оспорить эту историю некому. А когда Оберин спросит, кто отдал Лорху такой приказ?

— Сир Амори действовал по собственному усмотрению в надежде заслужить милость нового короля. Ненависть Роберта к Рейегару ни для кого не была тайной.

Может, и так, признал про себя Тирион, но Змея этим не ублаготворишь.

— Я никогда не сомневался в вашем уме, отец, но на вашем месте я предоставил бы Роберту Баратеону сделать всю грязную работу самому.

Лорд Тайвин уставился на сына, как на полоумного.

— Право же, ты заслужил шутовской наряд. Мы примкнули к Роберту с запозданием и должны были доказать ему свою преданность. Когда я положил эти тела перед троном, никто больше не мог сомневаться, что мы порвали с домом Таргариенов навсегда. И Роберт не скрывал своего облегчения. Даже он, при всей своей глупости, понимал, что его трон обретет устойчивость только со смертью детей Рейегара. Однако он мнил себя героем, а герои детей не убивают. Убийцы, конечно, действовали зверски, в этом я с тобой согласен. Элию не нужно было трогать — сама по себе она ничего не значила.

— Почему же тогда Гора убил ее?

— Потому что я не приказывал ему ее пощадить. Я, думается, вовсе не упомянул о ней — у меня были заботы поважнее. Авангард Неда Старка спешно двигался от Трезубца на юг, и я боялся, как бы между нами не дошло до мечей. А Эйерис был вполне способен убить Джейме лишь ради того, чтобы насолить мне. Этого я боялся больше всего — и того, что мог сделать сам Джейме. — Лорд Тайвин сжал кулак. — Кроме того, тогда я еще не понимал, что такое Григор Клиган — знал только, что он огромен и ужасен в бою. Насилие над Лией… надеюсь, даже ты не обвинишь меня в том, что я отдал подобный приказ. Сир Амори учинил над Рейенис не меньшее зверство. После я спросил его, зачем нужно было убивать ребенка двух или трех лет полусотней ножевых ударов. И он ответил, что она лягалась, кричала и ни за что не хотела замолчать. Будь у него в голове чуть побольше ума, чем в репе, он успокоил бы ее парой ласковых слов и придушил подушкой. — Лорд Тайвин неодобрительно скривил рот. — Эта кровь на его руках.

«Ясно, что не на твоих, отец». Тайвин Ланнистер чист как первый снег.

— Робба Старка придушили подушкой?

— Думаю, его убили стрелой на свадебном пиру Эдмара Талли — замысел был таков. В поле мальчуган был чересчур осторожен — он держал своих людей в строгости и окружал себя телохранителями.

— Значит, лорд Уолдер убил его под собственным кровом, за собственным столом? — Пальцы Тириона сжались в кулак. — А леди Кейтилин?

— Должно быть, тоже убита. В письме сказано «пара волчьих шкур». Фрей намеревался взять ее в заложницы, но, как видно, не сумел.

— Вот тебе и законы гостеприимства.

— Их кровь на руках Уолдера Фрея, а не на моих.

— Уолдер Фрей — злобный старикашка, который занят только тем, что ласкает молодую жену и перебирает в уме все нанесенные ему обиды. Не сомневаюсь, что этого страховидного цыпленка высидел он, но он никогда бы не осмелился на такое, если бы ему не пообещали защиту.

— А как поступил бы ты на моем месте? Оставил юнца в живых и сказал лорду Фрею, что не нуждаешься в союзе с ним? Это привело бы старого дурака обратно в объятия Старков и стоило бы нам еще одного года войны. Объясни мне, почему убить десять тысяч человек на поле битвы — это благородно, а дюжину за обеденным столом — нет? — Тирион не ответил, и лорд Тайвин продолжал: — Победа досталась нам дешево, с какой стороны ни взгляни. Риверран, когда Черная Рыба сдастся, будет пожалован сиру Эммону Фрею. Лансель и Давен женятся на девицах Фрей, Джой, когда подрастет, выйдет за одного из побочных сыновей лорда Уолдера, а Русе Болтон станет Хранителем Севера и привезет домой Арью Старк.

— Арья Старк? — Тирион склонил голову набок. — И Болтон? Мне следовало догадаться, что у Фрея недостало бы духу действовать одному. Но Арья… Варис и сир Джаселин разыскивали ее больше полугода. Она наверняка мертва.

— Ренли тоже был мертв — до Черноводной.

— Что вы хотите этим сказать?

— Возможно, Мизинец добился успеха там, где вы с Варисом потерпели неудачу. Лорд Болтон женит на этой девочке своего бастарда. Пусть себе Дредфорт сражается с островитянами — быть может, Болтону удастся вернуть назад еще кого-то из знаменосцев Старка. По весне они все выбьются из сил и созреют для того, чтобы склонить колено. Север перейдет к твоему сыну от Сансы Старк… если ты окажешься настолько мужчиной, чтобы зачать его. Помни, что не одному Джоффри предстоит лишить невинности молодую жену.

Тирион помнил — но надеялся, что отец об этом забыл.

— И когда же, по-вашему, настанет наиболее благоприятное время? — едко осведомился он. — Когда это лучше сделать: до того, как я скажу ей, что мы убили ее мать и брата, или после?

Давос

Могло показаться, что король не расслышал то, что ему сообщили. На его лице не отразилось ни радости, ни гнева, ни даже облегчения. Станнис, крепко сцепив зубы, продолжал смотреть на свой Расписной Стол.

— Ты уверен? — только и спросил он.

— Сам я тела не видел, ваше величество, — ответил Салладор Саан, — но все львы в городе скачут и пляшут. В народе эту свадьбу прозвали Красной. Утверждают, будто лорд Фрей отрубил юноше голову, а на ее место пришил голову его лютоволка, прибив к ней корону. Его леди-мать тоже убили и бросили, раздев донага, в реку.

И это произошло на свадьбе, думал Давос. Молодой король сидел за столом своего убийцы, был гостем под его кровом. Фреи навлекли на себя проклятие. Он заново ощутил запах горелой крови и увидел, как корчатся на углях пиявки.

— Он пал жертвой гнева Владыки, — провозгласил сир Акселл Флорент. — Рука Рглора его покарала!

— Слава Владыке Света! — пропела королева Селиса, худая, угловатая, с большими ушами и усиками над верхней губой.

— Стало быть, у Рглора руки трясутся от старости? — молвил Станнис. — Здесь видна работа Уолдера Фрея, а не кого-то из богов.

— Рглор сам избирает свои орудия. — Рубин на шее Мелисандры светился красным огнем. — Пути его окутаны тайной, но ни один человек не может противиться его огненной воле.

— Ни один! — воскликнула королева.

— Уймись, женщина. Ты не у молитвенного костра. — Станнис продолжал изучать Расписной Стол. — Волк не оставил наследников, зато у кракена их слишком много. Львы сожрут их, если только… Саан, мне понадобятся самые быстрые твои корабли для доставки послов на Железные острова и в Белую Гавань. Я предложу им прощение. — Стиснутые челюсти показывали, как не по душе ему это слово. — Полное прощение для тех, кто раскается в своей измене и присягнет своему законному королю. Они должны понять…

— Они не поймут, — тихо сказала Мелисандра. — Я сожалею, ваше величество, но это еще не конец. Новые лжекороли явятся, чтобы возложить на себя короны умерших.

— Новые? — Во взгляде Станниса читалось желание задушить ее. — Новые узурпаторы? Новые изменники?

— Я видела это в пламени.

Королева приблизилась к мужу.

— Владыка Света послал Мелисандру, чтобы вести тебя к славе. Молю тебя, прислушайся к ней. Священное пламя Рглора не лжет.

— Ложь бывает разной, женщина. Это пламя, даже если оно и правдиво, любит дурачить людей.

— Муравей, который слышит слова короля, не понимает их смысла, — сказала Мелисандра, — и все мы — лишь муравьи перед огненным ликом бога. Если я порой принимаю пророчество за предостережение, а предостережение за пророчество, вина лежит на чтице, а не на книге. Но одно я вижу ясно: послы и помилования принесут вам не больше пользы, чем пиявки. Вы должны дать стране знак — знак, который послужит доказательством вашей силы!

— Силы? — хмыкнул король. — У меня тысяча триста человек на Драконьем Камне и еще триста в Штормовом Пределе. — Все остальное, — он обвел рукой Расписной Стол, — находится в руках моих врагов. У меня нет флота, не считая кораблей Салладора Саана, нет денег, чтобы заплатить наемникам, нет надежд взять богатую добычу, чтобы привлечь к себе вольных всадников.

— Лорд-муж, — сказала королева, — у тебя больше людей, чем было у Эйегона триста лет назад. Тебе недостает только драконов.

Станнис бросил на нее мрачный взгляд.

— Девять магов пересекли море, чтобы вывести драконов из хранившихся у Эйегона Третьего яиц. Бейелор Благословенный молился над своими полгода. Эйегон Четвертый строил драконов из дерева и железа. Эйерион Огненный выпил дикого огня, чтобы преобразиться в дракона. И что же? Маги потерпели неудачу, молитвы Бейелора остались без ответа, деревянные драконы сгорели, а принц Эйерион скончался в муках.

— Никто из них не был избранником Рглора, — стояла на своем королева. — Красная комета не пересекала небеса, чтобы возвестить об их пришествии. Ни один из них не владел Светозарным, красным мечом героев, и ни один не уплатил нужную цену. Внемли леди Мелисандре, милорд: только смертью можно уплатить за жизнь.

— Мальчик? — гневно бросил король.

— Мальчик, — подтвердила королева.

— Мальчик, — откликнулся сир Акселл.

— Я желал этому нечастному смерти, когда он еще не родился, — признался Станнис. — Самое его имя ранит мой слух и заволакивает темной пеленой мою душу.

— Отдайте мальчика мне, и вы больше никогда не услышите его имени, — пообещала Мелисандра.

Зато услышишь вопль, когда он будет гореть заживо, подумал Давос, но смолчал. Разумнее воздержаться, пока король сам не прикажет ему говорить.

— Отдайте мальчика в жертву Рглору, — продолжала красная женщина, и древнее пророчество осуществится. Ваш дракон пробудится и расправит свои каменные крылья. Тогда королевство будет вашим.

Сир Акселл опустился на одно колено.

— Молю вас, государь: пробудите дракона и заставьте изменников трепетать. Вы, как Эйегон, начинаете лордом Драконьего Камня и должны стать завоевателем, как он. Пусть заблудшие и переменчивые ощутят жар вашего пламени.

— Твоя жена молит тебя о том же, лорд-муж. — Селиса опустилась перед королем на оба колена, молитвенно сложив руки. — Роберт и Делена осквернили наше ложе и навлекли проклятие на наш брак. — Этот мальчик — гнусный плод их разврата. Сними его тень с моего чрева, и я рожу тебе много сыновей. — Она обняла ноги Станниса. — Это всего лишь бастард, рожденный от похоти твоего брата и позора моей двоюродной сестры.

— Он моя кровь. Отпусти меня, женщина. — Король освободился из жениных рук. — Может быть, Роберт в самом деле проклял наше брачное ложе. Он клялся потом, что не хотел позорить меня, что был пьян и не знал, чья это спальня. Но мальчик не виноват, какой бы ни была правда.

Мелисандра коснулась руки короля.

— Владыка Света любит невинных, и нет для него жертвы более драгоценной. Из чистого пламени и королевской крови возродится дракон.

От Мелисандры в отличие от королевы Станнис не отстранился. У красной женщины есть все, чего недостает Селисе: молодость, пышное тело и своего рода зловещая красота: лицо сердечком, медные волосы, необыкновенные красные глаза.

— Я хотел бы увидеть чудо ожившего камня, — неохотно согласился он. — И оседлать дракона. Я помню, как отец впервые взял меня ко двору. Роберту велели держать меня за руку. Мне тогда было никак не больше четырех, а ему, стало быть, пять или шесть. После мы сошлись на том, что король — воплощенное благородство, а драконы ужасны. — Станнис фыркнул. — Много лет спустя отец сказал нам, что в то утро на троне сидел не сам Эйерис, а его десница. Это Тайвин Ланнистер произвел на нас столь неизгладимое впечатление. — Пальцы Станниса прошлись по лакированным холмам на столе. — Черепа драконов Роберт снял, когда надел корону, но об их уничтожении и слышать не захотел. Драконьи крылья над Вестеросом стали бы…

— Ваше величество! — Давос двинулся вперед. — Могу ли я молвить слово?

Станнис умолк, скрежетнув зубами.

— Для чего же, по-твоему, я сделал тебя десницей, милорд? Говори!

«Воин, пошли мне отваги».

— Я мало что смыслю в драконах, а в богах и того меньше… но королева упомянула о проклятии. Никто так не проклят в глазах богов и людей, как проливающий родную кровь.

— Нет богов, кроме Рглора и Иного, чье имя запретно. — Рот Мелисандры сжался в твердую красную линию. — И лишь ничтожные люди проклинают то, чего не в силах понять.

— Да, я человек маленький, — согласился Давос. — Вот и объясните мне, скудоумному, зачем вам нужен Эдрик Шторм для пробуждения каменного дракона, миледи. — Он решил произносить имя мальчика как можно чаще.

— Только смертью можно заплатить за жизнь, милорд. Великий дар требует великого самопожертвования.

— Какое величие может быть в незаконнорожденном ребенке?

— В его жилах течет королевская кровь. Вы сами видели, что способна совершить даже малая толика этой крови.

— Я видел, как вы жгли пиявок.

— И после этого двое лжекоролей расстались с жизнью.

— Робба Старка убил лорд Фрей, а Бейлон Грейджой свалился с моста. При чем же здесь ваши пиявки?

— Вы сомневаетесь в могуществе Рглора?

Нет, Давос не сомневался. Он слишком хорошо помнил живую тень, вылезшую из чрева жрицы в ту ночь под Штормовым Пределом, помнил черные руки, вцепившиеся ей в ляжки. Надо ступать осторожно, чтобы и его не посетила такая же тень.

— Даже контрабандист способен отличить две луковицы от трех. Вам не хватает одного короля, миледи.

Станнис издал короткий смешок.

— Тут он тебя поймал. Двое — это не трое.

— Вы правы, ваше величество. Один король может умереть случайно, даже два… но три? Что вы скажете, если Джоффри тоже умрет — пребывая у власти, окруженный своей армией и Королевской Гвардией? Докажет ли это могущество Владыки и его волю?

— Возможно, — неохотно признал Станнис.

— А возможно, и нет. — Давос постарался скрыть свой страх как можно лучше.

— Джоффри умрет, — с безмятежной уверенностью провозгласила королева Селиса.

— Может статься, он уже мертв, — добавил сир Акселл.

— Разве вы ученые вороны, чтобы каркать поочередно? — раздраженно бросил Станнис. — Довольно.

— Послушай меня, муж мой… — взмолилась королева.

— Зачем? Двое — это не трое. Короли умеют считать не хуже контрабандистов. Можете идти. — И Станнис повернулся к ним спиной.

Мелисандра помогла королеве подняться, и та надменно удалилась, сопровождаемая красной женщиной. Сир Акселл успел напоследок взглянуть на Давоса. Экая гнусная рожа, а взгляд еще гнуснее.

Когда все вышли, Давос откашлялся. Король оглянулся на него.

— А ты почему еще здесь?

— Я насчет Эдрика Шторма, ваше величество…

— Довольно, — с резким жестом прервал его король.

— Он учится вместе с вашей дочерью, и они каждый день играют в Саду Эйегона.

— Знаю.

— Ее сердце будет разбито, если что-то дурное…

— И это я знаю.

— Если бы вы его видели…

— Я видел его. Он похож на Роберта. И боготворит его. Не рассказать ли ему, как часто его обожаемый отец о нем вспоминал? Мой братец любил делать детей, но после они ему только докучали.

— Он спрашивает о вас ежедневно, он…

— Не серди меня, Давос. Я не желаю больше слышать об этом бастарде.

— Его зовут Эдрик Шторм, ваше величество.

— Я знаю, как его зовут. Бывало ли у кого-нибудь столь же удачное имя? В нем отразилось все — его происхождение, высокое, хотя и незаконное, и сумятица, которую он несет с собой. Эдрик Шторм! Ну, вот я и сказал это. Удовлетворены вы, милорд десница?

— Эдрик… — начал Давос.

— Всего лишь мальчик, один-единственный. И будь он даже лучшим из мальчиков, когда-либо живших на свете, это ничего бы не изменило. На мне лежит долг перед государством. — Станнис снова обвел рукой Расписной Стол. — Сколько в Вестеросе мальчиков? Сколько девочек? Сколько мужчин и женщин? Она говорит, что тьма пожрет их всех. Ночь, которой нет конца. Она толкует о пророчествах… герой, который возродится из моря, драконы, которые вылупятся из мертвого камня… толкует о приметах и клянется, что они указывают на меня. Я никогда не напрашивался на это, как и на то, чтобы стать королем. Но смею ли я пренебречь ее словами? — Зубы Станниса скрипнули. — Свою судьбу мы не выбираем, но долг свой исполнять обязаны, ведь так? Все мы, великие и малые, обязаны исполнять свой долг. Мелисандра клянется, что видела в своем пламени, как я выхожу на бой с силами тьмы со Светозарным в руке. Светозарный! — презрительно фыркнул Станнис. — Блестит он красиво, спору нет, но на Черноводной этот волшебный меч принес мне не больше пользы, чем обычная сталь. А вот дракон мог бы решить исход боя. Эйегон стоял некогда здесь, на моем месте, и смотрел на этот стол. Думаешь, мы называли бы его сегодня Эйегоном Завоевателем, не будь у него драконов?

— Ваше величество, но цена…

— Цена мне известна! Прошлой ночью, глядя в этот очаг, я тоже увидел кое-что в пламени. Я увидел короля с огненной короной на челе, и он горел… горел, Давос. Собственная корона пожирала его плоть и обращала его в пепел. Я не нуждаюсь в Мелисандре, чтобы это истолковать! И в тебе тоже! — Король переместился, и тень его упала на Королевскую Гавань. — Если уж Джоффри суждено умереть, то что такое жизнь одного бастарда по сравнению с королевством?

— Жизнь — это все, — тихо ответил Давос.

Станнис посмотрел на него, сцепив зубы, и наконец сказал:

— Ступай — не то опять договоришься до темницы.

Порой штормовые ветра дуют так сильно, что человеку остается только опустить паруса.

— Слушаюсь, ваше величество. — Давос поклонился, но Станнис, казалось, уже забыл о нем.

Давос вышел из Каменного Барабана на холод. Знамена щелкали на стенах под крепким восточным ветром. Пахло солью — морем. Он любил этот запах. Вот бы снова взойти на корабль, поднять паруса и поплыть на юг, к Марии и двум младшеньким. Он думал о них каждый день, а по ночам еще больше. Частью души он ничего так не желал, как забрать Девана и отправиться домой. Но он не мог. Пока не мог. Теперь он лорд и десница и не должен покидать своего короля.

Со стен на него вместо зубцов смотрели тысячи горгулий, все разные: грифоны, демоны, мантикоры, люди с бычьими головами, василиски, страшные псы — можно было подумать, что они выросли на стенах сами собой. А уж драконы встречались повсюду, куда ни глянь. Великий Чертог имел вид дракона, лежащего на брюхе, и входили туда через разверстую пасть. Кухня представляла собой дракона, свернувшегося клубком, и дым от печей выходил через его ноздри. Драконы-башни сидели или готовились взлететь. Ветрогон кричал, бросая вызов небесам, Морской Дракон безмятежно смотрел в морскую даль. Драконы помельче обрамляли ворота, драконьи когти торчали из стен, служа гнездами для факелов, каменные крылья окружали кузницу и оружейную, хвосты изгибались, образуя арки, мостики и внешние лестницы.

Давос часто слышал, что чародеи Валирии обрабатывали камень не теслом и долотом, как обычные каменщики, а огнем и магией, как горшечник, мнущий глину. А что, если это и правда настоящие драконы, обращенные в камень?

— Если красная женщина оживит их, замок обрушится, вот что. Хороши драконы, у которых нутро набито комнатами с мебелью, дымовыми трубами и шахтами для отхожих мест.

Давос оглянулся — рядом стоял Салладор Саан.

— Выходит, ты простил мне мое предательство, Салла?

Старый пират погрозил ему пальцем.

— Простить простил, но не забыл. Золото Коготь-острова могло стать моим — я чувствую себя старым и усталым, думая об этом. Когда я умру в нищете, мои жены и наложницы проклянут тебя, Луковый Рыцарь. Там, на острове, есть тонкие вина, которые я так и не отведал, и морской орел, которого Селтигар приучил взлетать с руки, и волшебный рог, вызывающий кракенов из пучины. Такой рог очень пригодился бы мне против тирошийцев и прочих надоедливых людишек. Но где он, этот рог? Его нет у меня, потому что король сделал моего старого друга своим десницей. — Салладор взял Давоса под руку. — Люди королевы не любят тебя, дружище, и я слышал, что некий десница решил окружить себя собственными людьми. Верно это?

«Слишком много ты слышишь, старый пират». Контрабандист должен разбираться в людях не хуже, чем в приливах и отливах, иначе он долго не проживет. Если люди королевы остаются рьяными приверженцами Владыки Света, то простое население острова потихоньку склоняется обратно к старым богам, которых они знали всю свою жизнь. В народе говорят, что Станнис околдован, что Мелисандра отвратила его от Семерых и заставила поклоняться демону теней и что — самый тяжкий из грехов — она и ее бог оказались бессильны. Некоторые рыцари и мелкие лорды придерживаются таких же мыслей. Давос выискивал и отбирал их столь же тщательно, как прежде подбирал свою команду. Лорд Джеральд Кавер храбро сражался на Черноводной, но после слышали, как он говорил, что Рглор, должно быть, слабый бог, если позволил карлику и мертвецу побить своих сторонников. Сир Эндрю Эстермонт — кузен короля и раньше служил у него оруженосцем. Бастард из Ночной Песни в битве командовал арьергардом — это благодаря ему Станнис сумел добраться до галей Салладора Саана и спастись, и бог, которому он поклоняется, — это Воин. Люди короля, а не королевы, однако Давос не намеревался хвастаться ими.

— Некий лиссенийский пират однажды сказал мне, что хороший контрабандист не должен бросаться в глаза, — сказал он. — Черные паруса, обвязанные тканью весла и команда, умеющая молчать.

— Немая команда еще лучше, — засмеялся лиссениец. — Большие сильные немтыри, не владеющие грамотой. Впрочем, я рад, что твою спину кто-то охраняет, дружище, — посерьезнел он. — Как по-твоему, отдаст король мальчика красной жрице? Один маленький дракончик мог бы положить конец этой большой войне.

Давос по старой привычке потянулся к своей ладанке, но не нашел ее.

— Он не сделает этого. Не поднимет руку на собственную кровь.

— Жаль, что лорд Ренли тебя не слышит.

— Ренли был изменником и мятежником, а Эдрик Шторм ни в чем не повинен. Его величество — человек справедливый.

— Поживем — увидим, — пожал плечами Салладор. — Вернее, ты увидишь, потому что я ухожу в море. В это самое время наглые контрабандисты бороздят Черноводный залив, даже не думая платить законную пошлину своему лорду. — Он хлопнул Давоса по спине. — Будь осторожен вместе со своими немыми друзьями. Ты взлетел высоко, но чем выше человек взбирается, тем дальше приходится падать.

Давос не переставал размышлять над его словами, поднимаясь на башню Морского Дракона в комнаты мейстера. Он и без Салладора знал, что поднялся чересчур высоко. Он даже грамоты не знает. И лорды презирают его. И в правлении он ничего не смыслит — какой из него десница? Его место на палубе корабля, а не в замке.

Он так и сказал мейстеру Пилосу.

— Не вы же капитан, — ответил тот. — Разве капитан не управляет своим кораблем? Он должен обходить опасные воды, ловить попутный ветер в свои паруса, знать, когда надвигается шторм, и уметь этот шторм выдержать. Это почти то же самое.

Пилос говорил это с добрыми намерениями, но Давоса его слова не убедили.

— Совсем не то же самое! Королевство — не корабль… к счастью, не то бы оно пошло ко дну с таким капитаном. Я знаю толк в воде, снастях и дереве, но какой мне от этого прок теперь? Где мне найти такой ветер, который принес бы короля Станниса на трон?

— Вы уже нашли его, милорд, — засмеялся на это мейстер. — Вы с легкостью развеяли мои пустые слова своим здравым смыслом. Думаю, его величество не напрасно остановил свой выбор на вас.

— Горе луковое, а не выбор, — буркнул Давос. — Десница должен быть знатным лордом, умным и ученым, полководцем или прославленным рыцарем…

— Сир Раэм Редвин был величайшим рыцарем своего времени, но десница из него получился хуже некуда. Молитвы септона Мармизона творили чудеса, но когда он стал десницей, все королевство начало молиться о его скорой кончине. Милс Смолвуд славился своим мужеством, сир Отто Хайтауэр — ученостью, лорд Ваттервелл — умом, но в десницах они все как один потерпели крах. Что до происхождения, то короли-драконы часто выбирали десниц среди собственных родичей и в итоге получали либо Бейелора Сломанное Копье, либо Мейегора Жестокого. Для сравнения вспомните септона Барта, сына кузнеца, которого Старый Король взял из библиотеки Красного Замка и который подарил стране сорок лет мира и процветания. Изучайте историю, лорд Давос, — улыбнулся Пилос, — и вы поймете, что ваши сомнения беспочвенны.

— Чтобы изучать историю, нужно уметь читать.

— Читать научиться способен всякий, милорд. Для этого не требуется ни волшебства, ни высокого происхождения. По приказу короля я учу грамоте вашего сына — если хотите, поучу и вас.

Давос не мог ответить отказом на столь любезное предложение. С тех пор он каждый день поднимался в покои мейстера на верхушке Морского Дракона и корпел над свитками и толстыми книгами, разбирая новые слова. От усилий у него начинала болеть голова. И он чувствовал себя не меньшим дураком, чем Пестрик. Девану не было еще и двенадцати, но он намного опередил отца, а для принцессы Ширен и Эдрика Шторма чтение было столь же естественным делом, как дыхание. В учении Давос казался себе младше любого из них, однако не сдавался. Он теперь королевский десница, а десница должен уметь читать.

Узкая извилистая лестница Морского Дракона была тяжким испытанием для мейстера Крессена после того, как он сломал бедро. Давосу до сих пор недоставало старика — и он думал, что Станнис должен чувствовать то же самое. Пилос, похоже, человек умный, старательный, и намерения у него хорошие, но он еще очень молод, и король не может полагаться на него так, как на Крессена. Старик провел рядом со Станнисом долгие годы… пока не вздумал сразиться с Мелисандрой и не поплатился за это жизнью.

Наверху Давос услышал тихий перезвон колокольчиков, безошибочно возвещавший о присутствии Пестряка. Дурак ждал свою принцессу за дверью как верный пес — рыхлый, сутулый, с татуировкой из красных и зеленых квадратов на широком лице, с жестяным, украшенным оленьими рогами ведром на голове. Колокольчики на рогах звенели при каждом его движении — то есть постоянно, потому что дурак почти не стоял на месте. Неудивительно, что мейстер выставил его за дверь на время урока Ширен.

— На дне морском старая рыба ест молодую, — сообщил дурак Давосу, со звоном покачивая головой. — Я знаю, я-то знаю.

— А здесь наверху молодая учит старую. — Давос никогда не чувствовал себя таким древним старцем, как усаживаясь за урок. Все, наверное, обстояло бы иначе, если бы его учил престарелый мейстер Крессен, но Пилос ему в сыновья годится.

Мейстер сидел за своим длинным столом, заваленным книгами и пергаментами, напротив трех своих учеников: мальчики по бокам, Ширен в середине. Давос до сих пор испытывал великое удовольствие, видя своего отпрыска в обществе принцессы и королевского бастарда. Теперь Деван будет лордом, а не просто рыцарем. Лордом Дождливого Леса. Давос гордился этим больше, чем собственным титулом. Деван и читать умеет, и писать, как будто и родился для такой доли. Пилос постоянно хвалит его за усердие, а мастер над оружием говорит, что с мечом и копьем Деван тоже делает успехи. Кроме того, он набожный парнишка. «Мои братья ушли в Чертоги Света и теперь сидят рядом с Владыкой, — сказал он, услышав от Давоса о смерти четырех своих старших братьев. — Я буду молиться за них у ночных костров, и за тебя тоже, отец, чтобы свет Владыки сопровождал тебя до конца твоих дней».

— Доброе утро, отец, — сказал мальчик. Он стал очень похож на Дейла в таком же возрасте. Старший в то время, конечно, не одевался так нарядно, но у них те же квадратные лица, тот же прямой взгляд карих глаз, те же тонкие, разлетающиеся каштановые волосы. Щеки и подбородок Девана покрыты светлым пушком вроде того, какой бывает на персике, и он очень гордится своей «бородой» — как и Дейл когда-то. Из трех детей, сидящих за столом, Деван старший, но Эдрик выше его на три дюйма и шире в груди и плечах.

В этом он сын своего отца. Мало того — по утрам он усердно упражняется с мечом и щитом. Те, кто знал Роберта и Ренли детьми, говорят, что мальчик похож на них больше, чем когда-либо походил Станнис: у него их угольно-черные волосы, синие глаза, такой же рот, челюсть и скулы. Только уши выдают, что его мать — урожденная Флорент.

— Доброе утро, милорд, — повторил приветствие Эдрик. При всем его буйном и гордом нраве мейстеры, кастеляны и мастера над оружием, воспитавшие его, крепко внушили ему правила учтивого поведения. — Вы идете от дяди? Как поживает его величество?

— Хорошо, — солгал Давос. Если по правде, вид у короля изнуренный, но мальчика этим незачем отягощать. — Надеюсь, я не помешал вашему уроку.

— Мы уже закончили, милорд, — сказал мейстер Пилос.

— Мы читали о короле Дейероне Первом. — Ширен — милое, грустное, ласковое дитя, но далеко не красавица. Станнис наделил ее своей квадратной челюстью, Селиса — флорентовыми ушами, а жестокий промысел богов добавил к этому еще и серую хворь в младенчестве. Болезнь покрыла щеку и часть шеи девочки серой чешуей, но пощадила ее жизнь и зрение. — Он завоевал Дорн, и его называли Молодым Драконом.

— Он поклонялся ложным богам, — сказал Деван. — Но во всем остальном был великий король и отважный воин.

— Верно, — согласился Эдрик, — но мой отец был еще отважнее. Молодой Дракон никогда не выигрывал три сражения за один день.

Принцесса широко раскрыла глаза.

— А дядя Роберт выиграл?

— Да. Это было, когда он приехал домой, чтобы созвать знамена. Лорды Грандисон, Кафферен и Фелл хотели соединить свои силы у Летнего Замка, чтобы идти на Штормовой Предел, но отец узнал об этом и тотчас же выступил туда со всеми своими рыцарями и оруженосцами. Заговорщики подходили к Летнему Замку поочередно, и он побивал их поодиночке, не давая им объединиться. Лорда Фелла он убил в единоборстве и взял в плен его сына по прозвищу Серебряный Топор.

— Так все и было? — спросил Деван у мейстера.

— Я же говорю, что так! — ответил прежде мейстера Эдрик. — Он побил их всех и сражался так отважно, что лорды Грандисон и Кафферен после перешли к нему, и Серебряный Топор тоже. Отца ни разу никто не побеждал.

— Не нужно хвастаться, Эдрик, — сказал мейстер. — Король Роберт тоже бывал побежденным, как всякий другой человек. Лорд Тирелл победил его у Эшфорда, и на турнирах он часто терпел поражение.

— Но побеждал он чаще, чем проигрывал. И он убил принца Рейегара на Трезубце.

— Это верно, — согласился мейстер. — Но теперь я должен заняться лордом Давосом, который так терпеливо ждал нас. «Завоевание Дорна» мы продолжим читать завтра.

Принцесса Ширен и мальчики учтиво попрощались и вышли, а мейстер Пилос придвинулся к Давосу.

— Быть может, вы тоже попробуете прочесть отрывок из «Завоевания Дорна», милорд? — Мейстер подвинул к себе тонкую книгу в кожаном переплете. — Король Дейерон пишет с изящной простотой, и его история изобилует кровью, битвами и отвагой. Ваш сын просто поглощен ею.

— Моему сыну еще двенадцати не минуло, а я десница короля. Дайте мне, пожалуйста, какое-нибудь письмо.

— Как вам угодно, милорд. — Мейстер порылся в пергаментах на столе. — Новых писем нет — разве что старое…

Давос любил хорошие истории не хуже кого другого, но Станнис сделал его десницей не для того, чтобы он получал удовольствие. Его первый долг — помогать королю в государственных делах, а для этого он должен уметь понимать слова, которые приносят вороны. А лучший способ научиться чему-то, это засучить рукава и взяться за дело, будь то паруса или свитки.

— Вот это, пожалуй, подойдет. — Пилос подал ему письмо.

Давос расправил небольшой помятый листок и прищурился, разбирая крошечные буковки. Глазам его, не говоря о прочем, чтение давалось трудно. Может, в Цитадели вручают призы мейстерам, которые пишут мельче других? Пилоса эта мысль рассмешила, однако…

— П… пяти королям. — Давос споткнулся на слове «пять», которое не часто видел написанным. — Король… за… за Стеной идет на юг. Он видит…

— Ведет.

— Ведет большое войско оди… одичалых. Лорд М… Мормонт прислал… прислал ворона из Зар… Зач…

— Зачарованного леса. — Мейстер подчеркнул строчку пальцем.

— Зачарованного леса. Он под… вергся… нападению?

— Да.

Довольный Давос устремился дальше.

— Др… другие птицы вернулись без писем. Мы… боимся… что Мормонт погиб со всеми… своими людьми. Мы боимся, что Мормонт погиб со всеми своими людьми. — До Давоса внезапно дошел смысл прочитанного. Он перевернул письмо — на нем остались следы печати из черного воска. — Оно из Ночного Дозора. Мейстер, король Станнис видел это письмо?

— Я показал его лорду Алестеру, как только оно пришло. Десницей тогда был он. Думаю, он обсудил его с королевой. Я спросил, не хочет ли он ответить, а он посоветовал мне не быть дураком. «У его величества недостает людей даже для сражений с собственными врагами — что уж там говорить об одичалых», — сказал он.

Тоже верно — и это обращение к пяти королям определенно разгневает Станниса.

— Только умирающий с голоду стал бы просить хлеб у нищего, — пробормотал Давос.

— Прощу прощения, милорд?

— Так однажды сказала моя жена. — Давос побарабанил обрубленными пальцами по столу. Впервые он увидел Стену, будучи меньше Девана — тогда он плавал на «Бродячей кошке» у Роро Угориса, тирошийца, известного во всем Узком море как Слепой Бастард, хотя ни слепым, ни бастардом он не был. Роро прошел мимо Скагоса в Студеное море, завернул по дороге в сотню маленьких бухт, никогда прежде не видевших торгового судна. Он выгружал там сталь, мечи, топоры, шлемы, добротные кольчуги, а брал меха, моржовую кость, янтарь и обсидиан. «Бродячая кошка» отправилась назад с битком набитыми трюмами, но в Тюленьем заливе три черные галеи окружили ее и привели в Восточный Дозор. Они лишились груза, а Бастард — головы за то, что продавал оружие одичалым.

Став контрабандистом, Давос и сам заходил в Восточный Дозор. Черные братья были опасными врагами, но корабли, не имевшие на борту незаконного груза, принимали хорошо. Однако Давос, даже получая от них плату за свои товары, никогда не забывал, как покатилась голова Слепого Бастарда по палубе «Бродячей кошки».

— Мальчишкой я встречался с одичалыми, — сказал он мейстеру Пилосу. — Они были честные воры и не умели торговаться. Один умыкнул нашу корабельную девку. В общем, люди как люди — одни получше, другие похуже.

— Люди везде одинаковы, — согласился мейстер. — Вернемся к нашему чтению, милорд десница?

Десница, да. Десница короля. Но Станнис — король Вестероса только по имени, на самом деле он — король Расписного Стола. Ему принадлежат Драконий Камень и Штормовой Предел, и он поддерживает весьма ненадежный союз с Салладором Сааном, но это все, что у него есть. Как может Дозор надеяться на какую-то помощь от него. Или они не знают, что он так слаб и что дело его проиграно?

— Вы уверены, что Станнис не читал этого письма? И Мелисандра тоже?

— Уверен. Вы думаете, мне следует показать его им?

— Нет, — не колеблясь, ответил Давос. — Вы исполнили свой долг, показав его лорду Алестеру. — Если бы Мелисандра знала об этом письме… Как это она сказала? «Тот, чье имя нельзя называть, собирает свое войско, Давос Сиворт. Грядет великий холод и ночь, которой нет конца».

А Станнис видел в пламени кольцо факелов в снегу и ужас, царящий за его пределами.

— Милорд, вам нехорошо? — спросил Пилос.

Я боюсь, мейстер, мог бы ответить он. Давос вспомнил сказку, которую рассказал ему Салладор Саан, — как Азор Ахаи закалил Светозарный, пронзив им сердце своей любимой жены. Он пожертвовал жизнью жены, чтобы сразиться с тьмой. Если Станнис — возрожденный Азор Ахаи, не значит ли это, что Эдрику Шторму уготована участь Ниссы-Ниссы?

— Я просто задумался, мейстер. Прошу прощения. — Какой вред будет от того, что король одичалых завоюет Север? Станнису Север все равно не принадлежит. И могут ли ожидать от него защиты люди, отказавшиеся признать его королем? — Дайте-ка мне другое письмо, — отрывисто попросил Давос. — Это слишком…

— Трудное? — подсказал Пилос.

Грядет великий холод и ночь, которой нет конца.

— Слишком тревожное. Дайте другое, пожалуйста.

Джон

Они проснулись от дыма: горел Кротовый городок.

Джон Сноу смотрел на растущий серый столб с вершины Королевской башни, опираясь на подбитый мягким костыль, которым снабдил его мейстер Эйемон. После его побега Стир потерял надежду взять Черный Замок врасплох, но все равно — зачем же предупреждать о своем приближении столь откровенно? Если мы и погибнем, думал Джон, то никто по крайней мере не будет убит в своей постели. Хотя бы это мне удалось.

Нога все еще дьявольски болела, когда он на нее опирался. Понадобилась помощь Клидаса, чтобы одеться этим утром в чистое и зашнуровать сапоги — а когда они справились с этим делом, Джону захотелось утопиться в маковом молоке. Вместо этого он довольствовался половиной чаши сонного вина, полоской ивовой коры и костылем. На Подветренном кряже горел сигнальный костер, и Дозор нуждался в каждом из своих людей.

— Я могу сражаться, — заявил Джон, когда его попытались остановить.

— Выходит, нога у тебя зажила? — хмыкнул Нойе. — И можно пнуть тебя по ней?

— Лучше не надо. Она не гнется, но я могу на ней ковылять, и драться тоже смогу, если я тебе нужен.

— Мне нужен каждый, кто знает, каким концом копья тыкать в одичалых.

— Я знаю: острым. — Что-то в этом роде Джон сказал когда-то своей сестренке.

Нойе потер щетину на подбородке.

— Может, и ты сгодишься. Поставим тебя на башню с длинным луком, но если ты сверзишься оттуда, не приходи ко мне жаловаться.

Королевский тракт вился на юг через бурые каменистые поля и выметенные ветром холмы. Еще до исхода дня по этой дороге сюда придет магнар со своими теннами: топоры и копья в руках, щиты из кожи и бронзы за спинами. С ними придут Кригг-Козел, Кворр, Чирей. Игритт тоже придет. Одичалые никогда не были Джону друзьями, он не позволял себе подружиться с ними, но она…

Он чувствовал боль в том месте, где ее стрела пронзила ему бедро. Ему вспоминались глаза старика и черная кровь, хлынувшая из его горла под рев бури. Но ярче всего он помнил пещеру, и обнаженную Игритт при свете факела, и вкус ее губ. «Игритт, не приходи сюда. Ступай на юг с набегом или спрячься в одной из тех круглых башен, что так тебе полюбились. Здесь ты не найдешь ничего, кроме смерти».

Через двор от Джона, на крыше старой Кремневой Казармы один из лучников, развязав штаны, мочился в просвет между зубцами. По сальным ярко-рыжим волосам Джон признал в нем Малли. На других крышах и башнях тоже виднелись люди в черном — однако из каждых десяти девять были набиты соломой. Донал Нойе называл их вороньими пугалами. «Только вороны-то — это мы, — думал Джон. — И многие уже вполне достаточно напуганы».

Соломенных солдат, как их ни называй, придумал сделать мейстер Эйемон. Бриджей, кафтанов и рубах у них в кладовых куда больше, чем людей в замке, так почему бы не набить их соломой и не выставить напоказ? Нойе водрузил их на каждой башне и в половине окон. Некоторые даже держали в руках копья и арбалеты, нацеленные вниз. Есть надежда, что тенны увидят их еще издали и решат, что Черный Замок чересчур хорошо защищен, чтобы на него нападать.

Королевскую башню вместе с Джоном обороняли шестеро пугал и двое живых братьев. Глухой Дик Фоллард, сидя на крепостном зубце, тщательно чистил и смазывал механизм своего арбалета, чтобы вороток вращался без усилий, а парень из Староместа беспокойно расхаживал вдоль парапета, оправляя одежду на пугалах. Может, он думает, что они будут лучше сражаться, если сделать их покрасивее, а может, ожидание дается ему так же тяжело, как и Джону.

Он говорит, что ему восемнадцать — значит, он старше Джона, но при этом зелен, как летняя трава. Одет он в шерсть, кольчугу и вареную кожу, как и все остальные, но зовут его Атласом — это имя он получил в борделе, где родился и вырос. Он красив, как девушка, со своими темными глазами, нежной кожей и иссиня-черными локонами, но руки у него после полугода в Черном Замке огрубели, и Нойе говорит, что он неплохо стреляет из арбалета, только хватит ли у него мужества встретить то, что им предстоит?

Джон захромал по крыше, опираясь на костыль. Королевская башня не самая высокая в замке: эта честь принадлежит ветхому Копью, хотя Отелл Ярвик и говорит, что оно того и гляди рухнет. И укреплена она не лучше других — Сторожевую у Королевского тракта взять будет потруднее. Но она достаточно высока, достаточно сильна и удачно расположена по отношению к Стене, поскольку смотрит на ворота и деревянную лестницу.

Увидев Черный Замок впервые, Джон удивился, у кого это хватило ума построить замок без крепостных стен. Как же его оборонять?

«А никак, — ответил ему дядя. — В том-то и суть. Ночной Дозор, согласно уставу, не участвует в междоусобицах, но среди лордов-командующих встречались такие, чья гордость, господствуя над рассудком, побуждала их нарушать присягу и чье честолюбие едва не погубило нас всех. Рансел Хайтауэр пытался передать Дозор в наследство своему бастарду. Родрик Флинт возмечтал сделаться Королем за Стеной. Тристан Мадд, Безумный Марк Ранкенфелл, Робин Хилл… известно ли тебе, что шестьсот лет назад командиры Снежных Врат и Твердыни Ночи ополчились друг на друга? А когда лорд-командующий попытался их образумить, объединились, чтобы убить его? Пришлось вмешаться Старку из Винтерфелла, в итоге чего оба они лишились головы. Старку это удалось без труда, поскольку их крепости не были укреплены. До Джиора Мормонта в Дозоре сменилось девятьсот девяносто шесть лордов-командующих, и в большинстве своем они были людьми отважными и порядочными — но бывали у нас и трусы, и глупцы, свои тираны и свои безумцы. Мы выжили лишь потому, что лорды и короли Семи Королевств знали, что для них мы угрозы не представляем, кто бы нами ни командовал. Единственный наш враг находится на севере, а там у нас есть Стена».

Но теперь, думал Джон, враг перебрался через Стену и надвигается на нас с юга, а лорды и короли Семи Королевств забыли о нас. Мы оказались между молотом и наковальней. Без укреплений Черный Замок удержать нельзя, и Донал Нойе понимает это не хуже любого другого. «От замка им пользы никакой, — сказал оружейник своему маленькому гарнизону. — Пусть берут все — кухню, трапезную, конюшни и даже башни. Мы поднимем все оружие и побольше припасов на вершину Стены и сосредоточим все силы на воротах».

В конце концов замок все-таки укрепили, воздвигнув полукруглое заграждение десятифутовой вышины из камней, бочек с солониной, ящиков с гвоздями, рулонов черной шерстяной материи, бревен, досок, обожженных кольев и множества мешков с зерном. Это сооружение прикрывало два места, которые нуждались в защите больше всего: ворота в Стене и деревянную лестницу, которая взбиралась на Стену, как подвыпившая молния, поддерживаемая балками из цельных, врезанных в лед древесных стволов.

Последние кротогородцы как раз поднимались по ней, сопровождаемые братьями Дозора. Гренн нес на руках маленького мальчика, Пип, двумя пролетами ниже, поддерживал старика. Самые старые ждали внизу, когда за ними опустится клеть. Женщина тащила двух детишек, по одному на каждой руке, а старший карабкался следом за ней. В двухстах футах над ними Небесная Сью и Леди Мелиана (никакая, конечно, не леди) стояли на площадке и смотрели на юг. Оттуда им видно дым гораздо лучше, чем Джону. Что-то будет с поселянами, которые остались в городке? Всегда найдутся такие, слишком упрямые, глупые или храбрые, чтобы спасаться бегством — они предпочитают сразиться, спрятаться или склонить колено. Может, тенны их и пощадят.

Лучше всего было бы атаковать первыми. С полусотней конных разведчиков одичалых можно порубить прямо на дороге. Но у них нет пятидесяти разведчиков, а лошадей и половины не наберется. Гарнизон так и не вернулся. Кто знает, где он и добрались ли до него хотя бы посланные Нойе верховые?

Гарнизон — это они, какие ни на есть. Те, кого Боуэн Мурш оставил в замке — это старики, калеки и зеленые юнцы, как верно сказал Донал Нойе… Одни из них теперь вкатывают бочки на лестницу, другие заняли места на баррикаде. Крепкий старикан Кегс, медлительный как всегда, Пустой Сапог, бодро ковыляющий на своей деревяшке, полусумасшедший Пустышка, воображающий себя Флорианом-Дураком, Дорниец Дилли, Рыжий Алин из Розового леса, Молодой Хенли (которому порядком за пятьдесят), Старый Хенли (которому далеко за семьдесят), Волосатый Хел, Пегий Пат из Девичьего Пруда. Одни, видя Джона на Королевской башне, машут ему, другие отворачиваются. Его все еще считают предателем. Нелегко пить из этой чаши, но Джон не может их упрекать. Он бастард, а бастарды, как всем известно, переменчивы и ненадежны по натуре, ибо родились от похоти и обмана. И он нажил себя в Черном Замке не меньше врагов, чем друзей. Взять хоть Раста. Джон однажды пригрозил напустить на него Призрака, если тот не перестанет мучить Сэмвела Тарли, и Раст этого не забыл. Теперь он сгребает под лестницу сухие листья, но при каждом удобном случае бросает на Джона злобные взгляды.

— Нет, — заорал Донал Нойе на трех кротогородцев внизу. — Смолу к вороту, масло на лестницу, арбалетные стрелы на четвертую, пятую и шестую площадки, копья на первую и вторую. Сало под лестницу, да, вот сюда, за доски. Бочонки с мясом — для заграждения. Ну вы, мужичье вшивое, шевелитесь!

Голос у него, как у лорда. Отец всегда говорил, что для военачальника легкие не менее важны, чем правая рука. «Каким бы храбрым или талантливым ни был полководец, от этого не будет толку, если его команды никто не услышит», — говорил сыновьям лорд Эддард, поэтому Робб с Джоном забирались на башни Винтерфелла и орали друг на дружку через двор. Но Донал Нойе запросто перекрыл бы их обоих. Кротогородцы испытывают перед ним настоящий ужас, оно и понятно — ведь он грозится им головы оторвать.

Три четверти жителей городка вняли предупреждению Джона и пришли искать защиты в Черном Замке. Нойе объявил им, что все мужчины, способные держать копье или махать топором, будут оборонять баррикаду, а нет — так пусть катятся восвояси и договариваются с теннами сами. Он опустошил арсенал, чтобы вооружить их хорошей сталью: большими обоюдоострыми топорами, острыми кинжалами, длинными мечами, булавами и палицами. Некоторые из них, когда их одели в кожаные кафтаны с заклепками и кольчуги, снабдили поножами и латными воротниками, чтобы сохранить головы на плечах, стали похожи на настоящих солдат — особенно если прищуриться и свет не слишком яркий.

Женщин и детей Нойе тоже запряг в работу. Те, кто еще не дорос до боя, будут носить воду и поддерживать костры, повитуха поможет мейстеру Эйемону и Клидасу с ранеными, а к Трехпалому Хоббу нагнали столько помощников, чтобы крутить вертела, мешать в котлах и резать лук, что ему их девать некуда. Две девицы из борделя даже предложили себя в качестве воинов и доказали, что умеют обращаться с арбалетом, чем заслужили себе место на лестнице в сорока футах над землей.

— Холодно. — Атлас спрятал руки под мышки внутри плаща. Щеки у него пылали румянцем.

Джон заставил себя улыбнуться.

— В Клыках Мороза — вот где холодно, а у нас просто свежий осенний денек.

— Надеюсь тогда, что в жизни не увижу ваших Клыков Мороза. В Староместе я знал одну девушку — она любила пить вино со льдом. Только там льду и место, в вине то есть. — Атлас хмуро посмотрел на юг. — Как вы думаете, милорд, соломенные солдаты их напугают?

— Будем надеяться. — Джон полагал, что это возможно… но скорее всего одичалые задержались в Кротовом городке, только чтобы пограбить. А может быть, Стир ждет наступления ночи, чтобы напасть под покровом тьмы.

День перевалил за середину, но тенны так и не появились на Королевском тракте. Зато на башенной лестнице послышались шаги, и из люка вылез Оуэн Олух, красный и запыхавшийся. Под мышками он нес корзинку со сдобными булочками и круг сыра, в руке болтался мешочек с изюмом.

— Хобб велел покормить вас, чтоб не оголодали тут наверху.

Покормить напоследок, быть может?

— Передай ему от нас спасибо, Оуэн.

Дик Фоллард был глух как пень, но обоняние у него работало. Порывшись в корзине, он выудил булочку — теплую, только из печки. Нашелся там и горшочек с маслом, которое Дик намазал на булку кинжалом.

— С изюмом, — радостно объявил он. — И с орехами. — Говорил он косноязычно, но довольно понятно для тех, кто привык к его речи.

— Можешь и мою долю взять, — сказал Атлас. — Я не голоден.

— Поешь, — сказал парню Джон. — Неизвестно, когда нам еще представится такой случай. — Сам он съел две булочки, испеченные с кедровыми орехами, изюмом и сушеными яблоками.

— Так придут одичалые сегодня или нет, лорд Сноу? — спросил Оуэн.

— Скоро сам узнаешь. Если рога затрубят — значит, идут.

— Ага. Коли одичалые — два раза должны протрубить. — Оуэн, высокий, добродушный, с льняными волосами, не знает устали в работе. Он на удивление хороший плотник и умеет налаживать катапульты, но сам охотно рассказывает всем, что в детстве мать уронила его головой на пол и от этого половина мозгов из ушей вытекла.

— Ты помнишь, что надо делать? — спросил его Джон.

— Идти на лестницу — так Донал сказал. Я должен стать на третьей площадке и стрелять из арбалета в одичалых, если они полезут через завал. На третьей площадке — раз, два, три. Если одичалые нападут, король придет к нам на подмогу, правда? Он могучий воин, король Роберт. Он непременно придет. Мейстер Эйемон послал к нему птицу.

Какой прок говорить ему, что Роберт Баратеон умер? Оуэн сразу забудет об этом, как и прежде забывал.

— Верно, послал, — подтвердил Джон, и Оуэна это, похоже, порадовало.

Мейстер Эйемон разослал много птиц… и не одному королю, а четырем. Одичалые у ворот, говорилось в письме. Государство в опасности. Шлите всю помощь, какую только можете, в Черный Замок. Мейстер отправил воронов и в Цитадель, и к полусотне знатных лордов в их замках. Лучшая их надежда — это Север, и туда Эйемон послал двух птиц. К Амберам и Болтонам, в замок Сервин и Торрхенов Удел, в Кархолд и Темнолесье, на Медвежий остров, в Старый Замок, Вдовий Дозор, Белую Гавань, Барроутон и Родники, в горные поселения Лиддлей, Барли, Норри, Харклеев и Вуллов. Одичалые у ворот. Север в опасности. Приходите со всей своей силой.

Но если у воронов есть крылья, то у королей и лордов их нет. Если помощь и придет, то не сегодня.

Когда перевалило за полдень, дым от Кротового городка рассеялся и южный небосклон снова стал ясным. Хорошо, что туч нет. Дождь или снег гибельны для защитников замка.

Мейстер Эйемон с Клидасом поднялись в клети на Стену, где нашли убежище многие женщины Кротового городка. Люди в черных плащах расхаживали по крышам, перекликаясь через дворы. Септон Селладор собрал защитников баррикады на молитву и воззвал к Воину о ниспослании им силы. Глухой Дик Фоллард свернулся под плащом и уснул. Атлас прошел по кругу не меньше сотни лиг. Стена проливала слезы, и солнце ползло по безоблачному небу. Ближе к вечеру Оуэн притащил на башню ковригу черного хлеба и ведро с густой похлебкой из баранины, эля и лука. Ради нее даже Дик проснулся. Они съели все без остатка и подчистили хлебом стенки и дно ведра. К этому времени солнце опустилось совсем низко, и густые черные тени пролегли через замок.

— Зажги костер, — сказал Джон Атласу, — и налей масла в котелок.

Сам он спустился вниз, чтобы запереть дверь, а заодно и размять ногу. Вскоре он понял, что совершил ошибку, но все-таки доковылял до конца. Дверь в Королевской башне дубовая, с железными заклепками. На некоторое время она задержит теннов, но не остановит их, если они решат вломиться внутрь. Джон вставил в гнезда засов, посетил отхожее место — больше такой возможности могло не представиться — и потащился обратно наверх, гримасничая от боли.

Западный край неба стал похож на кровоподтек, но выше стояла густая, переходящая в пурпур синева и начинали зажигаться звезды. Джон сел между двумя зубцами в компании соломенного чучела и стал смотреть, как скачет по небу Жеребец. Или это Рогатый Лорд? Он хотел бы знать, где теперь Призрак и где Игритт — но мысли о ней ведут к безумию.

Они, конечно же, пришли ночью, как всегда делают воры и убийцы.

Когда затрубили рога, Атлас обмочился, но Джон притворился, что не заметил этого.

— Ступай потряси Дика, — сказал он парню, — не то он весь бой проспит.

— Мне страшно. — Лицо Атласа белело в темноте как мел.

— Им тоже. — Джон прислонил костыль к парапету и взял свой длинный лук, толстый и гладкий, из дорнийского тиса. Согнув его, он натянул тетиву. — Не трать попусту стрел, пока не будешь уверен, что попадешь, — сказал он Атласу, который разбудил Дика и вернулся к нему. — У нас их тут много, но это не значит, что им конца не будет. А как будешь перезаряжать, прячься за зубцом, а не за чучелом. Они соломенные, и стрела их запросто пробьет. — Дику Джон ничего не стал говорить. Дик умеет читать по губам, если света достаточно, и ему не наплевать на то, что ты говоришь, то к чему утруждаться? Глухой сам знает, что ему делать.

Они заняли позиции по трем сторонам круглой башни. Джон повесил на пояс колчан и достал стрелу — черную, с серым оперением. Пристроив ее на тетиву, он вспомнил, как Теон Грейджон сказал однажды после охоты: «У вепря есть клыки, у медведя когти, но опаснее гусиного серого пера ничего нет».

В охотничьем мастерстве Джон даже наполовину не дотягивал до Теона, но с длинным луком обращаться умел. Темные фигуры внизу крались вокруг оружейной, прижимаясь спинами к камню, но он видел их недостаточно хорошо, чтобы решиться на выстрел. Вдалеке слышались крики, и лучники на сторожевой башне пускали стрелы вниз. О том, что происходит на таком большом расстоянии, Джон мог не заботиться — но вскоре три тени отделились от старой конюшни, стоящей всего в пятидесяти ярдах. Джон встал на зубец, поднял лук и прицелился. Одичалые двигались бегом, и он вел их, выжидая…

Он отпустил тетиву, и стрела с легким шорохом улетела прочь. Миг спустя послышался глухой стон. Теперь через двор бежали только две тени. Джон достал вторую стрелу, но слишком поспешил с выстрелом и промахнулся. Когда он прицелился снова, одичалые успели скрыться. Он стал искать другую цель и нашел целых четыре — они огибали пустую башню лорда-командующего. При луне блестели их топоры, копья и мрачные эмблемы на круглых кожаных щитах: черепа, кости змеи, медвежьи когти, страшные демонские личины. Эти из вольного народа. Тенны носят щиты из черной вареной кожи с бронзовым ободом и нашлепками, без всяких украшений. Эти внизу — щиты лазутчиков, плетеные и более легкие.

Джон, приложив оперение к уху, прицелился и выстрелил и тут же снова натянул тетиву. Первая стрела попала в щит с медвежьими когтями, вторая — в чье-то горло, и одичалый с криком упал. Слева от Джона с глухим «трум» сработал арбалет Глухого Дика, а миг спустя выстрелил и Атлас.

— Есть! — хрипло выкрикнул он. — Прямо в грудь угодил.

— Бей снова, — отозвался Джон.

Теперь ему не приходилось искать мишени — только выбирай. Он сбил одичалого лучника, который сам натягивал тетиву, и выстрелил в другого, рубившего топором дверь башни Хардина. На этот раз Джон промахнулся, но стрела вонзилась в дуб, и одичалый сразу бросил свое занятие. Когда он побежал прочь, Джон узнал в нем Чирея. Старый Малли с крыши Кремневой Казармы попал ему в ногу, и одичалый уполз, истекая кровью. По крайней мере хоть на свои чирьи жаловаться перестанет.

Колчан опустел. Джон пошел за другим и стал у другого зубца, рядом с Диком. Он пускал три стрелы на каждый выстрел глухого — в этом и состоит преимущество длинного лука. Многие утверждают, что арбалет бьет сильнее, зато перезаряжать его — целая история. Одичалые перекликались между собой, и где-то на западе затрубил рог. В мире не было ничего, кроме лунного света и тени, время измерялось сгибанием лука, натягиванием тетивы и выстрелом. Стрела одичалого оцарапала горло соседнего соломенного солдата, но Джон едва это заметил. Выставьте мне под выстрел магнара теннов, молил он отцовских богов. Его Джон по крайней мере мог ненавидеть без усилий. Отдайте мне Стира.

Пальцы начинали неметь, из большого сочилась кровь, но Джон продолжал свое дело. Вспышка пламени привлекла его внимание, и он, взглянув туда, увидел, что загорелась дверь трапезной. Через несколько мгновений огонь охватил все большое бревенчатое строение. Джон знал, что Трехпалый Хобб со своими помощниками теперь на Стене, но тем не менее его словно в живот двинули.

— ДЖОН, — гаркнул Глухой Дик, — оружейная! — Одичалые влезли на крышу, и у одного был факел. Дик вскочил на зубец, прижал арбалет к плечу и выстрелил в одичалого с факелом.

Он промахнулся, но какой-то лучник снизу нашел свою цель.

Фоллард, не издав ни звука, свалился с башни вниз головой. До земли было сто футов. Джон выглянул из-за соломенного солдата, стараясь определить, откуда стреляли. В тот же миг тело Дика ударилось оземь, и Джон футах в десяти от него разглядел кожаный щит, потрепанный плащ и гриву густых рыжих волос. Счастливица, награжденная поцелуем огня. Джон поднял лук, но пальцы не слушались его, и она исчезла столь же внезапно, как появилась. Выругавшись, Джон пустил стрелу в одичалых на крыше оружейной, но тоже не попал.

Теперь загорелась и восточная конюшня — оттуда валил дым и летели клочья горящего сена. Вот провалилась крыша, и пламя взревело так, что почти заглушило боевые рога теннов. Полсотни их тесным строем шло по Королевскому тракту, держа щиты над головами. Другие тем временем бежали через огород и мощеный двор, в обход старого колодца. Трое взломали дверь в жилище мейстера Эйемона. На вершине Молчаливой башни стальные мечи вели отчаянную битву с бронзовыми топорами. Танец становился все горячее.

Джон доковылял до Атласа и схватил его за плечо, крикнув:

— За мной. — Вместе они перешли к северному парапету, выходящему на ворота и баррикаду Донала Нойе. Тенны в полушлемах, с бронзовыми дисками на длинных кожаных рубахах, поспели туда раньше них. Топоры у них были бронзовые, а кое у кого и каменные. Листообразные наконечники коротких копий отливали красным при свете горящей конюшни. Крича что-то на древнем языке, они ринулись на баррикаду. Копья кололи, топоры рубили, зерно и брызги крови взлетали в воздух. С лестницы на теннов сыпались стрелы из луков и арбалетов.

— Что нам делать? — крикнул Атлас.

— Убивать их, — прокричал в ответ Джон с черной стрелой в руке.

Ни один лучник не мог пожелать себе лучшей цели. Тенны лезли через мешки и бочонки спинами к Королевской башне. Джон и Атлас случайно выбрали одного и того же одичалого, уже добравшегося до верха баррикады. Стрела из лука попала ему в шею, из арбалета — между лопатками. Миг спустя чей-то меч полоснул его по животу, и тенн повалился на лезущих сзади. Колчан Джона снова опустел. Оставив Атласа перезаряжать арбалет, он пошел за новым, но не успел сделать и трех шагов, как люк перед ним распахнулся. Проклятие! Он не слышал даже, как взломали дверь.

Раздумывать или звать на помощь было некогда. Джон бросил лук, достал из-за плеча Длинный Коготь и рубанул по вынырнувшей из люка макушке. Бронза — не преграда для валирийской стали. Меч, разрубив шлем, вошел глубоко в череп, и тенн полетел вниз. По крикам Джон понял, что с ним были и другие. Отступив назад, он кликнул Атласа. Следующий тенн, показавшийся из люка, получил стрелу в лицо и тоже скрылся.

— Масло, — скомандовал Джон. Вдвоем они надели толстые стеганые рукавицы, лежащие наготове у костра, подняли тяжелый котелок с кипящим маслом и опрокинули его на теннов. Джон еще в жизни не слышал таких жутких воплей, Атлас же выглядел так, будто его сейчас вырвет. Джон захлопнул ногой люк, задвинул на него чугунный котел и тряхнул Атласа. — После поблюешь. Пошли.

Их не было у парапета всего несколько мгновений, но внизу уже все успело перемениться. Дюжина черных братьев и несколько кротогородцев еще бились на вершине баррикады, но одичалые теснили их по всему заграждению. Один проткнул копьем живот Раста с такой силой, что поднял парня на воздух. Молодой Хенли погиб, Старый Хенли умирал, окруженный врагами. Пустышка рубил мечом, смеясь как полоумный — он перескакивал с бочки на бочку. И плащ хлопал у него за спиной. Бронзовый топор подсек его под колено, и смех перешел в булькающий вопль.

— Они вот-вот прорвутся, — сказал Атлас.

— Уже прорвались, — ответил Джон.

Все произошло очень быстро. Сперва дрогнул один кротогородец, за ним другой, и все поселяне, бросая оружие, побежали с баррикады. Братьев было слишком мало, чтобы выстоять без них. Джон видел, как они пытаются сомкнуться и отойти назад, но одичалые навалились на них, и они тоже обратились в беспорядочное бегство. Дорниец Дилли, споткнувшись, упал, и тенн с размаху вонзил копье ему в спину. Медлительный одышливый Кегс уже почти добрался до нижней ступеньки лестницы, когда тенн схватил его за плащ и развернул к себе… но стрела из арбалета остановила тенна, не дав ему опустить свой топор.

— Есть, — крикнул Атлас, а Кегс пополз вверх по лестнице на четвереньках.

Ворота потеряны, подумал Джон. Донал Нойе накрепко запер их, но теперь они на виду — железная решетка мерцает красным при свете пожара, а за ней начинается черный туннель. Последние защитники взбираются по извилистой лестнице на безопасную вершину Стены.

— Каким богам ты молишься? — спросил Джон Атласа.

— Семерым, — ответил тот.

— Ну так молись. Молись своим новым богам, а я помолюсь своим старым.

Из-за стычки у люка Джон позабыл наполнить свой колчан и сделал это теперь, подобрав заодно и лук. Котел на крышке люка так и не шелохнулся — пока им, видимо, ничего не грозило. Танец идет своим чередом, а мы смотрим на него с галереи, подумал он, ковыляя обратно. Атлас стрелял по одичалым на лестнице и перезаряжал арбалет, укрываясь за парапетом. Мордашка у него смазливая, но голова соображает неплохо.

Бой теперь переместился на лестницу. Нойе поставил на двух нижних площадках копейщиков, но повальное бегство горожан заразило их, и они отступили на третью площадку, а тех, кто замешкался, убили тенны. Лучники и арбалетчики, размещенные выше, стреляли, стараясь не попасть в своих. Джон тоже прицелился и сбил, к своему удовлетворению, одного из одичалых. От пожара Стена заливалась слезами, и огни плясали, отражаясь на мокром льду. Лестница тряслась от топота спасающихся бегством людей.

Джон выстрелил. Он убил одного, Атлас другого, но по лестнице теперь взбирались добрых шестьдесят или семьдесят теннов. Опьяненные победой, они убивали всех на своем пути. На четвертой площадке трое черных братьев встретили их плечом к плечу, но бой длился недолго: волна одичалых перехлестнула через них, и кровь их закапала со ступеней.

«Наиболее уязвимым человек в бою становится, когда он обращается в бегство, — сказал как-то Джону лорд Эддард. — Бегущий человек для солдата все равно что раненый зверь — он разжигает жажду убивать». Лучники на пятой площадке пустились наутек еще до того, как бой докатился до них. Это было уже откровенное бегство.

— Тащи факелы, — приказал Атласу Джон. У костра их лежало четыре, обмотанные промасленными тряпками, вместе с дюжиной огненных стрел. Атлас зажег один факел от костра, а остальные принес под мышкой. Страх овладел им с новой силой, и Джон понимал его, потому что сам боялся.

В этот миг он увидел Стира. Магнар карабкался через баррикаду среди вспоротых мешков, разбитых бочек и трупов, своих и чужих. Его чешуйчатая бронзовая броня отливала темным блеском. Он снял шлем, чтобы лучше видеть свое торжество, и улыбался — лысый, безухий сукин сын. В руке он держал длинное копье из чардрева с фигурным бронзовым наконечником. Указав этим копьем на ворота, он прокричал что-то на древнем языке полудюжине теннов, окружавших его. Опоздал, подумал Джон. Лучше бы ты перевел бы своих людей через баррикаду — тогда, глядишь, и спас бы кое-кого.

Наверху низко и протяжно протрубил рог. Звук шел не с вершины Стены, а с девятой площадки в двухстах футах над землей, где стоял Донал Нойе.

Джон наложил на тетиву огненную стрелу, и Атлас поджег ее факелом. Став на парапет, он прицелился и выстрелил. Стрела, волоча за собой огненные ленты, полетела вперед и вонзилась в цель.

Не в Стира — в лестницу. Вернее, в кучу мешков и бочек, которые Донал навалил под лестницей до самой первой площадки. В бочках было сало и лампадное масло, в мешках — промасленное тряпье, сухие листья, кора и щепки.

— Еще, — сказал Джон. — Еще. Еще. — Другие лучники с ближних башен стреляли тоже — некоторые пускали стрелы по высокой дуге, чтобы те падали сверху вниз. У Джона вышли все огненные стрелы, и они с Атласом принялись метать в цель зажженные факелы.

Наверху расцвел встречный огонь. Рассохшиеся ступени впитывали масло, как губка, и Донал щедро пропитал их от девятой площадки до седьмой. Джон мог лишь надеяться, что все их люди успели подняться наверх до того, как Нойе стал бросать факелы. Черным братьям план оружейника был известен заранее, а вот горожанам — нет.

Огонь и ветер доделали остальное. Джону оставалось только смотреть. Для одичалых на лестнице, оказавшихся между двух огней, спасения не было. Одни продолжали взбираться наверх и гибли, другие бежали вниз и тоже гибли, третьи оставались на месте и разделяли участь остальных. Многие прыгали с лестницы и разбивались. Лед на Стене треснул от жара, и вся нижняя треть лестницы обвалилась вместе с несколькими тоннами льда, увлекая с собой около двадцати еще живых теннов. Это был последний миг, когда Джон видел Стира магнара теннов. Стена сама защищала себя.

Джон попросил Атласа помочь ему спуститься с башни. Нога разболелась так, что он едва мог идти даже с костылем.

— Принеси факел, — сказал он. — Мне надо найти одного человека. — На лестнице находились в основном тенны — кое-кому из вольных людей наверняка удалось уйти. Людям Манса, а не магнара, и ей в том числе. Джон с Атласом перебрались через тела одичалых, штурмовавших люк. Джон ковылял, опираясь одной рукой на костыль, а другой опираясь на плечо парня, который в Староместе был шлюхой мужского пола.

Конюшня и трапезная сгорели дотла, но огонь вдоль Стены все еще бушевал, захватывая ступеньку за ступенькой и площадку за площадкой. Время от времени слышалось громкое «кра-ак», и от Стены отламывался еще один кусок. Пепел в воздухе смешивался с ледяными кристаллами.

Куорт лежал мертвый, Камнепалый умирал. Из теннов Джон никого не знал по-настоящему. Он нашел Чирея, ослабевшего от потери крови, но еще живого.

Игритт лежала на твердом старом снегу под башней лорда-командующего, со стрелой в середине груди. Битый лед засыпал ее лицо, и при луне казалось, что на ней надета мерцающая серебряная маска.

По белому утиному оперению Джон видел, что это не его стрела, но чувствовал себя так, будто сам пустил ее.

Когда он опустился на колени рядом с Игритт, ее глаза открылись.

— Джон Сноу, — сказала она очень тихо — видимо, стрела пронзила ей легкое. — Это ведь настоящий замок? Не просто башня?

— Настоящий. — Джон взял ее за руку.

— Это хорошо — прошептала она. — Я так хотела повидать настоящий замок до того… до того, как…

— Ты увидишь целых сто замков. Бой окончен. И мейстер Эйемон тебя вылечит. — Он коснулся ее волос. — Тебя поцеловал огонь, ты счастливая. Не можешь ты умереть от какой-то там стрелы. Эйемон ее вытащит, залатает тебя и даст тебе макового молока от боли.

Игритт только улыбнулась в ответ.

— Помнишь ту пещеру? Надо было нам с тобой остаться там, как я тебе говорила.

— Мы вернемся туда. Ты не умрешь, Игритт. Не умрешь.

Игритт приложила ладонь к его щеке.

— Ничего ты не знаешь, Джон Сноу, — вздохнула она и умерла.

Бран

— Еще один пустой замок, только и всего, — сказала Мира Рид, глядя на заросшие сорняками руины.

Ну нет, подумал Бран — это Твердыня Ночи, край света. В горах он только и думал о том, как они доберутся до Стены и найдут трехглазую ворону, а теперь, когда они здесь, ему страшно. Сон, который ему приснился… то есть не ему, а Лету… нет, не станет он думать об этом сне. Он даже Ридам его не рассказал, хотя Мира, кажется, все равно почувствовала неладное. Если он никому не будет рассказывать, то, может быть, забудет, что ему снилось, и окажется, что ничего этого не было. И Робб с Серым Ветром по-прежнему будут…

Ходор переступил с ноги на ногу, и Бран закачался. Они уже несколько часов на ногах, и Ходор устал — но ему хотя бы не страшно. А вот Бран боится этого места и признаться в этом Ридам тоже боится. Ведь он принц Севера, Старк из Винтерфелла и почти взрослый. Он должен быть храбрым, как Робб.

Жойен пристально посмотрел на него своими темно-зелеными глазами.

— Здесь нам ничего не грозит, мой принц.

Бран такой уверенности не питал. Твердыня Ночи упоминалась в самых страшных сказках старой Нэн. Здесь правил Король Ночи до того, как его имя было стерто из памяти людей. Здесь Повар-Крыса подал андальному королю пирог с начинкой из его принца, здесь несли стражу семьдесят девять часовых, здесь был поруган и убит молодой храбрый Данни Флинт. Здесь король Шеррит призвал проклятие на андалов, здесь новобранцы встретились с тем, что приходит ночью, здесь слепой Симеон Звездоглазый видел битву адских псов. Безумец-Топор тоже ходил по этим дворам и поднимался на эти башни, убивая своих братьев под покровом тьмы.

Все это, конечно, произошло сотни и тысячи лет назад, а кое-что, может быть, и вовсе не происходило. Мейстер Лювин всегда говорил, что сказки старой Нэн нельзя проглатывать целиком. Когда в Винтерфелл приехал дядя Бенджен, Бран спросил его о Твердыне Ночи. Правда то, о чем говорится в сказках, или выдумка? Но дядя только плечами пожал. «Мы покинули Твердыню Ночи двести лет назад», — вот и все, что он ответил.

Бран заставлял себя смотреть по сторонам. Утро было холодное, но ясное, солнце светило на чистом голубом небе, но Брану не нравились здешние звуки. Ветер очень неприятно свистал в разрушенных башнях, здания скрипели и раскачивались, под полом большого чертога скреблись крысы — дети Повара, бегущие от своего отца. Дворы превратились в маленькие рощи, где сплетались ветвями тонкие деревья и мертвые листья шуршали по старому слежавшемуся снегу. На месте бывшей конюшни тоже вырос целый лес, и кривое чардрево поднималось из дыры в куполе кухни. Даже Лету здесь было не по себе. Бран на миг залез в его шкуру, только чтобы принюхаться, и ему этот запах тоже не понравился.

И прохода на ту сторону здесь нет.

Бран заранее сказал, что его не будет. Он сто раз им это повторил, но Жойен уперся на том, что видел зеленый сон, а зеленые сны не лгут. Пусть так, но ворота они тоже открыть не могут.

Ворота Твердыни Ночи были запечатаны в тот день, когда черные братья, нагрузив своих коней и мулов, перебрались в замок Глубокое Озеро: железную решетку опустили, цепи, на которых она поднималась, увезли с собой, туннель завалили щебнем и поливали его водой, пока он не смерзся и не стал непроходимым, как сама Стена.

— Надо было нам пойти вслед за Джоном, — сказал Бран, увидев это. Он часто думал о своем сводном брате после той грозовой ночи, когда Лето видел, как Джон ускакал прочь. — Надо было выбираться на Королевский тракт и идти в Черный Замок.

— Этого нельзя было делать, мой принц, — ответил Жойен, — и я сказал тебе, почему.

— Но ведь здесь одичалые. Они убили одного человека и Джона хотели убить, Жойен, их не меньше сотни.

— Вот видишь? А нас всего четверо. Ты помог своему брату, если это правда был он, и чуть не лишился Лето.

— Знаю, — с грустью сказал Бран. Лютоволк убил трех одичалых, а может, и больше, но их было слишком много. Когда они сомкнулись тесным кольцом вокруг высокого безухого человека, Бран-Лето хотел убежать, но чья-то стрела настигла его, и внезапная боль вернула Брана из волчьей шкуры в свою. Гроза наконец утихла, и они сидели в темноте без огня, изредка перешептываясь, слушая тяжелое дыхание Ходора и гадая, не попробуют ли одичалые перейти утром через озеро. Бран то и дело пытался пробиться к Лету, но боль отбрасывала его назад — так человек отдергивает руку от раскаленного докрасна котла. Только Ходор и спал в ту ночь, ворочаясь и бормоча: «Ходор, ходор…» Брана ужасало, что Лето умирает где-то там, во мраке. Прошу вас, старые боги, молился он, вы забрали у меня Винтерфелл, отца и ноги — прошу вас, не отнимайте еще и Лето. И сохраните Джона Сноу, и сделайте так, чтобы одичалые ушли.

На каменистом островке, где стояла башня, чардрева не росли, но боги, как видно, все-таки услышали его. Одичалые, правда, уходить совсем не спешили. Они раздели своих убитых и старика, которого убили сами, и даже рыбалкой занялись. Был один жуткий миг, когда трое из них набрели на дорожку и пошли по ней, но на первом же повороте они свалились с нее и чуть не утонули — пришлось другим их вылавливать. Высокий лысый человек прикрикнул на них — его слова гулко разнеслись над водой, но даже Жойен не понял, что он сказал. После этого одичалые собрали свои щиты и копья и зашагали на северо-восток — в ту же сторону, что и Джон. Бран тоже хотел выйти и поискать Лето. Но Риды не пустили его. «Надо остаться здесь еще на одну ночь, — сказал Жойен, — чтобы одичалые успели уйти подальше. Ты ведь не хочешь встретиться с ними снова, правда?» Лето вылез из своего укрытия в тот же день, волоча заднюю лапу. Он погрыз немного мертвецов в гостинице, разогнав ворон, а потом поплыл к острову. Мира вытащила сломанную стрелу из его лапы и натерла рану соком каких-то растений, которые нашла у подножия башни. Лютоволк еще прихрамывал, но с каждым днем все менее заметно. Боги услышали Брана.

— Может быть, попробовать другой замок? — сказала Мира брату. — Может, мы найдем ворота где-нибудь еще? Я могу пойти на разведку, если хотите, — одна я это сделаю быстрее.

Бран потряс головой.

— На востоке будет Глубокое Озеро, а потом — Врата королевы. На западе — Ледовый Порог. Но они все такие же, только поменьше. Ворота запечатаны везде, кроме Черного Замка, Восточного Дозора и Сумеречной Башни.

Ходор на это сказал «Ходор», а Риды переглянулись.

— Поднимусь хотя бы на Стену, — решила Мира. — Может, оттуда что-нибудь увижу.

— Что ты надеешься оттуда увидеть? — спросил Жойен.

— Все равно что, — ответила Мира и в этот раз настояла на своем.

«Это мне бы полагалось залезть туда», — подумал Бран. Он задрал голову, глядя на Стену, и представил себе, как взбирается дюйм за дюймом, нащупывая пальцами трещины и долбя лед носками сапог. Это вызвало у него улыбку, несмотря на сон, на одичалых, на Джона и на все остальное. Маленьким он облазил все стены и башни Винтерфелла, но они не такие высокие и притом построены на камне. Стена тоже может показаться каменной, когда она серая и вся в выбоинах, но потом тучи расходятся, солнце освещает ее, и она преображается, становясь белой, голубой и мерцающей. Старая Нэн всегда говорила, что Стена — это край света. На той стороне живут чудовища и великаны, но им не пройти сюда, пока Стена стоит. Брану хотелось постоять там, наверху, вместе с Мирой и увидеть все самому.

Но он — сломанный мальчик с бесполезными ногами, и ему остается только смотреть снизу, как Мира взбирается вверх вместо него.

Она, собственно говоря, не карабкалась, как когда-то делал он, — просто поднималась по ступенькам, вырубленным братьями Дозора сотни и тысячи лет назад. Мейстер Лювин говорил, что Твердыня Ночи — единственный замок, где ступени выдолблены прямо в стене. То ли он, то ли дядя Бенджен. В более новых замках для подъема пользовались деревянными и каменными лестницами или земляными, посыпанными гравием откосами. «Лед слишком коварен», — сказал Брану дядя. Он сказал, что поверхность стены часто плачет ледяными слезами, хотя ядро ее остается твердым как скала. Ступеньки, наверно, подтаивали и замерзали тысячу раз с тех пор, как черные братья покинули замок, с каждым разом становясь немного меньше, глаже, круглее и опаснее.

Как будто Стена постепенно снова втягивает их в себя. Мира Рид при всей своей уверенности продвигалась по ним очень медленно. В двух местах, где ступеньки почти совсем стерлись, она опускалась на четвереньки. А спускаться будет еще труднее, подумал Бран, наблюдая за ней, но ему все равно очень хотелось оказаться на ее месте. Наконец Мира добралась до самого верха и скрылась из виду.

— Она скоро спустится? — спросил Бран Жойена.

— Когда как следует рассмотрит Стену и то, что находится за ней. А мы тем временем посмотрим хорошенько здесь, внизу.

— Ходор? — с сомнением произнес Ходор.

— Может, что-нибудь и найдем, — настаивал Жойен.

Или что-нибудь найдет нас. Вслух Бран этого не сказал — он не хотел, чтобы Жойен счел его трусом.

И они пустились на поиски — Жойен впереди, Бран в корзине на спине Ходора за ним, Лето рядом. Однажды волк ринулся в какую-то темную дверь и выскочил обратно с серой крысой в зубах. Уж не Повар ли это? Нет — у нее масть не та, да и величиной она всего лишь с кошку. Повар-Крыса белый и огромный, со свинью будет…

Темных дверных проемов в Твердыне Ночи хватало, как и крыс. Бран слышал, как они бегают в подземелье, в лабиринте кромешно-черных коридоров. Жойен хотел спуститься туда, вниз, но Ходор сказал на это «Ходор», а Бран «нет». Там, во тьме, водится кое-что похуже крыс.

— Похоже, это старинное место, — сказал Жойен. Они в это время шли по галерее, где солнце пыльными снопами падало через выбитые окна.

— Вдвое старше Черного Замка, — припомнил Бран. — Первый замок на Стене — и самый большой. — Но его и покинули первым, еще во времена Старого Короля. Замок уже тогда пустовал на три четверти, и содержание его обходилось слишком дорого. Добрая королева Алисанна предложила Дозору построить замок поменьше, всего в семи милях к востоку, где Стена огибает красивое зеленое озеро. Замок Глубокое Озеро был славен своими драгоценностями, Старый Король отрядил на Север каменщиков для его постройки, и черные братья перешли туда, оставив Твердыню Ночи крысам.

Но это произошло двести лет назад — теперь и Глубокое Озеро стоит пустым, а Твердыня Ночи…

— Тут водятся привидения, — сказал Бран. Ходор тоже про это слышал, а Жойен, может быть, и нет. — Они завелись давным-давно, еще до Старого Короля и Эйегона Дракона. Семьдесят девять дезертиров, которые ушли на юг, чтобы стать разбойниками. Один из них был младшим сыном лорда Рисвелла. Они дошли до курганов и попросили убежища в его замке, но лорд взял их в плен и вернул обратно в Дозор. А лорд-командующий велел выдолбить ямы на вершине Стены и замуровать дезертиров во льду живыми. Так они и стоят лицом к северу, с копьями и боевыми рогами — семьдесят девять часовых. Они оставили свой пост при жизни, и поэтому их дозор будет длиться вечно. Много лет спустя, когда лорд Рисвелл постарел и собрался умирать, он велел отвезти себя в Твердыню Ночи, чтобы надеть черное и занять место рядом со своим сыном. Он вернул его на Стену ради чести, но все-таки любил его, вот и пришел, чтобы разделить с ним его дозор.

Полдня они блуждали по замку. Одни башни обвалились, другие казались совсем ветхими, но они поднялись на колокольню (где больше не было колоколов) и на воронью вышку (где больше не было птиц). Под пивоварней они обнаружили подвал с огромными дубовыми бочками — пустыми: они гудели, когда Ходор стучал по ним. Нашли библиотеку без книг — все полки в ней рухнули, и вокруг шмыгали крысы. Нашли сырую темницу, где могло поместиться пятьсот пленных — но когда Бран потряс заржавелую решетку, она сломалась. От большого чертога осталась только одна ветхая стена, баня ушла глубоко в землю, двор рядом с оружейной, где черные братья некогда упражнялись с копьями, мечами и щитами, зарос терновником. Но оружейная и кузница сохранились, хотя вместо клинков, мехов и наковален в них остались только пыль и паутина. Иногда Лето слышал что-то недоступное Брану — он скалил зубы, и шерсть у него на загривке вставала дыбом… но ни Повар-Крыса, ни семьдесят девять часовых, ни Безумец-Топор, к немалому облегчению Брана, так и не появились. Может, это и правда всего лишь разрушенный старый замок.

Когда Мира вернулась, солнце стояло только на ширину меча над западными холмами.

— Ну, что ты видела? — спросил ее брат.

— Зачарованный лес, — ответила она грустным голосом. — Холмы тянутся, сколько хватает глаз, и покрыты деревьями, которых никогда не касался топор. Под солнцем блестит какое-то озеро, с запада заходят тучи. Там, наверху, лежит старый снег и висят сосульки, длинные, как пики. Надо мной кружил орел — он меня, наверно, тоже заметил. Я ему помахала.

— А вниз нигде спуститься нельзя? — спросил Жойен.

— Нет. Стена всюду отвесная, и лед гладкий. Будь у меня хорошая веревка и топор, чтобы вырубать опоры для рук, я бы спустилась, но…

— Но не мы, — закончил за нее Жойен.

— Не вы. Ты уверен, что видел во сне именно это место? Может, это не тот замок?

— Тот самый. И здесь есть ворота.

Есть-то они есть, подумал Бран, только завалены наглухо.

Тени от башен между тем стали длинными, и окрепший ветер гонял по дворам сухие листья. Надвигающиеся сумерки напомнили Брану еще одну сказку старой Нэн — о Короле Ночи. Он был тринадцатым командиром Ночного Дозора и не ведал страха. «И это был его порок, — каждый раз добавляла старая Нэн, — ибо все люди должны чего-то бояться». Его погубила женщина, которую он увидел со Стены, — женщина с кожей белой, как лунный свет, и глазами синими, как звезды. Не ведая страха, он погнался за ней, и настиг ее, и предался с ней любви, хотя ее тело было холодным, как лед, и вместе со своим семенем отдал ей свою душу.

Он привел ее в Твердыню Ночи и объявил ее королевой, а себя — королем, с помощью колдовских чар подчинив братьев Дозора своей воле. Тринадцать лет правил он, Король Ночи, вместе со своей мертвой королевой, пока Старк из Винтерфелла и Джорамун-одичалый не объединились, чтобы освободить Дозор от его ига… когда они свергли его, стало известно, что он приносил жертвы Иным. После этого все записи о Ночном Короле были уничтожены, и самое имя его сделалось запретным.

«Одни говорят, что он из Болтонов, — неизменно заканчивала свой рассказ старая Нэн. — Другие — что из Магнаров со Скагоса, третьи — что он Амбер, Флинт или Норри. Говорят даже, что он из Вудфутов, которые правили Медвежьим островом до того, как туда пришли Железные Люди. Но все это неправда. Он был Старком, братом того, кто в конце концов его свергнул. — При этих словах она каждый раз щипала Брана за нос. — Он был Старк из Винтерфелла, и может быть, его даже звали Брандоном, кто знает? Может быть, он и спал в твоей кровати, в этой самой комнате».

Это еще как сказать — но он жил в этом замке, где они сегодня будут ночевать. Брану от этого было очень не по себе. Старая Нэн всегда говорила, что при свете дня Король Ночи был человек как человек и лишь ночью преображался — а теперь уже темнеет.

Риды решили заночевать в кухне, каменном восьмиугольном строении с проломленным куполом. Она обеспечивала лучшее укрытие, чем все другие здания, хотя через ее грифельный пол рядом с огромным внутренним колодцем проросло чардрево. Высунув свой кривой ствол сквозь дыру в крыше, оно тянуло белые кости ветвей к небу. Это было странное дерево, тоньше всех чардрев, виденных Браном, и без лика на стволе, но здесь Бран по крайней мере чувствовал себя под защитой старых богов.

Это было, впрочем, единственное, что его здесь устраивало. Крыша в кухне сохранилась почти целиком, так что в случае дождя они не промокнут, зато согреться им вряд ли удастся. Холод так и сочился из каменного пола. Брану не нравились также густые тени. И огромные кирпичные печи с их разверстыми ртами. И заржавленные мясные крюки, и следы от топора на колоде для рубки мяса. Вот тут Повар-Крыса изрубил принца на куски. А потом испек свой пирог в одной из печей.

Но больше всего Бран опасался колодца — каменного, добрых двенадцати футов в поперечнике, со ступеньками в стенках, витками уходящими вниз, во тьму. Сырые стенки обросли селитрой, но воды на дне никто разглядеть не мог — даже Мира своими острыми глазами охотницы.

— Может, в нем дна и вовсе нет, — проговорил Бран.

Ходор перегнулся через край, доходивший ему до колен, и крикнул:

— ХОДОР! — «Ходорходорходор», — откликнулось снизу гулкое, переходящее в шепот эхо. Ходор сначала опешил, потом засмеялся и поднял с полу обломок грифеля.

— Ходор, не надо! — сказал Бран, но опоздал — Ходор уже кинул камень в колодец. — Не надо было этого делать. Ты ведь не знаешь, что там внизу. Вдруг ты ушибешь кого-нибудь… или разбудишь.

— Ходор? — с невинным видом ответил тот.

Далеко, далеко, далеко внизу послышался плеск упавшего в воду камня. Даже не плеск, а такое «у-уп», как будто студенистая пасть раскрылась и проглотила его. Слабое эхо поднялось вверх, и Брану показалось, будто в воде шевельнулось что-то.

— Пожалуй, нам не стоит здесь оставаться, — сказал он.

— Где, в колодце? — спросила Мира. — Или в Твердыне Ночи?

— Да, — сказал Бран.

Она засмеялась и послала Ходора за дровами. Лето тоже ушел. Теперь уже почти стемнело, и волку хотелось поохотиться.

Ходор вернулся один, таща громадную охапку хвороста. Жойен, вынув нож и кремень, стал высекать огонь, а Мира почистила рыбу, которую поймала в последнем встретившемся им ручье. Сколько же лет прошло с тех пор, как в кухне Твердыни Ночи стряпали ужин? И кто тот давний ужин готовил? Уж лучше, пожалуй, этого не знать.

Костер разгорелся, и Мира поставила жарить рыбу. Хорошо хоть, что это не мясной пирог. Повар-Крыса запек сына андальского короля в пироге с луком, морковью, грибами, большим количеством перца и соли, с салом и густо-красным дорнийским вином. Король ел да похваливал. За это боги превратили Повара в чудовищную белую крысу, способную питаться только собственным потомством. С тех пор он блуждает по замку, пожирая своих детей, но голод утолить не может. «Боги покарали его не за убийство, — говорила старая Нэн, — и не за то, что он подал королю блюдо из его собственного сына — человек имеет право мстить. Но он убил гостя под своим кровом, а этого боги не прощают».

— Давайте укладываться, — сказал Жойен, когда они поели. Костер уже догорал, и Жойен поворошил его палкой. — Может, мне приснится еще один зеленый сон, который укажет нам путь.

Ходор уже похрапывал, свернувшись калачиком. Иногда он ворочался под плащом и бормотал что-то, наверно, «ходор». Бран подполз поближе к огню. Тепло и легкое потрескивание пламени успокаивали его, но сон не приходил. Снаружи ветер гонял армию сухих листьев по дворам, и они скреблись в окна и двери. Брану все время вспоминались сказки старой Нэн, и ему казалось, что он слышит, как переговариваются на Стене призрачные часовые и как трубят их призрачные рога. Ветви чардрева белели при лунном свете, проникающем через дыру в крыше. Можно было подумать, будто дерево пытается поймать луну и затащить ее в колодец. «Старые боги, — молился Бран, — если вы слышите меня, не посылайте мне сегодня снов. А если уж пошлете, пусть сон будет хорошим». Боги молчали, не отвечая ему.

Бран заставил себя закрыть глаза. Кажется, он даже заснул — вернее, уплыл в состояние между сном и явью, стараясь не думать о Безумце-Топоре, Поваре-Крысе и том, что приходит ночью.

Потом он услышал шум, и его глаза раскрылись.

Что это? Бран затаил дыхание. Может, ему приснилось? Он не хотел будить Миру и Жойена из-за какого-то сна… но вот он опять, этот далекий шаркающий звук… Листья, это листья шуршат по стенам — или ветер… Но звук шел не снаружи. Волоски на руках у Брана поднялись дыбом. Он внутри, он где-то здесь — и становится все громче. Бран приподнялся на локте, вслушиваясь. Ветер на самом деле дул, и листья шуршали, но было что-то еще, кроме них. Шаги. Сюда кто-то идет.

Это не часовые. Часовые никогда не покидают Стену. Но в Твердыне Ночи есть и другие призраки, еще страшнее. Взять хоть Безумца-Топора — старая Нэн рассказывала, как он снимал сапоги и крался по замку в темноте, и на след его могли навести только капли крови, падавшие с его топора, с его рук и его рыжей бороды. А помимо Безумца-Топора есть еще то, что приходит ночью. Новобранцы все видели это, говорила старая Нэн, но о том, что он видел, каждый из них рассказывал лорду-командующему по-другому. За год трое из них умерли, а четвертый сошел с ума, а сто лет спустя, когда оно явилось снова, молодые новобранцы шли за ним, закованные в цепи.

Но ведь это только сказка. Незачем себя пугать. Того, что приходит ночью, нет — так сказал мейстер Лювин. А если оно и было когда-то, то ушло из мира вместе с великанами и драконами.

Однако звук теперь стал еще громче.

Он идет из колодца, понял Бран, и это испугало его еще больше. Что-то поднимается к ним из-под земли, где царит мрак. Это Ходор разбудил его своим дурацким камнем, и теперь оно идет сюда. Бран плохо различал этот звук за храпом Ходора и стуком собственного сердца. Не кровь ли это капает с топора? Или это слабый шорох призрачных цепей? Бран еще больше насторожил слух. Шаги. Это точно шаги, каждый чуть громче предыдущего. Но сколько ног производит этот звук? В этом колодце такое сильное эхо. Ни падения капель, ни звона цепей Бран не слышал, но было еще что-то, кроме шагов… тонкий скулящий звук, будто кому-то больно, и тяжелое дыхание. Шаги, однако, звучали громче всего — и они приближались.

Бран слишком боялся, чтобы закричать. Огонь прогорел до углей, и все его друзья спали. Он чуть не выскочил из своей шкуры, чтобы войти в волчью, но Лето сейчас мог быть за много миль отсюда. Нельзя же бросать друзей на милость того, что поднимается из колодца. «Говорил я им, что не надо сюда идти, — с отчаянием думал Бран. — Говорил, что здесь водятся привидения. Говорил, что мы должны идти в Черный Замок».

Шаги шаркали по камню, тяжелые, медленные. Оно, должно быть, огромно. Безумец-Топор, по словам Нэн, был большим, а то, что приходило ночью, — и вовсе чудовищным. А Санса говорила, что никакие демоны тебя не тронут, если спрятаться под одеяло. Хорошо бы и теперь это сделать — но ведь он принц и почти совсем взрослый.

Бран пополз, волоча за собой мертвые ноги, и дотронулся до ноги Миры. Она проснулась сразу. Бран не знал никого, кто просыпался бы так быстро, как Мира Рид, и так быстро приходил в себя. Он приложил палец к губам, сделав ей знак не разговаривать, и понял по ее лицу, что она услышала то же самое: гулкие шаги, слабое поскуливание и тяжелое дыхание.

Мира поднялась на ноги без единого слова и взяла в правую руку свой трезубец, а в левую — сеть. Вооружившись, она босиком двинулась к колодцу. Жойен спал тихо, Ходор беспокойно ворочался. Мира тихо, как кошка, обошла лунный луч. Бран хотя следил за ней во все глаза, различал только слабый блеск ее отроги. Он не мог допустить, чтобы она сражалась в одиночку. Лето далеко, но…

Бран вышел из своего тела и вошел в Ходора.

Входить в Лето было так легко, что Бран даже не задумывался над этим. Теперь ему пришлось потруднее — он словно натягивал левый сапог на правую ногу. Сапог никак не желал налезать, да еще и боялся, не понимая, что происходит, и сопротивлялся ноге. Бран почувствовал, как подступает рвота к горлу Ходора, и чуть не обратился в бегство, но все-таки протиснулся внутрь, сел, подобрал под себя ноги — большие, сильные ноги — и встал. Я стою! Он сделал шаг. Я хожу. Чувство было таким странным, что он чуть не упал. Он видел самого себя на холодном полу, маленького и сломанного, но теперь он не был сломанным. Дыша шумно, как кузнечные мехи, он вооружился длинным мечом Ходора.

Тонкий вопль, раздавшийся из колодца, пронзил его как ножом. Огромная темная фигура вылезла из мрака снизу, и Браном овладел такой страх, что он, не успев обнажить меч, снова оказался на полу. А Ходор ревел «Ходор-ходор-ходор», как в той башне на озере, когда сверкали молнии. То, что приходит ночью, тоже кричало и билось в складках Мириной сети. Мира ткнула чудовище трезубцем, и оно упало, еще больше запутавшись. В колодце по-прежнему что-то скулило, еще громче прежнего, а черное чудище корчилось на полу, вопя:

— Нет, нет, пожалуйста, не надо!

Мира стала над ним, и ее острога блеснула серебром в лунном свете.

— Кто ты? — спросила она.

— Я Сэм, — прорыдал черный. — Я Сэм, Сэм, отпустите меня, не колите больше… — Он трепыхался в лужице лунного света, а Ходор все кричал:

— Ходор-ходор-ходор.

Жойен подложил в костер хворосту и раздул огонь. Стало светло, и Бран разглядел под самым ободом колодца бледное худенькое лицо какой-то девушки, закутанной в меха под широченным черным плащом, а на руках у нее — кричащего младенца. Чудище на полу пыталось достать нож, но сеть не пускала его. Впрочем, это оказалось никакое не чудище и даже не Безумец-Топор, весь залитый кровью, а просто какой-то большой и толстый человек, одетый в черную шерсть, черный мех, черную кожу и черную кольчугу.

— Это черный брат, — сказал Бран. — Он из Ночного Дозора, Мира.

— Ходор. — Ходор присел на корточки, разглядывая опутанного сетью человека, и повторил: — Ходор.

— Да, я брат Дозора, — подтвердил толстяк. Одна веревка пришлась ему ниже подбородка. Вынудив задрать голову, другие впились в щеки. — Я ворона. Пожалуйста, снимите это с меня.

— Ты, часом, не трехглазая ворона? — засомневался вдруг Бран. Да нет, быть этого не может.

— Не думаю. — Человек закатил глаза, которых у него было только два. Я просто Сэм. Сэмвел Тарли. Распутайте меня, мне больно. — И он снова принялся извиваться.

— Перестань барахтаться, — прикрикнула на него Мира. — Если порвешь мою сеть, я скину тебя обратно в колодец. Лежи смирно, и я тебя распутаю.

— А ты кто? — спросил Жойен девушку с ребенком.

— Лилли. Меня назвали, как цветок. А это Сэм. Мы не хотели вас напугать. — Она наконец укачала ребенка, и он перестал плакать.

Пока Мира распутывала черного брата, Жойен заглянул в колодец.

— Откуда вы пришли?

— От Крастера, — сказала девушка. — Ты и есть тот самый?

— Тот самый?

— Он сказал, что Сэм — не тот. Есть еще кто-то. Тот, за которым его послали.

— Кто это сказал? — вмешался Бран.

— Холодные Руки, — тихо сказала Лилли.

Мира потянула за один конец сети, и толстяк сел. Он дрожал и никак не мог отдышаться.

— Он сказал, что здесь будут люди, — пропыхтел он. — Здесь, в замке. Но я не знал, что вы окажетесь прямо около лестницы. Не знал, что на меня набросят сеть и будут колоть копьями. — Он потрогал свой живот рукой в черной перчатке. — Там есть кровь? Я не вижу.

— Я тебя совсем легонько ткнула, только чтобы с ног свалить, — сказала Мира. — Дай посмотрю. — Она стала на одно колено и пощупала Сэма около пупка. — Да ты же в кольчуге — я никак не могла тебя ранить.

— Все равно больно, — пожаловался Сэм.

— Ты правда брат Ночного Дозора? — спросил Бран.

Толстяк кивнул. И его подбородки заколебались. Кожа у него была бледная и обвисшая.

— Я стюард. Ухаживал за воронами лорда Мормонта. — У него сделался такой вид, будто он сейчас заплачет. — Я потерял их всех на Кулаке по собственной вине. И мы сами тоже заблудились. Я даже Стену найти не сумел. Она длиной в сотню лиг и вышиной в семьсот футов, а я не сумел ее найти!

— Ну, теперь-то ты ее нашел, — заметила Мира. — Подыми-ка свой зад от пола, я сеть заберу.

— Но как вы прошли через Стену? — спросил Жойен. — Может, этот колодец ведет в подземную реку? Но вы не мокрые…

— Там есть ворота, — сказал Сэм. — Потайные ворота, старые, как сама Стена. Он назвал их Черными Воротами.

Риды переглянулись, и Жойен спросил:

— Так мы найдем эти ворота на дне колодца?

— Вы их не найдете, — покачал головой Сэм. — Я должен буду проводить вас.

— Почему? — не поняла Мира. — Если они там…

— Вы их не найдете — а если и найдете, то не откроете. Это Черные Ворота. — Сэм потеребил свой черный рукав. — Он сказал, что только брат Ночного Дозора может открыть их. Брат, принесший присягу.

— Он? — нахмурился Жойен. — Этот… Холодные Руки?

— Это не настоящее его имя, — сказала, качая ребенка, Лилли. — Это мы с Сэмом его так прозвали. Руки у него холодные, как лед, но он спас нас от мертвецов, он и его вороны, и привез нас сюда на своем лосе.

— На лосе? — повторил изумленный Бран.

— На лосе? — эхом откликнулась Мира.

— Ты говоришь — вороны? — сказал Жойен.

— Ходор? — сказал Ходор.

— Он был зеленый? — допытывался Бран. — С рогами?

— Кто, лось? — растерялся толстяк.

— Да нет же — Холодные Руки. Старая Нэн говорила, что зеленые люди ездят на лосях и что у них тоже бывают рога.

— Нет, он не зеленый. Он носит черное, как брат Дозора, но сам бледен. Как мертвец. И руки у него холодные, как у них — я даже испугался сначала. Но у мертвецов глаза синие, и говорить они не умеют — или забыли, как это делается. — И Сэм, обращаясь к Жойену, добавил: — Надо идти — он ждет. У вас ничего потеплее нет? В Черных Воротах холодно, а по ту сторону Стены еще холоднее.

— Почему он сам не пришел? Они-то ведь прошли, — Мира кивнула на Лилли с младенцем, — почему же он остался? Почему ты и его не провел через Черные Ворота?

— Он… ему нельзя.

— Почему?

— Из-за Стены. Он говорит, что Стена — не просто лед и камень. В ней заключены чары… древние и сильные. Он не может пройти через нее.

В кухне стало очень тихо. Бран слышал, как потрескивает огонь, как ветер шуршит листьями, как поскрипывает тощее чардрево, силясь достать до луны. «За Стеной живут чудовища и великаны, но они не пройдут сюда, пока Стена стоит. Спи, мой маленький Брандон, и ничего не бойся. Здесь чудовищ нет».

— Я не тот, кого тебе велено привести, — сказал Жойен Сэму. — Это он.

— А-а, — неуверенно протянул Сэм — он, кажется, только теперь заметил, что Бран — калека. — Но ведь я тебя не донесу… у меня сил не хватит…

— Меня понесет Ходор. — Бран показал на свою корзину. — Я езжу вот в этой штуке у него на спине.

Сэм уставился на него во все глаза.

— Ты брат Джона Сноу. Тот, который упал.

— Нет, — вмешался Жойен. — Тот мальчик умер.

— Не говори никому, — попросил Бран. — Пожалуйста.

Сэм на миг смешался, а потом сказал:

— Я умею хранить тайны. И Лилли тоже. — Он взглянул на нее, и девушка кивнула. — Джон… он был и моим братом, лучшим моим другом. Но он ушел с Куореном Полуруким в разведку в Клыки Мороза и больше не вернулся. Мы ждали его на Кулаке, когда… когда…

— Джон здесь, — сказал Бран. — Лето его видел. Он был с какими-то одичалыми, но потом взял лошадь человека, которого они убили, и сбежал. Спорить могу, что он поехал в Черный Замок.

Сэм перевел округлившиеся глаза на Миру.

— Вы уверены, что это был Джон? Вы его видели?

— Меня зовут Мира, — улыбнулась она, — а Лето…

От проломленного купола наверху отделилась тень и спрыгнула прямо в пятно лунного света. Волк, несмотря на поврежденную лапу, опустился на пол легко, как снежинка. Лилли вскрикнула и прижала к себе ребенка так сильно, что он снова расплакался.

— Он вас не тронет, — сказал Бран. — Он и есть Лето.

— Джон мне рассказывал про ваших волков. Призрака я знаю. — Сэм снял перчатку и протянул к волку дрожащую руку с белыми и толстыми, как сосиски, пальцами. Лето обнюхал ее и лизнул.

Это решило дело.

— Хорошо, — сказал Бран. — Мы пойдем с тобой.

— Все? — удивился Сэм.

— Он наш принц, — сказала Мира, взъерошив Брану волосы.

Лето, принюхиваясь, обошел колодец, остановился у верхней ступеньки и оглянулся на Брана. Он согласен идти, понял Бран.

— С Лилли ничего не случится, если я оставлю ее здесь до своего возвращения? — спросил у них Сэм.

— Думаю, ничего, — сказала Мира. — Пусть присаживается к нашему костру.

— В замке никого, — добавил Жойен.

Лилли оглянулась.

Крастер рассказывал нам о замках, но я не знала, что они такие большие.

А ведь это только кухня. Что бы она сказала, если бы увидела Винтерфелл?

Они быстро собрали свои пожитки и посадили Брана на спину Ходору. Лилли с ребенком устроилась у огня.

— Смотри же, возвращайся за мной, — сказала она Сэму.

— Как только смогу, — пообещал он. — И мы пойдем туда, где тепло. — Услышав это, Бран усомнился в правильности своего решения. Попадет ли он сам когда-нибудь туда, где тепло?

— Я пойду первым и буду показывать дорогу. — Сэм задержался наверху. — Она очень длинная, эта лестница, — вздохнул он и стал спускаться. Жойен шел за ним, потом Ходор с Браном на спине, потом Лето. Мира с острогой и сетью замыкала процессию.

Спуск был долгим. Верхушку лестницы озарял лунный свет, но с каждым витком он становился все слабее. Их шаги вызывали гулкое эхо в сыром колодце, и плеск воды стал слышнее.

— Надо было, пожалуй, факелы взять, — сказал Жойен.

— Ваши глаза скоро привыкнут, — уверил его Сэм. — Держитесь только рукой за стенку, чтобы не упасть.

С каждым поворотом лестницы в колодце делалось все темнее и холоднее. Когда Бран, задрав голову, посмотрел наверх, устье колодца стало не больше полумесяца.

— Ходор, — тихо бормотал Ходор. — «Ходорходорходорходор», — отвечал ему колодец. Вода плескалась совсем близко, но Бран, глядя вниз, видел только тьму.

Через пару витков Сэм внезапно остановился. Он опережал Брана с Ходором всего на четверть окружности и был на каких-нибудь шесть футов ниже, но Бран его почти не видел. Зато он разглядел дверь, «Черные Ворота», которые вовсе не были черными.

Дверь вытесали из белого чардрева, и на ней был лик.

Из дерева лучился свет, молочный, вроде лунного, и такой слабый, что не освещал ничего, кроме самой двери — даже Сэма, стоящего прямо перед ней. Лик был старый, бледный и сморщенный — словно мертвый. Рот и глаза закрыты, щеки ввалились, лоб изрыт морщинами, кожа на подбородке обвисла. Такое лицо могло быть у человека, который прожил тысячу лет и все это время старился.

Дверь открыла глаза — тоже белые и слепые.

— Кто вы? — спросила она, и колодец отозвался: «Кто-кто-кто-кто-кто?»

— Я меч во тьме, — ответил Сэмвел Тарли. — Я дозорный на стене. Я огонь, отгоняющий холод, свет, приносящий зарю, рог, пробуждающий спящих. Я щит, обороняющий царство человека.

— Тогда проходите, — сказала дверь. Ее рот начал открываться все шире и шире, пока от нее не осталось ничего, кроме рта в кольце морщинистой кожи. Сэм отошел в сторону и сделал Жойену знак пройти вперед. За Жойеном, принюхиваясь, последовал Лето, и настала очередь Брана. Ходор пригнулся, но недостаточно низко. Бран слегка задел макушкой верхнюю кромку двери, и на нос ему упала капля воды — странно теплая и соленая, как слеза.

Дейенерис

Миэрин был велик, как Астапор и Юнкай, взятые вместе.

Как и первые два города, он был построен из кирпича, но не красного, как Астапор, и не желтого, как Юнкай, а из разноцветного. Стены его, выше и сохраннее юнкайских, были оснащены бастионами и большими оборонительными башнями на каждом углу. За ними до самого неба высилась Великая Пирамида, чудовищное сооружение восьмисотфутовой вышины с бронзовой гарпией на вершине.

— Их гарпия — трусиха, — заявил Даарио Нахарис, увидев ее. — У нее женское сердце и куриные ноги. Неудивительно, что ее сыновья прячутся за этими стенами.

Герой, однако, не прятался. Он выехал из городских ворот в чешуйчатых доспехах из меди и темного янтаря, верхом на белом скакуне, покрытом попоной в белые и розовые полосы. За плечами у героя развевался такой же плащ… Четырнадцатифутовое копье раскрашено в такие же полосы, взбитые и залитые лаком волосы уложены в два витых бараньих рога. Он разъезжал взад-вперед перед разноцветной кирпичной стеной, вызывая вражеского бойца на поединок.

Кровные всадники Дени так рвались с ним сразиться, что между ними едва не дошло до драки.

— Кровь моей крови, — сказала им она, — ваше место здесь, подле меня. Этот человек — назойливая муха, не более. Если не обращать на него внимания, он скоро уедет. — Агго, Чхого и Ракхаро — храбрые воины, но они еще молоды и имеют слишком большую ценность, чтобы ими рисковать. Они ее лучшие разведчики и не дают распасться ее кхаласару.

— Мудрое решение, — одобрил сир Джорах, стоя с нею рядом перед ее шатром. — Пусть себе этот дуралей скачет взад-вперед, пока у него лошадь не охромеет. Вреда от него никакого.

— Как сказать, — возразил Арстан Белобородый. — Войны выигрываются не одними мечами и копьями, сир. Бывает, что у двух войск сила равная, однако одно обращается в бегство, а другое нет. Этот воин вселяет мужество в своих и роняет семена сомнения в наших.

— А если наш боец ему проиграет, — фыркнул сир Джорах, — какие семена посеет это?

— Тот, кто боится сражений, не одерживает побед, сир.

— Речь не о сражении. Даже если этот дурак будет побит, Миэрин нам ворот не откроет. Зачем рисковать чьей-то жизнью понапрасну?

— Понапрасну? Я бы сказал по-другому: ради чести.

— Ну, довольно. — Дени только их перебранки недоставало помимо прочих забот. Миэрин представляет опасность куда более серьезную, чем этот белорозовый, осыпающий их бранью герой, и она не позволит сбить себя с толку. Ее войско после Юнкая насчитывает больше восьмидесяти тысяч, но солдат в нем и на четверть не наберется. Остальные… сир Джорах называет их ходячими ртами, и скоро эти рты начнут голодать.

Великие господа Миэрина отступали за городские стены, собрав с полей все, что можно, и предав огню остальное. На каждом шагу ее встречали обугленные поля и отравленные колодцы. Хуже того, к каждому указательному столбу вдоль прибрежной дороги от Юнкая они приколачивали по ребенку. Маленьких рабов прибивали еще живыми, вспарывая им животы и неизменно вытягивая одну руку в сторону Миэрина. Даарио, возглавлявший авангард, отдал приказ снимать детей, чтобы Дени их не увидела, но она запретила ему это делать, как только узнала об этом. «Я хочу их видеть, — сказала она. — Хочу увидеть всех до единого, и сосчитать их, и заглянуть им в лица. И запомнить».

Когда они дошли до Миэрина, стоящего у слияния реки с морем, она насчитала сто шестьдесят три ребенка и снова дала себе клятву взять этот город.

Бело-розовый герой дразнил их около часа, осмеивая их мужское достоинство и понося их матерей, жен и богов. Защитники Миэрина на стенах поддерживали его одобрительными криками.

— Его зовут Ознак зо Паль, — сообщил Дени Бурый Бен Пламм, явившись на военный совет. Бен был новый командир Младших Сыновей, избранный своими же товарищами. — Я был телохранителем у его дяди, прежде чем вступить в отряд Сыновей. Эти великие господа — просто скопище гадов. Женщины еще ничего, но если посмотришь не так и не на ту, можешь жизнью поплатиться. Я знал одного малого, Скерба, так ему этот Ознак печень вырезал. И еще сказал, что защищал, мол, честь дамы — Скерб, мол, обесчестил ее глазами. Возможно ли обесчестить женщину одними глазами, спрашиваю я вас? Но дядька у него — первый богач в Миэрине, а отец командует городской стражей, вот мне и пришлось улепетывать, пока он и до меня не добрался.

Ознак зо Паль между тем спешился, поднял свои одежды и пустил струю в сторону оливковой рощи, где стоял среди сожженных деревьев золотой шатер Дени. Струя еще не иссякла, когда подъехал Даарио Нахарис с аракхом в руке.

— Прикажете отрубить эту лейку и заткнуть ему в рот, ваше величество? — Золотой зуб сверкал в его синей раздвоенной бороде.

— Мне нужен его город, а не его жалкий стручок. — Впрочем, Дени уже начинала гневаться. Если и дальше оставлять эти выходки без внимания, ее люди сочтут ее слабой. Но кого же послать? Даарио нужен ей не меньшее ее кровных всадников. Без этого яркого тирошийца ей не удержать в повиновении Ворон-Буревестников, многие из которых были прежде приверженцами Прендаля на Чезна и Саллора Смелого.

Улюлюканье на стенах Миэрина стало громче, и многие защитники, следуя примеру героя, мочились сверху в знак презрения к врагу. Они показывают, как мало страха испытывают к нашему рабскому войску. Если бы у их ворот стоял дотракийский кхаласар, они бы на это не отважились.

— Нужно ответить им на вызов, — снова сказал Арстан.

— Мы ответим, — молвила Дени, когда герой оправил свои одежды. — Скажите Силачу Бельвасу, что он мне нужен.

Евнух сидел в тени ее шатра и ел колбасу. Он покончил с ней тремя глотками и велел Арстану принести меч. Престарелый оруженосец каждый вечер оттачивал аракх Бельваса и натирал его ярко-красным маслом.

Силач Бельвас, прищурясь, осмотрел лезвие, вдвинул его в кожаные ножны и опоясал мечом свою необъятную талию. Арстан принес также и щит — стальной диск не больше хлебной тарелки. Евнух взял его в левую руку, не пристегивая к предплечью на вестеросский манер.

— Приготовь мне печенку с луком, Белобородый, — распорядился он. — Не сейчас — на потом. Бельвас-Силач всегда хочет есть, когда кого-нибудь убивает. — И евнух, не дожидаясь ответа, зашагал навстречу Ознаку зо Палю.

— Почему он, кхалиси? — спросил у Дени Ракхаро. — Он толст и глуп.

— Бельвас был рабом в здешних бойцовых ямах. Если такой человек убьет высокородного Ознака, великие господа будут посрамлены, если же победит Ознак, то Миэрину такая победа чести не принесет. — Кроме того, евнух в отличие от сира Джораха, Даарио, Бурого Бена и трех ее кровных всадников не командует войсками, не разрабатывает планы сражений и не дает ей советы. Он только ест, хвастается и помыкает Арстаном. Без Бельваса она сумеет обойтись — а заодно и убедится, чего стоит защитник, присланный ей магистром Иллирио.

Когда Бельвас направился к городу, по рядам осаждающих прошел трепет волнения, а крики со стен и башен Миэрина разразились с новой силой. Ознак зо Паль снова сел на коня и стал ждать, держа свое полосатое копье торчком. Его скакун нетерпеливо мотал головой и рыл копытом песчаную почву. Евнух при всей своей толщине казался маленьким по сравнению с конным героем.

— Истинный рыцарь сошел бы с коня, — заметил Арстан.

Ознак зо Паль опустил копье и ринулся в атаку.

Бельвас остановился, широко расставив ноги, с маленьким круглым щитом в одной руке и аракхом, предметом неустанных забот Арстана, в другой. Его огромный коричневый живот и обвисшая грудь над желтым шелковым кушаком защищала только кожаная, с заклепками безрукавка, до нелепости крошечная и едва прикрывавшая соски.

— Надо было дать ему кольчугу, — с внезапным беспокойством сказала Дени.

— Она ему только помешала бы. В бойцовых ямах доспехов не носят, — возразил сир Джорах. — Публика ходит туда посмотреть на кровь.

Из-под копыт белого скакуна летела пыль. Ознак мчался к Бельвасу, и полосатый плащ развевался у него за плечами. Казалось, что весь город Миэрин поддерживает его своими криками. Крики осаждающих по сравнению с ними звучали слабо, ибо Безупречные стояли молча, наблюдая за происходящим с каменными лицами. Можно было подумать, что и сам Бельвас высечен из камня. Он стоял на пути скачущего коня, и безрукавка туго натянулась поперек его широкой спины. Ознак целил копьем ему в грудь, и стальное острие ярко сверкало на солнце. Сейчас он его проткнет, подумала Дени… но евнух отскочил в сторону. Всадник в мгновение ока пронесся мимо, развернулся и поднял копье. Бельвас не сделал попытки нанести ему удар. На городских стенах завопили пуще прежнего.

— Что он делает? — с недоумением спросила Дени.

— Устраивает публике представление, — ответил сир Джорах.

Ознак объехал Бельваса по широкому кругу, дал коню шпоры и снова атаковал. Бельвас снова дождался последнего мгновения, а потом отбил копье вбок. Герой проскакал мимо, и по полю прокатился громкий смех евнуха.

— Копье слишком длинное, — сказал сир Джорах. — Бельвасу требуется только уворачиваться от него. Зря этот дурень пытается красиво его пробуравить — проще было бы растоптать его конем.

Ознак зо Паль атаковал в третий раз, и теперь Дени сама рассмотрела, что он скачет мимо Бельваса, как вестеросский рыцарь на турнире, а не на него, как дотракиец в схватке с врагом. Ровное поле позволяло коню набрать хорошую скорость, но и евнуху давало возможность увернуться от громоздкого четырнадцатифутового копья.

Всадник на этот раз попытался предвосхитить маневр врага и в последний миг отклонил копье вбок. Но Бельвас тоже предугадал это: вместо того чтобы отклониться в сторону, он нырнул вниз, и копье прошло над его головой. Его отточенный аракх описал внезапно серебряную дугу. Конь, которому лезвие подсекло ноги, завизжал, и всадник выпал из седла.

На кирпичные стены Миэрина опустилась тишина, зато воинство Дени орало что есть мочи.

Ознак отскочил от рухнувшего наземь коня и успел выхватить меч, прежде чем Бельвас налетел на него. Сталь зазвенела о сталь с такой быстротой и яростью, что Дени не поспевала следить за ударами. Грудь Бельваса чуть ниже сосков оросилась кровью, а в следующий миг аракх рубанул Ознака прямо между его бараньих рогов. Евнух выдернул клинок и тремя свирепыми ударами отделил голову героя от туловища. Он поднял ее над головой, показывая миэринцам, а после швырнул к городским воротам. И она, подпрыгивая, покатилась по песку.

— Вот тебе и миэринский герой, — засмеялся Даарио.

— Пустая победа, — отозвался сир Джорах. — Мы не сможем взять Миэрин, убивая его защитников поодиночке.

— Это так, — согласилась Дени, — но я рада, что этот убит.

Горожане принялись обстреливать Бельваса из арбалетов, но стрелы не долетали до него. Евнух, повернувшись спиной к этому стальному дождю, спустил штаны, присел и навалил большую кучу. Подтершись шелковым плащом Ознака, он не спеша обыскал его труп, избавил умирающего коня от мучений и зашагал обратно к оливковой роще.

Свои приветствовали его радостными воплями. Дотракийцы кричали во всю глотку, Безупречные стучали копьями о щиты.

— Молодец, — похвалил евнуха сир Джорах, а Бурый Бен бросил ему спелую сливу, сказав:

— Сладкая награда за славный бой. — Даже служанки Дени не остались в стороне.

— Жаль, что у тебя волос нет, Силач Бельвас, — сказала Чхику. — Мы бы вплели тебе в косу колокольчик.

— Бельвасу не нужны ваши погремушки. — Евнух мигом умял сливу и выплюнул косточку. — Бельвас хочет печенки с луком.

— Бельвас получит свою печенку, — сказала Дени, — но ведь ты ранен. — Кровь текла по его животу из глубокого пореза на груди.

— Это ничего. Я всем позволяю поранить себя один раз, а потом их убиваю. — Он похлопал себя по окровавленному животу. — Сочти шрамы, и ты узнаешь, скольких Силач Бельвас убил.

Но Дени, потерявшая кхала Дрого из-за такой же пустячной раны, послала Миссандею за одним бывшим юнкайским рабом, искусным лекарем. Бельвас выл и жаловался, и Дени ругала его и называла большим лысым ребенком, пока лекарь промывал рану уксусом, зашивал ее и перевязывал полотном, смоченным в огненном вине. Лишь после этого она пригласила своих капитанов в шатер, чтобы начать совет.

— Я должна взять этот город, — заявила она, усевшись на груду подушек в окружении своих драконов. Ирри и Чхику разливали вино. — Его житницы полны до отказа. На террасах его пирамид растут фиги, финики и оливки, в подвалах хранится соленая рыба и копченое мясо.

— Не следует также забывать о сундуках с золотом, серебром и драгоценными камнями, — вставил Даарио.

— Я осмотрел стены со стороны суши и не нашел ни одного слабого места, — доложил сир Джорах. — Со временем мы могли бы подвести подкоп под башню, но что мы будем есть, пока копаем? Наши запасы подходят к концу.

— Нет слабых мест со стороны суши? — переспросила Дени. Миэрин стоял на мысу, где песок сочетался с камнем, при впадении в залив медленного бурого Скахазадхана. Северная его стена тянулась вдоль реки, западная — вдоль моря. — Значит ли это, что мы должны атаковать с реки или с моря?

— С тремя-то кораблями? Я согласен, пусть капитан Гролео осмотрит стену со стороны реки, но если она цела, то это — лишь более мокрый способ покончить с жизнью.

— А что, если нам построить осадные башни? Мой брат Визерис рассказывал мне о них.

— Башни строят из дерева, ваше величество, а рабовладельцы сожгли все леса на двадцать лиг от города. Без леса у нас не будет ни требюшетов, чтобы проломить эти стены, ни лестниц, чтобы на них взобраться, ни осадных башен, ни черепах, ни таранов. Ворота, конечно, можно штурмовать и с топорами, но…

— А вы видели над воротами бронзовые головы? — спросил Бурый Бен Пламм. — Головы гарпий с разинутыми ртами? Миэринцы будут лить через эти рты кипящее масло, и ваши люди с топорами сварятся заживо.

— Не послать ли нам на ворота Безупречных? — предложил Даарио, улыбнувшись Серому Червю. — Я слышал, кипящее масло для вас — все равно что теплая водичка.

— Это не так, — без улыбки ответил Серый Червь. — Безупречные не чувствуют ожогов так, как люди, но от кипящего масла слепнут и умирают. Однако мы не боимся смерти. Дайте нам тараны, и мы вышибем эти ворота или умрем.

— Умрете, но ворот не вышибете, — заверил его Бурый Бен. В Юнкае, приняв командование над Младшими Сыновьями, он объявил себя ветераном ста сражений. «Не стану, правда, говорить, что храбро сражался в каждом из них, — признался он. — Есть старые наемники и есть храбрые наемники, но храбрых старых наемников не бывает».

— Я не стану швыряться жизнями Безупречных, Серый Червь, — вздохнула Дени. — Может быть, город удастся взять измором.

— Скорее они возьмут нас измором, ваше величество, — грустно молвил сир Джорах. — Мы не найдем здесь ни пищи для себя, ни корма для мулов и лошадей. Вода в этой реке мне тоже не нравится. В Скахазадхан Миэрин спускает свои нечистоты, а воду для питья берет из глубоких колодцев. Нам уже докладывают, что в лагерях появились желудочные расстройства с лихорадкой, а в трех случаях и с кровавым поносом. Если мы останемся, больных станет еще больше. Рабы ослабли от долгого перехода.

— Они больше не рабы, — поправила Дени. — Они свободные люди.

— Рабы или свободные, они голодают и скоро начнут болеть. Город обеспечен лучше, чем мы, и водным путем туда могут подвозить новые припасы. Ваши три корабля не в силах обеспечить заслон и с реки, и с моря.

— Так что же ты советуешь нам, сир Джорах?

— Вам мой совет не понравится.

— Тем не менее я хочу услышать его.

— Как вам угодно. Я за то, чтобы оставить этот город в покое. Всех рабов в мире вы не освободите, кхалиси. Ваша война не здесь, а в Вестеросе.

— Я помню о Вестеросе. — Иногда он снился ей — сказочная страна, которую она никогда не видела. — Но если я так легко отступлю перед старыми кирпичными стенами Миэрина, как же мне брать каменные твердыни Вестероса?

— Как Эйегон — с помощью огня. К тому времени, когда мы доберемся до Семи Королевств, ваши драконы вырастут. Кроме того, у нас будут осадные башни и требюшеты, все, чего недостает нам здесь… но путь через Край Долгого Лета далек и труден, и там нас поджидают еще неведомые опасности. Вы прибыли в Астапор купить себе солдат, а не начинать войну. Приберегите свои мечи и копья для Вестероса, моя королева. Оставьте Миэрин миэринцам и двигайтесь на запад, к Пентосу.

— Побежденная? — ощетинилась Дени.

— Побежденным считается тот, кто трусливо прячется за высокими стенами, кхалиси, — заметил Чхого. Другие кровные всадники поддержали его.

— Кровь моей крови, — сказал Ракхаро, — когда трусы прячутся и выжигают все вокруг, великие кхалы ищут более храброго врага. Это все знают.

— Это все знают, — подтвердила Чхику.

— Все, но не я. — Дени всегда прислушивалась к советам сира Джораха, но уйти от Миэрина, не тронув его, — этого она переварить не могла. Она не забыла детей на столбах, и птиц, клюющих их внутренности, и тонкие ручонки, указывающие в сторону города. — Ты говоришь, что у нас не осталось еды, сир Джорах, — смогу ли я накормить моих людей, если пойду на запад?

— К сожалению, нет, кхалиси. Им придется самим добывать себе еду или погибать. В походе умрут многие, но как это ни тяжело, спасти их нам не удастся. Мы должны поскорее оставить за собой эту выжженную землю.

Дени вспомнила след из мертвых тел, который тянулся за ней через красную пустыню. Больше такого зрелища она не желала видеть.

— Нет, — сказала она. — Я не поведу своих людей на голодную смерть. — (Своих детей). — Должен быть какой-то способ проникнуть в этот город.

— Способ-то, положим, есть. — Бурый Бен огладил свою пегую от седины бороду. — Клоака.

— Клоака? Что это значит?

— Это большие, выложенные кирпичом сточные каналы, выводящие городские нечистоты в Скахазадхан. Несколько человек могли бы пройти этим путем. Я сам так бежал из Миэрина, когда Скерб лишился головы. — Он скорчил гримасу. — С тех пор эта вонь так въелась в меня, что даже по ночам мне снится.

Лицо сира Джораха выразило сомнение.

— Мне думается, таким путем легче выйти, чем войти. Если каналы опорожняются в реку, как ты говоришь, их устья должны быть расположены под самыми стенами.

— И забраны железными решетками, — подтвердил Бурый Бен, — но прутья сильно проржавели, иначе я так и утонул бы в дерьме. А внутри придется ползти вверх в кромешной тьме, через кирпичный лабиринт, где очень легко заблудиться на веки вечные. Сточные воды никогда не опускаются ниже пояса и могут захлестнуть с головой, судя по отметинам, которые я видел на стенах. И всякая нечисть там тоже водится. Здоровенные крысы, каких вы еще не видывали, и кое-что похуже.

— Вроде тебя, когда ты вылез оттуда? — засмеялся Даарио Нахарис. — Если найдутся дураки, которые на это отважатся, их учует каждый миэринский рабовладелец, как только они выберутся в город.

Бурый Бен пожал плечами.

— Ее величество спросила, есть ли способ попасть в город, и я ответил… но больше Бен Пламм туда не полезет и за все золото Семи Королевств. Если же другие захотят попытаться, милости просим.

Агго, Чхого и Серый Червь хотели заговорить одновременно, но Дени остановила их.

— Мне кажется, этот способ не слишком много обещает. — Она знала, что Серый Червь готов повести своих Безупречных в клоаку по ее приказу и что ее кровные всадники тоже не поколеблются, но никто из них не подходил для этой задачи. Дотракийцы — конные воины, а сила Безупречных заключается в их дисциплине на ратном поле. Вправе ли она посылать людей на зловонную смерть во тьме ради столь неверной надежды? — Я должна подумать над этим. Прошу вас вернуться к своим обязанностям.

Капитаны откланялись, оставив Дени в обществе ее служанок и драконов. Когда Бурый Бен выходил из шатра, Визерион расправил свои бледные крылья и лениво вспорхнул наемнику на голову, задев одним крылом по лицу. Не удержавшись на своем насесте, дракон испустил крик и снова взлетел.

— Ты ему нравишься, Бен, — сказала Дени.

— Оно и понятно, — засмеялся он. — Во мне ведь тоже есть капля драконьей крови.

— В тебе? — удивилась Дени. По виду этот наемник — настоящая дворняжка. У него широкое коричневое лицо, сломанный нос, спутанные пегие волосы, а мать-дотракийка наделила его большими темными миндалевидными глазами. Он утверждает, что в нем есть доля Браавоса, Летних островов, Иббена, Квохора, дотракийских степей, Дорна и Вестероса, но о крови Таргариенов Дени слышала впервые. — Как это так?

— Был такой Пламм в Семи Королевствах, который женился на драконьей принцессе. Мне о нем бабушка рассказывала. Он жил во времена короля Эйегона.

— Которого из Эйегонов? В Вестеросе их было пятеро. — Сын ее брата мог бы стать шестым, если бы люди узурпатора не разбили его голову о стену.

— Пятеро, говорите? Экая путаница. Не могу вам сказать, которым по счету был тот, моя королева. Но Пламм был лордом и, думаю, пользовался немалой славой в свои дни. Все дело, прошу прощения, в том, что его мужское естество было шести футов длиной.

Дени рассмеялась, звеня тремя своими колокольчиками.

— Ты хочешь сказать — дюймов?

— Э, нет — футов. Будь это шесть дюймов, кому бы он запомнился.

Дени хихикала, как маленькая девочка.

— Твоя бабушка собственными глазами видела эту достопримечательность?

— Нет, видеть она не могла. Она была наполовину иббенийка, наполовину квохорка и в Вестеросе никогда не бывала. Ей, должно быть, дед рассказывал — но деда убили дотракийцы, когда я еще на свет не родился.

— А дед от кого это узнал?

— Должно быть, ему тоже рассказывали — еще в детстве. Боюсь, это все, что мне известно об Эйегоне Неизвестном и мужских достоинствах лорда Пламма. Пойду-ка я лучше к своим Сыновьям.

— Ступай, — отпустила его Дени. Он ушел, и она снова прилегла на подушки. — Если бы ты был большой, — сказала она Дрогону, почесывая его между рожками, — я перелетела бы на тебе через стену и расплавила их гарпию. — Но пройдут еще годы, прежде чем ее драконы дорастут до того, чтобы летать на них. И кто их тогда оседлает? У дракона три головы, а у Дени только одна. Она подумала о Даарио. Если был когда-нибудь мужчина, способный обесчестить женщину одними глазами…

Она, конечно, не менее виновна, чем он. Она поглядывает на него украдкой всякий раз, как ее капитаны собираются на совет, а блеск его золотого зуба в улыбке вспоминается ей даже по ночам. И глаза. Его яркие синие глаза. На пути от Юнкая Даарио каждый вечер, являясь с докладом, приносил ей какой-нибудь цветок или веточку… чтобы она лучше познакомилась с этим краем, говорил он. Желтую иву, дикие розы, мяту, девичье кружево, кинжальный лист, ракиту, золото гарпии… И хотел избавить ее от вида мертвых детей. Напрасно, конечно, но делал он это с добрыми намерениями. А еще он смешил ее, что никогда не удавалось сиру Джораху.

Дени попыталась представить себе, что будет, если она позволит Даарио поцеловать себя так, как поцеловал тогда Джорах на корабле. Мысль эта волновала ее и тревожила. Риск слишком велик. Она и без чужих слов знала, что тирошийский наемник — человек нехороший. Несмотря на все свои улыбки и шуточки, он опасен и даже жесток. Утром Саллор и Прендаль были его товарищами, а вечером он отрубил им головы. Кхал Дрого тоже бывал жесток, и не было на свете человека опаснее, однако она его полюбила. Сможет ли она полюбить Даарио? И так ли уж это будет важно, если она уложит его к себе в постель? И если это случится, станет ли он одной из голов дракона? Сир Джорах, несомненно, будет разгневан, но не он ли посоветовал ей взять себе еще двух мужей? Может быть, ей следует взять их обоих и покончить с этим.

Что за глупые мысли лезут ей в голову. Ей нужно взять город, и мечты о поцелуях и синих глазах красавца наемника не помогут ей проломить стены Миэрина. «Я от крови дракона», — напомнила себе Дени. Мысль ее двигалась по кругу, как крыса, ловящая собственный хвост. Внезапно ей сделалось тесно в шатре, захотелось подставить лицо ветру и ощутить запах моря.

— Миссандея, — позвала она, — вели оседлать мою лошадь и свою тоже.

— Слушаюсь, ваше величество, — с поклоном ответила девочка. — Прикажете своим кровным всадникам сопровождать вас?

— Возьмем Арстана — я не собираюсь выезжать за пределы лагеря. — Среди ее детей у нее врагов нет, а старый оруженосец не станет болтать без умолку, как Бельвас, или смотреть на нее, как Даарио.

Сожженная оливковая роща, где она поставила свой шатер, располагалась у моря, между лагерями дотракийцев и Безупречных. Лошадей оседлали, и Дени со своими спутниками двинулась вдоль берега, прочь от города. Даже теперь она чувствовала, как этот город насмешливо ухмыляется ей в спину, а оглядываясь через плечо, видела, как сверкает на предвечернем солнце бронзовая гарпия, венчающая Великую Пирамиду. Скоро тамошние рабовладельцы в своих каемчатых токарах примутся за ужин из молодой баранины, оливок, нерожденных щенков, сваренных в меду сонь и прочих изысканных блюд, а дети ее лягут спать голодными. Внезапный гнев охватил Дени. «Я сокрушу вас», — поклялась она про себя.

Проезжая мимо кольев и ям, обводящих лагерь евнухов, она следила, как Серый Червь со своими сержантами проводит для одной из рот учения со щитами, короткими мечами и тяжелыми копьями. Другая рота в одних белых набедренных повязках купалась в море. Дени давно убедилась, как чистоплотны евнухи. От некоторых ее наемников разит так, будто они не мылись и не меняли одежду с тех пор, как ее отец лишился Железного Трона, а Безупречные моются каждый вечер, даже после трудного перехода. Когда воды для мытья нет, они очищают себя песком на дотракийский манер.

Евнухи при виде ее опускались на колени, прижимая сжатые кулаки к груди. Дени отвечала им тем же приветствием. Был прилив. И море пенилось прямо у ног ее Серебрянки. Чуть дальше в море стояли ее корабли со свернутыми парусами — ближе всех «Балерион», бывший «Садулеон», дальше галеи «Мираксес» и «Бхагар», в прошлом «Шалун Джозо» и «Летний сон». На самом деле это корабли магистра Иллирио, однако она переименовала их не задумываясь. Это не просто имена драконов: в древней Валирии до того, как ее поразил Рок, Валерион, Мираксес и Бхагар были богами.

К югу от аккуратно огороженного лагеря, где упражнялись и занимались омовением Безупречные, расположились станом ее вольноотпущенники, куда более шумный и беспорядочный народ. Дени раздала бывшим рабам оружие, взятое в Астапоре и Юнкае, а сир Джорах составил из боеспособных мужчин четыре полноценные роты, но здесь никаких учений не происходило. Около ста человек, собравшись вокруг сложенного из плавника костра, жарили лошадиную тушу. Пахло вкусно, и жир капал в огонь, но Дени только нахмурилась, проезжая мимо.

За тремя всадниками со смехом бежали детишки, и со всех сторон слышались возгласы на самых разных языках. Одни величали Дени матерью, другие просили о чем-то, третьи молили за нее своих богов, четвертые сами обращались к ней за благословением. Дени улыбалась направо и налево, касалась протянутых к ней рук и, в свою очередь, позволяла коленопреклоненным касаться ее стремени или ноги. Многие из них верили, что такие прикосновения приносят счастье. Пусть себе трогают, если это придает им мужества, думала Дени. Впереди у нас еще немало испытаний…

Дени остановилась поговорить с беременной женщиной, которая хотела, чтобы Матерь Драконов дала имя ее ребенку, когда он родится. В это время кто-то схватил ее за левое запястье. Обернувшись, Дени увидела высокого оборванного человека с бритой головой и дочерна загорелым лицом.

— Не так сильно… — начала она, но мужчина уже сдернул ее с седла. Земля ринулась ей навстречу и вышибла воздух из легких, серебристая кобыла, заржав, попятились прочь. Оглушенная Дени повернулась на бок, приподнялась на локте…

…И увидела над собой меч.

— Подлая свинья, — сказал мужчина. — Я так и знал, что когда-нибудь ты заявишься сюда, чтобы тебе тут ноги целовали. — Голова у него была голая, как дыня, нос покраснел и облупился, но она узнала этот голос и эти бледно-зеленые глаза. — Для начала я отрежу тебе титьки. — Дени смутно слышала, как Миссандея зовет на помощь. Один из бывших рабов сунулся было вперед, но тут же рухнул на колени, залившись кровью. Меро вытер меч о его штаны. — Кто еще хочет?

— Я. — Арстан Белобородый соскочил с коня и стал над Дени. Соленый ветер шевелил его белые волосы, руки сжимали длинный посох.

— Дед, — сказал Меро, — ты лучше иди отсюда, пока я не сломал твою палку пополам и не засунул ее тебе…

Старик сделал ложный выпад одним концом посоха отвел его назад и ударил другим концом с такой быстротой, что Дени глазам не поверила. Титанов Бастард отлетел назад, в набегающий на берег прибой, выплевывая кровь и выбитые зубы. Арстан заслонил Дени собой. Меро замахнулся мечом, но старик с кошачьим проворством отклонился назад, и его посох прошелся по ребрам Меро, чуть не сбив того с ног. Арстан, войдя в воду, отразил новый удар наемника, отскочил и встретил третий удар на половине взмаха. Все происходило так быстро, что Дени едва успевала следить за боем. Миссандея поднимала ее на ноги, когда она услышала громкое «крак». Она подумала, что это сломался посох Арстана, но тут увидела кость, торчащую из икры Меро. Падая, Титанов Бастард ткнул мечом старику в грудь, но тот почти пренебрежительно отвел удар и треснул врага в висок концом посоха. Меро растянулся у самого берега. Кровь пузырями выходила у него изо рта, волны прокатывались над ним. Еще миг — и бывшие рабы накинулись на него, в бешенстве орудуя ножами, камнями и голыми кулаками.

Дени отвернулась, испытывая тошноту. Сейчас ей было страшнее, чем в прошедшие мгновения. Этот человек чуть не убил ее.

— Ваше величество, — Арстан опустился на колени. — Я стар, и мне стыдно. Я не должен был даже близко подпускать его к вам. Я оплошал, не узнав его без волос и бороды.

— Я его тоже не узнала. — Дени сделала глубокий вдох, чтобы остановить дрожь. Враги повсюду. — Проводи меня обратно в шатер, пожалуйста.

Когда прибыл Мормонт, она лежала, закутанная в свою львиную шкуру, и пила вино с пряностями.

— Я видел речную стену, — начал он. — Она на несколько футов выше остальных и столь же прочна. Притом у миэринцев под ней заготовлено с полдюжины брандеров…

— Ты должен был предупредить меня о том, что Титанов Бастард бежал, — прервала его Дени. Рыцарь нахмурился.

— Мне не хотелось пугать вас. Я назначил награду за его голову…

— Уплати ее Белобородому. Меро шел с нами от самого Юнкая. Он сбрил бороду, волосы и замешался среди освобожденных рабов, выжидая случая отомстить. Арстан убил его.

Сир Джорах вперил в старика пристальный взгляд.

— Оруженосец с палкой убил Меро из Браавоса?

— С палкой или нет, он больше не оруженосец, — сказала Дени. — Я желаю, чтобы Арстан был посвящен в рыцари.

— Нет!

Самым странным в этом возгласе было то, что он вырвался одновременно у обоих мужчин.

Сир Джорах обнажил меч.

— Убить Титанова Бастарда — дело нешуточное. Кто ты, старик?

— Лучший рыцарь, чем ты, сир, — холодно молвил Арстан.

Рыцарь? Дени ничего не понимала.

— Ты назвался оруженосцем.

— Я был им, ваше величество. — Старик опустился на одно колено. — В юности я служил оруженосцем у лорда Сванна, а по приказу магистра Иллирио стал служить также и Силачу Бельвасу. Но в промежутке между этими двумя службами я был в Вестеросе рыцарем. Я не лгал вам, моя королева, но утаил от вас долю правды. Смиренно прошу у вас прощения за это и за прочие свои грехи.

Дени все это очень не понравилось.

— Какую правду ты утаил от меня? Говори.

Старик склонил голову.

— В Кварте, когда вы спросили, как меня зовут, я назвался Арстаном. Тут я опять-таки не солгал — многие знали меня под этим именем, пока мы с Бельвасом разыскивали вас. Но это не настоящее мое имя.

Дени испытывала скорее растерянность, чем гнев. Джорах не раз предупреждал, что Арстан ее обманывает, — но тот же Арстан только что спас ей жизнь.

Лицо сира Джораха налилось багровой краской.

— Меро сбрил себе бороду, а ты ее отрастил, так? Вот почему ты казался мне таким дьявольски знакомым…

— Ты его знаешь? — в полном недоумении спросила Дени.

— Я видел его раз десять… большей частью издали, когда он стоял в строю со своими братьями или выезжал на турнир. Но в Семи Королевствах Барристана Смелого знали все. — Сир Джорах приставил острие своего меча к шее Арстана. — Кхалиси, перед вами сир Барристан Селми, лорд-командующий Королевской Гвардией, предавший ваш дом и перешедший к узурпатору Роберту Баратеону.

Старый рыцарь даже глазом не моргнул.

— Ворона называет ворона черным, а Джорах Мормонт говорит об измене.

— Зачем ты здесь? — спросила Дени старика. — Если Роберт послал тебя убить меня, зачем ты тогда спас мою жизнь? — Он служил узурпатору. Он предал память Рейегара и обрек Визериса на жизнь и смерть в изгнании, но если бы он хотел ее смерти, ему довольно было бы остаться в стороне… — Мне нужна полная правда, и ты скажешь мне ее, присягнув честью рыцаря. Чей ты человек — узурпатора или мой?

— Ваш, если вы пожелаете меня взять, — со слезами на глазах ответил сир Барристан. — Да, я принял помилование Роберта и служил ему в Королевской Гвардии и в совете. Служил вместе с Цареубийцей и другими, немногим лучше его, маравшими мой белый плащ. Этому нет оправдания. Быть может, я и до сих пор оставался бы в Королевской Гавани, если бы злой мальчишка на Железном Троне не выгнал меня. Мне стыдно в этом признаться. Но когда он сорвал с меня плащ, которым облек меня Белый Бык, и в тот же день приказал убить меня, мне показалось, что с глаз моих сорвали пелену. Тогда я понял, что должен найти себя настоящего короля и умереть у него на службе…

— Это желание я готов удовлетворить, — мрачно вставил сир Джорах.

— Тише, — сказала Дени. — Сначала я выслушаю его.

— Быть может, мне предстоит умереть смертью изменника, — продолжал сир Барристан, — но тогда она должна постигнуть не меня одного. Прежде чем принять помилование Роберта, я сражался против него на Трезубце, ты же, Мормонт, был на его стороне, не так ли? — Он не стал дожидаться ответа. — Я сожалею, что ввел в заблуждение ваше величество. Только так и можно было помешать Ланнистерам узнать о том, что я к вам примкнул. За вами следят, как следили и за вашим братом. Лорду Варису все эти годы докладывали о каждом движении Визериса. Заседая в малом совете, я выслушал около ста таких донесений. А как только вы стали женой кхала Дрого, рядом с вами тоже появился доносчик, продающий ваши секреты Пауку в обмен на золото и обещания.

Не может этого быть!

— Ты ошибаешься. — Дени смотрела на Джораха Мормонта. — Скажи ему, что он ошибается. Доносчиков здесь нет. Скажи ему, сир Джорах. Мы вместе пересекли дотракийское море и красную пустыню… — Ее сердце трепетало, как птица в силке. — Скажи ему, Джорах. Скажи, что он неправ.

— Иные бы тебя взяли, Селми. — Сир Джорах швырнул свой меч на ковер. — Кхалиси, это было только вначале, до того, как я узнал вас и полюбил…

— Не произноси этого слова! — Дени отпрянула от него. — Как ты мог? Что такое узурпатор пообещал тебе? Золото? — Бессмертные сказали, что ей предстоит пережить еще две измены — из-за золота и любви. — Говори: что они тебе посулили?

— Варис сказал… что мне позволят вернуться домой, — склонил голову Джорах.

«Ты мог бы вернуться домой вместе со мной!» Драконы почувствовали ее ярость. Визерион взревел и пустил дым, Дрогон захлопал черными крыльями. Рейегаль, откинув голову назад, изрыгнул пламя. Ей следовал бы сказать заветное слово и сжечь их обоих. Неужели ей ни на кого нельзя положиться?

— Как видно, в Вестеросе все рыцари такие же лжецы, как и вы? Убирайтесь, пока мои драконы вас не поджарили. Думаю, жареный лжец смердит столь же скверно, как клоака Бурого Бена. Вон!

Сир Барристан с трудом поднялся, и Дени впервые поняла, как он стар.

— Ваше величество приказывает нам уйти — но куда?

— В преисподнюю, послужить королю Роберту! — Горячие слезы обожгли ей щеки. Дрогон закричал, мотая хвостом. — Пусть Иные заберут вас обоих. — (Убирайтесь, пока я не отрубила ваши вероломные головы. Вслух этих слов она произнести не могла. Они ее предали… но не раз спасали ей жизнь… но они ей лгали. — Ступайте… — (Мой медведь, мой могучий медведь, что я буду без тебя делать? И ты, старик, друг моего брата…) — Ступайте… ступайте.

Внезапно ей стало ясно, куда послать их.

Тирион

Он одевался впотьмах, прислушиваясь к тихому дыханию жены. Спит, решил он, когда Санса пробормотала что-то — возможно, чье-то имя — и повернулась на бок. Они спали в одной постели, как муж и жена, но это было единственное, что делили они между собой. Санса даже слезы приберегала про себя.

Сообщив ей о смерти брата, он ожидал вспышки горя и гнева, но лицо Сансы осталось таким спокойным, что ему показалось, будто смысл сказанного не дошел до нее. Лишь после, когда между ним и ею захлопнулась тяжелая дубовая дверь, он услышал ее рыдания. Ему захотелось войти к ней и хоть как-нибудь утешить ее, но он напомнил себе, что от Ланнистера она утешений не примет. Самое большее, что он мог сделать для Сансы, — это оградить ее от наиболее гнусных подробностей Красной Свадьбы, дошедших из Близнецов. Ей незачем знать, как надругались над телом ее брата и как нагой труп ее матери швырнули в Зеленый Зубец, осмеяв похоронный обряд дома Талли. Это только дало бы лишнюю пищу ее кошмарам.

Тирион хорошо сознавал, что этого мало. Он накинул свой плащ ей на плечи и поклялся защищать ее, но это издевка не менее жестокая, чем корона, которую Фреи надели на голову лютоволка, пришитую к шее Робба Старка. Санса понимает это не хуже, чем он. Он видел, как она смотрит на него, как деревенеет, ложась с ним в одну постель… когда они вместе, она ни на миг не забывает, кто он и что он. И ему не дает забыть. Она по-прежнему каждый вечер ходит в богорощу — может быть, она молится, чтобы он умер? Она потеряла свой дом, свое место на земле и всех, кого любила и кому доверяла. Зима близко, гласит девиз Старков — и они познали истину этих слов на себе, — но для дома Ланнистеров сейчас самый разгар лета. Отчего же тогда ему так холодно?

Тирион натянул сапоги, застегнул плащ пряжкой в виде львиной головы и потихоньку вышел в освещенный факелами коридор. Брак его хорош хотя бы тем, что позволил ему сбежать из крепости Мейегора. Лорд-отец согласился с тем, что теперь Тириону как женатому человеку нужно более просторное помещение. И лорд Джайлс внезапно лишился своих покоев в Кухонном Замке. Покои у него вполне приличные, с большой опочивальней и такой же горницей, с ванной и гардеробной для Сансы и комнатами для ее служанок и для Пода. Для Бронна тоже нашлась каморка около лестницы, и в ней даже окно есть. Совсем крохотное, правда, но свет пропускает. Через двор от них помещается главная кухня замка, но кухонные звуки и запахи для Тириона гораздо предпочтительнее, чем жизнь по соседству с сестрой. Чем меньше он видит Серсею, тем лучше себя чувствует.

Проходя мимо комнат служанок, он услышал храп Бреллы. Шая жалуется на это, но ничего не поделаешь — за все надо платить. Эту женщину предложил Варис — она была домоправительницей у лорда Ренли, когда он жил здесь, и это приучило ее быть слепой, глухой и немой.

Тирион зажег коптилку и стал спускаться по лестнице для слуг. Здесь было тихо, и слышались только его шаги. Тирион сходил все ниже, пока не оказался в мрачном подвале со сводчатым потолком. Тут, как и почти во всех нижних помещениях замка, имелся свой подземный ход. Тирион прошел им до нужной ему двери.

Внутри его ожидали драконьи черепа и Шая.

— Я уж думала, милорд забыл про меня. — Повесив платье на черный зуб, почти с нее ростом, она стояла, нагая, в челюстях дракона. Балериона, кажется. Или это Бхагар? Драконьи черепа похожи.

Тирион ощутил возбуждение от одного ее вида.

— Выходи-ка оттуда.

— Не хочу, — с самой вредной своей улыбочкой заявила она. — Пусть милорд сам освободит меня из пасти дракона. — Но когда он подошел к ней, она нагнулась и задула его фитилек.

— Шая… — Он протянул к ней руки, но она ускользнула.

— Поймай меня, — послышалось слева. — Милорд, наверно, играл в дев и чудовищ, когда был маленьким?

— Так я, по-твоему, чудовище?

— Такое же чудовище, как я дева. — Она обошла его сзади, тихо ступая по камню. — Но все-таки придется тебе меня поймать.

Он и поймал в конце концов, но только потому, что она сама позволила. Когда она очутилась в его объятиях, он совсем запыхался от этих догонялок среди драконьих черепов, но сразу забыл об этом, прижавшись лицом к ее груди. Маленькие твердые соски задели его губы и шрам на месте носа. Тирион уложил Шаю на пол.

— Мой гигант, — выдохнула она, когда он соединился с ней. — Мой гигант пришел спасти меня.

После они долго лежали, обнявшись среди черепов. Тирион прислонился к ней головой, вдыхая чистый запах ее волос.

— Надо возвращаться, — неохотно сказал он. — Скоро уже рассвет. Санса проснется.

— Надо было дать ей сонного вина, как леди Танда дает своей Лоллис. Чашу перед сном, и можно хоть у нее в постели любиться — она не узнает. Может, попробуем как-нибудь? — хихикнула Шая. Ее рука стала разминать мускулы на плече Тириона. — Ты прямо как каменный. Что тебя тревожит?

Тирион, не видя собственных пальцев, все же принялся их загибать.

— Жена. Сестра. Племянник. Отец. Тиреллы. — Он перешел на другую руку. — Варис. Пицель. Мизинец. Красный Змей Дорнийский. — Остался последний палец. — И лицо, которое смотрит на меня из воды, когда я умываюсь.

Шая поцеловала его искореженный нос.

— Это смелое лицо, доброе и хорошее. Жаль, что я не вижу его теперь.

Вся невинность мира заключалась в ее голосе. Невинность? Это у шлюхи-то? Дурак. Для нее в мужчине главное то, что у него между ног.

— Тебе, может, и жаль, а мне нет. Впереди у нас обоих долгий день. Зря ты задула коптилку — как мы теперь отыщем свою одежду?

— Если не отыщем, пойдем голые, — засмеялась она.

«И если нас кто-то увидит, мой лорд-отец повесит тебя». Взяв Шаю в служанки к Сансе, он мог теперь без опаски разговаривать с ней, но не тешил себя тем, что им ничего не грозит. Варис не позволял ему успокаиваться.

— Я придумал Шае хорошую историю, которая вполне годилась для Лоллис и леди Танды, но ваша сестра куда более подозрительна. Если она спросит, что мне известно…

— Ты ей солжешь что-нибудь.

— Ну уж нет. Я скажу, что эта девушка — лагерная потаскушка, которую вы подобрали перед битвой на Зеленом Зубце и привезли в Королевскую Гавань вопреки прямому запрету вашего лорда-отца. Я не стану лгать королеве.

— Раньше ты врал без зазрения совести. Может, сказать ей об этом?

— Вы меня без ножа режете, милорд, — вздохнул евнух. — Я преданно служил вам, но и сестре вашей должен служить по возможности. Как вы думаете, долго ли я проживу, если стану совсем ей не нужен? У меня нет свирепого наемника, который охранял бы меня, нет отважного брата, который бы за меня отомстил — только маленькие пташки, которые шепчут мне на ухо. Эти-то шепотки и помогают мне продлевать мою жизнь со дня на день.

— Прости меня за то, что я не плачу над твоей участью.

— Охотно, но и вы простите меня, если я не стану плакать по Шае. Признаюсь, я до сих пор не понимаю, что мог найти такой умный человек в этой дурочке.

— Не будь ты евнухом, ты бы понял.

— Вот, значит, как? Либо у тебя есть ум, либо кусочек мяса между ног, но не то и другое вместе? — хихикнул Варис. — Пожалуй, мне следует быть благодарным, что меня сделали евнухом.

Прав был Паук, прав. Тирион шарил во тьме, ища свои подштанники и чувствуя себя при этом глубоко несчастным. Риск, на который он шел, держал его натянутым, как барабанная кожа, и к этому примешивалась вина. Иные бы ее взяли, эту вину, думал он, натягивая через голову рубашку. С чего мне чувствовать себя виноватым? Моей жене я не нужен ни с какой стороны, особенно с той, которая так хочет ее. Может, рассказать ей о Шае? Он не первый мужчина, содержащий наложницу. Даже благороднейший отец Сансы наделил ее братцем-бастардом. Может, жене даже понравится, что он спит с Шаей — лишь бы ее не трогал.

Нет, он не посмеет. Брачные обеты обетами, но жене доверяться нельзя. Телом она девственница, но невинной ее не назовешь — она уже однажды выдала Серсее планы родного отца. А девушки ее возраста секретов, как правило, хранить не умеют.

Единственный разумный выход — это отослать Шаю куда-нибудь. Например, в публичный дом Катаи. Там она могла бы носить свои шелка и драгоценности без помех. И у нее появились бы знатные клиенты. Такая жизнь гораздо лучше той, которую Шая вела до встречи с ним.

А если ей надоело зарабатывать себе на хлеб таким способом, ее можно и замуж выдать. Может быть, за Бронна? Наемник никогда не брезговал хозяйскими объедками, притом он теперь рыцарь — на лучшую партию ей и надеяться нечего. Или за сира Таллада? Тирион не раз замечал, каким грустным взором тот провожает Шаю. Почему бы и нет? Он высок, силен, довольно приятен собой — молодой, подающий надежды, рыцарь с ног до головы. Загвоздка в том, что Шая для него — только хорошенькая горничная из замка. Если он после женитьбы узнает, что она была шлюхой…

— Милорд, ты где? Драконы тебя съели, что ли?

— Я тут. Нашел какой-то башмак — твой, кажется.

— Какой унылый у милорда голос. Я не угодила ему?

— Угодила, — кратко ответил он. — Как всегда. — Вот это-то и опасно. Он то и дело строит планы, как бы отослать ее прочь, но это никогда не длится долго. Тирион смутно различал во мраке, как она натягивает шерстяной чулок на стройную ногу. Здесь как будто стало лучше видно? Сквозь длинные узкие окна под самым потолком сочился слабый свет, и черепа таргариеновых драконов выступали из тьмы, черные на сером. — День слишком спешит. — Новый день. Новый год. Новый век. Я пережил Зеленый Зубец и Черноводную, переживу как-нибудь и свадьбу Джоффри.

Шая сдернула платье с драконьего зуба и натянула его через голову.

— Я пойду первая. Надо помочь Брелле наполнить ванну. — Она нагнулась, чтобы напоследок поцеловать его в лоб. — Я люблю тебя, мой гигант Ланнистер.

«Я тоже люблю тебя, милая. Шлюха или нет, ты заслуживаешь лучшего, чем я могу тебе дать. Выдам ее за сира Таллада. Он, кажется, достойный юноша. И высокий…»

Санса

Какой сладкий сон. Она снова была в Винтерфелле и бегала по богороще со своей Леди. Отец и братья тоже там были. Если бы сны могли сбываться наяву…

Санса откинула одеяло. Она должна быть храброй. Мучения ее, так или иначе, скоро кончатся. Будь с ней Леди, она не боялась бы — но Леди нет. Робб, Бран, Рикон, Арья, отец, мать, даже септа Мордейн — все умерли. Все, кроме нее. Теперь она одна на всем свете.

Ее лорда-мужа не оказалось рядом, но к этому она уже привыкла. Тирион плохо спит и часто поднимается еще до рассвета. Обычно она заставала его в горнице — он сидел там при свече, согнувшись над каким-нибудь пергаментом или толстой книгой. В других случаях он отправлялся на кухню, привлеченный ароматом свежего хлеба, или поднимался в сад на крыше, где прохаживался в одиночестве по Гульбищу Предателя.

Санса открыла ставни и поежилась. На востоке громоздились тучи, пронзенные солнечными лучами. Словно два огромных замка плывут по небу. Санса различала стены из глыбастого камня, мощные башни и барбиканы. Наверху, у самых меркнущих звезд, развевались знамена. Позади поднималось солнце, и замки из черных стали серыми, а потом заиграли тысячью розовых, золотых и багряных тонов. Еще немного — и ветер смешал их, сделав из двух замков один.

Открылась дверь — это служанки принесли горячую воду для ванны. Обе они служили у нее совсем недавно. Тирион сказал, что женщины, состоявшие при ней раньше, были шпионками Серсеи, о чем Санса всегда подозревала сама.

— Посмотрите, какой замок, — сказала она им.

Служанки подошли посмотреть.

— Золотой, — сказала Шая, девушка с короткими темными волосами. Она хорошо исполняла все, что от нее требовалось, но порой поглядывала на Сансу весьма дерзко. — Вот бы и на земле такие строили.

— Замок, говорите? — прищурилась Брелла. — Вон та башня вот-вот обрушится. Это просто руины.

О руинах Сансе думать не хотелось, и она закрыла ставни.

— Нас ждут к завтраку у королевы. Мой лорд-муж в горнице?

— Нет, миледи, я его не видела, — ответила Брелла.

— Может, он у отца, — предположила Шая. — Деснице мог понадобиться его совет.

Брелла на это только фыркнула.

— Вам лучше сесть в ванну, леди Санса, пока вода не остыла.

Шая сняла с Сансы сорочку, и она опустилась в большую деревянную ванну. Не попросить ли вина, чтобы успокоиться? Венчание состоится днем в Великой Септе Бейелора, а вечером в тронном зале начнется пир, где будет тысяча гостей и семьдесят семь блюд, певцы, жонглеры и скоморохи. Но начнется день с завтрака в Бальном Зале Королевы, который Серсея устраивает для Ланнистеров и Тиреллов-мужчин вместе с сотней других лордов и рыцарей. Тиреллы-женщины будут завтракать с Маргери. Вот и меня в Ланнистеры записали, с горечью думала Санса.

Брелла, мывшая Сансе спину, велела Шае принести воды погорячее.

— Вы вся дрожите, миледи.

— Вода успела остыть, — солгала Санса.

Служанки уже одевали ее, когда явился Тирион вместе с Подриком Пейном.

— Ты очень красива, Санса. Налей-ка мне вина, Под.

— Нам подадут вино за завтраком, милорд, — заметила Санса.

— Я начну прямо сейчас. Уж не хочешь ли ты, чтобы я предстал перед моей сестрицей на трезвую голову? Настал новый век, миледи. Триста лет со дня победы Эйегона. — Карлик взял из рук Подрика чашу красного и высоко поднял ее. — За Эйегона. Удачливый был малый, нечего сказать. Две сестры, две жены, три больших дракона — чего еще желать человеку?

Он вытер рот рукой. Санса заметила, что одежда на нем испачкана и помялась, как будто он в ней спал.

— Не лучше ли вам переодеться, милорд? Ваш новый дублет очень красив.

— Дублет-то красив, спору нет. — Тирион отставил чашу. — Пойдем, Под, поищем что-нибудь, в чем бы я не казался таким карликом. Чтобы моей леди-жене не стыдно было.

Когда Бес вернулся, он обрел приличный вид и даже стал чуть повыше. Подрик Пейн тоже переоделся и в кои-то веки стал похож на настоящего оруженосца, только большой красный прыщ около носа немного портил роскошный, пурпурно-белый с золотом наряд. Как он все-таки застенчив, этот мальчик. Поначалу Санса побаивалась Тирионова оруженосца — как-никак, он Пейн, родственник сира Илина Пейна, отрубившего голову ее отцу. Но вскоре она поняла, что Под боится ее не меньше, чем она — его родича. Всякий раз, когда она с ним заговаривала, он делался таким красным, что страшно было смотреть.

— Пурпур, белизна и золото — это цвета дома Пейнов, Подрик? — учтиво осведомилась она.

— Нет, то есть да. — Он залился краской. — У нас поле в пурпурно-белую клетку. В гербе. И золотые монеты на нем. — Он потупился, глядя себя под ноги.

— У этих монет есть своя история, — сказал Тирион. — Когда-нибудь Под, я думаю, поведает ее твоим башмакам, но теперь нам пора. Идем?

Идти Сансе очень не хотелось. Не сказать ли ему, что у нее живот побаливает или что месячные пришли? Она ничего бы так не желала, как залезть обратно в постель и спрятаться под одеяло. Нет. Я должна быть храброй, как Робб, сказала она себе, опершись на руку своего лорда-мужа.

В Бальном Зале Королевы им подали медовые коврижки с черникой и орехами, окорок, зажаренную в сухарях плотву, осенние груши и дорнийское блюдо из лука, сыра и рубленых яиц, приправленное жгучим перцем.

— Ничто так не помогает разжечь аппетит перед пиром из семидесяти семи блюд, как хороший завтрак, — заметил Тирион. На столе стояли кувшины с молоком, медом и легким золотистым вином. Музыканты, расхаживая между столами, играли на волынках, флейтах и скрипках, сир Донтос скакал на палке от метлы, Лунатик издавал щеками неприличные звуки и пел непристойные песенки.

Тирион ел очень мало, но выпил несколько чаш вина. Санса попробовала дорнийское крошево, но перец обжег ей рот. К рыбе, коврижкам и фруктам она едва притронулась. Каждый раз, когда Джоффри смотрел на нее, ее живот сводило так, словно она летучую мышь проглотила.

Затем со столов убрали, и королева торжественно преподнесла Джоффу свадебный плащ, который ему предстояло накинуть на плечи Маргери.

— Это тот самый плащ, который был на мне, когда Роберт сделал меня своей королевой, и тот самый, которым мой лорд-отец окутал плечи моей матери леди Джоанны. — Сансе показалось, что вид у плаща довольно потертый — возможно, из-за того, что им уже неоднократно пользовались.

Настало время делать подарки. В области Простора их принято дарить наутро перед свадьбой — жениху отдельно, невесте отдельно; назавтра они получат новые дары, уже как супружеская пара.

От Джалабхара Ксо Джоффри получил большой лук из золотого дерева и колчан длинных стрел с зеленым и алым оперением. От леди Танды — сапоги для верховой езды. От сира Кивана — превосходное турнирное седло из красной кожи. От принца Оберина — пряжку червонного золота в виде скорпиона. От сира Аддама Марбранда — серебряные шпоры. От лорда Матиса Рована — турнирный шатер из красного шелка. Лорд Пакстер Редвин преподнес деревянную игрушечную боевую галею на двести весел — именно такие строились теперь у него в Бору.

— С разрешения вашего величества я предложил бы назвать ее «Доблесть короля Джоффри», — сказал он, и Джоффри охотно дал свое позволение.

— Она будет моим флагманом, когда я отплыву на Драконий Камень, чтобы покончить с моим вероломным дядей Станнисом, — объявил король.

Нынче он изображал из себя милостивого государя. Санса знала, что Джофф может держать себя благородно, когда хочет, но этого ему хотелось все реже и реже. Всю его учтивость, во всяком случае, как рукой сняло, когда Тирион вручил ему свой подарок: огромную толстую книгу «Жизнь четырех королей», в кожаном переплете и с отменными иллюстрациями. Король перелистал ее без всякого интереса.

— Что это, дядя?

Что-что — книга! Наверно, Джоффри шевелит своими толстыми, как червяки, губами, когда читает.

— Это написанная великим мейстером Каэтом история четырех королей: Дейерона Молодого Дракона, Бейелора Благословенного, Эйегона Недостойного и Дейерона Доброго, — ответил муж Сансы.

— Это книга, которую следует прочесть каждому королю, ваше величество, — добавил сир Киван.

— У моего отца не было времени на книги. — Джоффри оттолкнул от себя фолиант, лежащий перед ним на столе. — Если бы ты поменьше читал, дядя Бес, леди Санса, возможно, уже зачала бы ребенка. — Он засмеялся… а когда король смеется, другим тоже приходится. — Не печалься, Санса: когда королева Маргери понесет, я зайду к вам в опочивальню и покажу моему дядюшке, как это делается.

Санса, покраснев, беспокойно покосилась на Тириона. Не вышло бы опять того же, что было с их провожанием. Но карлик в кои-то веки набрал в рот воды, вернее вина, и промолчал.

Лорд Мейс Тирелл поднес свой подарок: золотую чашу трех футов вышиной, с двумя фигурными ручками и семью гранями, украшенными драгоценными камнями.

— Семь граней обозначают семь королевств вашего величества, — пояснил он. Каждая из граней носила на себе эмблему одного из великих домов. Отец невесты показал гостям рубинового льва, изумрудную розу, ониксового оленя, серебряную форель, сокола из голубой яшмы, опаловое солнце и жемчужного лютоволка.

— Великолепная чаша, — сказал Джоффри, — но нам, пожалуй, придется убрать волка и приделать на его место осьминога.

Санса притворилась, что не слышит.

— Мы с Маргери будем пить из нее на пиру, батюшка. — Джоффри поднял чашу над головой, чтобы все могли полюбоваться ею.

— Эта лохань вышиной с меня, — пробормотал Тирион. — Если Джофф выпьет хотя бы половину, он под стол свалится.

Вот и хорошо, подумала Санса — авось шею себе сломает.

Лорд Тайвин, оставшись последним, вручил свой дар: длинный меч. Его ножны из вишневого дерева и промасленной красной кожи были усажены, как заклепками, золотыми львиными головами. Санса разглядела, что глаза у львов рубиновые. В зале стало тихо, когда Джоффри обнажил клинок. Красная с черным сталь засверкала на утреннем солнце.

— Великолепно, — произнес Матис Рован.

— Меч, о котором будут слагать песни, ваше величество, — сказал лорд Редвин.

— Королевский меч, — присовокупил сир Киван Ланнистер.

Королю, похоже, очень хотелось убить кого-нибудь прямо сейчас, такое волнение его обуяло. Он взмахнул мечом в воздухе и рассмеялся.

— Великий меч должен носить великое имя, милорды! Как мне назвать его?

Санса вспомнила Львиный Зуб, который Арья закинула в Трезубец, и Пожиратель Сердец, который Джоффри заставил ее поцеловать перед битвой. Попросит ли он Маргери поцеловать этот?

Гости стали выкрикивать разные имена, и Джофф забраковал их с дюжину, пока не услышал то, что пришлось ему по вкусу.

— Вдовий Плач! — вскричал он. — Да! Он многих сделает вдовами. А когда я встречусь в бою с дядей Станнисом, то разрублю его волшебный меч пополам! — Джофф рубанул сверху вниз, заставив сира Бейлона Свана поспешно шагнуть назад. Это вызвало общий хохот.

— Будьте осторожны, ваше величество, — предостерег сир Аддам Марбарнд. — Валирийская сталь смертельно остра.

— Я помню, — сказал Джоффри, и, держа Вдовий Плач двумя руками, с размаху опустил ее на книгу, подаренную ему Тирионом. Тяжелый кожаный переплет разошелся с одного удара. — Я же говорил вам, что валирийская сталь мне не в новинку. — Ему понадобилось еще с полдюжины ударов, чтобы перерубить толстый том пополам, и к этому времени он совсем запыхался. Санса чувствовала, что ее муж с трудом сдерживает ярость.

— Надеюсь только, что вам никогда не захочется попробовать этот клинок на мне, государь, — воскликнул сир Осмунд Кеттлблэк.

— Постарайтесь не давать мне повода, сир. — Джоффри острием скинул со стола останки «Жизни четырех королей» и спрятал Вдовий Плач в ножны.

— Ваше величество, возможно, не знали, — сказал сир Гарлан Тирелл, — что в Вестеросе было всего лишь четыре экземпляра этой книги, раскрашенных собственной рукой Каэта.

— Теперь их осталось три. — Джоффри отстегнул свой старый меч и опоясался новым. — Подарок остается за тобой и леди Сансой, дядя Бес. Этот весь изрублен.

Тирион вперил в племянника свои разномастные глаза.

— Быть может, кинжал, ваше величество, — под пару мечу? Из столь же острой валирийской стали… с рукояткой из драконьей кости.

Джоффри ответил ему настороженным взглядом.

— Да… это было бы хорошо. Только пусть рукоятка будет золотая, с рубинами. Драконова кость — это слишком просто.

— Как прикажет ваше величество. — Тирион принялся за новую чашу с вином. Можно было подумать, что он здесь один, так мало внимания уделял он Сансе. Но когда пришло время отправляться на церемонию, он взял жену за руку.

Пока они шли через двор, их догнал принц Оберин в паре со своей черноволосой любовницей. Санса смотрела на эту женщину с любопытством. Она сама незаконнорожденная и родила принцу двух незаконных дочерей, а между тем не боится смотреть в глаза даже самой королеве. Шая рассказывала Сансе, что эта Эллария поклоняется какой-то лиссенийской богине любви. «Она была чуть ли не шлюха, когда он ее нашел, миледи, — говорила служанка, — а теперь что твоя принцесса». Санса впервые оказалась так близко к дорнийке и решила, что ту нельзя назвать красавицей, но что-то в ней невольно притягивает глаз.

— Однажды мне посчастливилось увидеть тот экземпляр «Жизни четырех королей», что хранится в Цитадели, — говорил принц Оберин ее мужу. — Иллюстрации поистине превосходны, но Каэт слишком уж добр к королю Визерису.

— Слишком добр? — остро глянул на него Тирион. — По-моему, он бессовестно им пренебрегает. Книгу, в сущности, следовало бы назвать «Жизнь пяти королей».

— Визерис и двух недель не правил, — засмеялся принц.

— Он правил больше года, — возразил Тирион.

— Год или две недели, какая разница? Он отравил родного племянника, чтобы занять трон, а заняв его, ничего уже не делал.

— Бейелор сам уморил себя своими вечными постами. Его дядя верно служил ему как десница, а до него — Молодому Дракону. Царствовал Визерис всего лишь год, но правил он все пятнадцать, пока Дейерон воевал, а Бейелор молился. А если он и в самом деле умертвил племянника, можно ли его упрекать? Кому-то нужно было избавить страну от безумств Бейелора.

Сансу эти слова поразили.

— Но Бейелор Благословенный был великим королем. Он прошел босой по Костяному Пути, чтобы заключить мир с Дорном, и спас Рыцаря-Дракона из змеиной ямы. Змеи не стали его жалить, так чист он был и свят.

— Разве вы на их месте, миледи, стали бы кусать сухой сучок вроде Бейелора Благословенного? — улыбнулся принц. — Я бы приберег зубы для кого-нибудь посочнее…

— Принц шутит с вами, леди Санса, — вставила Эллария Сэнд. — Только септоны и певцы утверждают, что змеи не тронули Бейелора. На самом деле он получил с полсотни укусов и должен был умереть от них.

— Если бы он тогда умер, Визерис царствовал бы двенадцать лет, и Семи Королевствам это пошло бы только на пользу, — сказал Тирион. — Кое-кто полагает, что Бейелор свихнулся как раз от змеиного яда.

— Но у вас в Красном Замке я змей не видел, — заметил принц Оберин. — Как же вы располагаете поступить с Джоффри?

— Никак. Прошу извинить — нас ждут носилки, — с чопорным поклоном молвил Тирион. Он помог Сансе сесть и сам взобрался следом за ней. — Будьте добры, миледи, задерните занавески.

— Нужно ли это, милорд? — Сансе не хотелось сидеть в закрытых носилках. — День так хорош.

— Добрые горожане Королевской Гавани начнут швырять в носилки навозом, если увидят меня. Окажите услугу нам обоим, миледи, — закройте занавески.

Санса повиновалась, и некоторое время они сидели в душной коробочке молча.

— Мне жаль вашей книги, милорд, — проговорила наконец Санса.

— Она больше не была моей — я отдал ее Джоффри. Он мог бы почерпнуть из нее кое-что. — Голос Тириона звучал рассеянно. — Мне следовало быть умнее… во многом.

— Возможно, кинжал ему понравится больше.

Карлик сделал гримасу. И шрам у него на лице сморщился.

— Этот мальчик вполне заслуживает кинжала, вы не находите? — К счастью, ответа он дожидаться не стал. — Я помню, в Винтерфелле он поссорился с вашим братом Роббом — а с Браном у него стычек не было?

— С Браном? — растерялась Санса. — До того, как он упал? — Она попыталась вспомнить — все это было так давно. — Бран был славный мальчик. Его все любили. Я помню, они с Томменом дрались на деревянных мечах, но ведь они только играли…

Тирион вновь погрузился в угрюмое молчание. Санса услышала лязг цепей — это подняли решетку в воротах замка. Потом раздался крик. И носилки пришли в движение. Санса, поскольку смотреть было больше не на что, опустила глаза на свои сложенные руки, чувствуя себя неуютно под разномастным взглядом мужа. Ну что он так уставился на нее?

— Ты любила своих братьев, как я люблю Джейме.

А это к чему сказано? Какая-нибудь ланнистерская уловка, чтобы подвигнуть ее на крамольные речи?

— Мои братья были изменниками и умерли позорной смертью. Любить изменников — тоже измена.

— Робб поднял оружие против своего законного короля и по закону действительно считается изменником, — фыркнул карлик, — но другие были еще слишком малы и вряд ли понимали, что такое измена. — Он потер свой изуродованный нос. — Тебе известно, Санса, что произошло с Браном в Винтерфелле?

— Он упал. Бран всегда лазал по стенам и крышам, вот и упал наконец. Мы всегда этого боялись. А потом его убил Теон Грейджой.

— Да, Теон Грейджой… — вздохнул Тирион. — Твоя леди-мать как-то обвинила меня… впрочем, не буду тебя обременять неприглядными подробностями. Обвинение было ложным — я не причинял вашему Брану никакого зла. И тебе не собираюсь причинять.

Какого, собственно, ответа он от нее ждет?

— Рада это слышать, милорд. — Он явно хотел еще чего-то, но Санса не знала, чего. Он смотрит, как голодный ребенок, но мне нечего ему дать. Почему он не оставит меня в покое?

Тирион снова потер свой несчастный нос — скверная привычка, привлекающая внимание к его уродливому лицу.

— Ты так и не спросила меня, как умерли Робб и твоя леди-мать.

— Я предпочла бы… не знать этого. Не хочу видеть дурных снов.

— Хорошо, я тебе не скажу.

— Вы… вы очень добры.

— Ну еще бы. Я сама доброта. И знаю толк в дурных снах.

Тирион

Новая корона, подаренная Семерым его отцом, была вдвое выше прежней, разбитой бунтовщиками. Сверкало золото, и радужный блеск кристаллов сопровождал каждое движение верховного септона. Тирион диву давался, как старичок выдерживает такую тяжесть. Но даже Бес должен был признать, что Джоффри и Маргери, стоящие рядом между громадными золочеными статуями Отца и Матери, — поистине царственная пара.

Невеста была прелестна в кремовых шелках и мирийском кружеве, с юбкой, расшитой цветами из мелкого жемчуга. Как вдова Ренли она могла бы надеть цвета Баратеонов, золото с черным, но предстала перед ними как Тирелл, в девичьем плаще из зеленого бархата с сотней парчовых роз на нем. Неужели она в самом деле девственница? Впрочем, Джоффри вряд ли заметит разницу.

Король, почти не уступающий великолепием своей невесте, стоял в дублете цвета пыльной розы и плаще из густо-красного бархата, украшенном эмблемами льва и оленя. Золотая корона ловко сидела на его золотых кудрях. «А ведь это я ее спас, твою корону», — думал Тирион, переминаясь с ноги на ногу. Он слишком много выпил и теперь маялся. Надо было облегчиться перед выездом из замка. Бессонная ночь, проведенная с Шаей, тоже сказывалась, но больше всего Тириона одолевало желание удушить своего племянничка.

Валирийская сталь мне не в новинку — скажите на милость! Септоны вечно разглагольствуют о том, что суд Отца никого не минует. Вот если бы Отец опустил с небес свою длань и раздавил Джоффа, как навозного жука, Тирион, пожалуй, в это бы поверил.

Ему давно следовало бы догадаться. Джейме никогда не послал бы другого убивать за него, а Серсея слишком хитра, чтобы пользоваться ножом, который мог бы привести к ней, но Джофф, этот глупый, самоуверенный маленький негодяй…

Тириону вспомнилось то холодное утро, когда он, спускаясь по наружной лестнице из винтерфеллской библиотеки, услышал, как принц Джоффри шутит со своим Псом по поводу охоты на волков. «Послать пса убить волка», — сказал он. Однако даже у Джоффри достало ума не посылать Сандора Клигана убить сына Эддарда Старка; Пес обратился бы к Серсее. Вместо этого мальчишка нашел себе пособника среди кучи вольных всадников, наемников и маркитантов, примкнувших к королевскому поезду по пути на север. Какого-нибудь нищего недоумка, готового рискнуть жизнью ради доброго расположения принца и пары монет. Кто из них придумал подождать с убийством до тех пор, когда Роберт уедет из Винтерфелла? Скорее всего Джофф — ему это не иначе как представлялось верхом хитроумия.

Кинжал принца, насколько Тирион помнил, имел рукоять с драгоценными камнями и инкрустированный золотом клинок. Джофф опять-таки оказался не столь глуп, чтобы им пользоваться, и вместо этого стянул кинжал у отца. Роберт Баратеон отличался беззаботной щедростью и охотно подарил бы сыну все, что бы тот ни попросил… но мальчик скорее всего взял оружие без спроса. Роберт прибыл в Винтерфелл с большой свитой лордов и рыцарей, с огромной кибиткой и длинным обозом. Какой-нибудь ревностный слуга уж верно прихватил и королевское оружие на случай, если оно Роберту понадобится.

Джофф выбрал себе простой клинок. Ни дорогих каменьев, ни золота и серебра на стали. Король Роберт никогда не носил его и вполне мог забыть, что у него такой есть. Но валирийская сталь смертельно остра… она рассекает кожу и мускулы одним махом. «Валирийская сталь мне не в новинку». Так ли? Как видно, нет — иначе он сообразил бы, что кинжал Мизинца брать не стоит.

Причина всего этого от Тириона по-прежнему ускользала. Обыкновенная жестокость? Этим качеством племянник наделен в полной мере. Тириону стоило труда не выблевать все, что он выпил, или не намочить бриджи. Он беспокойно топтался на месте. Надо бы промолчать во время завтрака — теперь мальчишка знает, что он знает. Длинный язык когда-нибудь погубит его.

Семь обетов и семь благословений были даны. Пропели свадебный гимн, причины, делающей брак невозможной, никто не назвал, и пришло время менять плащ. Тирион переминался с ноги на ногу, заглядывая в просвет между отцом и дядей Киваном. Если будет на то милость богов, Джофф не станет поднимать шум. Тирион намеренно не смотрел на Сансу, но его обида от этого не уменьшалась. Могла бы стать на колени, чтоб ей пусто было. Разве это так трудно — согнуть свои проклятые Старковы колени и немного пощадить мое достоинство?

Мейс Тирелл бережно снял с дочери девичий плащ, а Джоффри принял сложенный невестин от своего брата Томмена и развернул его. Тринадцатилетний король ростом не ниже своей шестнадцатилетней невесты — ему-то на спину дурака взбираться не понадобится. Он окутал Маргери красной с золотом тканью и застегнул пряжку у горла — теперь из-под опеки отца она перешла под защиту мужа. Но кто защитит ее от Джоффа? Тирион посмотрел на Рыцаря Цветов, стоящего в строю с другими королевскими гвардейцами. Отточи получше свой меч, сир Лорас.

— Этим поцелуем я клянусь любить тебя вечно! — звонко произнес Джоффри. Маргери ответила ему теми же словами, и их губы слились. Верховный септон, мерцая радужной короной, торжественно объявил, что отныне Джоффри из дома Баратеонов и Ланнистеров и Маргери из дома Тиреллов — одна плоть, одно сердце и одна душа.

Наконец-то. Теперь скорее бы в замок, чтобы я мог отлить.

Выход возглавили сир Лорас и сир Меррин в белых чешуйчатых доспехах и белоснежных плащах. За ними шел принц Томмен, разбрасывая из корзинки розовые лепестки перед королем и королевой. За молодыми последовали королева Серсея и лорд Тирелл, далее — мать невесты с лордом Тайвином. Королева Шипов семенила следом, опираясь одной рукой на сира Кивана, а другой на трость. Два ее телохранителя шли за ней неотступно на случай, если она упадет. За ними тронулся сир Гарлан Тирелл со своей леди-женой, и наконец настала их очередь.

— Миледи. — Тирион подал Сансе руку, и та приняла ее должным образом, но ее рука была как деревянная, и она ни разу на него не взглянула.

Еще не дойдя до двери, он услышал на улице ликующие крики. Чернь полюбила Маргери так, что готова любить заодно и Джоффри. Ведь она принадлежала Ренли, красивому молодому принцу, который восстал из могилы, чтобы спасти их. С нею с юга по Дороге Роз пришло хайгарденское изобилие. Дурачье успело позабыть, что эту самую Дорогу Роз закрыл не кто иной, как Мейс Тирелл, что и привело к голоду.

Они вышли на свежий осенний воздух.

— Я уж думал, мы оттуда ввек не выберемся, — сказал Тирион, и Сансе волей-неволей пришлось на него посмотреть.

— Да, милорд. — Вид у нее был грустный. — Но церемония прошла прекрасно.

«Не то что наша».

— Скажу одно: шла она долго. Мне надо обратно в замок, чтобы посикать. Жаль, что я не придумал себе какого-нибудь поручения и не убрался из города. Мизинец, вот кто умно поступил.

Джоффри и Маргери в окружении Королевской Гвардии стояли на вершине лестницы, ведущей на широкую мраморную площадь. Сир Аддам со своими золотыми плащами сдерживал народ, изваяние короля Бейелора Благословенного благосклонно взирало на новобрачных. Тирион был вынужден влиться в процессию тех, кто подходил с поздравлениями. Он поцеловал пальцы Маргери и пожелал ей всяческих благ. К счастью, сзади напирали другие, поэтому задерживаться не пришлось.

Их носилки стояли на солнце и сильно нагрелись. Тирион прилег, опираясь на локоть, Санса смотрела на свои руки. Она не менее хороша, чем Маргери. У нее пышные рыжевато-золотистые волосы и густо-голубые глаза Талли. Горе придает ей несколько затравленный вид, что, если уж на то пошло, делает ее еще красивее. Тирион снова возмечтал пробиться к ней сквозь броню ее учтивости и нарушил молчание — то ли ради этого, то ли чтобы отвлечься от своего переполненного пузыря:

— Я подумал, что когда дороги опять станут безопасными, мы сможем поехать в Бобровый Утес. — Подальше от Джоффри и сестрицы. Чем больше Тирион думал о том, что сделал Джоффри с «Жизнью четырех королей», тем больше это его беспокоило. В этом заключалось послание, и весьма недвусмысленное. — Мне будет приятно показать тебе Золотую Галерею, Львиную Пасть и Чертог Героев, где мы с Джейме играли мальчишками. Во время прилива снизу слышится гром…

Санса медленно подняла голову. Он хорошо знал, что она видит перед собой: уродливый выпуклый лоб, красный обрубок на месте носа, зубчатый розовый шрам и разные глаза. В ее собственных, больших и голубых, была пустота.

— Я поеду всюду, куда пожелает мой лорд-муж.

— Я надеялся, что это доставит вам удовольствие, миледи.

— Мне доставит удовольствие все, что приятно милорду.

Тирион стиснул зубы. Жалкий ты человечек, карлик. По-твоему, твоя болтовня о Львиной Пасти заставит ее улыбнуться? Когда это женщины улыбались тебе просто так, не ради золота?

— Впрочем, нет, это глупая мысль. Утес может нравиться только Ланнистерам.

— Да, милорд, наверное.

Носилки покачивались, и горожане выкликали имя короля Джоффри. Через три года этот жестокий мальчишка, став мужчиной, возьмет власть в свои руки… и всякому карлику, имеющему хоть крупицу ума, лучше будет убраться подальше из Королевской Гавани. В Старомест, возможно, — или даже в Вольные Города. Ему всегда хотелось увидеть Браавосского Титана. Возможно, там Сансе понравится. Тирион заговорил о Браавосе и вновь встретился с вежливостью, столь же ледяной и непробиваемой, как Стена, по которой он когда-то прохаживался. Он сдался, и остаток пути они проделали молча.

Он поймал себя на том, что надеется услышать от Сансы хоть что-нибудь, но она так ни слова и не промолвила. Носилки остановились во дворе замка, и он велел одному из конюхов помочь ей выйти.

— Через час нас ждут на пиру, миледи. Я скоро присоединюсь к вам. — На затекших ногах он заковылял через двор. Позади звонко смеялась Маргери, которую Джоффри снимал с седла. Когда-нибудь этот мальчик станет таким же высоким и сильным, как Джейме, а я так и останусь карликом. И ему захочется сделать меня еще короче…

Зайдя в отхожее место и освободившись наконец от выпитого, Тирион благодарно вздохнул. Иногда облегчиться бывает не менее сладко, чем побыть с женщиной, и это как раз такой случай. Хотел бы он с такой же легкостью избавиться от всех своих сомнений и прегрешений.

Подрик Пейн ждал у двери в его покои.

— Я положил ваш новый дублет на кровать. В спальне.

— Да, кровать у нас, помнится, стоит там. — Санса, должно быть, тоже там — переодевается к пиру. И Шая с ней. — Налей мне вина, Под.

Тирион выпил его, сидя на подоконнике и наблюдая за суетней на кухне. Солнце еще не коснулось замковой стены, но внизу уже вовсю благоухало хлебом и жареным мясом. Скоро гости начнут прибывать в тронный зал, предвкушая необыкновенный вечер, долженствующий не только отпраздновать союз Хайгардена и Бобрового Утеса, но и поразить их мощью и богатством тех, кто еще смеет противостоять Джоффри.

Впрочем, кто же осмелится оспаривать права Джоффри после того, что случилось со Станнисом Баратеоном и Роббом Старком? В речных землях еще воюют, но кольца неумолимо сжимаются: Григор Клиган перешел Трезубец и занял Рубиновый брод, а после почти без усилий взял Харренхолл. Сигард сдался Черному Уолдеру Фрею, лорд Рендилл Тарли держит Девичий Пруд, Синий Дол и Королевский тракт. На западе сир Давен Ланнистер соединился с сиром Форли Престером у Золотого Зуба, чтобы идти на Риверран. Сир Риман Фрей с двумя тысячами копий вступил из Близнецов им навстречу. Пакстер Редвин уверяет, что его флот скоро отплывет из Бора и двинется в долгий путь вокруг Дорна, через Ступени. Кораблей будет вдесятеро больше, чем у лиссенийских пиратов Станниса. Война, которую мейстеры нарекли Битвой Пяти королей, подходит к концу. Мейс Тирелл, по слухам, жалуется, что лорд Тайвин не оставил ему ни одной победы.

— Милорд? — Снова Под. — Не хотите ли переодеться? Ваш дублет лежит там, на кровати. Пир скоро начнется.

— Какой такой пир?

— Свадебный. — Ехидства Под, само собой, не уловил. — Короля Джоффри и леди Маргери. То есть королевы Маргери.

Тирион решил, что напьется сегодня вмертвую.

— Ладно, юный Подрик, пошли наряжаться.

В спальне Шая причесывала Сансу. Горе и радость, подумал он, увидев их вместе. Смех и слезы. Санса надела платье из серебряного атласа, отороченное беличьим мехом с широкими, почти до полу, рукавами, а Шая искусно убрала ее волосы в тонкую серебряную сетку с темно-пурпурными камнями. Тирион никогда еще не видел ее столь прекрасной, но в своих длинных атласных рукавах она носит тяжкое бремя горя.

— Вы нынче будете первой красавицей, леди Санса, — сказал он ей.

— Милорд слишком добр.

— Миледи, — попросилась Шая, — нельзя ли мне прийти прислуживать за столом? Я хочу посмотреть, как из пирога вылетят голуби.

— Королева уже отобрала слуг для пира, — с сомнением ответила Санса.

— К тому же зал будет битком набит, — сдерживая раздражение, добавил Тирион. — Но музыканты будут играть по всему замку, и во внешнем дворе накроют столы для всех желающих. — Он обозрел свой новый дублет из красного бархата, с подбитыми плечами и пышными рукавами, сквозь прорези которых виднелась черная атласная подкладка. Красивая вещь — к ней бы еще красивого мужчину. — Помоги мне надеть это, Под.

Одеваясь, он выпил еще чашу вина. Затем они с женой вышли из Кухонного Замка и влились в реку из шелка, атласа и бархата, струящуюся к тронному залу. Одни гости уже входили, отыскивая свои места на скамьях, другие толпились у входа, наслаждаясь не по-осеннему теплым вечером. Тирион обвел Сансу вокруг двора, чтобы обменяться необходимыми любезностями.

В этом она мастерица, думал он, наблюдая за ней. Санса заверила лорда Джайлса, что он стал кашлять не так сильно, похвалила платье Элинор Тирелл, осведомилась у Джалабхара Ксо о свадебных обычаях Летних островов. Сир Киван впервые поднял с постели и вывел в свет своего сына Ланселя. Волосы у Ланселя побелели и стали ломкими, он страшно исхудал и напоминал ходячего мертвеца. Без поддержки отца он наверняка упал бы. Но Санса лестно отозвалась о его доблести, поздравив его с тем, что он снова на ногах, и Киван с Ланселем так и просияли. Она стала бы для Джоффа хорошей королевой и еще лучшей женой, если бы у него хватило ума полюбить ее. Впрочем, способен ли Джофф хоть кого-то любить?

— Ты поистине прелестна, дитя мое, — сказала Сансе леди Оленна Тирелл, подойдя к ним в парчовом платье, которое весило, должно быть, больше нее самой. — Только волосы на ветру чуть-чуть растрепались. — Старушка, подняв руки, заправила несколько прядок под серебряную сетку. — Я очень огорчилась, узнав о твоих потерях, — сказала она при этом. — Я знаю, твой брат был отъявленный изменник, но если мы начнем убивать мужчин на свадьбах, они будут бояться брака еще больше, чем прежде. Ну вот, так лучше. Рада известить вас о том, что послезавтра уезжаю в Хайгарден. Довольно с меня этого зловонного города. Не хочешь ли и ты поехать со мной, пока мужчины воюют? Мне так будет не хватать моей Маргери и всех ее милых дам. Твое общество меня бы утешило.

— Вы очень добры, миледи, но мое место здесь, рядом с моим лордом-мужем.

— Вот как? — Леди Оленна расплылась в беззубой улыбке. — Простите глупую старуху, милорд. Я вовсе не хотела похищать вашу прелестную жену. Я только думала, что вы собираетесь вести войско Ланнистеров против какого-нибудь злобного врага.

— Войско драконов и оленей. Мастер над монетой должен оставаться при дворе, чтобы платить войскам жалованье.

— Драконы и олени — это очень остроумно! И карликовы гроши тоже. Я слышала об этих грошах. Должно быть, это очень утомительно — собирать их.

— Сбор я предоставляю другим, миледи.

— Вот как? Я думала, вы взяли этот труд на себя. Нельзя же допустить, чтобы короне недоплачивали карликовы гроши!

— Да сохранят нас от этого боги. — Тирион стал задумываться над тем, не нарочно ли лорд Лютор Тирелл упал со своего утеса. — Прошу извинить нас, леди Оленна, нам пора занять свои места.

— Мне тоже. Семьдесят семь блюд — это не шутка. Не кажется ли вам, что это чуточку слишком, милорд? Я сама в силах отведать не больше трех-четырех, но ведь мы с вами очень малы, не так ли? — Старушка снова поправила волосы Сансы. — Ну, ступай, дитя, и старайся быть повеселее. Куда это подевались мои телохранители? Правый, Левый, где вы там? Помогите мне взойти на помост.

До сумерек оставалось еще около часа, но тронный зал уже сиял огнями — в каждое гнездо на стенах был вставлен факел. Гости выстроились вдоль столов, герольды выкликали имена входящих лордов и леди. Пажи в королевских ливреях провожали новоприбывших по широкому проходу в середине. На галерее толпились музыканты с барабанами, скрипками, волынками, рогами и лютнями.

Тирион шел вперевалку, крепко сжимая руку Сансы. Он чувствовал, что все кругом смотрят на его свежий шрам, обезобразивший его еще больше. Ну и пусть себе смотрят. Он вспрыгнул на свое сиденье. Пусть пялят глаза и шепчутся вдоволь. Из-за них он прятаться не станет. Королева Шипов приплелась к помосту вслед за ними. У кого из них вид более нелепый — у него рядом с Сансой или у этой старушонки, семенящей между двумя семифутовыми близнецами-стражниками?

Джоффри и Маргери въехали в зал на парных белых скакунах. Пажи бежали впереди, бросая розовые лепестки под копыта коней. Король с королевой тоже переоделись для пира. На Джоффри были бриджи в красную и черную полоску и парчовый дублет с черными атласными рукавами и шишечками из оникса. Маргери сменила скромное платье невесты на более смелое, из бледно-зеленого плотного шелка с тугим корсажем, обнажавшим ее плечи и верхнюю часть маленьких грудей. Распущенные каштановые волосы струились по белым плечам до самой талии. Увенчанная тонким ободком золотой короны, она улыбалась мило и застенчиво. Славная девочка, подумал Тирион — мой племянник такой удачи не заслуживает.

Королевские гвардейцы проводили их до помоста, на почетные места под сенью Железного Трона, ради праздника задрапированного шелками — золотыми полотнищами Баратеонов, красными Ланнистеров и зелеными Тиреллов. Серсея расцеловала Маргери в обе щеки, а лорд Тайвин, сир Киван и Лансель повторили это вслед за ней. Джоффри в это время получал поцелуи от тестя и двух своих новых братьев, Лораса и Гарлана. С Тирионом поцеловаться никто особенно не стремился. Король с королевой заняли свои места, и верховный септон поднялся, чтобы прочесть молитву. Хорошо еще, что он бубнит не так нудно, как его предшественник.

Тирион с Сансой сидели далеко справа от короля, рядом с сиром Гарланом и его женой леди Леонеттой. От Джоффри их отделяло около дюжины человек — кто-нибудь более придирчивый счел бы это за оскорбление, учитывая то, что он совсем еще недавно был десницей короля. Тириона печалило лишь то, что этих людей дюжина, а не сотня.

— Наполним чаши! — призвал Джоффри, когда богам воздали должное. Его паж влил в золотую чашу, подаренную королю лордом Тиреллом, целый кувшин темно-красного борского вина. Джоффри поднял ее обеими руками. — За королеву, мою жену!

— За Маргери! — грянуло по всему залу. — За Маргери! За королеву! — Тысяча чаш со звоном сошлась вместе. И свадебный пир начался. Тирион Ланнистер выпил вместе со всеми, осушив чашу до дна, и тут же сделав знак снова наполнить ее.

На первое подали густой суп с грибами и улитками, разлитый в позолоченные миски. Тирион плохо позавтракал. И вино сразу ударило ему в голову, поэтому он охотно принялся за еду. Ну вот, с одним блюдом покончено — осталось семьдесят шесть. А в городе между тем полно голодных детей и мужчин, готовых убить за корешок хрена. Если бы они видели нас теперь, их любовь к Тиреллам сильно бы поубавилась.

Санса едва притронулась к супу и отодвинула миску.

— Он вам не по вкусу, миледи? — спросил Тирион.

— Впереди еще так много всего, милорд, а у меня неважно с желудком. — Она держалась беспокойно и все время поглядывала на Джоффри с его королевой.

Быть может, ей хочется быть на месте Маргери? Тирион нахмурился. Такое безрассудство даже юным возрастом извинить нельзя. Он отвернулся, не желая об этом думать, но всюду, куда ни взгляни, были женщины — красивые, счастливые. Принадлежащие другим мужчинам. Прежде всего Маргери, весело пьющая вместе с Джоффри из семигранной свадебной чаши. Ее мать леди Алерия, с серебряными косами и горделивой осанкой, все еще красивая, рядом с Мейсом Тиреллом. Три молодые кузины Маргери, радостные, как птички. Темноволосая мирийка лорда Мерривезера со страстными черными глазами. Эллария Сэнд (Серсея посадила дорнийцев за отдельный стол под самым помостом — место почетное и в то же время отстоящее от Тиреллов на всю ширину зала), смеющаяся какой-то шутке Красного Змея.

И была еще одна женщина, сидевшая в самом конце третьего слева стола… кажется, жена одного из Фоссовеев, на последних месяцах беременности. Большой живот нисколько не портил ни ее хрупкой красоты, ни аппетита и веселого нрава. Муж кормил ее лакомыми кусочками со своей тарелки, они пили из одной чаши и то и дело целовались. При этом муж всякий раз нежным и оберегающим жестом опускал руку на ее живот.

Что бы сделала Санса, если бы Тирион вдруг вздумал ее поцеловать? Отпрянула бы от него или перетерпела, повинуясь своему долгу. Чем-чем, а чувством долга его жена наделена в полной мере. Если он в эту самую ночь пожелает наконец лишить ее невинности, она и это стерпит, поплакав не больше, чем это необходимо.

Он потребовал еще вина. Когда ему налили, подоспело второе блюдо — паштет из свинины, рубленых яиц и кедровых орехов. Санса опять едва притронулась к своему, а герольды между тем объявили первого из семи певцов.

Седобородый Хэмиш-Арфист провозгласил, что исполнит «для богов и людей» песню, которую еще не слыхивали в Семи Королевствах. Называлась она «Скачка лорда Ренли».

Его пальцы забегали по струнам высокой арфы, наполнив зал сладкими звуками. «С костяного трона Владыка Теней воззрел на убитого лорда», — начал Хэмиш. Далее повествовалось, как Ренли, раскаявшись в своем намерении отнять корону у родного племянника, восстал против самого Владыки Теней и вернулся в мир живых, чтобы защитить страну от своего брата.

Подумать только, что из-за этого бедняга Саймон угодил в котел с похлебкой. Глаза королевы Маргери наполнились слезами, когда тень отважного лорда полетела в Хайгарден, чтобы сорвать последний поцелуй с губ своей возлюбленной.

— Ренли Баратеон отродясь ни в чем не раскаивался, — сказал Тирион Сансе, — но, насколько я могу судить, золотая лютня достанется Хэмишу.

Арфист спел еще несколько песен, уже знакомых: «Золотую розу» — в честь Тиреллов, «Рейнов из Кастамере» — чтобы польстить лорду Тайвину, «Деву, Матерь и Старицу» — к восторгу верховного септона и «Мою леди-жену», умилившую сердца всех маленьких девочек и мальчуганов. Тирион слушал вполуха, налегая на кукурузные оладьи, на горячие овсяные лепешки с яблоками, финиками и апельсинами и на ребрышки дикого вепря.

Далее блюда и развлечения начали следовать одно за другим в ошеломляющем изобилии, сопровождаемые потоком вина и эля. Хэмиш уступил место мелкому пожилому медведю. Пока зверь неуклюже плясал под барабан и волынку, гости вкушали форель, запеченную в толченом миндале. Лунатик верхом на палочке гонялся за чудовищно толстым шутом лорда Тирелла, а лорды и леди лакомились жареной цаплей и пирогами с луком и сыром. Пентошийским акробатам, которые ходили колесом, стояли на руках, балансируя тарелками на босых подошвах, и строили пирамиду на плечах друг у друга, сопутствовали крабы с огненными восточными пряностями, рубленая баранина с морковью в миндальном молоке и рыбные тартинки, только что из печи.

Герольды вызвали следующего певца, Коллио Кьяниса из Тироша, обладателя алой бороды и сильнейшего акцента — Саймон не солгал. Коллио начал со своей версии «Танца драконов», который, собственно, предназначался для двух голосов — мужского и женского. Тирион перенес это с помощью двойной порции куропатки в имбирно-медовом соусе и нескольких чаш вина. Печальная баллада о двух влюбленных, гибнущих среди постигшего Валирию хаоса, имела бы больший успех у публики, если бы Коллио исполнял ее не на валирийском, которого большинство гостей не понимало. Но озорная «Бесса из харчевни» вернула ему внимание пирующих. На столы подали павлинов в перьях, зажаренных целиком и начиненных финиками, а Коллио подозвал к себе барабанщика, отвесил низкий поклон лорду Тайвину и запел «Рейны из Кастамере».

«Если мне придется выслушать эту песню семикратно, я пойду в Блошиный Конец и извинюсь перед котлом с похлебкой, решил про себя Тирион.

— Кого вы предпочитаете? — спросил он у жены.

— Милорд? — заморгала Санса.

— Который из певцов вам больше по душе?

— Прошу прощения, милорд. Я не слушала.

И совсем ничего не ела.

— Что-нибудь не так, Санса? — спросил Тирион, не подумав, и тут же почувствовал себя дураком. Всех ее родных перебили, ее саму сделали моей женой, а я задаю ей подобные вопросы.

— Нет, милорд. — Она отвела взгляд и притворилась, что внимательно наблюдает за Лунатиком, обстреливающим сира Донтоса финиками.

Четверо мастеров-пиромантов создали из огня диких зверей, и те принялись терзать друг друга. Слуги тем временем внесли миски с похлебкой из говяжьего бульона и подогретого вина, сдобренной медом, с зернами белого миндаля и кусочками курятины. За этим последовали волынщики, ученые собаки и глотатели мечей наряду с горошком в масле, колотыми орехами и ломтиками лебедя под соусом из шафрана и персиков. («Нет уж, довольно с меня лебедей», — промолвил Тирион, вспомнив ужин у своей сестры накануне битвы.) Жонглер принялся подбрасывать в воздух с полдюжины мечей и топоров, а на столах зашипела кровяная колбаса — Тирион нашел это совпадение остроумным, хотя и не слишком хорошего вкуса.

Герольды затрубили, и один из них объявил:

— Турнир на золотую лютню продолжит Галейон из Нью.

Галейон оказался лысым чернобородым мужчиной с могучей грудью и громовым голосом, наполнявшим все углы тронного зала. Он привел с собой целых шесть музыкантов и возвестил:

— Благородные лорды и прекрасные дамы, нынче ночью я спою вам только одну песню. Это песня о Черноводной и о том, как было спасено королевство. — Медленно и зловеще забил барабан.

— «Черный лорд в черной башне своей черную думу лелеет», — начал Галейон.

— «Душою он черен и мрачен, как ворон», — пропел хор, и вступила флейта.

— «Черная злоба снедает его, черная ненависть зреет. Сказал он жене своей, ведьме: взойду я за братом на трон, и пусть мой племянник страшится: меч в сердце ему устремлен».

— «Он светел, и ясен, и ликом прекрасен», — пропел хор. К музыке присоединились арфа и скрипка.

— Если я когда-нибудь опять стану десницей, первым делом перевешаю всех певцов, — слишком громко сказал Тирион.

Леди Леонетта, его соседка, весело засмеялась, а сир Гарлан, перегнувшись через жену, сказал:

— Подвиг, даже невоспетый, остается подвигом.

— «Черный лорд собрал свое войско, и они роем злобных ос на корабли свои сели…»

— И Бесу оттяпали нос, — завершил Тирион.

— Вам бы самому певцом быть, милорд, — хихикнула леди Леонетта. — Вы рифмуете не хуже этого Галейона.

— Нет, миледи, — возразил ее муж. — Милорд Ланнистер создан, чтобы совершать подвиги, а не петь о них. Если бы не его цепь и его дикий огонь, враг переправился бы через реку. И если бы дикари Тириона не перебили разведчиков лорда Станниса, нам нипочем не удалось бы захватить его врасплох…

За эти слова Тирион остался глубоко благодарен Гарлану, и они помогли ему вынести нескончаемые вирши Галейона, воспевающего доблесть юного короля и его матери, золотой королевы.

— Она ничего такого не делала, — вырвалось вдруг у Сансы.

— Никогда не верьте тому, что поется в песнях, миледи. — Тирион, подозвав слугу, подставил ему свою пустую чашу.

За высокими окнами совсем уже стемнело, а Галейон все пел. В его песне было семьдесят семь куплетов, но казалось, что их целая тысяча — по одному на каждого гостя. В продолжение двадцати последних Тирион пил непрестанно, перебарывая желание заткнуть себе уши. Когда певец в конце концов стал раскланиваться, некоторые гости упились до того, что начали развлекаться по своему усмотрению. Великий мейстер Пицель задремал, проспав танцовщиц с Летних островов, которые кружились по залу в вихре ярких перьев и прозрачного шелка. Подали лосиные котлеты с начинкой из голубого сыра, и тут один из рыцарей лорда Рована пырнул ножом дорнийца. Золотые плащи вытащили из зала обоих — одного в тюрьму, другого к мейстеру Баллабару зашивать рану.

Тирион лениво ковырял свинину, приправленную корицей, гвоздикой, сахаром и миндальным молоком. В это время король Джоффри внезапно поднялся на ноги, хлопнул в ладоши и вскричал хмельным голосом:

— Впустить моих королевских бойцов!

Мой племянник набрался почище меня, подумал Тирион. Золотые плащи тем временем распахнули двери в дальнем конце зала, и через них въехали двое всадников — Тирион со своего места видел только верхушки их полосатых копий. Волна смеха сопровождала их продвижение по проходу. Не иначе как они сидят верхом на пони, подумал Тирион — и тут увидел их.

Это были двое карликов. Один ехал на большой серой собаке с длинными ногами и мощной пастью, другой — на громадной пятнистой свинье. Они покачивались в седлах, клацая раскрашенными деревянными доспехами. Щиты у них были больше их самих, и они с трудом удерживали в руках тяжелые копья. Один, весь в золоте, имел на щите черного оленя, другой, облаченный в серые и белые цвета, — волка. Такие же эмблемы несли на себе их скакуны.

Тирион обвел взглядом лица сидящих на помосте. Джоффри, весь красный, задыхался от хохота, Томмен верещал и подпрыгивал на сиденье, Серсея вежливо посмеивалась, и даже лорд Тайвин немного развеселился. Из всех, кто пировал за высоким столом, не улыбалась одна только Санса Старк. Он полюбил бы ее за это, если бы она не смотрела куда-то вдаль, как будто вовсе не видя потешных маленьких рыцарей.

Карлики ни при чем, решил Тирион. Когда они закончат, я их поздравлю и вручу им тугой кошель с серебром. А назавтра узнаю, кто придумал это маленькое увеселение, и поблагодарю его уже по-другому.

Всадники остановились перед помостом, чтобы приветствовать короля. В этот миг волчий рыцарь уронил свой щит и нагнулся за ним, а олений упустил копье и вытянул им первого поперек спины. Волчий рыцарь свалился со свиньи, и его копье угодило противнику в голову. Вдвоем они повалились на пол, а встав, попытались оба сесть на собаку. Когда они после большого шума и неразберихи вернулись в седла, оказалось, что каждый взял чужой щит и сел на чужого скакуна, притом задом наперед.

В конце концов оба разъехались в противоположные стороны зала и развернулись, чтобы сойтись в поединке. Они сшиблись под хохот лордов и леди, со стуком и треском. Волчий рыцарь попал копьем в шлем оленьего и напрочь снес ему голову. Голова, разбрызгивая кровь, полетела по воздуху и хлопнулась на колени лорду Джайлсу. Обезглавленный карлик несся между столов, размахивая руками. Собаки лаяли, женщины визжали, Лунатик гарцевал на своей палочке. Наконец лорд Джайлс извлек из разбитого шлема расквашенную красную дыню, а олений рыцарь высунул голову из-под доспехов, и новый раскат хохота сотряс зал. Рыцари, дожидаясь, когда смех утихнет, описывали круги и обменивались цветистыми оскорблениями. Они собрались уже съехаться снова, но тут собака сбросила своего седока и вскочила на свинью. Хавронья подняла визг, гости схватились за бока, олений рыцарь, в свою очередь, вскочил верхом на волчьего, спустил свои деревянные штаны и стал совершать рьяные телодвижения над тыльной частью своего врага.

— Сдаюсь, сдаюсь, — вопил нижний карлик. — Добрый сир, спрячьте свой меч!

— Спрячу, если ты перестанешь дрыгать ножнами! — ответил верхний, к общему веселью.

У Джоффри вино текло из носа. Он снова вскочил на ноги, чуть не опрокинув свою двуручную чашу.

— Победитель! — вскричал он. — У нас есть победитель! — Зал, услышав голос короля, начал утихать, и карлики расцепились, ожидая, видимо, королевской благодарности. — Но это не настоящий победитель, — продолжал Джоффри. — Настоящий должен побить всех, кто пожелает с ним сразиться. — Король взобрался на стол. — Кто еще желает бросить вызов нашему маленькому рыцарю? — С лучезарной улыбкой он повернулся к Тириону. — Дядя! Надеюсь, ты защитишь честь моего королевства? Ты можешь сесть на свинью!

Смех накатил на него, как сокрушительный вал. Тирион не помнил, как встал на свое сиденье и перебрался с него на стол. Вокруг колебались лица с разинутыми от хохота ртами. Тирион тоже скроил улыбку, страшнее которой в Семи Королевствах еще не видывали.

— Хорошо, ваше величество, я сяду на свинью… но только если вы сядете на собаку!

Джофф растерянно нахмурился.

— Я? Но ведь я же не карлик. Почему я?

«Ты сыграл мне на руку, Джофф».

— Да потому, что вы в этом зале единственный, кого я наверняка побью!

Он не знал, что для него слаще: внезапная ошеломленная тишина, последовавший за ней громовой хохот или слепая ярость на лице племянника. Удовлетворенный Тирион соскочил на пол, а сир Осмунд и сир Меррин помогли сойти Джоффу. Поймав устремленный на него взгляд Серсеи, Тирион послал ей воздушный поцелуй.

В этот миг, к общему облегчению, грянула музыка. Карлики вывели свинью и собаку из зала, гости вернулись к своему жаркому, Тирион велел налить себе еще вина, но тут сир Гарлан, тронув его за рукав, предупредил:

— Смотрите, милорд, — король.

Тирион обернулся. Джофф, красный и нетвердо стоящий на ногах, навис над ним, держа обеими руками полную до краев золотую чашу.

— Ваше величество… — успел выговорить Тирион, и король опрокинул чашу у него над головой. Винный водопад обрушился на Тириона. Глаза и рубец на лице защипало, новый дублет промок насквозь.

— Ну что, Бес, каково?

Тирион промокнул глаза рукавом и заморгал, пытаясь вновь обрести зрение.

— Нехорошо это, ваше величество, — тихо произнес сир Гарлан.

— Ничего, сир Гарлан, ничего. — Тирион не хотел делать эту сцену еще безобразнее, чем она есть — ведь на нее, можно сказать, смотрело полкоролевства. — Не каждый король оказывает честь своему подданному, потчуя его из собственной чаши. Жаль только, что вино пролилось.

— Оно не пролилось, — возразил Джоффри, слишком злой, чтобы принять предложенный Тирионом путь к отступлению. — И я тебя не потчевал.

Рядом с Джоффри внезапно появилась Маргери.

— Возлюбленный мой король, прошу вас, вернитесь на свое место — другой певец дожидается своей очереди.

— Аларик Эйзенский, — подсказала леди Оленна Тирелл, опираясь на трость и обращая на залитого вином карлика не больше внимания, чем ее внучка. — Надеюсь, он споет нам «Рейнов из Кастамере». Я уже час как не слышала эту песню и успела позабыть, как она звучит.

— И сир Аддам хочет провозгласить тост, — сказала Маргери. — Пожалуйста, ваше величество.

— У меня нет больше вина, — заявил Джоффри. — Как же мне выпить тост без вина? Услужи мне, дядя Бес. Раз уж ты не хочешь выступить на турнире, побудь моим чашником.

— Почту за честь.

— Никакая это не честь! — взвизгнул Джоффри. — Подними мою чашу с пола. — Тирион повиновался, но стоило ему взяться за ручку, Джофф пинком выбил у него чашу. — Подними. Я сказал! Или ты столь же неуклюж, как и безобразен? — Тириону пришлось залезть под стол, чтобы отыскать сосуд. — А теперь наполни ее вином! — Тирион взял кувшин у служанки и налил чашу на три четверти. — Нет, карлик, не так: на колени! — Тирион опустился на колени и поднял чашу над головой, опасаясь, как бы его не окатили снова. Но Джоффри взял чашу одной рукой, отпил из нее и поставил ее на стол. — Можешь встать, дядя.

Ноги у Тириона затекли, и он ухватился за стул. Сир Гарлан подал ему руку. Джоффри засмеялся, Серсея тоже, а за ними и другие. Тирион не видел кто, но слышал их.

— Ваше величество, — с невозмутимым спокойствием промолвил лорд Тайвин, — несут пирог. Нам понадобится ваш меч.

— Пирог? — Джоффри взял свою королеву за руку. — Пойдемте, миледи, пирог.

Гости, поднявшись с мест, кричали, хлопали в ладоши и сдвигали вместе винные чаши. Огромный пирог неспешно плыл через зал — его везли на тележке с полдюжины сияющих поваров. Он имел два ярда в поперечнике, и под его золотисто-коричневой корочкой слышались крики и трепетание.

Тирион снова взобрался на стул. Теперь недостает только, чтобы голубь на него нагадил — и его день будет завершен. Вино промочило его до нитки. Хорошо бы переодеться, но из зала до провожания выходить никому не разрешалось — а до этого, по его прикидке, оставалось еще двадцать или тридцать блюд.

Король с королевой сошли с помоста навстречу пирогу. Джофф достал свой меч, но Маргери удержала его.

— Вдовий Плач создан не для того, чтобы резать им пироги.

— И то верно, — согласился Джоффри и крикнул: — Сир Илин, ваш меч!

Сир Илин Пейн появился из полумрака в дальней части зала. Призрак на пиру, подумал Тирион, глядя, как тот шагает через зал, тощий и мрачный. По молодости лет Тирион не успел познакомиться с сиром Илином до того, как рыцарь лишился языка. Возможно, в те дни он был другим человеком, но теперь молчание так же пристало ему, как впалые глаза, ржавая кольчуга и огромный меч за спиной.

Сир Илин, склонившись перед королем и королевой, обнажил шесть футов серебристой, покрытой рунами стали. Затем опустился на колени и подал меч Джоффри рукоятью вперед. Два рубиновых глаза мигнули на рукояти из драконова стекла в виде оскаленного черепа.

Санса шевельнулась на сиденье.

— Что это за меч?

Глаза у Тириона все еще щипало от вина. Он сморгнул. Меч сира Илина длиной и шириной не уступал Льду, но блестел слишком уж ярко. Валирийская сталь всегда подернута дымом, ибо душа ее темна. Санса сжала его локоть.

— Что сделал сир Илин с мечом моего отца?

Надо мне было отослать Лед Роббу Старку, подумал Тирион. Он взглянул на отца, но лорд Тайвин смотрел на короля.

Джоффри и Маргери вместе подняли меч и вместе его опустили. Пирог раскрылся, и голуби вырвались из него в вихре белых перьев. Трепеща крыльями, птицы рассаживались на окнах и стропилах. Гости восторженно взревели, музыканты на галерее заиграли веселый мотив. Джофф, обняв жену, закружился с ней в танце.

Слуга поставил перед Тирионом ломоть горячего пирога, полив его лимонным кремом. Этот пирог в самом деле был начинен голубями, но Тириона они привлекали не более живых, порхающих по залу. Санса тоже не стала есть.

— Вы смертельно бледны, миледи, — сказал ей Тирион. — Вам нужен свежий воздух, а мне свежий дублет. — Он встал и предложил ей руку. — Пойдемте.

Но Джофф догнал их, не успели они удалиться.

— Куда это ты, дядя? Ты мой виночерпий, помнишь?

— Мне нужно переодеться, с позволения вашего величества.

— По мне, ты и так хорош. Налей мне вина.

Королевская чаша стояла на столе, где Джоффри ее оставил. Тириону пришлось снова вскарабкаться на стул, чтобы достать до нее. Джофф выхватил у него чашу и стал пить, работая горлом. Пурпурное вино струилось у него по подбородку.

— Милорд, вернемся на свои места, — сказала ему Маргери. — Лорд Баклер хочет произнести тост.

— Мой дядя не притронулся к своему пирогу. — Джофф, держа чашу одной рукой, уперся другой в тарелку Тириона. — Это дурная примета — не отведать пирога на свадьбе, — заявил он, набив рот горячей начинкой. — Смотри, как вкусно. — Он закашлялся и запихнул себе в рот еще кусок. — Суховат, правда, — надо его смочить. — Джофф хлебнул вина и закашлялся снова, уже сильнее. — Я хочу посмотреть, кхе-кхе, как ты прокатишься на свинье, дядя. Я хочу… — и кашель совсем его одолел.

— Ваше величество? — забеспокоилась Маргери.

— Это пирог, кхе-кхе… пирог. — Джофф попытался опять глотнуть из чаши, но вино вылилось обратно, и он скрючился пополам в припадке кашля. Его лицо налилось кровью, чаша выпала, и темно-красное вино оросило помост.

— Он подавился! — ахнула Маргери.

— Да помогите же бедному мальчику, олухи! — вскричала ее бабка голосом, неожиданно громовым для столь маленького роста. — Чего стали, рты разинув? Помогите вашему королю!

Сир Гарлан, отпихнув Тириона, принялся колотить Джоффри по спине. Сир Осмунд Кеттлблэк распорол королю воротник. Из горла мальчика шел ужасный тонкий звук, как у человека, который пытается всосать реку через соломинку. Потом он прервался, и это было еще страшнее.

— Переверните его! — непонятно кому орал Мейс Тирелл. — Переверните вниз головой и потрясите!

— Воды, дайте ему воды! — вопил кто-то другой. Верховный септон громко молился, Пицель кричал, чтобы ему помогли дойти до его покоев — взять лекарство. Джоффри царапал горло, оставляя на коже кровавые следы. Мускулы у него на шее точно окаменели. Принц Томмен плакал навзрыд.

Он умирает, понял Тирион, чувствуя странное спокойствие среди бушующего вокруг хаоса. Джоффа лупили по спине, но его лицо становилось все темнее. Собаки лаяли, дети заливались плачем, мужчины выкрикивали бесполезные советы. Половина гостей вскочила на ноги, толкаясь, чтобы лучше видеть, другая половина хлынула к дверям, торопясь убраться прочь.

Сир Меррин, разжав королю зубы, просунул ему в горло ложку, и Джоффри встретился глазами с Тирионом, у него глаза Джейме — но Джейме Тирион никогда не видел таким напуганным. Мальчишке всего тринадцать лет… Джоффри издал хрип, пытаясь сказать что-то. Его глаза выкатились, белые от ужаса, и он протянул руку к дяде. Что это он — просит прощения или думает, что я его спасу?

— Не-ет, — взвыла Серсея. — Помогите же кто-нибудь, сын мой, сын мой…

Тирион невольно подумал о Роббе Старке. В свете последних событий их с Сансой свадьба — еще полбеды. Он хотел посмотреть, как все это действует на нее, но не нашел ее в общей суматохе. Взгляд его упал на свадебную чашу, лежащую на полу. Он поднял ее. На дне еще осталось с полдюйма красной жидкости. Тирион подумал немного и выплеснул ее на пол.

Маргери рыдала в объятиях своей бабушки, твердившей ей:

— Крепись, крепись. — Почти все музыканты разбежались, но один флейтист на галерее продолжал дудеть похоронный мотив. Гости валили наружу через заднюю дверь, давя друг друга. Золотые плащи сира Аддама тщетно пытались восстановить порядок. Люди, белые от страха, рыдали, спотыкались и блевали. «Мне, пожалуй, тоже лучше удалиться», — с запозданием подумал Тирион.

Вопль Серсеи сказал ему о том, что все кончено.

Надо уходить, и поживее, снова подумал он, но вместо этого направился к ней.

Сестра сидела в луже вина, прижимая к себе мертвого сына, в разорванном, испачканном платье, белая как мел. Тощая черная собака, подкравшись к ней, обнюхивала Джоффри.

— Мальчик умер, Серсея, — сказал лорд Тайвин, опустив руку в перчатке на плечо дочери. Один из его гвардейцев отогнал собаку. — Отпусти его. — Но она не слушала. Понадобилось двое королевских гвардейцев, чтобы разжать ее руки, и тело короля Джоффри Баратеона безжизненно соскользнуло на пол.

Верховный септон преклонил колени рядом с ним.

— Отец наш Всевышний, рассуди нашего доброго короля Джоффри по справедливости, — начал он заупокойную молитву. Слышались рыдания Маргери и голос ее матери леди Алерии:

— Он подавился, дорогая, подавился пирогом. Ты здесь ни при чем, мы все это видели.

— Нет, он не подавился. — Голос Серсеи резал, как меч сира Илина. — Моего сына отравили. Королевские гвардейцы, исполняйте свой долг, — приказала она беспомощно стоящим вокруг белым рыцарям.

— Миледи? — растерянно произнес сир Лорас Тирелл.

— Возьмите под стражу моего брата. Это он сделал, карлик. Он и его жена. Они убили моего сына, вашего короля. Взять их! Взять их обоих!

Санса

Далеко в городе зазвонил колокол. Санса чувствовала себя как во сне.

— Джоффри умер, — сказала она деревьям. Может быть, теперь она проснется?

Он был еще жив, когда она уходила из зала, — но он стоял на коленях и царапал себе горло, не в силах дохнуть. Смотреть на это было страшно, и она с плачем пустилась бежать. Леди Танда выбежала вместе с ней, сказав:

— У вас доброе сердце, миледи. Не каждая женщина станет оплакивать мужчину, который отверг ее и выдал за карлика.

Доброе сердце. У меня доброе сердце. Безумный смех подступил ей к горлу, и Санса с трудом подавила его. Колокола звонили медленно. Скорбно, как прежде по королю Роберту. Джоффри умер, он мертв, он мертв. Отчего же она плачет вместо того, чтобы плясать? Быть может, это слезы радости?

Свою одежду она нашла там же, где спрятала ее прошлой ночью. Без помощи служанок ей пришлось расшнуровывать свой корсаж дольше обычного. Руки у нее сделались странно неловкими, хотя боялась она меньше, чем представлялось ей в воображении. «Боги поступили жестоко, взяв его таким юным и прекрасным, на его собственном свадебном пиру», — сказала ей леди Танда.

Нет — боги справедливы. Робб тоже погиб на свадебном пиру, и сейчас она плакала о нем. О нем и о Маргери. Бедная Маргери, дважды побывавшая замужем и дважды овдовевшая. Санса выпростала руку из рукава и спустила с плеч платье. Она сняла его, свернула и затолкала в дупло дуба, где у нее был тайник. Сир Донтос велел ей одеться потеплее — и в темное. Черного у нее не было ничего, и Санса выбрала платье из плотной бурой шерсти. По лифу оно было расшито пресноводным жемчугом, но плащ скроет вышивку — темно-зеленый, с большим капюшоном. Санса переоделась, но капюшон пока не стала опускать. Для побега она припрятала и башмаки, простые и прочные, с квадратными носами. Боги услышали ее молитву. Санса по-прежнему двигалась как во сне, и собственная кожа казалась ей фарфоровой, костяной, стальной. Руки не слушались ее, как будто она никогда прежде не распускала волосы. Санса пожалела даже, что с ней нет Шаи — та помогла бы ей с сеткой.

Наконец Санса сняла ее, и волосы рассыпались по плечам и спине. Серебряная сетка мерцала при луне, и камни в ней казались черными. Черные асшайские аметисты. Одного из них недоставало, и на серебряной выемке, откуда он выпал, осталось темное пятнышко.

Внезапный ужас охватил ее, сердце заколотилось о ребра, дыхание перехватило. Отчего ей так страшно? Ведь это только аметист, черный аметист из Асша, больше ничего. Он, должно быть, сидел неплотно. Вот и вывалился. Теперь он лежит где-нибудь в тронном зале или во дворе, если только…

Сир Донтон сказал, что эта сетка волшебная и поможет ей вернуться домой. Сказал, чтобы она непременно надела ее на свадебный пир. Ее серебряные нити туго обвивали руку Сансы, и большой палец рассеянно поглаживал ямку на месте камня. Санса не хотела этого делать, но пальцы словно не принадлежали ей. Большой палец тянуло к ямке, как тянет язык к дыре на месте недостающего зуба. В чем оно, это волшебство? Умер король, жестокий король, который тысячу лет назад был ее прекрасным принцем. Если Донтос солгал о сетке, то, быть может, он лгал и обо всем остальном. Что, если он никогда не придет? Что, если нет ни корабля в заливе, ни лодки на реке? Что будет с ней тогда?

Но тут зашуршали листья, и Санса затолкала сетку в карман плаща.

— Кто там? — окликнула она. В богороще было темно, и колокола провожали Джоффа в гроб.

— Это я. — Он вышел из-за деревьев, покачиваясь во хмелю, как всегда, и уцепился за ее руку, чтобы не упасть. — Я пришел, дорогая Джонквиль. Не бойтесь, ваш Флориан с вами.

Санса отстранилась от него.

— Вы сказали, что я должна надеть сетку для волос. Серебряную сетку с драгоценными камнями, не так ли?

— Да. С черными асшайскими аметистами, миледи.

— Но это не аметисты. Ведь так? Вы мне лгали.

— Нет, — упорствовал он. — Черные аметисты. Они волшебные.

— Волшебные, потому что могут убивать?

— Тише, миледи. Никто никого не убил. Он подавился пирогом с голубями. Славным вкусным пирогом. Серебро и камни, ничего больше — серебро, камни и волшебство.

Колокола звонили, и ветер издавал такие же звуки, как он, когда пытался глотнуть воздуха.

— Это вы его отравили. Вы взяли камень у меня из волос…

— Тише! Вы погубите нас обоих. Я ничего не делал. Пойдемте, нам надо уходить, вас уже ищут. Ваш муж взят под стражу.

— Тирион… — ужаснулась она.

— Ну да — разве у вас есть другой муж? Она думает, что это сделал Бес. — Донтос потянул Сансу за собой. — Сюда, быстрее — и ничего не бойтесь.

Санса последовала за ним, не сопротивляясь. «Терпеть не могу женских слез», — сказал как-то Джофф, но теперь слезы льет только одна женщина: его мать. Грамкины в сказках старой Нэн умели делать волшебные вещи, помогающие сбыться желаниям. Желала ли она его смерти? Но ведь она слишком большая, чтобы верить в грамкинов. Это Тирион его отравил. Она знала, как карлик, ее муж, ненавидел своего племянника. Неужели он правда его убил? Знал ли он что-то об аметистах в ее сетке для волос? Он наливал Джоффу вино. Может ли человек подавиться, если бросить ему в вино аметист. Если это сделал Тирион, меня тоже обвинят, со страхом поняла она. Как же иначе? Они муж и жена, а Джофф казнил ее отца и насмехался над тем, как погиб ее брат. Одна плоть, одно сердце, одна душа.

— Тихо теперь, дорогая, — сказал Донтос. — За пределами богорощи мы должны двигаться совершенно бесшумно. Спрячьте лицо под капюшоном. — Санса повиновалась.

Он был так пьян, что ей порой приходилось поддерживать его, чтобы он не упал. К погребальному звону присоединялось все больше колоколов. Санса шла за Донтосом, низко опустив голову и стараясь держаться в тени. Спускаясь по наружной лестнице, он бухнулся на колени. И его вырвало. Бедный мой Флориан. Он велел ей одеться в темное, но сам надел под плащ свой старый рыцарский камзол в красные и розовые поперечные полосы под черной перевязью с тремя золотыми коронами — эмблемой дома Холлардов.

— Зачем вы так оделись? Джофф объявил, что вы умрете, если снова наденете одежду рыцаря… — И Санса осеклась, вспомнив, что теперь все, что бы Джофф ни говорил, утратило силу.

— Я решил, что буду рыцарем — по крайней мере в этом. — Донтос поднялся, держась за ее руку. — Идите тихо и ни о чем не спрашивайте.

Они спустились по лестнице и перешли углубленный дворик. Сир Донтос открыл тяжелую дверь, зажег коптилку, и они оказались в длинной галерее. Вдоль стен стояли пустые доспехи, темные и пыльные, с чешуей на шлемах и спинах. Чешуя мерцала при свете коптилки, и Сансе подумалось, что полые рыцари превращаются в драконов.

Еще одна лестница привела их к дубовой, усаженной железом двери.

— Мужайтесь, моя Джонквиль, — мы почти у цели. — Донтос отпер засов, и в лицо Сансе дохнул прохладный бриз. Пройдя через стену двенадцатифутовой толщины, она выбралась из замка и очутилась на вершине утеса. Под ней была черная река, над ней — черное небо.

— Нам надо спуститься вниз, — сказал сир Донтос. — Там ждет человек, который отвезет нас на корабль.

— Нет. Я упаду. — Бран тоже упал, а он хорошо умел лазать.

— Не упадете. Тут в скале вырублена потайная лестница. Вот, попробуйте сами, миледи. — Он опустился на колени вместе с ней и заставил ее перегнуться за край обрыва. Ее пальцы нащупали впадину в камне. — Видите, какие широкие ступеньки.

Да, но спускаться так далеко…

— Я не могу.

— Вы должны.

— Разве нет другого пути?

— Это единственный, и он совсем не труден для такой молодой и сильной девушки. Держитесь покрепче, не смотрите вниз — и вы мигом спуститесь. — Глаза Донтоса блестели при свете плошки. — Это мне следует бояться — вашему старому, толстому, пьяному Флориану. Я и с коня падал, помните? Так мы с вами и познакомились. Я напился, упал с коня, и Джоффри приказал отрубить мою глупую голову, но вы меня спасли. Вы спасли меня, дорогая.

Да он плачет, поразилась Санса.

— А теперь вы меня спасли.

— Только если вы спуститесь. В противном случае выйдет, что я убил нас обоих.

Это он, подумала Санса. Он убил Джоффри. Надо решаться — и ради него, и ради себя.

— Ступайте первым, сир. — Если он упадет, то хотя бы не ей на голову.

— Как прикажете, миледи. — Он чмокнул ее и свесил ноги через край, нащупывая ступеньку. — Дайте мне немного спуститься, а потом ступайте следом. Вы ведь пойдете? Поклянитесь.

— Пойду, — пообещала она.

Сир Донтос исчез в пропасти и, пыхтя, полез вниз. Санса прислушивалась к колокольному звону. Насчитав десять ударов, она тоже свесила ноги в обрыв и нашарила ступеньку. Стены замка нависали над ней, и ей вдруг очень захотелось назад, в свои теплые покои. Мужайся, сказала она себе. Будь храброй, как леди из песни.

Она не смела взглянуть вниз и смотрела на скалу перед собой, осторожно нащупывая каждую ступеньку. Иногда ее пальцы скользили по шероховатому холодному камню, и опоры для рук были расположены не так равномерно, как ей бы хотелось. Колокола звонили не переставая. На полдороги ее руки стали дрожать, и она поняла, что сейчас упадет. Еще одна ступенька, твердила она себе, еще одна. Надо двигаться. Если она остановится, то уже не сдвинется с места, и рассвет застанет ее на этой скале, оцепеневшую от страха. Еще одна ступенька, еще одна.

Ровная земля застала ее врасплох, и она все-таки упала. Когда она перевернулась на спину и посмотрела на проделанный ею путь, голова у нее закружилась, и она зарылась пальцами в грязь. Я сделала это. Сделала. Я не расшиблась и сейчас поплыву домой.

Сир Донтос поднял ее на ноги.

— Сюда. Только тихо, тихо. — Он держался в густой, черной тени под утесами. К счастью, идти было недалеко. В пятидесяти ярдах вниз по реке за остовом сгоревшей галеи их ждала маленькая лодка, и в ней сидел человек.

— Освелл! — тяжело ковыляя к нему, окликнул Донтос.

— Никаких имен, — отозвался человек. — Садитесь в лодку. — Сам он, согнувшись, сидел на веслах — высокий старик с длинными белыми волосами и большим крючковатым носом. Глаза его затенял капюшон. — Забирайтесь, да поживее. Надо отчаливать.

Когда оба благополучно забрались на борт, старик налег на весла, и лодку подхватило течением. Колокола продолжали звонить, и темная река принадлежала им троим.

Гребец медленно, но ровно вел лодку вниз по течению, над затонувшими галеями, мимо сломанных мачт, сгоревших бортов и рваных парусов. Надежно смазанные уключины не скрипели, и лодка скользила бесшумно. Над водой поднимался туман. Санса смутно различила очертания одной из заградительных башен Беса, но огромная цепь была опущена, и они благополучно проплыли там, где сгорели около тысячи человек. Берег отошел прочь, и туман стал гуще, а колокольный звон — глуше. Вскоре и огни остались позади. Они вышли в Черноводный залив, и в мире не осталось ничего, кроме темной воды, тумана и лодки.

— Далеко ли еще? — спросила Санса.

— Не разговаривайте. — Старик был сильнее, чем казался с виду, и голос его звучал свирепо. В его лице Сансе мерещилось что-то знакомое, хотя она не могла сказать что.

— Нет, недалеко. — Сир Донтос взял ее руку в свои, тихонько ее поглаживая. — Ваш друг близко и ждет вас.

— Сказано — не разговаривать! — проворчал гребец. — Звук над водой далеко разносится, сир дурак.

Испуганная Санса умолкла, предоставив ему грести в тишине.

Восток уже начал светлеть, когда она различила наконец впереди призрачную фигуру торговой галеи со свернутыми парусами, медленно идущей по воде на одном ряду весел. Вскоре Санса разглядела и статую у нее на носу — водяного в золотой короне, дующего в большую раковину. Послышался чей-то крик, галея медленно развернулась. И с ее борта опустили веревочную лестницу. Гребец убрал весла и помог Сансе встать.

— Полезай, девочка, я подержу лестницу. — Санса поблагодарила его, но он только буркнул что-то в ответ. Лезть по веревочной лестнице было куда легче, чем спускаться с утеса. Старый Освелл поднимался следом за ней, сир Донтос остался в лодке.

Двое матросов помогли Сансе выбраться на палубу. Она дрожала.

— Ей холодно, — сказал кто-то, снял свой плащ и накинул ей на плечи. — Так лучше, миледи? Успокойтесь, худшее уже позади.

Она узнала этот голос и подумала: но ведь он же в Долине. Рядом с ним стоял, держа факел, сир Лотор Брюн.

— Лорд Петир, — крикнул из лодки Донтос. — Я должен ехать назад, пока меня не хватились.

— Но сначала ты получишь свою награду, — сказал Петир Бейлиш. — Десять тысяч драконов, не так ли?

— Десять тысяч, — подтвердил Донтос. — Как вы обещали, милорд.

— Сир Лотор, позаботьтесь о награде.

Лотор Брюн опустил факел вниз, и трое человек у борта разом выстрелили из арбалетов. Одна стрела попала Донтосу в грудь, пробив левую корону на его камзоле, две другие вонзились в горло и живот. Все произошло так быстро, что ни он, ни Санса не успели даже вскрикнуть. Лотор Брюн швырнул факел на мертвое тело, и лодка запылала, а галея отошла прочь.

— Вы убили его! — Санса перегнулась через борт, и ее вырвало. Неужели она, убежав от Ланнистеров, попала в еще худшую переделку?

— Миледи, — тихо молвил Мизинец, — этот человек недостоин ваших сожалений. Горький пьяница не может быть ничьим другом.

— Но он спас меня!

— Он вас продал за десять тысяч драконов. Ваше исчезновение навлечет на вас подозрение в смерти Джоффри. Золотые плащи пустятся на розыски, и евнух начнет бренчать кошельком. Донтос же… вы сами слышали. Он уже продал вас однажды, а когда пропьет свое золото, продаст еще раз. Туго набитый кошель может обеспечить молчание на какое-то время, но хорошо направленная стрела обеспечивает его навеки. Все, что он делал, делалось по моему указанию, — с грустной улыбкой добавил Мизинец. — Я не смел открыто выказывать вам свою дружбу. Услыхав, как вы спасли ему жизнь на турнире Джоффа, я решил, что лучшего орудия мне не найти.

Сансу мутило.

— Он называл себя моим Флорианом.

— Не помните ли вы, случайно, что я сказал вам в тот день, когда ваш отец сидел на Железном Троне?

Сансе живо вспомнилось это мгновение.

— Вы сказали, что жизнь — это не песня и что когда-нибудь, на свою беду, я это пойму. — На глаза ей навернулись слезы, хотя она сама не знала, кого оплакивает — Донтоса Холларда, Джоффа, Тириона или себя. — Неужели все в мире — ложь, всегда и повсюду?

— Все люди лгут — кроме нас с вами, конечно, — улыбнулся он. — «Приходите вечером в богорощу, если хотите попасть домой».

— Так эту записку написали вы?

— Мне поневоле пришлось выбрать богорощу. Это единственное место в Красном Замке, не посещаемое евнуховыми пташками… или крысками, как называю их я. Вместо стен там деревья, вместо потолка — небо, вместо пола — земля и корни. Крысам там негде укрыться — а крысы непременно должны прятаться, иначе люди их убьют. — Лорд Петир взял Сансу за руку. — Позвольте мне проводить вас в вашу каюту. Позади у вас долгий и мучительный день, и вы, должно быть, очень устали.

Лодка за кормой превратилась в струйку дыма, почти незаметную в безбрежном рассветном море. Назад пути не было — только вперед.

— Да, очень, — призналась Санса.

Провожая ее вниз, он попросил:

— Расскажите мне про этот пир. Каких трудов он стоил королеве! Певцы, жонглеры, ученый медведь… а как вашему лорду-мужу понравились мои маленькие рыцари?

— Ваши?

— Мне пришлось посылать за ними в Браавос и прятать их в одном из публичных домов до самой свадьбы. Расходы огромные, а хлопот еще больше. Карлика спрятать на удивление трудно, а уж с Джоффри… короля можно привести к воде, но с Джоффом нужно возиться очень долго, прежде чем он сообразит напиться. Когда я рассказал ему о своей маленькой выдумке, его величество изрек: «Зачем мне нужны эти гадкие карлики на пиру? Ненавижу карликов». Пришлось прошептать ему на ухо: «Вашему дяде они будут еще ненавистнее».

Палуба качнулась под ногами у Сансы, и ей показалось, будто весь мир заколебался.

— Они думают, что Джоффри отравил Тирион. Сир Донтос сказал, что его взяли под стражу.

— Вдовий чепец вам будет к лицу, Санса, — улыбнулся Мизинец.

От этих слов у нее свело внутренности. Зато ей больше не придется делить постель с Тирионом. Ей всегда этого хотелось… разве нет?

Каюта была низенькой и тесной, но узкую койку застелили периной, а сверху — пушистым мехом.

— Тесновато, конечно, но довольно удобно. Здесь вы найдете одежду, — Мизинец указал на кедровый сундук под круглым окошком, — а также белье, теплые чулки и плащ. Все, увы, из шерсти и холста и вряд ли приличествует столь прекрасной деве, зато вам будет сухо и тепло, пока мы не подыщем что-нибудь более достойное вас.

Он все это приготовил заранее.

— Милорд. Я не понимаю… Джоффри отдал вам Харренхолл, сделал вас верховным лордом Трезубца… почему же…

— Почему я желал его смерти? — Мизинец пожал плечами. — Никакой причины к тому я не имел. К тому же для всех я сейчас за тысячу лиг отсюда, в Долине. Врагов всегда следует держать в неведении. Если они не до конца понимают, кто вы и чего хотите, они никогда не угадают, что вы сделаете дальше. Порой лучший способ сбить их с толку — это предпринять нечто бесцельное или даже как будто вредное для вас. Вспомните об этом, Санса, когда сами вступите в игру.

— Игру? Какую игру?

— Единственную, в которую стоит играть — в игру престолов. — Он поправил прядку ее волос. — Вы достаточно взрослая, чтобы понимать, что мы с вашей матерью были не просто друзьями. В свое время я хотел в мире только одного: Кет. Я осмеливался мечтать о том, как мы будем жить вместе, и о детях, которых она мне подарит… но она была дочерью Риверрана и Хостера Талли. Род, Долг, Честь — все это означало, Санса, что руки ее мне не видать. Однако она дала мне нечто большее — то, что женщина способна дать лишь однажды. Мог ли я отвернуться от ее дочери? В лучшем мире вы родились бы от меня, а не от Эддарда Старка. И у меня была бы преданная, любящая дочь… Выбросьте их всех из головы, дорогая, — Джоффри, Донтоса и Тириона. Больше они вас не потревожат. Теперь вы в безопасности — это главное. Я с вами, и вы плывете домой.

Джейме

Король умер, сказали ему, не зная, что Джоффри был для него не только королем, но и сыном.

— Бес вскрыл ему горло кинжалом, — поведал бродячий торговец в гостинице, где они провели ночь, — наполнил его кровью золотую чашу и выпил. — Он, как и все прочие, не узнал бородатого однорукого рыцаря со шляпой на щите и потому говорил то, что в противном случае оставил бы при себе.

— Короля отравили, — возразил ему хозяин гостиницы. — У него все лицо почернело, что твоя слива.

— Да рассудит его Отец по справедливости, — пробормотал странствующий септон.

— Жена карлика тоже руку приложила, — заявил лучник, носящий цвета лорда Рована. — После убийства она исчезла, оставив после себя серый смрад, а в замке видели призрачного лютоволка с окровавленной пастью.

Джейме все это время сидел молча, зажав в единственной руке забытый рог с элем. Джоффри. Моя кровь. Мой первенец. Мой сын. Он пытался вспомнить лицо мальчика, но оно постоянно сменялось чертами Серсеи. Сейчас она в горе, волосы у нее растрепаны, глаза покраснели от слез, и губы дрожат. Она заплачет сызнова, когда увидит меня, но потом переборет слезы. Сестра его плакала редко и в основном наедине с ним — другим она свою слабость показывать не любила и лишь брату-близнецу могла открыть свою боль. Она будет искать в нем утешения — и мести.

На другой день они, по настоянию Джейме, ехали быстрее обычного. Его сын умер, и сестра нуждалась в нем.

Увидев в ранних сумерках городские башни, Джейме подъехал к Уолтону и Нейджу, который вез мирное знамя.

— Что это за вонь? — спросил его северянин.

Это запах смерти, подумал Джейме, но вслух сказал:

— Дым, пот и дерьмо — одним словом, Королевская Гавань. С хорошим чутьем можно унюхать также измену. Ты никогда прежде не бывал в больших городах?

— Бывал в Белой Гавани, но она так не смердела.

— Белая Гавань по сравнению с Королевской — все равно что мой брат Тирион рядом с Григором Клиганом.

Нейдж, въехав на пригорок, развернул по ветру семихвостое радужное знамя с блестящей семиконечной звездой на древке. Скоро Джейме увидит Серсею, и Тириона, и отца. Неужели брат в самом деле убил мальчика? Джейме в это не верил.

Он был странно спокоен — а ведь мужчины, по всем меркам, должны терять рассудок от горя, когда их дети умирают. Они рвут на себе волосы, богохульствуют и клянутся отомстить. Почему же он почти ничего не чувствует? Не потому ли, что мальчик жил и умер с уверенностью, что его родитель — Роберт Баратеон?

Джейме присутствовал при его родах, это правда, но сделал он это скорее ради сестры, нежели ради ребенка. И на руки его он не брал. «На что это будет похоже? — сказала ему Серсея, когда женщины наконец вышли, оставив их одних. — Довольно и того, что Джофф похож на тебя как две капли воды, незачем тебе еще и нянчить его». Джейме сдался почти без борьбы. Этот маленький красный крикун предъявлял слишком много прав на время Серсеи, ее любовь и ее грудь. Джейме охотно уступил его Роберту.

А теперь он умер. Джейме представлял себе Джоффа холодным и застывшим, с черным от яда лицом, но по-прежнему ничего не чувствовал. Возможно, он в самом деле чудовище, как они говорят. Если бы сам Отец Всевышний предложил вернуть ему либо сына, либо руку, Джейме не поколебался бы в выборе. В конце концов, у него есть еще один сын. И он может зачать десяток новых. Если Серсея захочет еще ребенка, он даст его ей — и на этот раз признает свое отцовство, а те, кому это не по нутру, пусть отправляются к Иным. Роберт гниет в могиле, и ему, Джейме, опостылела ложь.

Он повернул коня и поскакал назад, к Бриенне. Одни боги знают, зачем — менее компанейского создания он в жизни еще не встречал. Женщина ехала в самом хвосте, отклонившись на несколько футов в сторону, как бы показывая, что она к ним не принадлежит. В дороге ее кое-как переодели, отыскивая там и сям рубаху, камзол, пару штанов, плащ с капюшоном и даже старый железный панцирь. В мужской одежде ей стало удобнее, но красоты у нее от этого не прибавилось. И счастья тоже. Едва отъехав от Харренхолла, она вновь обрела свое ослиное упрямство. «Я хочу вернуть назад мои доспехи и оружие», — твердила она. «Я ничего так не желаю, как снова одеть тебя в сталь, — отвечал ей Джейме. — Особенно желателен шлем. Ты осчастливишь нас всех, если будешь ехать молча и с опущенным забралом».

Бриенна действительно умолкла, но это угрюмое молчание вскоре стало раздражать Джейме не меньше, чем бесконечные попытки Квиберна подольститься к нему. Да помогут ему боги — вот уж не думал он, что будет скучать по Клеосу Фрею. Надо было оставить женщину медведю, и дело с концом.

— Королевская Гавань, — объявил он, подъехав к ней. — Наше путешествие окончено, миледи. Вы сдержали свою клятву и доставили меня на место — не совсем, правда, в целости.

— Это лишь половина моей клятвы, — безучастно ответила Бриенна. — Я обещала леди Кейтилин привезти ей ее дочерей — или по крайней мере одну Сансу. А теперь…

Она никогда не встречалась с Роббом Старком, но горюет по нему больше, чем Джейме по Джоффу. Или, может быть, не по нему, а по леди Кейтилин. Эту новость они узнали в Бриндлвуде от краснолицего и толстого, как бочка, рыцаря по имени сир Бертрам Бисбери — его герб представлял собой три пчелиных улья на поле в черную и желтую полоску. Этот Бисбери сказал им, что вчера через Бриндлвуд проехал отряд лорда Пайпера, направляясь в Королевскую Гавань под собственным мирным знаменем. «Теперь, когда Молодого Волка не стало, Пайпер не видит больше смысла продолжать войну. Его сына удерживают пленником в Близнецах». Бриенна только рот разинула, как подавившаяся жвачкой корова — пришлось Джейме самому расспрашивать рыцаря о подробностях Красной Свадьбы.

«У каждого лорда есть непокорные знаменосцы, завидующие его положению, — сказал он ей потом. — У моего отца были Рейны и Тарбеки, у Тиреллов — Флоренты, у Хостера Талли — Уолдер Фрей. Таких только силой можно удержать на своем месте. Стоит им почуять слабость… Болтоны в Век Героев сдирали со Старков кожу себе на плащи». Вид у женщины был такой несчастный, что Джейме поймал себя на желании утешить ее.

С того дня Бриенна стала какой-то полумертвой, и даже обращение «женщина» не вызывало у нее никакого отклика. Сила ушла из нее — из той, которая сбросила валун на Робина Ригера, сражалась с медведем турнирным мечом, откусила ухо Варго Хоуту и загоняла Джейме до изнеможения.

— Если хочешь, я поговорю с отцом о твоем возвращении на Тарт, — сказал Джейме. — Если же ты предпочтешь остаться, я, быть может, найду тебе какое-нибудь место при дворе.

— Место фрейлины при королеве? — тусклым голосом спросила она.

Джейме вспомнил ее в розовом атласном платье и попытался представить себе, что сказала бы его сестра о такой фрейлине.

— Скорее должность в городской страже…

— Я не желаю служить с клятвопреступниками и убийцами.

«Зачем же ты тогда опоясалась мечом?» — хотел сказать Джейме, но промолчал.

— Как скажешь, Бриенна, — сказал он и ускакал от нее.

Ворота Богов были открыты, но перед ними выстроилось дюжины две повозок, груженных бочками с сидром, яблоками, сеном и тыквами, громаднее которых Джейме еще не видывал. Их охраняли латники с эмблемами мелких лордов, наемники в кольчугах и вареной коже, а порой и просто румяные крестьяне с сыновьями, вооруженные самодельными, обожженными на огне копьями. Джейме улыбался им, проезжая мимо. Золотые плащи у ворот брали дань с каждого возницы.

— Это что же такое? — осведомился Железные Икры.

— По приказу королевского десницы и мастера над монетой они должны уплатить за право торговать в городских стенах.

Джейме оглянулся на длинную череду повозок и навьюченных лошадей.

— Стало быть, они стоят в очереди, чтобы уплатить?

— Тут можно хорошо заработать теперь, когда воевать перестали, — весело пояснил мельник с ближней повозки. — Город нынче держат Ланнистеры, и заправляет ими старый лорд Тайвин с Утеса. Говорят, он даже срет серебром.

— Золотом, — сухо поправил Джейме. — А Мизинец, полагаю, чеканит монету из его дерьма.

— Мастер над монетой теперь Бес, — сказал капитан ворот. — Вернее, был им, пока его не взяли за убийство короля. — Капитан подозрительно оглядел северных воинов. — А вы кто такие будете?

— Люди лорда Болтона. У нас дело к королевскому деснице.

Капитан взглянул на мирное знамя в руках Нейджа.

— Колено преклонить приехали? Вы не единственные. Ступайте прямо в замок, да чтоб без глупостей. — Он махнул им рукой, пропуская, и вернулся к повозкам.

Если Королевская Гавань и скорбела по своему юному королю, Джейме этого не заметил. На Хлебной улице нищенствующий брат в потертой рясе громко молился о душе Джоффри, но прохожие уделяли ему не больше внимания, чем хлопающей на ветру ставне. Повсюду, как обычно, толпился народ, золотые плащи в своих черных кольчугах, мальчишки, торгующие хлебцами и горячими пирожками. Шлюхи свешивались из окон в наполовину расшнурованных корсажах, по сточным канавам неслись бурные потоки. Пятеро мужчин вытаскивали из переулка дохлую лошадь, жонглер подкидывал в воздух ножи к восторгу пьяных тирелловских латников и ребятни.

Джейме, проезжая по знакомым улицам с двумя сотнями северян, лишенным цепи мейстером и страхолюдной женщиной, чувствовал, что ничьих взглядов не привлекает. Он сам не знал, забавляет это его или бесит.

— Они не узнают меня, — сказал он Уолтону на Сапожной площади.

— Вы изменились с виду, и герб у вас чужой — притом теперь у них появился новый Цареубийца.

В открытых воротах Красного Замка им загородили дорогу около дюжины золотых плащей с пиками, но Джейме узнал белого рыцаря, который ими командовал.

— Сир Меррин!

Обвисшие веки сира Меррина Транта широко раскрылись.

— Сир Джейме?

— Приятно, когда тебя помнят. Велите своим людям отойти.

Давно уже никто не повиновался ему с такой быстротой — Джейме успел позабыть, какое славное это чувство.

Во внешнем дворе они нашли еще двух королевских гвардейцев, которые при Джейме белых плащей не носили. Это похоже на Серсею — назначить его лордом-командующим, а после выбирать его подчиненных, не посоветовавшись с ним.

— Я вижу, у меня появилось двое новых братьев, — спешившись, сказал он.

— Мы имели эту честь, сир. — Рыцарь Цветов блистал такой чистотой и роскошью в своей белой чешуе и шелку, что Джейме рядом с ним почувствовал себя оборванцем.

— Сир, — сказал он Меррину Транту, — вы плохо объяснили нашим новым братьям их обязанности.

— А каких обязанностях вы говорите? — опешил тот.

— Об охране жизни короля. Сколько монархов сменилось у вас с тех пор, как я покинул город? Двое, не так ли?

Тут сир Бейлон разглядел его обрубок.

— Ваша рука!

Джейме заставил себя улыбнуться.

— Теперь я дерусь левой — это затрудняет работу моим противникам. Где я могу найти моего лорда-отца?

— Он в своей горнице вместе с лордом Тиреллом и принцем Оберином.

Мейс Тирелл и Красный Змей за одним столом? Все чуднее и чуднее.

— Королева тоже там?

— Нет, милорд, — ответил сир Бейлон, — она в септе, молится над телом короля…

— Вы?!

Все северяне сошли с коней, и Лорас Тирелл увидел Бриенну.

— Сир Лорас, — глупо отозвалась она, держась за уздечку.

Лорас шагнул к ней.

— Почему? Скажите мне, почему? Он был добр к вам, он пожаловал вам радужный плащ. Зачем вы его убили?

— Я его не убивала. Я была готова умереть за него.

— Тогда умрите. — Лорас обнажил меч.

— Это не я.

— Эммон Нью перед смертью поклялся, что вы.

— Он стоял снаружи и не видел…

— В шатре не было никого, кроме вас и леди Старк. Не станете же вы уверять, что это старуха рассекла закаленную сталь?

— Там была тень! Я знаю, это может показаться безумным, но… я одевала Ренли в доспехи, а потом свечи погасли, и кровь залила все вокруг. Леди Кейтилин сказала, что это был Станнис… его тень. Я не виновата, клянусь честью…

— У вас нет чести. Достаньте свой меч. Пусть не говорят потом, что я убил безоружного воина.

Джейме стал между ними.

— Спрячьте ваш меч, сир.

Лорас обошел его.

— Значит, ты не только убийца, но и трусиха, Бриенна? Вот почему ты убежала с его кровью на руках? Обнажи свой меч, женщина!

— Для вас же лучше, чтобы она этого не делала. — Джейме снова заступил ему дорогу. — Иначе уносить придется ваш труп. Эта женщина сильна, как Григор Клиган, хотя и не столь красива.

— Не ваше дело, — сказал Лорас, отталкивая его.

Джейме схватил юношу левой рукой и развернул лицом к себе.

— Я твой лорд-командующий, наглый ты щенок, и ты должен мне повиноваться, пока носишь этот белый плащ. Убери свой проклятый меч, не то я отберу его у тебя и засуну туда, где сам Ренли не сыщет.

Юный рыцарь на миг заколебался, и сир Бейлон Сванн успел вставить:

— Делай, как велит лорд-командующий, Лорас. — Несколько золотых плащей тоже обнажили клинки, и люди из Дредфорта ответили тем же. «Замечательно, — подумал Джейме. — Стоит мне слезть с коня, как вокруг уже назревает бойня».

Сир Лорас Тирелл вдвинул меч обратно в ножны.

— Не так уж это и трудно, верно?

— Я хочу, чтобы ее взяли под стражу, — заявил Лорас. — Леди Бриенна, я обвиняю вас в убийстве лорда Ренли Баратеона.

— Коли уж на то пошло, — сказал Джейме, — чести у этой женщины побольше, чем до сих пор выказали вы. Возможно даже, что она говорит правду. Согласен, умной ее не назовешь, но даже мой конь придумал бы ложь получше, если допустить, что она лжет. Впрочем, если вы настаиваете… Сир Бейлон, отведите леди Бриенну в башню и держите там под стражей. Найдите также помещение для Уолтона Железные Икры и его людей, пока мой отец не выберет время, чтобы принять их.

— Слушаюсь, милорд.

Большие голубые глаза Бриенны взглянули на него с горькой обидой, когда сир Бейлон с дюжиной золотых плащей увел ее прочь. «Тебе бы следовало послать мне воздушный поцелуй, женщина», — подумал Джейме. Ну почему она понимает не так все, что бы он ни сделал? Эйерис. Все это идет от Эйериса. Джейме повернулся к женщине спиной и зашагал через двор.

У дверей королевской септы стоял еще один белый рыцарь, высокий, плечистый, с черной бородой и крючковатым носом.

— Ты куда это собрался? — с ехидной улыбкой осведомился он при виде Джейме.

— В септу. — Джейме указал на дверь обрубком руки. — Я хочу видеть королеву.

— Ее величество скорбит и такого, как ты, уж конечно, видеть не пожелает.

«Ошибаешься: я ее любовник и отец ее убитого сына».

— Кто ты, собственно, такой, седьмое пекло?

— Я рыцарь Королевской Гвардии и советую тебе вести себя уважительно, не то я тебе и другую руку оттяпаю, калека, — придется тебе тогда лакать свою овсянку по-собачьи.

— А я брат королевы, сир.

Белый рыцарь счел это забавным.

— Стало быть, ты сбежал? А заодно и подрос, милорд?

— Другой ее брат, дубина. А заодно и твой лорд-командующий. Отойди-ка, не то пожалеешь.

«Дубина» на этот раз присмотрелся к нему получше.

— Сир Джейме… Виноват, милорд, — вытянулся он. — Я не признал вас. Честь имею быть сиром Осмундом Кеттлблэком.

Какая в этом честь, любопытно знать?

— Я хочу побыть наедине со своей сестрой. Позаботьтесь, чтобы в септу никто больше не входил, сир. Если нас кто-то побеспокоит, головы вам не сносить.

— Так точно, сир. Как прикажете. — И сир Осмунд открыл перед Джейме дверь.

Серсея стояла на коленях перед алтарем Матери, Джоффри же покоился под изображением Неведомого, провожающего души умерших в иной мир. Тяжелый аромат благовоний висел в воздухе, и сто свечей пылало, посылая ввысь сто молений. Джоффу они наверняка понадобятся — все до одного.

Серсея оглянулась через плечо.

— Кто там? Джейме! — Она поднялась с полными слез глазами. — Это правда ты? — Но она не подошла к нему. Она никогда не подходила к нему первая — всегда ждала, чтобы он подошел. Она не откажет — но он должен попросить. — Ты должен был прийти раньше, — промолвила она, когда он обнял ее. — Почему ты не пришел и не спас его? Мой мальчик…

Наш мальчик.

— Я пришел, как только смог. — Джейме прервал объятие и отступил на шаг. — Идет война, сестра.

— Как ты исхудал. И твои волосы, твои золотые волосы…

— Волосы отрастут. — Он поднял руку, показывая ей культю. — А вот это — нет.

Ее глаза раскрылись.

— Старки…

— Нет. Это работа Варго Хоута.

Это имя ни о чем ей не говорило.

— Кто это?

— Козел, на краткий срок ставший Козлом Харренхоллским.

Серсея отвернулась к погребальному помосту Джоффри. Короля облачили в позолоченные доспехи, странно напоминающие такие же доспехи Джейме. Забрало шлема было опущено, но огни свечей мягко играли на позолоте, придавая мертвому мальчику блестящий, героический вид. Этот же свет зажигал рубины на траурном платье Серсеи. Неприбранные волосы падали ей на плечи.

— Он убил его, Джейме, как и грозился. «Когда-нибудь, будучи весела и благополучна, ты ощутишь во рту вкус пепла и поймешь, что я уплатил свой долг» — так он сказал.

— Тирион так сказал? — Джейме не хотел в это верить. Убийство своих родичей еще более тяжкий грех в глазах богов и людей, чем цареубийство. Он ведь знал, что это мой сын. Я любил Тириона, был добр к нему. Только тот единственный раз… но об этом Бес не знает. Или знает? — Зачем ему было убивать Джоффа?

— Из-за шлюхи. — Серсея крепко стиснула единственную руку Джейме в своих. — Он угрожал, что это сделает, и Джофф перед смертью указал на него как на своего убийцу. На это злобное маленькое чудовище, нашего брата. — Она поцеловала пальцы Джейме. — Ты казнишь его за это, правда? Ты отомстишь за нашего сына.

Джейме отстранился.

— Тирион по-прежнему мой брат. — Он сунул обрубок руки ей в лицо, напоминая о своем увечье. — И я больше не гожусь для того, чтобы казнить кого-то.

— Но вторая рука у тебя цела, не так ли? Я не прошу тебя победить на поединке Пса. Речь идет о карлике, сидящем в тюрьме. Стража не станет тебе препятствовать.

От этой мысли его замутило.

— Я должен более подробно узнать о том, как это случилось.

— Узнаешь, — пообещала Серсея. — Будет суд. Когда ты услышишь обо всем, что он сотворил, ты захочешь его смерти не меньше, чем я. — Она коснулась его щеки. — Без тебя я была как потерянная, Джейме. Я боялась, что Старки пришлют мне твою голову. Этого я бы не вынесла. — Она поцеловала его — легко, едва коснувшись его губ своими, но он, снова обняв ее, ощутил, как она дрожит. — Без тебя я не могу быть собой вполне.

В его ответном поцелуе не было нежности — только голод. Ее губы раскрылись, уступив его языку.

— Нет, — слабо сказала она, когда он прижался ртом к ее шее, — не здесь. Септоны…

— К Иным септонов. — Его поцелуи исторгли у нее стон. Тогда он посшибал свечи и уложил ее на алтарь Матери, задрав ее юбки и шелковую сорочку. Она слабо упиралась в его грудь кулаками, говоря что-то о риске, об опасности, об отце, о септонах, о гневе богов. Он, не слушая ее, развязал свои бриджи и раздвинул ее обнаженные белые ноги. Сорвав с нее панталоны, он увидел, что у нее сейчас лунное кровотечение, но ему было все равно.

— Скорее, — шептала она теперь, — сделай это скорее, Джейме, Джейме, Джейме. — Ее руки направили его. — Да, милый мой брат, вот так, да, вот ты и дома, вот ты и дома. — Она целовала его ухо и гладила короткую щетину на его голове. Джейме потерялся в ее плоти. Он слышал, как стучат в такт их сердца, и скоро две влажные стихии — его семя и ее кровь — слились воедино.

— Теперь отпусти меня, — в тот же миг сказала Серсея, — если нас застанут в таком виде…

Он неохотно помог ей слезть с алтаря. На бледном мраморе осталась кровь. Джейме вытер ее рукавом и нагнулся поднять свечи, которые сшиб на пол. К счастью, при падении они все погасли. Если бы септа загорелась, он бы этого не заметил.

— Это было безумие. — Серсея оправила платье. — Когда отец в замке… Мы должны соблюдать осторожность, Джейме.

— Мне опостылела осторожность. У Таргариенов братья женились на сестрах, почему и нам так нельзя? Выходи за меня, Серсея. Стань перед всем королевством и скажи, что это меня ты хочешь в мужья. Мы устроим собственный свадебный пир и сделаем другого сына в замену Джоффри.

— Это не смешно, — отпрянув назад, сказала она.

— По-твоему, я смеюсь?

— Ты оставил свой рассудок в Риверране? — Ее голос стал резким. — Ты прекрасно знаешь, что Томмен наследует трон от Роберта.

— Он унаследует Бобровый Утес — разве этого мало? Пусть на трон садится наш отец. Все, чего я хочу, — это ты. — Он протянул руку, чтобы погладить ее по щеке. Правую руку — старые привычки нелегко забыть.

Серсея отшатнулась от его поднятой культи.

— Нет… не говори так. Ты пугаешь меня, Джейме. Не будь таким глупым. Одно неверное слово может лишить нас всего. Что они с тобой сделали?

— Они отрубили мне руку.

— Дело не только в этом — ты стал другим. — Она отступила еще дальше. — Поговорим после… завтра. Служанки Сансы Старк заключены в башню, и я должна допросить их, а ты ступай к отцу.

— Я проделал тысячу лиг, чтобы увидеть тебя, и потерял на пути лучшую свою часть. Не прогоняй меня.

— Ступай, — отвернувшись, повторила она.

Джейме завязал бриджи и повиновался ее приказу. Он очень устал, но укладываться на покой было рано: его лорд-отец уже знает, что он в городе.

Башню Десницы охраняли гвардейцы Ланнистеров, которые сразу его узнали.

— Боги по милости своей вернули вас нам, сир, — сказал один, придерживая дверь.

Джейме поднялся наверх и вошел в горницу без доклада. Отец сидел у огня — по счастью, один. Джейме не хотелось сейчас показывать свое увечье Мейсу Тиреллу или Красному Змею, а тем паче обоим вместе.

— Джейме, — сказал лорд Тайвин так, словно они расстались не ранее завтрака. — Лорд Болтон подал мне надежду, что ты приедешь раньше — я ожидал тебя к свадьбе.

— Меня задержали. — Джейме прикрыл за собой дверь. — Говорят, сестра превзошла себя. Семьдесят семь блюд и убийство короля — такой свадьбы свет еще не видел. Давно ли вы узнали, что я на свободе?

— Евнух сказал мне об этом через несколько дней после твоего побега, и я послал людей в речные земли искать тебя, Григора Клигана, Сэмвела Спайсера, братьев Пламм. Варис тоже уведомил своих шептунов, но тайно. Мы рассудили, что чем меньше народу будет знать о твоем бегстве, тем меньше за тобой будут охотиться.

— А об этом Варис не упоминал? — Джейме подошел к огню, чтобы отец мог лучше видеть.

Лорд Тайвин вскочил на ноги, и дыхание со свистом вырвалось у него из груди.

— Кто это сделал?! Если люди Кейтилин…

— Леди Кейтилин приставила меч мне к горлу и заставила поклясться, что я верну ее дочерей. Остальное сотворил ваш козел — Варго Хоут, лорд Харренхолла.

Отец в расстройстве отвел взор от Джейме.

— Больше не лорд. Замок взял сир Клиган. Наемники, почти все, отказались от своего прежнего капитана, а старые слуги леди Уэнт открыли Клигану калитку. Хоум сидел один в Чертоге Ста Очагов, обезумевший от боли и жара, что-то стряслось с его умом.

Джейме не удержался от смеха. Вот это да! Ухо! Скорее бы рассказать об этом Бриенне — жаль только, что ей это не покажется таким забавным.

— Он еще жив?

— Пока да. Ему отрубили руки и ноги, но Клиган, кажется, забавляется тем, как этот квохорец шепелявит.

Улыбка угасла на лице Джейме.

— А что его Бравые Ребята?

— Те немногие, кто остался в Харренхолле, убиты, остальные разбежались. Думаю, они будут пробираться к морским гаваням или попытаются скрыться в лесу. — Лорд Тайвин снова посмотрел на искалеченную руку Джейме и в ярости стиснул рот. — Мы обезглавим их, всех до единого. Можешь ты держать меч левой рукой?

«Я и одеваюсь-то с трудом». Джейме поднял вверх упомянутую руку.

— На ней пять пальцев, как и на правой — почему бы и нет?

— Это верно. — Отец снова сел. — Я приготовил подарок к твоему возвращению. Когда Варис сказал мне…

— С подарком можно подождать, если это, конечно, не новая рука. — Джейме занял стул напротив отца. — Как умер Джоффри?

— От яда. Все было представлено так, будто он подавился, но я велел вскрыть ему горло, и мейстеры не нашли там ни крошки.

— Серсея утверждает, что это сделал Тирион.

— Твой брат подал королю отравленное вино на глазах у тысячи свидетелей.

— Довольно глупо с его стороны.

— Я взял под стражу его оруженосца и служанок его жены. Послушаем, что они расскажут. Золотые плащи сира Аддама ищут Сансу Старк, и Варис предложил награду за ее поимку. Королевское правосудие свершится, как надлежит.

Королевское правосудие…

— Вы намерены казнить родного сына?

— Он обвиняется в убийстве короля, своего племянника. Если он невиновен, ему нечего бояться. Первым делом мы должны рассмотреть улики за и против него.

Улики. Что может быть проще в этом городе, полном лжецов?

— Ренли тоже умер странной смертью, когда Станнису это понадобилось.

— Лорда Ренли убила некая женщина с Тарта, служившая в его собственной гвардии.

— Я здесь только благодаря ей, этой самой женщине с Тарта. Я заключил ее в башню, чтобы утихомирить сира Лораса, но прежде я поверю в призрак Ренли, чем в то, что она могла причинить ему зло. А вот Станнис…

— Джоффри умер от яда, а не от колдовства. — Лорд Тайвин снова взглянул на культю Джейме. — Ты не можешь служить в Королевской Гвардии без правой руки.

— Могу. И буду. Тому уже был пример. Я найду его в Белой Книге, если хотите. Рыцарь Королевской Гвардии служит пожизненно, калека он или нет.

— Серсея покончила с этим обычаем, сместив сира Барристана по причине преклонного возраста. Приличествующий дар богам убедит верховного септона разрешить тебя от твоих обетов. Твоя сестра совершила глупость, уволив Селми, я согласен, но теперь, когда она открыла ворота…

— …кто-то должен закрыть их снова. — Джейме встал. — Мне надоели благородные дамы, обливающие меня дерьмом. Меня не спрашивали, хочу ли я быть лордом-командующим, но теперь, когда я им стал, мой долг…

— Твой долг — это забота о доме Ланнистеров. — Лорд Тайвин тоже поднялся. — Ты наследник Бобрового Утеса, и твое место там. Томмен поедет с тобой как твой воспитанник и оруженосец. Пусть поучится быть Ланнистером в Утесе — я хочу убрать его подальше от матери, которой намерен найти нового мужа. Возможно, Оберина Мартелла, если сумею доказать лорду Тиреллу, что Хайгардену этот брак не угрожает. Да и тебе давно пора жениться. Тиреллы теперь настаивают на том, чтобы выдать Маргери за Томмена, но если я предложу взамен тебя…

— НЕТ! — Джейме не мог больше этого выслушивать. Он был сыт по горло всем этим: лордами, отцом и сестрой. — Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Сколько раз мне еще повторять, чтобы до вас дошло? Оберин Мартелл! Он обязан своей дурной славой не только отравленному мечу. Бастардов у него больше, чем у Роберта, притом он спит с мальчиками. И если вам хоть на миг пришло в голову, что я женюсь на вдове Джоффри…

— Лорд Тирелл клянется, что она еще девственница.

— По мне, пусть она хоть умрет девственницей. Мне не нужна ни она, ни ваш Утес!

— Ты мой сын…

— Я рыцарь Королевской Гвардии! Ее лорд-командующий! И никем больше быть не хочу!

Огонь озарял бакенбарды лорда Тайвина и пульсирующую жилу на его шее. Он молчал. Молчал. Молчал.

Джейме наконец стало не под силу выдерживать это гнетущее молчание.

— Отец… — начал он.

— Ты мне не сын. — Лорд Тайвин отвернулся. — Ты сказал, что ты лорд-командующий и ничего больше. Очень хорошо, сир. Идите и выполняйте свой долг.

Давос

Их голоса поднимались в пурпурное вечернее небо, как искры.

— Выведи нас из тьмы, о Владыка! Исполни огнем наши сердца, дабы могли мы следовать твоим сияющим путем.

Молитвенный костер пылал в густеющих сумерках, ярко-рыжий зверь, бросающий тени на двадцать футов от себя и приводящий в движение армию горгулий на стенах Драконьего Камня.

Давос смотрел на него из окна верхней галереи. Мелисандра воздела руки, как бы обнимая пляшущее пламя, и пропела громким, чистым голосом:

— Рглор, свет наших очей, огонь наших сердец, жар наших чресел! Ты повелеваешь солнцем, согревающим наши дни, и звездами, озаряющими тьму наших ночей.

— Владыка Света, защити нас. Ночь темна и полна ужасов. — Королева Селиса с вдохновением на щуплом личике возглавляла хор. Король Станнис стоял рядом с женой, сцепив зубы, и его корона червонного золота вспыхивала всякий раз, как он поворачивал голову. Он с ними, но к ним не принадлежит, подумал Давос. Принцесса Ширен стояла между отцом и матерью. Серая шелуха на ее лице и шее казалась черной при свете костра.

— Владыка Света, защити нас, — выпевала королева, король же молча смотрел в огонь. Хотел бы Давос знать, что он там видит. Снова картины грядущей войны — или кое-что поближе к дому?

— Рглор, дающий нам дыхание, слава тебе, — пела Мелисандра. — Рглор, дающий нам день, слава тебе.

— Слава тебе за солнце, что согревает нас, — откликнулся хор во главе с королевой, — слава тебе за звезды, что смотрят за нами. Слава тебе за очаги наши и факелы, что отгоняют злую тьму. — Давосу казалось, что молельщиков стало меньше, чем прошлой ночью, меньше голосов и лиц, озаренных оранжевым светом. Убавится их завтрашним вечером — или прибавится?

Голос сира Акселла Флорента поднимался над другими, как труба. Он стоял там, кривоногий, с могучей грудью, и свет лизал его лицо рыжим языком. Очень может быть, что скоро он скажет Давосу спасибо — события этой ночи могут сделать его десницей короля, как он мечтает.

— Слава тебе за Станниса, милостью твоей нашего короля, — воскликнула Мелисандра, — слава тебе за чистый белый огонь его праведности, за красный меч правосудия в его руке, за любовь его к своим верноподданым. Веди и оберегай его, Рглор, и даруй ему силу сокрушить врагов своих.

— Даруй ему силу, — отозвалась королева Селиса, сир Акселл, Деван и остальные. — Даруй ему отвагу. Даруй ему мудрость.

В детстве септоны учили Давоса просить мудрости у Старицы, отваги — у Воина, силы — у Кузнеца. Но теперь он молился Матери, прося ее сохранить своего милого сына Девана от бога-демона красной женщины.

— Лорд Давос, не пора ли приступать? — тронул его за локоть сир Эндрю. — Милорд?

Уши Давоса еще не привыкли к его новому титулу, однако он отвернулся от огня.

— Да. Пора. — Странно, Мелисандра и люди королевы будут молиться еще час, а то и больше. Красные жрецы зажигают свои костры каждый вечер на закате, чтобы возблагодарить Рглора за минувший день и молить его, чтобы назавтра он снова послал миру солнце и разогнал грядущую тьму. Контрабандист должен знать, когда наступит прилив, и пользоваться им — а он по сути своей так и остался Давосом-контрабандистом. Его короткопалая рука привычно потянулась к горлу, но ладанки не нашла. Давос опустил ее и скорым шагом двинулся вперед.

За ним шли его спутники: Бастард из Ночной Песни с изрытым оспой лицом и видом рыцаря-оборванца; сир Джеральд Кавер, могучий и белокурый; сир Эндрю Эстермонт, на голову выше других с окладистой бородой и лохматыми бурыми бровями. Все хорошие по-своему люди, и все скоро могут умереть, если не справятся с задуманным на эту ночь делом.

«Огонь — живое существо, — сказала Давосу красная женщина, когда он спросил ее, как научиться видеть в пламени будущее. — Он постоянно движется, постоянно меняется… как книга, в которой буквы пляшут, когда вы пытаетесь их прочесть. Нужны годы, чтобы начать видеть за ним какие-то картины, и еще больше лет, чтобы отличать то, что будет от того, что может быть или уже было. Но даже когда ты достигаешь этого, тебе тяжело. Вам, людям закатных стран, этого не понять». Давос спросил ее, как же тогда сир Акселл столь быстро овладел этой наукой, но она только улыбнулась загадочно и сказала: «Любая кошка может смотреть в огонь и видеть, как там играют красные мыши».

Давос не лгал людям короля ни в этом, ни в чем-либо другом.

— Красная женщина может увидеть, что мы замышляем, — предупредил он.

— Тогда нам лучше первым делом убить ее, — заметил Левис-Рыбник. — Я знаю место, куда ее можно заманить — нас там будет четверо с острыми мечами…

— Это всех нас погубит, — ответил Давос. — Мейстер Крессен тоже хотел убить ее, но она сразу узнала. В пламени увидела, наверно. Мне сдается, она мигом почувствует то, что грозит ей самой, но все знать наверняка не может. Если мы ее не тронем, то, может, она ничего и не заметит.

— Нет чести в том, чтобы действовать украдкой, — возразил сир Тристон с Рубежного Холма — он был человеком Сангласса, пока Мелисандра не сожгла лорда Гансера на костре.

— А много ли чести в том, чтобы сгореть заживо? — спросил его Давос. — Вы видели, как умер лорд Сангласс — и вам того же хочется? Сейчас мне нужны не люди чести, а контрабандисты. Со мной вы или нет?

И они пошли за ним. Боги милостивые, они пошли за ним…

Мейстер Нилос занимался с Эдриком Штормом арифметикой, когда Давос отворил дверь. С ним был сир Эндрю, остальные сторожили лестницу и дверь в подвал.

— На сегодня довольно, Эдрик, — сказал мейстер.

Мальчика удивило это внезапное вторжение.

— Лорд Давос, сир Эндрю… У нас урок арифметики.

— В твоем возрасте я терпеть не мог арифметику, кузен, — улыбнулся сир Эндрю.

— Нет, я ничего — правда, история мне больше нравится.

— Эдрик, — сказал мейстер, — возьми свой плащ и ступай вместе с лордом Давосом.

— Куда это? — упрямо набычился Эдрик. — Я не хочу молиться Владыке Света. Я поклоняюсь Воину, как мой отец.

— Мы знаем, — сказал Давос. — Пойдем, паренек, время дорого.

Эдрик надел толстый плащ с капюшоном из некрашеной шерсти. Мейстер помог мальчику застегнуть его и надвинул капюшон на лоб.

— Вы тоже с нами, мейстер? — спросил Эдрик.

— Нет. — Пилос потрогал цепь у себя на шее. — Мое место здесь, на Драконьем Камне. Ступай с лордом Давосом и слушайся его. Он десница короля, помни об этом. Я говорил тебе, кто такой десница. Повтори-ка.

— Десница говорит голосом короля.

— Верно, — улыбнулся молодой мейстер. — Иди.

Прежде Давос был не совсем уверен в Пилосе и, пожалуй, недолюбливал его за то, что он занял место старого Крессена, но теперь не мог не восхищаться его мужеством. Их заговор и мейстеру грозил смертью.

На лестнице их ожидал сир Джеральд Кавер. Эдрик посмотрел на него с любопытством и по пути вниз спросил:

— Куда мы идем, лорд Давос?

— К морю. Там тебя ждет корабль.

Мальчик остановился.

— Корабль?

— Галея Салладора Саана. Салла — мой близкий друг.

— Я еду с тобой, кузен, — сказал Эдрику сир Эндрю. — Тебе нечего бояться.

— Я и не боюсь, — негодующе ответил Эдрик. — Но… Ширен тоже едет с нами?

— Нет, — сказал Давос. — Принцесса останется здесь, со своими родителями.

— Тогда я хочу попрощаться с ней. Чтобы она не так грустила.

Она будет грустить еще больше, когда тебя сожгут.

— Времени нет, — сказал Давос. — Я передам принцессе, что ты думал о ней. А ты сможешь ей написать, когда прибудешь на место.

— Вы уверены, что я должен ехать? — нахмурился мальчик. — Почему дядя отсылает меня с Драконьего Камня? Он недоволен мной? Но отчего? — Его лицо вновь приняло упрямое выражение. — Я хочу видеть короля Станниса.

Сир Эндрю переглянулся с сиром Джеральдом и сказал:

— У нас нет на это времени, кузен.

— Я хочу его видеть! — повторил Эдрик, уже громче.

— Но он тебя видеть не хочет, — нашелся Давос. — Я его десница и говорю его голосом. Прикажешь сказать королю, что ты не желаешь меня слушаться? Да знаешь ли ты, в какой гнев это его приведет? Видел ли ты, как твой дядя гневается? — Давос снял перчатку и показал мальчику свои обрубленные пальцы. — Я видел.

Это была ложь: Станнисом Баратеоном, когда он обрубил пальцы своему Луковому Рыцарю, руководил не гнев, а лишь железное понятие о справедливости. Но Эдрик Шторм тогда еще не родился и не мог этого знать — поэтому угроза возымела желанное действие.

— Он не должен был этого делать, — сказал мальчик и снова двинулся вниз по лестнице, ведомый Давосом за руку.

Бастард из Ночной Песни встретил их у двери в подвал. Они быстро перешли через темный двор и снова спустились вниз, под хвост каменного дракона. У калитки ждали Левис-Рыбник и Орнер Блэкберри; двое часовых, связанные, лежали у их ног.

— Лодка на месте? — спросил их Давос.

— Да, с четырьмя гребцами. Галея стоит на якоре за самым мысом. Зовется она «Безумный Прендос».

Подходящее название, усмехнулся про себя Давос. Салле не чужд черный пиратский юмор.

Он опустился на одно колено перед Эдриком Штормом.

— Теперь я должен оставить тебя. Лодка доставит тебя на корабль, а корабль перенесет через море. Ты сын Роберта, и я знаю, что ты будешь храбрым, что бы с тобой ни случилось.

— Конечно, буду. Только…

— Смотрите на это как на приключение, милорд. — Давос старался говорить твердо и весело. — Это начало большого приключения вашей жизни. Да хранит вас Воин.

— Да рассудит вас Отец по справедливости, лорд Давос. — Мальчик вышел за калитку со своим кузеном сиром Эндрю. Все остальные последовали за ними, кроме Бастарда из Ночной Песни. Прощальные слова Эдрика остались звучать в ушах Давоса, но сейчас его заботил не столько суд Отца, сколько суд короля.

— Что с этими двумя? — спросил сир Ролланд о часовых, закрыв и заперев калитку.

— Затащите их в подвал и освободите, когда Эдрик благополучно отправится в путь.

Бастард молча кивнул. В словах не было нужды: самое легкое осталось позади. Давос надел перчатку, от души сожалея о своей потерянной удаче. Он чувствовал себя лучше и смелее с этими костяшками в ладанке. Проведя укороченными пальцами по своим редеющим волосам, он подумал, не подстричь ли их — ему хотелось предстать перед королем в достойном виде.

Замок никогда еще не казался ему таким темным и наводящим страх. Он шел медленно, и его шаги звучали эхом в скопище каменных драконов. Да не допустят боги, чтобы эти драконы когда-нибудь пробудились. Впереди высился Каменный Барабан. Часовые у его дверей развели скрещенные копья. Не перед Луковым Рыцарем — перед десницей короля. Сюда он входит десницей — кем-то он выйдет, если выйдет вообще?

Лестница показалась ему длиннее и круче обычного — возможно, он просто устал. Матерь не создала его для таких дел. Он взлетел слишком высоко и слишком быстро — ему трудно дышать в этом разреженном горном воздухе. Мальчиком он мечтал о богатстве, но это было давно. Когда он вырос, его желания свелись к нескольким акрам доброй земли, дому, где можно спокойно стариться, и лучшей жизни для его сыновей. Слепой Бастард говаривал, что умный контрабандист не должен пускать пыль в глаза и обращать на себя нежелательное внимание. Несколько акров, дранковая крыша, «сир» перед именем — вот этим и надо было довольствоваться. Если он переживет эту ночь, то возьмет Девана и уплывет домой, на Мыс Гнева, к своей милой Марии. Вместе они будут скорбеть по убитым сыновьям, растить хорошими людьми живых, а о королях и говорить больше не станут.

В Палате Расписного Стола было темно и пусто: король все еще оставался у костра с Мелисандрой и людьми королевы. Давос, став на колени, раздул огонь в очаге, чтобы согреть комнату и разогнать тени по углам. Сделав это, он стал переходить от одного окна к другому, раздвигая тяжелые бархатные занавеси и открывая ставни. Ветер, пахнущий морем, заполоскал его простой бурый плащ.

Давос облокотился на подоконник северного окна, дыша холодным ночным воздухом и надеясь увидеть, как «Безумный Прендос» поднимает паруса, но море, насколько видел глаз, казалось пустым и черным. Стало быть, корабль уже отчалил? Давос мог только молиться об этом. Месяц нырял в облаках. И Давос видел знакомые звезды. Вон Галея, плывущая на запад, вон Фонарь Старицы — четыре яркие звезды с золотистой туманностью между ними. Ледяной Дракон почти весь был закрыт облаками, но его голубой глаз исправно указывал на север. Их много на небе, контрабандистских звезд, старых его друзей. Давос надеялся, что они предвещают удачу.

Он перевел взгляд с неба на стены замка, и надежды у него поубавилось. Крылья каменных драконов отбрасывали черные тени при свете молитвенного костра. Это всего лишь изваяния, холодные и безжизненные, сказал себе Давос. Прошли те времена, когда это место принадлежало им. Им и драконьим лордам из дома Таргариенов, в чьих жилах текла кровь древней Валирии…

Ветер рыскал по комнате, колебля пламя в очаге. Поленья потрескивали и шипели. Давос отошел от окна, и его тень, длинная и тонкая, упала на Расписной Стол, как меч. Он остановился и стал ждать, слыша, как их шаги поднимаются сюда.

— …не трое, — послышался голос короля.

— Теперь их трое, — ответила Мелисандра. — Клянусь, ваше величество: я видела, как он умер, и слышала вой его матери.

— В молитвенном костре. — Станнис и Мелисандра вошли вместе. — Пламя полно загадок. Что есть, что будет, что может быть. Ты не можешь утверждать этого с уверенностью.

— Ваше величество, — шагнул вперед Давос. — То, что видела леди Мелисандра, — правда. Ваш племянник Джоффри мертв.

Если король и удивился, найдя его у Расписного Стола, то не подал виду.

— Он не был моим племянником, лорд Давос, хотя я много лет считал его таковым.

— Он подавился чем-то на свадебном пиру — а может статься, его отравили.

— Вот вам и третий, — сказала Мелисандра.

— Я умею считать, женщина. — Станнис обошел вокруг стола мимо Староместа и Бора к Щитовым островам и устью Мандера. — Свадьбы становятся опаснее битв. Отравитель известен?

— Говорят, что это его дядя — Бес.

— Опасный человек, — скрипнул зубами Станнис. — Я хорошо понял это на Черноводной. Кто донес тебе об этом?

— Тот лиссениец по-прежнему торгует в Королевской Гавани, и у Салладора Саана нет причин лгать мне.

— Надеюсь, что нет. — Король провел пальцами по столу. — Джоффри… Я помню тот случай с кухонной кошкой — повара прикармливали ее объедками и рыбьими головами. Кто-то сказал мальчику, что она брюхата, думая, что он захочет взять себе котенка. Джоффри вспорол бедную тварь кинжалом, чтобы посмотреть, так ли это. Найдя у нее в брюхе котят, он понес их показать отцу. Я уж думал, мальчишке конец пришел — так сильно ударил его Роберт. — Станнис снял корону и поставил ее на стол. — Убийца, будь то карлик или пиявка, оказал стране хорошую услугу. Теперь им поневоле придется послать за мной.

— Они этого не сделают, — сказала Мелисандра. — У Джоффри есть брат.

— Томмен, — ворчливо признал король.

— Они коронуют Томмена и будут править его именем.

Станнис сжал кулак.

— Томмен. В отличие от Джоффри хороший мальчик, но рожден от того же кровосмешения. Еще одно чудовище, еще одна пиявка на теле государства. Вестерос нуждается в мужской руке, а не в детской.

Мелисандра подступила поближе к нему.

— Спасите свой народ, государь. Позвольте мне пробудить каменных драконов. Три узурпатора мертвы — отдайте мне мальчика.

— Эдрика Шторма, — сказал Давос.

Станнис метнул на него взгляд, полный холодной ярости.

— Я знаю, как его зовут! Избавь меня от своих упреков. Мне это так же не по душе, как и тебе, но я должен соблюдать долг перед королевством. Ты клянешься, что иного пути нет? — обратился король к Мелисандре. — Поклянись своей жизнью, ибо ты умрешь медленной смертью, если солжешь мне.

— Вы тот, кому суждено выступить против Иного, тот, чье пришествие было предсказано пять тысяч лет назад. Красная комета — вот ваша вестница. Вы принц, который был обещан, и если вы потерпите неудачу, с вами вместе погибнет весь мир. — Красные губы Мелисандры раскрылись, рубин на шее пульсировал огнем. — Отдайте мне этого мальчика, и я отдам вам ваше королевство.

— Это не в его силах, — сказал Давос. — Эдрика Шторма здесь нет.

— Как то есть — нет? — обернулся к нему Станнис.

— Он сейчас в море, на борту лиссенийской галеи. — На бледном лице Мелисандры промелькнули испуг и неуверенность. Она не знала об этом!

Глаза Станниса смотрели из впадин, как синие кровоподтеки.

— Ты хочешь сказать, что бастарда увезли с острова без моего позволения? На галее? Если этот лиссенийский пират намерен использовать мальчика, чтобы выжать из меня золото…

— Это сделал ваш десница, государь. — Мелисандра вперила в Давоса проницательный взгляд. — И вы же вернете его назад, милорд.

— Мальчик теперь за пределами моей власти. И вашей тоже, миледи.

Огонь ее красных глаз заставил его поежиться.

— Надо было мне оставить вас во мраке, милорд. Понимаете ли вы, что наделали?

— Я исполнил свой долг.

— Это можно назвать и по-другому: изменой. — Станнис подошел к окну и стал там, глядя в ночь. Не корабль ли он ищет? — Я поднял тебя из грязи, Давос. — Голос его звучал скорее устало, чем гневно. — Неужели в этом мире ни на кого нельзя положиться?

— Четверо моих сыновей погибли за вас на Черноводной, как мог погибнуть и я. На меня вы всегда можете положиться. — Давос Сиворт долго обдумывал слова, которые собирался сказать дальше: ведь от них зависела его жизнь. — Я поклялся давать вашему величеству честные советы, беспрекословно вам повиноваться, защищать вашу страну и ваш народ. Разве Эдрик Шторм не принадлежит к вашему народу? Я сдержал свою клятву — как может это быть изменой?

— Я не напрашивался на эту корону, — снова скрипнул зубами Станнис. — Она тяжела и холодит лоб. Но пока я король, я облечен долгом, и если я должен принести в жертву пламени одного ребенка, чтобы спасти от тьмы тысячи тысяч… Жертвы не бывает легкой, Давос, — иначе это не жертва. Скажите ему, миледи.

— Азор Ахаи закалил свой меч, Светозарный, пронзив им сердце своей любимой жены. Если человек, имеющий тысячу коров, отдает одну богу, это ничто. Но если человек жертвует свою единственную корову…

— Здесь речь не о коровах, а о мальчике, друге вашей дочери и сыне вашего брата, — сказал королю Давос.

— О сыне короля с могущественной королевской кровью в жилах. — Рубин Мелисандры сиял, как красная звезда. — Вы думаете, что спасли этого мальчика, Луковый Рыцарь? Когда настанет долгая ночь, Эдрик Шторм умрет вместе со всеми, где бы он ни прятался. И ваши сыновья тоже умрут. Тьма и холод покроют землю. Вы вмешались в то, чего не понимаете.

— Я многого не понимаю, — признал Давос. — И никогда не притворялся, что понимаю. Я знаю толк в морях, реках и очертаниях берегов, знаю, где таятся рифы и мели. Знаю тайные гроты, куда лодка может пройти незамеченной. И знаю, что король обязан защищать свой народ — иначе он не король.

— Ты что, в глаза мне смеешься? — потемнел Станнис. — Луковый контрабандист будет учить меня, в чем состоит королевский долг.

Давос опустился на колени.

— Если я был дерзок, отрубите мне голову. Я умру, как и жил, вашим верным вассалом. Но сначала выслушайте меня. Выслушайте ради лука, который я вам привез, и ради пальцев, которые вы мне отрубили.

Станнис извлек из ножен Светозарный, и комната озарилась.

— Говори, только быстро. — Жилы на шее короля натянулись, как веревки.

Давос достал из-под плаща скомканный клочок пергамента — тонкий и хлипкий, но лучшего щита у него не было.

— Королевский десница должен быть грамотным, и мейстер Пилос учит меня читать.

Он разгладил письмо на колене и стал читать его вслух при свете волшебного меча.

Джон

Ему приснилось, что он снова в Винтерфелле и хромает по крипте мимо каменных королей. Их серые гранитные глаза поворачивались ему вслед, серые гранитные пальцы сжимали рукояти заржавленных мечей у них на коленях. Ты не Старк, говорили ему их глухие гранитные голоса. Тебе здесь не место. Уходи прочь. Но он шел все глубже во мрак, взывая:

— Отец! Бран! Рикон! — Ответа не было, и холодный ветер дул ему в затылок. — Дядя Бенжен! — звал он. — Отец! Помогите мне! — Ответа не было, и где-то наверху били барабаны. В Большом Чертоге пируют, а его не позвали. Он не Старк, и ему там не место. Костыль выскользнул из-под руки, и он упал на колени. В крипте совсем не стало света. — Игритт, прости меня, — прошептал он, но увидел только лютоволка, забрызганного кровью, с печальными, горящими во мраке золотистыми глазами.

Он проснулся в темной каморке, на твердой постели. «Это моя собственная постель, — напомнил он себе, — и моя каморка стюарда под покоями Старого Медведя». Казалось бы, они должны были навеять ему более сладкие сны. Он замерз, несмотря на шкуры, которыми покрывался. Перед походом с ним спал Призрак, который грел его по ночам, а за Стеной его согревала Игритт. Теперь их обоих нет. Игритт он сжег сам, зная, что она желала бы этого, а Призрак… Где он? Тоже умер? И окровавленный волк в крипте, приснившийся Джону, оповещает именно об этом? Но волк во сне был не белый, а серый, как у Брана. Может быть, тенны выследили и убили его там, у Короны Королевы? Если так, Бран для Джона потерян навсегда.

Джон все еще размышлял об этом, когда затрубил рог.

Рог Зимы, подумал он, не совсем еще опомнившись после сна. Но нет, ведь Манс так и не нашел рог Джорамуна. Рог затрубил во второй раз, столь же низко и протяжно, как в первый. Надо вставать и идти на Стену, но это так тяжело.

Джон откинул шкуры и сел. Боль в ноге притупилась и стала терпимой. Для тепла он спал одетым, поэтому ему пришлось только натянуть сапоги, надеть кожаный кафтан, кольчугу и плащ. Рог протрубил снова — дважды. Джон повесил через плечо Длинный Коготь, нашел костыль и заковылял вниз по лестнице.

Снаружи стояла глухая, студеная, ненастная ночь. Братья Джона выползали из башен и казарм, опоясывались мечами и шли к Стене. Джон искал Пипа и Гренна, но не видел их. Может, кто-то из них и есть часовой, протрубивший в рог. Это Манс. Он пришел наконец. Что ж, оно и к лучшему. Будет бой, а потом они отдохнут. Живые или мертвые, но отдохнут.

На месте лестницы под Стеной осталась только куча горелого дерева и битого льда. Теперь они поднимались наверх в клети, но она вмещала только десятерых человек и уже двигалась к вершине, когда Джон подошел. Придется ждать ее возвращения. Внизу уже собрались Атлас, Малли, Кегс, Пустой Сапог, большой белобрысый Гэрет с кроличьими зубами, которого все звали Конем. Он был конюхом в Кротовом городке, одним из немногих кротогородцев, оставшихся в Черном Замке. Остальные вернулись к своим полям и хижинам либо в свой подземный бордель, но Конь, этот большезубый дурень, пожелал надеть черное. Зея, девушка, так ловко стрелявшая из арбалета, тоже осталась, а Нойе взял в замок трех мальчишек-сирот, чей отец погиб на лестнице. Они совсем еще малы — девяти, восьми и пяти лет, — но никого больше их судьба, похоже, не заботила.

Пока они ждали клети, Клидас принес им чашки с подогретым вином, а Трехпалый Хобб роздал ломти черного хлеба. Джон взял горбушку и стал ее жевать.

— Это Манс-Разбойник? — с беспокойством спросил его Атлас.

— Будем надеяться. — Во тьме могут таиться вещи похуже одичалых. Джон помнил слова, которые произнес Король за Стеной на Кулаке Первых Людей, стоя на розовом снегу: «Когда мертвые встают, от стен, кольев и мечей нет никакой пользы. С мертвыми сражаться нельзя, Джон Сноу, — я это знаю лучше, чем кто бы то ни было». От одной этой мысли ветер сделался еще холоднее.

Клеть наконец с лязгом поползла вниз, раскачиваясь на длинной цепи. Все молча набились внутрь и закрыли дверцу.

Малли трижды звякнул в колокол, и они стали подниматься — сперва рывками, потом более плавно. Никто не разговаривал. Наверху Конь помог Джону выбраться на лед. Холод двинул его в зубы, точно кулаком.

На Стене в железных корзинах, водруженных на шесты выше человеческого роста, горела цепочка огней. Ветер крутил их, и свет колебался. Повсюду стояли наготове связки копий и стрел для луков, арбалетов и скорпионов. Рядом громоздились кучи камней и высились бочки со смолой и маслом. Боуэн Мурш оставил Черный Замок хорошо обеспеченным — всем, кроме людей. Ветер трепал черные плащи соломенных солдат, расставленных вдоль Стены с копьями в руках.

— Надеюсь, в рог трубил не один из них, — сказал Джон, приковыляв к Доналу Нойе.

— А это что? Слышишь? — спросил кузнец.

Джон слышал ветер, лошадей и еще что-то.

— Это мамонт, — сказал он.

Оружейник пускал клубы пара из широкого плоского носа. К северу от Стены лежала казавшаяся бесконечной тьма, только в лесу двигались тусклые красные огоньки. Это Манс, ясно как день, Иные факелов не зажигают.

— Как же с ним сражаться, если их не видно? — спросил Конь.

— Огня мне! — взревел Нойе, направляясь к двум большим требюшетам, которые Боуэн Мурш заблаговременно привел в порядок.

В рычаги машин поспешно вставили бочонки со смолой и подожгли их. Ветер раздул пламя, и оно заполыхало.

— ПЛИ! — гаркнул Нойе. Противовесы отскочили вниз, рычаги стукнулись в мягкую обивку перекладин, и горящие бочки полетели в ночь, озаряя ее мерцающим светом. Мелькнули и снова пропали чинно идущие мамонты — около дюжины. Бочки, ударившись оземь, лопнули. Басовито затрубил мамонт, и голос великана проревел что-то на древнем языке. От этих звуков Джон покрылся мурашками.

— Заряжай! — крикнул Нойе, и требюшеты снова зарядили. Горящие бочки опять улетели во мрак, и на этот раз одна из них зажгла сухое дерево. Теперь стало видно, что мамонтов внизу не дюжина, а сотня.

Джон подошел к самому краю, напомнив себе: осторожно, падать высоко будет. Рыжий Алин снова затрубил в рог. Аоооооо ооооооооо, аооооооооооо. На этот раз одичалые откликнулись — не одним, а добрым десятком рогов в сопровождении барабанов и волынок. Мы здесь, гласили они, мы пришли проломить вашу Стену, и захватить ваши земли, и забрать себе ваших дочерей. Ветер выл, требюшеты скрипели и грохали, горящие бочки взлетали в воздух. За шеренгой великанов и мамонтов Джон видел людей, идущих к Стене с луками и топорами, но темнота не позволяла разглядеть, сколько их — два десятка или двадцать тысяч. Это битва слепых, но у Манса слепцов на несколько тысяч больше, чем у нас.

— Ворота! — крикнул Пип. — Они у ворот!!

Стена слишком велика, чтобы штурмовать ее привычными средствами, слишком высока для лестниц и осадных башен, слишком толста для таранов. Ни одна катапульта не может метнуть такой величины камень, чтобы пробить в ней брешь, и поджечь ее нельзя — талая вода загасит любое пламя. На нее, правда, можно взобраться, как это проделали лазутчики у Серого Дозора, но это доступно только самым сильным и ловким, да и те могут упасть и оказаться насаженными на дерево, как Ярл. Единственный путь — взять ворота, иначе им не пройти.

Но ворота — это извилистый туннель во льду, уже любой замковой калитки в Семи Королевствах, такой узкий, что разведчики проходят сквозь него гуськом, ведя коней в поводу. Его перегораживают три железные решетки, замкнутые цепями и защищенные амбразурами. Наружные створки сделаны из старого дуба девятидюймовой толщины с железными заклепками. Взломать их не так-то легко — но у Манса есть мамонты и великаны.

— А холодно им там небось, — сказал Нойе. — Может, согреем их, ребята?

Вдоль края стояло с десяток горшков с маслом. Пип поджег их все факелом, а Оуэн Олух спихнул по одному вниз. Изрыгая бледно-желтый огонь, они полетели со Стены. Когда исчез последний, Гренн вышиб из гнезда бочонок со смолой и отправил его туда же. Раздавшиеся снизу вопли прозвучали сладкой музыкой в ушах защитников.

Барабаны продолжали бить, требюшеты грохотали, и волынки верещали в ночи, как исполинские хищные птицы. Хмельной септон Селладор затянул дрожащим голосом:

Матерь, Матерь всеблагая,

Помилуй наших сыновей,

Огради щитом их крепким

От стрел каленых…

— Всякого, кто тут вздумает укрываться за щитом, я спущу со Стены, — накинулся на него Нойе, — начиная с тебя, септон. Лучники, где вы там? В пекло, что ли, провалились?

— Мы тут, — сказал Атлас.

— Тут, — подтвердил Малли, — только куда стрелять-то? Черно, как у свиньи в брюхе.

— Знай стреляй, — распорядился Нойе, — авось куда-нибудь и попадешь. По крайней мере острастка будет. — Он оглядел освещенные огнем лица. — Мне нужны двое человек с луками и двое с копьями, чтобы держать туннель, если они взломают ворота. — Больше десяти человек шагнули вперед, и кузнец отобрал четверых. — Джон, Стену я оставляю на тебя.

Джону показалось, что он ослышался. Неужто Нойе передает командование ему?

— Милорд?

— Какой я тебе лорд? Я кузнец. Держи Стену, я сказал.

«Здесь есть люди постарше и получше меня, — хотел сказать Джон. Я еще зелен, как летняя трава. Я ранен. И меня обвиняют в дезертирстве». Во рту у него пересохло, и он с трудом выговорил:

— Слушаюсь.

Все, что происходило после, казалось ему сном. Его стрелки, стоя бок о бок с соломенными солдатами, сжимая застывшими пальцами длинные луки и арбалеты, пускали стрелы в невидимого врага. Навстречу им время от времени взлетали стрелы одичалых. Джон поставил людей к меньшей величины катапультам и наполнил воздух камнями с великанский кулак, но тьма поглощала их, как человек — ядрышки орехов. Внизу трубили мамонты, чьи-то голоса перекликались на чужих языках, а септон так громко и пьяно молил богов послать рассвет, что Джону самому хотелось скинуть его со Стены. Один из мамонтов шумно издыхал, другой, охваченный огнем, ломился через лес, круша деревья и топча людей. Ветер становился все холоднее. Хобб отправлял наверх миски с луковой похлебкой, и Оуэн с Клидасом разносили их лучникам, чтобы те могли подкрепиться между выстрелами. Зея стояла в общем ряду со своим арбалетом, правый требюшет разболтался от долгой работы, и его противовес внезапно оборвался, а рычаг с треском расщепленного дерева швырнуло вбок. Левый работал исправно, но одичалые быстро научились избегать места, куда падали снаряды.

Здесь нужны двадцать требюшетов, а не два — притом передвижные, на поворотных салазках. Но с тем же успехом можно пожелать еще тысячу человек и парочку драконов в придачу.

Ни Донал Нойе, ни ушедшие с ним люди не возвращались. «Они где-то там, в холодном черном туннеле. За Стену отвечаю я», — напоминал себе Джон каждый раз, когда чувствовал, что силы его на исходе. Он сам стоял в ряду с длинным луком, кое-как орудуя закоченевшими пальцами. Лихорадка снова трепала его, больную ногу сводила дрожь, и боль пронзала тело раскаленным ножом. «Еще одна стрела, и я отдохну, — раз сто повторял он себе. — Еще одна, и все». Когда колчан пустел, кто-нибудь из кротогородских сироток приносил ему другой. Еще колчан, и все. До рассвета уже недолго.

Но когда утро наконец настало, они заметили это не сразу. Черный мрак просто стал чуть более серым, и в нем начали проступать какие-то контуры. Джон, опустив лук, посмотрел на тяжелые тучи, застилающие восточный край неба, и разглядел за ними какой-то проблеск — или это ему померещилось? Он взял из колчана следующую стрелу.

Но вот встающее солнце пронзило своими бледными копьями поле битвы, и Джон затаил дыхание, глядя на полосу расчищенной земли шириной в полмили, простирающуюся между Стеной и опушкой леса. Всего за полночи она превратилась в пожарище, покрытое обугленной травой, лужами смолы, раскиданными камнями и трупами. На сожженную тушу мамонта уже слеталось воронье. Несколько мертвых великанов тоже лежали на земле, но за ними…

Кто-то застонал слева от Джона, и септон Селладор пробормотал:

— Матерь, помилуй нас. О пресвятая Матерь, помилуй нас.

На краю леса собрались все одичалые, сколько их есть на свете: лазутчики и великаны, оборотни и колдуны, горцы и морские жители, людоеды с речного льда, пещерные люди с раскрашенными лицами, ездоки на собаках со Стылого Берега, Рогоногие с подошвами, как вареная кожа — все дикие народы, которые Манс собрал, чтобы вести их к Стене. Это не ваша земля, хотелось крикнуть Джону. Вам здесь не место. Ступайте прочь. Тормунд Великанья Смерть только рассмеялся бы, а Игритт сказала бы: «Ничего ты не знаешь, Джон Сноу». Он согнул и разогнул пальцы правой руки, хотя и знал, что здесь наверху до мечей дело не дойдет.

Он замерз, его лихорадило, и лук тяготил руку. Битва с магнаром была сущим пустяком, а это ночное сражение и вовсе ничем — только пробой кинжалом, которым наугад ткнули во тьму, надеясь застать их врасплох. Настоящая битва только начинается.

— Никогда не думал, что их так много, — сказал Атлас.

Джон знал, что их много. Он видел их, но не так, не всех вместе. На марше колонна одичалых растянулась на много лиг, как чудовищная змея, но теперь…

— Идут, — сказал кто-то охрипшим голосом.

В середине шли мамонты, сотня или больше. На них сидели великаны, вооруженные палицами и огромными каменными топорами. Другие великаны катили на высоких деревянных колесах заостренные на конце древесные стволы. Таран, уныло подумал Джон. Если ворота еще целы, несколько ударов этого бревна разнесут их в щепки. По обе стороны от великанов ехали конники в вареной коже с закаленными на огне копьями, бежали лучники и пехотинцы с копьями, пращами, дубинами и кожаными щитами. По бокам катились, подскакивая на кочках, костяные нарты со Стылого Берега, запряженные громадными белыми собаками. Вот она, ярость дикого мира, подумал Джон под вой волынок, собачий лай, трубные звуки мамонтов, свист и крики вольного народа и рев великанов. Стук их барабанов отражался от ледяной громады, как гром.

Джон чувствовал отчаяние, охватившее всех около него.

— Их тысяч сто не меньше, — проскулил Атлас. — Как же мы их остановим?

— Их остановит Стена, — сам того не сознавая, произнес Джон. — Она сама себя защищает. — Пустые слова, но ему нужно было сказать их, а его братьям — услышать. — Манс хочет напугать нас своим числом. За дураков он нас держит, что ли? — Джон теперь кричал в голос, позабыв о боли в ноге, и все до единого его слушали. — Сани, конница, все это пешее дурачье — да что они нам сделают? Видел кто-нибудь, чтобы мамонты лазили по стенам? — Он засмеялся, а Пип, Оуэн и еще несколько человек подхватили его смех. — Пользы от них меньше, чем от наших соломенных братьев — им до нас не добраться, а стало быть, и бояться нечего, верно?

— ВЕРНО! — крикнул Гренн.

— Они внизу, а мы наверху, — продолжал Джон, — и пока мы держим ворота, они не пройдут. Не пройдут! — теперь уже кричали все, повторяя его собственные слова, размахивая мечами и луками. Их лица на холоде пылали румянцем. Джон заметил Кегса с рогом через плечо и сказал ему: — Брат, труби готовность к бою!

Кегс с ухмылкой поднес рог к губам и протрубил две длинные ноты, означавшие «одичалые близко». Другие рога подхватили сигнал. Казалось, будто сама Стена содрогнулась от этих басовых стонов, заглушивших все прочие звуки.

— Лучники, — сказал Джон, когда рога умолкли, — цельте в великанов с тараном — все до единого. Стрелять по моей команде, не раньше. В ВЕЛИКАНОВ С ТАРАНОМ! Чтобы стрелы на них градом сыпались, но не раньше, чем они подойдут под выстрел. Всякий, кто потратит стрелу попусту, полезет за ней вниз — поняли?

— Я понял, Лорд Сноу, — крикнул Оуэн Олух.

Джон рассмеялся, как пьяный или сумасшедший, и его люди залились смехом вместе с ним. Нарты и конники на флангах намного опережали тех, кто шел в середине. Одичалые не прошли и трети этой полумили, а боевой порядок уже нарушен.

— Заряжай требюшет ежами, — скомандовал Джон. — Оуэн, Кегс, направьте катапульты на середину. Скорпионы зарядить огненными копьями и стрелять по моей команде. Ты, ты и ты — указал он на мальчишек из Кротового городка, — стойте наготове с факелами.

Лучники одичалых, останавливаясь на бегу, пускали стрелы, а потом пробегали следующие десять ярдов. Стрелы мелькали в воздухе постоянно, но до верха Стены не долетали. Напрасный расход — сказывается отсутствие дисциплины. Мелкие луки одичалых, сделанные из рога и дерева, били не так далеко, как большие тисовые луки Дозора, притом стрелки пытались попасть в людей, стоящих на семисотфутовой высоте.

— Пусть себе стреляют, — сказал Джон. — Мы подождем. — Ветер трепал плащи за спинами черных братьев. — Ветер дует нам в лицо — это сократит полет стрел. Ждите. — Ближе, еще ближе. Волынки завывали, барабаны гремели, стрелы одичалых взвивались и падали.

— СГИБАЙ. — Джон поднял собственный лук и оттянул тетиву к уху. Атлас, Гренн, Оуэн Олух, Пустой Сапог, Черный Джек Бульвер, Аррон и Эмрик сделали то же самое. Зея прижала к плечу приклад арбалета. Джон следил, как приближается таран, окруженный с двух сторон мамонтами. Сверху они казались совсем маленькими — одной рукой можно раздавить. Они вступили на убойную полосу, и вороны, вспугнутые ими, взмыли с туши мертвого мамонта. Все ближе и ближе, и вот…

— ПЛИ!

Черные стрелы с шорохом спорхнули в воздух, как оперение змеи. Джон, пустив стрелу, тут же взял вторую.

— СГИБАЙ. ЦЕЛЬСЯ. ПЛИ. — Его рука нащупала следующую стрелу. — СГИБАЙ. ЦЕЛЬСЯ. ПЛИ. — Еще раз и еще. Джон отдал команду требюшету, и тот со скрипом и стуком выбросил сотню стальных ежей. — Катапульты, скорпионы, лучники, — крикнул он, — стрелять по своему усмотрению. — Стрелы одичалых теперь стукались о Стену в ста футах под ними. Один великан зашатался и упал, за ним другой. Два мамонта столкнулись, сбросив седоков. Сгибай, целься, пли. Таран валялся на земле — толкавшие его великаны были убиты или умирали. — Огненные стрелы! — крикнул Джон. — Поджечь таран! — Вопли раненых мамонтов и громоподобные крики великанов смешивались с воем волынок и грохотом барабанов в адскую музыку, но его лучники исправно сгибали луки и стреляли, как будто все они оглохли, как покойный Дик Фоллард. Пусть они далеко не лучшие бойцы — они братья Ночного Дозора или стремятся стать ими. Вот почему одичалые не пройдут.

Один из мамонтов, обезумев, молотил пеших воинов хоботом и топтал ногами. Джон послал стрелу в мохнатую спину зверя, чтобы взбесить его еще больше. Восточное и западное крылья наступающего войска добрались до стены беспрепятственно. Нарты останавливались или переворачивались, конные бессмысленно топтались под ледяным утесом.

— Ворота! — крикнул один из братьев — кажется, Пустой Сапог. — Мамонт у ворот!

— Гренн, Пип, — рявкнул Джон, — огонь.

Гренн, бросив лук, подкатил к краю Стены бочонок с маслом. Пип выбил затычку, вставил вместо нее тряпичный фитиль и поджег его факелом. Вдвоем они спихнули бочонок вниз. В ста футах ниже он ударился о Стену и разбился, брызжа горящим маслом. Гренн тем временем подкатил второй бочонок, а Кегс третий. Пип поджег оба.

— Попал! — завопил Атлас, высунувшись так далеко, что Джон испугался, как бы он не упал. — Попал, попал! — Слышно было, как ревет пламя. Охваченный огнем великан появился в поле их зрения и стал кататься по земле.

Мамонты, приведенные в ужас огнем и дымом, обратились в бегство, топча всех у себя на пути. Великаны и одичалые шарахались от них в разные стороны. В мгновение ока посреди войска образовалась брешь. Конные на флангах увидели, что остались одни, и тоже решили отступить, хотя из них не пострадал никто. Даже собачьи упряжки, не сделав ровно ничего полезного, устремились прочь. Если уж они бегут, то сломя голову, подумал, наблюдая за ними, Джон. Даже их барабаны умолкли. Как тебе нравится эта музыка, Манс? Хороша ли она, твоя дорнийка?

— Раненые есть? — спросил Джон.

— Эти ублюдки мне в ногу попали. — Пустой Сапог выдернул стрелу и показал всем. — В деревянную.

Грянуло нестройное «ура». Зея, схватив Оуэна, закружила его и наградила смачным поцелуем. Она и Джона хотела поцеловать, однако он вежливо, но твердо отстранил ее от себя. С поцелуями для него покончено. Усталость обрушилась на него, ногу ломило от колена до паха.

— Пип, помоги мне дойти до клети. Гренн, я оставляю Стену на тебя.

— На меня?! — сказал Гренн.

— На него?! — сказал Пип. Трудно было судить, кого из них это ужаснуло больше.

— А ч-что мне делать, — выговорил Гренн, — когда они снова пойдут в атаку?

— Останови их, — сказал ему Джон.

Пока клеть ехала вниз, Пип снял шлем и вытер лоб.

— Я весь обледенел. Что может быть гнуснее замерзшего пота? И есть охота, как никогда в жизни. Целого зубра бы съел. Не сказать ли Хоббу, чтобы изжарил нам Гренна? — Но при взгляде на Джона его улыбка угасла. — Что с тобой? Нога?

— Нога, — подтвердил Джон. Ему даже говорить было больно.

— Но ведь битву-то мы выиграли, правда?

— Спроси меня об этом, когда я увижу туннель. — Он отчаянно нуждался в тепле, горячей пище и каком-нибудь лекарстве, утоляющем боль — но сначала он должен побывать в туннеле и узнать, что случилось с Доналом Нойе.

После боя с теннами они целый день отгребали лед и обломки дерева от внутренних ворот. Пегий Пат, Кегс и другие строители с жаром настаивали на том, чтобы оставить этот завал как добавочную защиту от Манса. Но это сделало бы невозможной оборону туннеля, чего Нойе допустить не мог. Если разместить людей в амбразурах и поставить лучников и копейщиков у каждой решетки, нескольким стойким братьям удастся сдержать в сто раз больше одичалых и завалить туннель трупами. Нойе не собирался позволять Мансу пройти через лед беспрепятственно. Поэтому они кирками и лопатами разгребли обломки лестницы и очистили ворота.

Джон ждал у железных прутьев, пока Пип ходил к мейстеру Эйемону за запасным ключом. Неожиданно Пип вернулся с самим мейстером и с Клидасом, несущим фонарь.

— Зайди потом ко мне, — сказал старик Джону, пока Пип возился с замком и цепью. — Я сменю тебе повязку, положу свежую примочку и дам сонного вина от боли.

Джон слабо кивнул. Пип отворил дверь и пошел впереди, а Клидас с фонарем за ним. Джону стоило труда не отставать от мейстера. Лед смыкался вокруг, пронизывая холодом до костей, и Стена над головой давила своей тяжестью. Они словно спускались в глотку ледяного дракона. Один поворот, потом другой. Пип отпер вторую решетку. Еще поворот — и впереди забрезжил свет, слабо отражаемый льдом. Джон сразу понял: дело плохо. Очень плохо.

— Тут кровь на полу, — сказал Пип.

На последних двадцати футах туннеля сражались и умирали. Внешние дубовые ворота были изрублены и сорваны с петель, и один из великанов пролез в проем. Тускло-красный свет фонаря озарял сцену побоища. Пип отвернулся, и его вырвало, а Джон позавидовал слепоте мейстера Эйемона.

Нойе со своими людьми поджидал врага за третьей решеткой. Двое арбалетчиков успели выпустить в великана с дюжину стрел, а затем, должно быть, впереди вышли копейщики и принялись колоть его сквозь решетку. Но у великана еще достало сил просунуть к ним руку, свернуть шею Пегому Пату и разломать прутья. Обломки цепи валялись на полу. Подумать только, что сумел натворить один-единственный великан.

— Живых нет? — тихо спросил мейстер.

— Нет. Все мертвы. Донал погиб последним. — Меч Нойе до половины завяз в горле великана. Джон всегда считал кузнеца крупным мужчиной, но в ручищах великана тот казался почти ребенком. — Великан сломал ему хребет. Не знаю, кто из них умер первым. — Джон взял фонарь и подошел поближе. — Это Мег. — «Я последний из великанов…» Джон мог бы ощутить печаль, но печалиться не было времени. — Мег Могучий. Король великанов.

Ему захотелось на солнце. Здесь, во тьме и холоде, удушливо разило кровью и смертью. Джон отдал фонарь Клидасу, пролез за поломанную решетку, протиснулся мимо мертвого великана и вышел на дневной свет.

Туша мамонта наполовину загораживала ворота, и Джон порвал плащ о его бивень. Снаружи лежало еще трое великанов, покрытые камнями, талым льдом и застывшей смолой. От огня со Стены обрушились огромные глыбы льда, разбившись о черную землю. Джон задрал голову, ища, откуда они свалились. С этого места Стена казалась огромной, готовой раздавить человека.

Джон вернулся в туннель к остальным.

— Надо будет по мере возможности починить ворота и завалить наглухо этот кусок туннеля. Щебнем, льдом, чем угодно. До самой второй решетки, если сумеем. Командование придется принять сиру Уинтону — он последний рыцарь, который у нас остался. Но действовать надо спешно — великаны вернутся, не успеем мы и глазом моргнуть. Надо сказать ему…

— Сказать недолго, — мягко ответил мейстер Эйемон. — Только что пользы? Он улыбнется, кивнет и тут же обо всем забудет. Тридцать лет назад сиру Уинтону Стауту недостало всего дюжины голосов, чтобы стать лордом-командующим, и в этой должности он был бы на своем месте. Десять лет назад он тоже на многое годился, но с тех пор многое переменилось. Ты знаешь это так же хорошо, как знал Донал, Джон.

Это была правда.

— Тогда командуйте вы, мейстер, — сказал Джон. — Вы провели на Стене всю свою жизнь — люди пойдут за вами. Мы непременно должны закрыть эти ворота.

— Я присяжный мейстер, Джон. Мой орден служит и советует, но не отдает приказаний.

— Но должен же кто-то…

— Должен. И это будешь ты.

— Нет.

— Да, Джон. Ненадолго — только пока гарнизон не вернется. Тебя выбрал Донал, а до него Куорен Полурукий, и лорд Мормонт назначил тебя своим стюардом. Ты сын Винтерфелла, племянник Бенджена Старка. Либо ты, либо никто. За Стену отвечаешь ты, Джон Сноу.

Арья

Каждое утро, просыпаясь, она первым делом чувствовала пустоту внутри себя. Это был не голод, хотя голод тоже порой к тому примешивался. Это было пустое место, где раньше помещалось ее сердце, где жили ее братья и родители. Вдобавок у нее болела голова. Не так сильно, как вначале, но все-таки довольно сильно. Арья, впрочем, уже привыкла к этому, да и шишка понемногу начинала спадать. А вот дыра внутри оставалась такой же, как и была. Она никогда не заживет, говорила себе Арья, укладываясь спать.

Иногда по утрам ей вовсе не хотелось просыпаться. Она сворачивалась в комок под плащом, зажмуривала глаза и пыталась заснуть снова. Если бы только Пес оставил ее в покое, она спала бы все время, днем и ночью.

И видела бы сны. Это лучше всего — видеть сны. Почти каждую ночь ей снились волки, большая стая, которую возглавляла она сама. Она была больше их всех, сильнее и проворнее. Она могла перегнать коня и победить льва. Когда она скалила зубы, даже люди бежали прочь, живот ее никогда не пустовал подолгу, и густой мех грел ее, даже когда дул холодный ветер. И с ней были ее братья и сестры, многочисленные, свирепые, страшные, принадлежащие ей. Она знала, что они никогда ее не покинут.

Но если ее ночи были отданы волкам, днем она имела дело с собакой. Сандор Клиган каждое утро заставлял ее подниматься, хотелось ей того или нет. Он ругал ее своим скрипучим голосом или просто поднимал на ноги и тряс. Однажды он набрал в шлем холодной воды и вылил ей на голову. Арья вскочила, отплевываясь и вся дрожа, и хотела лягнуть его, но он только посмеялся.

— Обсохни и ступай кормить кляч, — сказал он, и она подчинилась.

Кроме Неведомого, у них теперь появилась верховая гнедая кобыла. Арья назвала ее Трусихой, потому что Сандор сказал, что она, наверно, убежала из Близнецов, как и они. Наутро после бойни они нашли ее в поле, где она бродила одна. Это была совсем неплохая лошадка, но трусиху Арья любить не могла. Неведомый ни за что не ушел бы от боя. Несмотря на это, Арья ухаживала за ней очень старательно. Все лучше, чем сидеть на одном коне с Псом. И потом эта лошадь молодая и сильная, хоть и трусливая. Может быть, она даже от Неведомого убежать сумеет, если понадобится.

Пес теперь следил за ней не так пристально, как раньше. Казалось, что временами он ее вовсе не замечает, и на ночь он больше не запеленывал ее в плащ. «Когда-нибудь я убью его спящего, — говорила себе Арья, однако не убивала. — Когда-нибудь я ускачу на Трусихе, и он меня не догонит», — думала она, но и этого не делала. Куда ей было бежать? Винтерфелла больше нет. В Риверране сидит брат ее деда, но он ее не знает, а она не знает его. Может быть, леди Смолвуд возьмет ее к себе в Желуди, а может, и не возьмет. Арья не была даже уверена, что сумеет найти Желуди снова. Иногда она подумывала, не вернуться ли ей в гостиницу Шарны, если ее еще не смыло половодьем. Она бы жила там вместе с Пирожком, да и лорд Берик мог бы найти ее там. Энги научил бы ее стрелять из лука, и она стала бы разбойницей по примеру Джендри, как Венда Белая Лань из песни.

Только все это глупости — о таком только Санса может мечтать. Пирожок и Джендри бросили ее при первой же возможности, а лорд Берик со своими разбойниками хотел только получить за нее выкуп, как и Пес. Никому из них она не нужна. Никогда они не были ее стаей, даже Пирожок и Джендри. Глупая она была, что думала по-другому. Глупая маленькая девочка, а не волчица.

И она оставалась с Клиганом. Они ехали день за днем, никогда не ночуя дважды на одном месте, избегая городов, деревень и замков. Однажды Арья спросила его, куда они едут, и он ответил:

— Подальше. Это все, что тебе надо знать. Ты для меня теперь и плевка не стоишь, и я не желаю слышать твоего нытья. Зря я тебя остановил, когда ты помчалась в тот проклятый замок.

— Зря, — согласилась она, думая о матери.

— Ты была бы мертва, если б не я. Ты благодарить меня должна. Должна петь мне красивые песенки, как твоя сестра.

— Ее ты тоже топором ударил?

— Я ударил тебя плашмя, глупая ты сучонка. Рубани я острием, твои мозги сейчас плыли бы по Зеленому Зубцу. А теперь заткнись. Будь у меня хоть капля ума, я бы отдал тебя Молчаливым Сестрам. Они хорошо умеют резать языки болтливым девчонкам.

Это было нечестно с его стороны. Арья, кроме того единственного раза, почти совсем с ним не разговаривала. Иногда они целые дни проводили в молчании. Она была слишком пуста, чтобы говорить, а он — слишком зол. Арья чувствовала, как бурлит в нем ярость, видела ее в том, как он кривил рот и как смотрел на нее. Принимаясь рубить дрова для костра, он орудовал топором так свирепо, что дров получалось в двадцать раз больше, чем им требовалось. После этого он порой так уставал, что ложился и засыпал, не позаботившись даже разжечь этот костер. Арья ненавидела его за это. Были ночи, когда она очень долго смотрела на его топор. Он казался очень тяжелым, но Арья могла поспорить, что сможет его поднять. И уж плашмя она удар наносить не будет.

Иногда в своих скитаниях они встречали других людей: крестьян на полях, свинопасов, молочницу с коровой, оруженосца, скачущего с поручением по изрытой дороге. С ними говорить Арье тоже не хотелось. Ей казалось, что они живут в далекой стране и говорят на чужом языке — у нее с ними не было ничего общего.

Кроме того, попадаться кому-то на глаза было нежелательно. По извилистым проселочным дорогам то и дело проезжали колонны всадников под знаменем с двумя башнями Фреев.

— На северян охотятся, — говорил Пес. — Как услышишь, что кони скачут, скорее опускай голову — вряд ли это окажутся твои друзья.

Однажды в земляной выемке, образованной корнями поваленного дуба, они наткнулись еще на одного человека, спасшегося из Близнецов. Эмблема у него на груди изображала розовую плясунью в вихре шелковых тканей. Человек сказал, что он лучник сира Марка Пайпера, только лук свой потерял. Левое плечо у него было вывернуто и все опухло от удара палицей. Кольчуга на нем вдавилась глубоко в тело.

— Это северянин сделал, — с плачем рассказывал лучник. — Его эмблемой был окровавленный человек, и он еще пошутил насчет моей: мол, красный человек и розовая дева должны хорошо поладить. Я пил за его лорда Болтона, он за моего сира Марка, а за лорда Эдмара с леди Рослин и за Короля Севера мы пили вместе. А потом он меня убил. — Он сказал это с лихорадочным блеском в глазах, и Арья поняла, что это правда. Плечо у него ужасно раздулось, и весь левый бок был залит кровью и гноем. И пахло от него, как от мертвеца. Он умолял их дать ему глоток вина.

— Будь у меня вино, я бы сам его выпил, — сказал ему Пес. — Могу дать тебе воды и оказать последнюю милость.

Лучник долго смотрел на него, а потом сказал:

— Ты — пес Джоффри.

— Теперь я сам себе пес. Так хочешь ты пить или нет?

— Да. — Человек сглотнул. — И я прошу тебя оказать мне последнюю милость.

Позади у них остался маленький пруд. Сандор дал Арье свой шлем и послал ее за водой. Чавкая сапогами по грязи, она наполнила железную собачью голову. Вода вытекала сквозь дыры для глаз, но на дне еще много оставалось.

Лучник запрокинул голову, и она стала лить воду ему в рот. Он жадно глотал, и вода бежала по его бороде, превращая засохшую бурую кровь в бледно-розовые слезы. Допив, он облизал шлем изнутри.

— Хорошо. Жаль только, что не вино — очень вина хотелось.

— Мне тоже хочется. — Пес почти нежно погрузил кинжал ему в грудь, нажав на клинок всем телом, и тот пробил камзол, кольчугу и стеганую подкладку внизу. Вытащив кинжал назад, Пес вытер его о мертвеца и сказал Арье: — Вот оно где сердце помещается, девочка. Вот как надо убивать человека.

Да, можно и так.

— Мы его похороним?

— Зачем? Ему все равно, а у нас лопаты нет. Оставим его волкам и диким собакам — нашим с тобой братьям. Но сначала обыщем.

В кошельке лучника нашлись два серебряных оленя и около тридцати медяков, а в рукоять кинжала был вделан красивый розовый камень. Пес взвесил кинжал на ладони и кинул его Арье. Она поймала его за рукоять, сунула за пояс и почувствовала себя намного лучше. Это, конечно, не Игла, но все-таки сталь. У мертвеца имелся также полный колчан стрел, но что в них толку, когда нет лука. Сапоги его Арье были велики, а Псу малы, но она взяла себе его круглый шлем, хотя он сползал ей на нос и его приходилось постоянно сдвигать на затылок.

— У него, должно, и лошадь была, иначе он оттуда не ушел бы, — сказал Пес, оглядываясь по сторонам, — но теперь она убежала, дело ясное. Кто знает, сколько он тут пролежал.

Когда они добрались до Лунных гор, дожди почти совсем прекратились. Арья стала видеть солнце, луну и звезды и смекнула, что едут они на восток.

— Куда мы направляемся? — снова спросила она.

На этот раз Пес ответил по-человечески:

— У тебя есть тетка в Орлином Гнезде. Может, хоть она захочет выкупить твою тощую задницу — впрочем, одни боги знают, зачем это ей надо. Найдем дорогу через горы и доедем до Кровавых ворот.

Тетя Лиза. При мысли о ней пустота не прошла. Арье нужна была мать, а не сестра матери. Тетку она совсем не знала, как не знала и своего двоюродного деда Черную Рыбу. Надо было тогда пойти в замок. Арья так и не знала до сих пор, живы мать с Роббом или мертвы: она ведь не видела, как они погибли. Может быть, лорд Фрей просто взял их в заложники и держит их в цепях у себя в подземелье, а может, Фреи отвезли их в Королевскую Гавань, чтобы Джоффри отрубил им головы. Она ничего не знала наверняка.

— Нам надо вернуться назад в Близнецы, — внезапно решила она. — За матерью. Не может быть, чтобы она умерла. Мы должны ей помочь.

— Я думал, что только у твоей сестры голова набита дурацкими песнями, — проворчал Пес. — Фрей мог оставить твою мать в живых, чтобы взять за нее выкуп, это верно. Но я не дурак, чтоб идти в одиночку вытаскивать ее из этого замка, провалиться мне в седьмое пекло.

— Почему в одиночку? Я тоже пойду.

Он издал звук, напоминающий смех.

— Ну, тут уж старикан обсикается со страху, не иначе.

— Ты просто боишься умереть! — презрительно бросила Арья.

Теперь Клиган рассмеялся по-настоящему.

— Смерть меня не пугает. Только огонь. А теперь молчи, не то я сам отрежу тебе язык и избавлю Молчаливых Сестер от лишних хлопот. Мы едем в Долину.

Арья не боялась, что он в самом деле отрежет ей язык. Кролик тоже вечно грозился шкуру с нее спустить, однако пальцем ее не тронул. Но искушать Пса тоже не следовало. Сандор Клиган — не Кролик. Тот не разрубал людей надвое топором и даже плашмя не бил.

В ту ночь она уснула, думая о матери и о том, не убить ли ей Пса, пока он спит, и не отправиться ли самой спасать леди Кейтилин. Закрыв глаза, она увидела перед собой лицо матери. Как она близко — даже запах чувствуется…

…И она в самом деле почуяла ее запах. Слабый, он смешивался с запахами мха, ила и воды, с вонью гниющего тростника и гниющих тел. Медленно переступая лапами, она дошла по мягкой грязи до кромки реки, напилась, подняла голову и принюхалась. Небо застилали серые тучи, по зеленой реке плыли мертвецы. Одни застревали на отмелях, других несло дальше по течению. Третьих прибивало к берегу. Ее братья и сестры пожирали их вкусную раздувшуюся плоть.

Вороны тоже кормились мертвыми, пронзительно крича на волков и оставляя в воздухе свои перья. Одна из ее сестер словила вспорхнувшую ворону за крыло, и ей тоже захотелось: у птиц кровь горячее. Хорошо бы похрустеть косточками и набить живот теплым, а не холодным мясом. Она проголодалась, и пищи кругом было вдоволь, но она знала, что не сможет съесть ни куска.

Запах стал сильнее. Она насторожила уши, прислушиваясь к воркотне своей стаи, сердитым крикам ворон, хлопанью крыльев и журчанию воды. Где-то далеко она слышала лошадей и голоса живых людей, но ей были нужны не они, а этот запах. Она принюхалась еще раз. Да, вот он опять, и теперь она не только чуяла, но и видела это — что-то белое, плывущее по реке. Оно зацепилось за корягу и развернулось, пригибая тростник.

Шумно расплескивая воду, она вошла в реку и поплыла. Течение было сильное, но она еще сильнее. Она плыла, ведомая своим чутьем. Запахи реки при всей своей густоте и сладости не привлекали ее — она правила на острый красный шепот холодной крови, на удушливый аромат смерти. Она гналась за ними, как за оленем в лесу. Наконец она достигла цели, и ее челюсти сомкнулись на бледной руке. Она потрясла эту руку, чтобы заставить ее шевельнуться, но ощутила во рту только кровь и смерть. Она уже начала уставать, и у нее едва хватило сил доплыть вместе с телом до берега. Когда она вытащила его на ил, к ней, высунув язык, стал красться один из ее младших братьев. Она отогнала его, лязгнув зубами, и только тогда отряхнулась. Белое, сморщенное от воды тело лежало лицом вниз в грязи, и холодная кровь сочилась из его горла. Вставай, мысленно твердила она. Вставай, поешь и бегай вместе с нами.

Потом она услышала лошадиный топот. Люди приближались с подветренной стороны, и она не учуяла их раньше, а теперь они были совсем рядом. Люди на лошадях, с черными, желтыми, розовыми крыльями и блестящими когтями в руках. Некоторые ее младшие братья ощерились, защищая свою добычу, но она рявкнула на них, и они разбежались. Таков закон. Олени, зайцы и вороны бегут от волков, а волки — от человека. Она бросила свою холодную белую находку в грязи и тоже убежала, не чувствуя никакого стыда.

Когда настало утро, Псу не пришлось будить Арью. Она в кои-то веки встала раньше и даже успела накормить лошадей. Они молча позавтракали, а потом Сандор сказал:

— Так вот, насчет твоей матери…

— Не надо, — угрюмо сказала Арья. — Она мертва, я знаю. Я видела ее во сне.

Пес, посмотрев на нее долгим взглядом, кивнул, и они, не говоря больше об этом, снова двинулись в сторону гор.

В предгорьях им встретилась уединенная деревушка, окруженная серо-зелеными страж-деревьями и голубыми гвардейскими соснами. Клиган решил завернуть туда.

— Нам нужны пища и кров, — сказал он. — Вряд ли они слышали о том, что случилось в Близнецах, и меня, если повезет, тоже не узнают.

Сельские жители строили деревянный частокол вокруг своей деревни и, увидев кряжистого Пса, предложили ему за работу еду, жилье и даже деньги.

— Если мне и вино добавите, по рукам, — буркнул он. Сошлись на эле, и Пес на ночь выпил его столько, что уснул мертвым сном.

Однако его мечте продать Арью леди Аррен здесь быстро настал конец.

— На перевалах морозы и снега, — сказал ему староста. — А если голод и холод вас не доконают, то это сделают сумеречные коты и пещерные медведи. Кроме того, есть еще и кланы. Обгорелые совсем осмелели, когда Тиметт одноглазый вернулся с войны. А полгода назад Гунтор, сын Гурна, со своими Каменными Воронами совершил набег на деревню в каких-нибудь восьми милях от нас. Они забрали оттуда всех женщин, выгребли все зерно, а половину мужчин перебили. Теперь у них есть сталь, хорошие мечи и кольчуги, и они все время следят за дорогой — Каменные Вороны, Молочные Змеи Сыновья Тумана и прочие. Может, ты и захватишь кое-кого с собой, но они тебя убьют и увезут твою дочку.

Я ему не дочка, могла бы крикнуть Арья, но ей это уже надоело. Она теперь ничья дочка. Она никто. Не Арья, не Ласка, не Нэн, не Арри, не Голубенок и даже не Воронье Гнездо. Просто девочка, которая днем ходит с собакой, а ночью бегает с волками.

В деревне было спокойно. Они спали на соломенных тюфяках, не слишком страдали от вшей, ели простую, но сытную пищу и дышали сосновым воздухом. Тем не менее Арья вскоре возненавидела это место. Здесь жили одни трусы. Они не смели долго смотреть Псу в лицо — взглянут и сразу глаза отводят. Женщины пытались одеть ее в платье и засадить за шитье, но поскольку они были не леди Смолвуд, она им не поддалась. А одна девчонка, дочь старосты, ходила за ней хвостом. Она была с Арьей одного возраста и при этом совсем ребенок: плакала, когда обдирала коленку. И повсюду таскала с собой тряпичную куклу. Кукла изображала собой латника, поэтому девочка называла ее «Солдат» и хвасталась, что он ее защищает.

— Да уйди ты, — говорила ей Арья раз сто. — Оставь меня в покое. — Но та не отставала, и Арья в конце концов отняла у нее куклу, вспорола ее и выпотрошила пальцем тряпичную начинку. — Вот теперь это настоящий солдат! — сказала она и закинула куклу в ручей. После этого девчонка отстала, и Арья целыми днями ухаживала за Неведомым и Трусихой или гуляла в лесу. Иногда она находила подходящую палку и «работала иглой», но потом вспоминала, что случилось в Близнецах. И разбивала палку о дерево.

— Пожалуй, нам стоит здесь остаться на время, — сказал ей Пес недели через две. Он опять напился эля, но теперь его потянуло не ко сну, а к размышлениям. — До Гнезда нам не добраться, а Фреи в речных землях все еще охотятся за беглецами. А тут им, похоже, нужны воины из-за этих разбойничьих кланов. Отдохнем, а может, и письмо сумеем послать твоей тетке. — Арья помрачнела, услышав это. Ей не хотелось здесь оставаться, но и уходить было некуда. На следующее утро, когда Пес ушел рубить деревья и таскать бревна, она снова забралась в постель.

Но как только частокол достроили, староста дал понять, что им тут не место.

— Зимой мы и сами едва сможем прокормиться, — объяснил он, — а с такими, как ты, всегда приходит кровь.

— Стало быть, ты знаешь, кто я? — сжал губы Сандор.

— Знаю. Путники к нам не заходят, но мы ездим на рынок и кое-что слыхали о псе короля Джоффри.

— Пес пригодится вам, когда налетят Каменные Вороны.

— Так-то оно так… — Староста заколебался, набираясь храбрости. — Но люди говорят, будто ты потерял свой боевой дух на Черноводной. Говорят…

— Я знаю, что они говорят. — Голос Сандора звучал так, точно две пилы скрежетали одна о другую. — Заплати мне, и мы уедем.

Клиган увез с собой кошелек, набитый медью, мех с кислым элем и новый меч, который, по правде сказать, был очень старый. Он обменял его на топор, взятый им у Близнецов и набивший Арье шишку на затылке. Эля не стало в первый же день, а меч Клиган точил каждый вечер, ругая того, с кем поменялся, за каждую щербинку и каждое ржавое пятнышко. Если он потерял свой боевой дух, зачем он старается, чтобы меч был острым? Арья не смела задать ему такой вопрос, но много думала об этом. Не потому ли он убежал из Близнецов и ее с собой увез?

Вернувшись в речные земли, они увидели, что дожди пошли на убыль и половодье тоже начало спадать. Пес повернул на юг, обратно к Трезубцу.

— Едем в Риверран, — объявил он Арье, поджаривая убитого им зайца. — Может, Черная Рыба захочет купить волчонка.

— Он меня никогда не видел — откуда ему знать, что это правда? — Она устала путешествовать в Риверран. Ей казалось, что она едет туда уже долгие годы и никак не может доехать. Ни одна ее попытка добром не закончилась. — Не даст он тебе выкупа — повесит тебя, и все тут.

— Пусть попробует. — Пес повернул вертел.

Непохоже что-то, что он потерял боевой дух.

— Я знаю, куда надо ехать, — сказала она. У нее остался еще один брат. Джон ее примет, даже если никто другой не захочет. Он назовет ее маленькой сестричкой и взъерошит ей волосы. Но к нему ехать долго, и она не думала, что доберется туда одна. Она даже до Риверрана не сумела доехать. — К Стене, вот куда.

Сандор засмеялся своим скрипучим смехом.

— Волчонок хочет вступить в Ночной Дозор?

— У меня на Стене брат.

Он скривил рот.

— До Стены тысяча лиг. Нам даже к Перешейку пришлось бы пробиваться через проклятых Фреев. Там на болотах водятся львоящеры, которые волков каждый день на завтрак едят. А если мы и доберемся до Севера целыми, там половину замков занимают Железные Люди, не говоря уж о трижды проклятых северянах.

— Ты их боишься, да? Потому что потерял боевой дух?

Ей показалось, что сейчас он ее ударит — но заяц уже подрумянился до хрустящей корочки, и жир так и капал в огонь. Сандор снял его с палки, разорвал пополам и бросил одну половину Арье на колени.

— С моим духом все в порядке, — сказал он, отламывая ногу, — но рисковать своей шкурой ради тебя и твоего братца я не намерен. У меня у самого брат есть.

Тирион

— Тирион, — молвил устало сир Киван Ланнистер, — если ты действительно невиновен в смерти Джоффри, тебе нетрудно будет доказать это на суде.

Тирион отвернулся от окна.

— Кто будет судить меня?

— Правосудие — привилегия трона. Король умер, но твой отец остается десницей. Поскольку обвиняемый — его родной сын, а жертва — его внук, он попросил лорда Тирелла и принца Оберина быть судьями вместе с ним.

Тириона это не слишком ободрило. Мейс Тирелл был тестем Джоффри, хотя и недолго, а Змей — он змей и есть.

— Разрешат ли мне испытание поединком?

— Я бы тебе этого не советовал.

— Почему? — Это спасло его в Долине — отчего бы не спасти здесь? — Ответь, дядя. Разрешат ли мне испытание поединком и бойца, чтобы доказать мою невиновность?

— Разумеется, если ты того пожелаешь. Но тебе следует знать, что Серсея в подобном случае намерена выставить своим бойцом сира Григора Клигана.

Эта сука предугадывает все его ходы заранее. Жаль, что она не выбрала кого-нибудь из Кеттлблэков. С любым из трех этих братьев Бронн разделался бы запросто, но Скачущая Гора — дело иное.

— Мне надо с этим переспать. — И поговорить с Бронном. Тириону даже думать не хотелось, во что это ему обойдется. Бронн имеет преувеличенное понятие о ценности своей шкуры. — У Серсеи есть свидетели против меня?

— С каждым днем все больше.

— Тогда я должен найти своих свидетелей.

— Скажи, кого ты хочешь вызвать, и люди сира Аддама приведут их в суд.

— Лучше я сам отыщу их.

— Тебя обвиняют в убийстве короля, твоего племянника. И ты полагаешь, что тебе позволят разгуливать повсюду и делать, что тебе вздумается? У тебя здесь есть чернила, перья и пергамент. Составь список свидетелей, которые тебе требуются, и я сделаю все от меня зависящее, чтобы доставить их на суд — даю тебе слово Ланнистера.

Тирион не стал унижать себя новыми просьбами.

— А оруженосец мой может входить и выходить беспрепятственно? Юный Подрик Пейн?

— Конечно, если ты этого хочешь. Я пришлю его к тебе.

— Хорошо, пришли. Чем скорее, тем лучше, а всего лучше прямо сейчас. — Тирион подошел к столу но, услышав, как открылась дверь, обернулся. — Дядя!

— Да?

— Я этого не делал.

— Мне бы хотелось верить в это, Тирион.

Когда дверь закрылась, Тирион взобрался на стул, отточил перо и взял чистый пергамент. Кто же замолвит за него слово? Он обмакнул перо в чернильницу.

Лист так и остался чистым, когда к нему некоторое время спустя вошел Педрик Пейн. Тирион отложил перо.

— Найди Бронна и сейчас же приведи его сюда. Скажи, что он может разбогатеть, как ему и не снилось, и без него не возвращайся.

— Да, милорд. То есть нет. Не вернусь, — сказал Под и ушел.

Он не вернулся ни к закату, ни к восходу луны. Тирион так и заснул на подоконнике, а на рассвете проснулся с ломотой во всем теле. Слуга принес ему на завтрак овсянку, яблоки и рог с элем. Он поел за столом, глядя на лежащий перед ним чистый пергамент. Час спустя слуга пришел за миской.

— Ты не видел моего оруженосца? — спросил его Тирион. Тот потряс головой.

Тирион со вздохом повернулся к столу и снова обмакнул перо. «Санса», написал он и уставился на это имя, до боли стиснув зубы.

Если Джоффри не просто подавился — а такое предположение даже Тириону трудновато проглотить, — то его, несомненно, отравила Санса. Джофф поставил свою чашу чуть ли не ей на колени, а причин у нее было более чем достаточно. Все сомнения, которые еще имелись у Тириона, исчезли вместе с его женой. Одна плоть, одно сердце, одна душа. Он скривил рот. Она быстро доказала, как мало значит для нее этот обет, не так ли? А чего ты, собственно, ждал, карлик?

И все же… где Санса достала яд? Ему не верилось, что девочка действовала в одиночку. Действительно ли он хочет ее найти? Поверят ли судьи, что юная жена Тириона отравила короля без ведома своего мужа? Он бы не поверил. Серсея будет настаивать на том, что они проделали это вместе.

Тем не менее он вручил свой пергамент дяде.

— Леди Санса — твой единственный свидетель? — нахмурился сир Киван.

— Со временем я вспомню других.

— Вспомни лучше сейчас. Судьи намерены назначить слушание через три дня.

— Это слишком скоро. Вы держите меня тут под стражей — как же я найду свидетелей в свою пользу?

— Свидетелей против тебя твоя сестра нашла без труда. — Сир Киван свернул пергамент. — Городская стража ищет твою жену. Варис предложил сто оленей за сведения о ней и сто драконов за нее саму. Если ее можно найти, она будет найдена, и я сам приведу ее к тебе. Не вижу вреда в том, чтобы муж и жена были заключены вместе и утешали друг друга.

— Как ты добр. Не видел ли ты моего оруженосца?

— Вчера я послал его к тебе — разве он не пришел?

— Пришел и опять ушел.

— Тогда я пришлю его снова.

Но Подрик вернулся только на следующее утро. Он вошел в комнату нерешительно, со страхом на лице. За ним следовал Бронн в кафтане с серебряными заклепками в тяжелом дорожном плаще и с парой перчаток из тонкой кожи за поясом.

От одного взгляда на него у Тириона засосало под ложечкой.

— Долго же ты шел сюда.

— Парень меня упросил, иначе я не пришел бы вовсе. Меня ждут к ужину в замке Стокворт.

— Стокворт? — Тирион соскочил с кровати. — Что ты там позабыл. Скажи на милость?

— Невесту. — Бронн улыбнулся, как волк, созерцающий потерявшегося ягненка. — Послезавтра я женюсь на Лоллис.

— Лоллис, значит. — Чудесно, просто замечательно. Полоумная дочь леди Танды получит мужа-рыцаря и отца для того бастарда, которого носит в животе, а сир Бронн Черноводный поднимется еще на одну ступеньку. Тут поработали зловонные пальчики Серсеи. — Моя сука-сестра подсунула тебе хромую лошадь. Эта девица слабоумна.

— Если бы мне требовался ум, я бы женился на тебе.

— Она беременна от другого.

— Когда она опростается, я начиню ее сызнова.

— Она даже не наследница Стокворта. У нее есть старшая сестра, Фалиса — замужняя.

— Она уже десять лет замужем, а детей нет как нет. Ее лорд-муж с ней не спит — говорят, он предпочитает девственниц.

— Да хоть коз — это к делу не относится. Земли все равно перейдут к его жене, когда леди Танда умрет.

— Если Фалиса не умрет раньше матери.

Знает ли Серсея, какую змею она побудила пригреть на груди леди Танду? Если даже и знает, это, видимо, не волнует ее.

— Зачем же ты пришел в таком случае?

— Ты как-то сказал, что если кто-нибудь предложит мне продать тебя, ты дашь двойную цену, — пожал плечами Бронн.

Да, верно.

— Так что же тебе надо — две жены или два замка?

— Одной жены с меня хватит, и одного замка тоже. Но если ты хочешь, чтобы я убил Григора Клигана, замок должен быть чертовски большим.

В Семи Королевствах полным-полно незамужних знатных девиц, но даже самые старые, больные и безобразные не пойдут за такого худородного подонка, как Бронн. Разве только у девушки с головой неладно и она забрюхатела после того, как ее изнасиловало полсотни человек. Леди так отчаялась найти Лоллис мужа, что даже за Тирионом гонялась некоторое время — еще до того, как ее дочкой насладилась половина Королевской Гавани. Серсея, несомненно, как-то подсластила свое предложение, притом Бронн теперь рыцарь, что делает его подходящей партией для младшей дочери невеликого дома.

— Сейчас я не могу похвастаться избытком замков и невест, — признался Тирион. — Но я могу предложить тебе золото и мою благодарность, как прежде.

— Золото у меня есть, а благодарность твоя ни к чему.

— Как знать. Ланнистеры всегда платят свои долги.

— Твоя сестра — тоже Ланнистер.

— Моя леди-жена — наследница Винтерфелла. Если я сохраню голову на плечах, то когда-нибудь буду править Севером от ее имени. И отделю тебе большой кусок.

— Если бы да кабы. Притом на Севере зверски холодно, а Лоллис теплая, и она рядом. Еще две ночи — и она моя.

— Тут я тебе не завидую.

— Да ну? — ухмыльнулся Бронн. — Признайся, Бес, если б тебе предложили на выбор спать с Лоллис или драться с Горой, ты бы мигом штаны спустил и приступил к делу.

Он слишком хорошо меня знает, подумал Тирион и зашел с другой стороны:

— Я слышал, сир Григор был ранен на Красном Зубце и у Синего Дола. Раны поубавят ему прыти.

— Прытким он сроду не был, — раздраженно отрезал Бронн. — При такой туше и силище прыть ни к чему. Хотя для такого детины он поворачивается довольно быстро, тут ты прав. Ручищи у него небывалой длины, а ударов, которые обыкновенного человека доконали бы, он как будто и не чувствует.

— Неужто ты так его боишься? — спросил Тирион в надежде раздразнить его.

— Дурак бы я был, если б не боялся. Хотя, пожалуй, я и мог бы его побить. Плясал бы вокруг него, пока он не устал бы махать мечом, а потом как-нибудь повалил бы. Когда противник падает, его рост уже не важен. Но риск велик. Один неверный шаг — и я покойник. Зачем мне это надо? Ты мне нравишься, маленький уродец, но если я буду биться за тебя, то проиграю в обоих случаях. Либо Гора выпустит мне кишки, либо я убью его и потеряю Стокворт. Я продаю свой меч, а не отдаю его даром. Я тебе не брат, в конце концов.

— Верно. Не брат. — Тирион махнул рукой. — Ладно, ступай. Беги в Стокворт к своей Лоллис. И пусть тебе на твоем брачном ложе посчастливится больше, чем мне на моем.

У двери Бронн задержался.

— Что ж ты теперь будешь делать, Бес?

— Убью Григора сам. Будет о чем песню сложить, а?

— Надеюсь услышать ее. — Бронн ухмыльнулся напоследок и ушел — из комнаты, из замка, из жизни Тириона.

Под переминался на месте.

— Простите, милорд.

— За что? Разве ты сделал Бронна наглым скотом? Он всегда таким был — именно это мне в нем и нравилось. — Тирион налил себе вина и устроился на подоконнике. За окном было серо и дождливо. Но все-таки не так уныло, как у него на душе. Он мог бы послать Подрика поискать Шаггу, но в Королевском лесу столько укромных мест, что разбойники укрывались там годами. Притом Под даже кухню находит с трудом, когда его посылают туда за сыром. Тиметт, сын Тиметта уже вернулся, должно быть, в свои Лунные горы. А если Тирион, как он сказал Бронну, выйдет против Григора Клигана сам, то это будет еще большей комедией, чем карликовый турнир Джоффри. Он не собирался умирать под раскаты веселого смеха. Испытание боем отпадает.

В тот день сир Киван снова зашел к нему, и на другой день тоже. Он предупредительно сообщил племяннику, что Сансу так и не нашли, как не нашли и шута сира Донтоса, пропавшего в одну ночь с ней. Есть ли у Тириона еще свидетели, которых он желает вызвать? Свидетелей не было. Как ему доказать, что он не добавлял яд в вино, если тысяча человек видела, как он наполнял чашу Джоффри?

Ночью он не сомкнул глаз.

Он лежал в темноте, устремив взгляд на балдахин и ведя счет своим призракам. Вот Тиша — она улыбается, целуя его, вот Санса, нагая и дрожащая от страха. Вот Джоффри — он царапает себе горло, и кровь струится у него из-под ногтей, а лицо чернеет на глазах. Он видел глаза Серсеи, волчью ухмылку Бронна, вредную усмешечку Шаи. При одной мысли о ней его охватило возбуждение. Он поласкал себя, надеясь после этого успокоиться, но так и не успокоился.

Потом пришел рассвет, и настал день суда.

В это утро к нему пришел не сир Киван, а сир Аддам с дюжиной золотых плащей. Тирион позавтракал вареными яйцами, подгоревшим салом и жареным хлебом и оделся как можно наряднее.

— Отец мог бы прислать за мной королевских гвардейцев, — заметил он сиру Аддаму. — Я, как-никак, член королевской семьи.

— Это так, милорд, но боюсь, что почти все королевские гвардейцы будут свидетельствовать против вас. Лорд Тайвин решил, что быть вашими конвоирами им в таком случае не подобает.

— Да сохранят вас боги от неподобающих поступков. Пойдемте.

Судили его в тронном зале, где погиб Джоффри. Войдя в бронзовые двери и следуя с сиром Аддамом по ковровой дорожке, он чувствовал, что все взоры устремлены на него. Несколько сот человек собрались посмотреть, как его будут судить. Он по крайней мере надеялся, что собрались они именно для этого — ведь все они могли бы стать свидетелями обвинения. На галерее он приметил королеву Маргери, бледную и прекрасную в своем траурном одеянии. Дважды замужняя и дважды вдова, в ее-то шестнадцать. По одну сторону от нее стояла ее статная мать, по другую — ее маленькая бабка; всю остальную галерею заполняли ее придворные дамы и рыцари ее отца.

Помост все еще стоял под опустевшим Железным Троном, но все столы, кроме одного, убрали. Теперь за этим единственным столом сидели лорд Мейс Тирелл в зеленой с золотом мантии. Стройный принц Оберин в оранжево-желто-алом полосатом наряде, а между ними — лорд Тайвин Ланнистер. Возможно, надежда еще есть, подумал Тирион. Дорниец и Тирелл не выносят друг друга. Если мне удастся сыграть на этом…

Верховный септон произнес молитву, прося небесного Отца направить их на путь правосудия. Когда он закончил, земной отец наклонился вперед и спросил:

— Тирион, признаешь ли ты себя виновным в убийстве короля Джоффри?

Однако он времени не теряет.

— Нет.

— Уже легче, — сухо молвил Оберин Мартелл.

— Виновна ли в этом Санса Старк? — спросил лорд Тайвин.

На ее месте он сделал бы именно это. Но где бы она ни была и как бы ни участвовала в этом деле, она остается его женой. Он окутал ее своим плащом, как муж и заступник, хоть ему и пришлось ради этого стать на спину дурака.

— Джоффри убили боги. Он подавился пирогом с голубями.

Лорд Тайвин побагровел.

— Ты винишь в его смерти пекарей?

— Их или голубей — только меня в это не впутывайте. — Тирион услышал нервный смешок и понял, что допустил ошибку. Придержи свой язык, маленький дуралей, пока он не вырыл тебе могилу.

— Против тебя имеются свидетели, — сказал лорд Тайвин. — Сначала мы выслушаем их, затем ты сможешь представить собственных свидетелей. Говорить тебе можно только с нашего разрешения.

Тириону оставалось только кивнуть в ответ.

Сир Аддам сказал правду: первым свидетелем был сир Бейлон Сванн из Королевской Гвардии.

— Лорд десница, — начал он, когда верховный септон привел его к присяге, — я имел честь сражаться вместе с вашим сыном на корабельном мосту. Он храбрый человек, несмотря на свой малый рост, и я не верю, что он мог совершить подобное.

По залу прокатился ропот. Что за безумную игру затеяла Серсея? Зачем ей выпускать свидетеля, объявляющего Тириона невиновным? Вскоре Тирион это понял. Сир Бейлон неохотно рассказывал, как он оттащил его от Джоффри в день бунта.

— Он ударил его величество, это правда. Но это был припадок ярости, летняя гроза, не более. Толпа едва не убила нас всех.

— Во времена Таргариенов человек, ударивший особу королевской крови, лишился бы руки, — заметил Красный Змей. — Выходит, ручонка у карлика отросла обратно? Или Белые Мечи забыли свой долг?

— Он тоже особа королевской крови, — ответил сир Бейлон, — к тому же был десницей короля.

— Он лишь замещал десницу в мое отсутствие, — поправил лорд Тайвин.

Рассказ сира Меррина Транта, занявшего затем свидетельское место, был куда более красочным.

— Он повалил короля наземь и пинал его ногами, громко сетуя на то, что его величество ушел от бунтовщиков невредимым.

Тирион начинал прозревать замысел своей сестры. Она начала с человека, известного своей честностью, и выдоила из него все, что могла. Каждый последующий свидетель будет чернить подсудимого все больше. И в конце концов из него сделают Мейегора Жестокого вкупе с Эйерисом Безумным, со щепоткой Эйегона Недостойного для вкуса.

Сир Меррин теперь рассказывал, как Тирион помешал Джоффри наказывать Сансу Старк.

— Карлик спросил его величество, знает ли он, что случилось с Эйерисом Таргариеном, а когда сир Борос вступился за короля, пригрозил убить оного рыцаря.

Следующим с показаниями выступил сам Блаунт, подтвердивший эту печальную историю. Он должен был питать немалую неприязнь к Серсее за то, что она выгнала его из Королевской Гвардии, однако сказал все, что ей было желательно.

Тирион не мог больше держать язык за зубами.

— Отчего вы не скажете судьям, что при этом делал Джоффри?

Высокий, с обвислыми щеками рыцарь сумрачно глянул на него.

— Я скажу им нечто другое. Вы пригрозили, что велите своим дикарям убить меня, если я открою рот.

— Тирион, — сказал лорд Тайвин, — тебе разрешается говорить, только когда мы того потребуем. Считай это предупреждением.

Тирион умолк, хотя внутри у него все кипело.

Далее свидетельствовали Кеттлблэки, все трое поочередно. Осни и Осфрид рассказывали об ужине у Серсеи накануне битвы и о высказанных Тирионом угрозах.

— Он сказал, что намерен причинить ее величеству зло, — показал сир Осфрид, а его брат Осни добавил: — Он сказал, что дождется дня, когда она будет счастлива, и обратит ее радость в пепел. — Об Алаяйе никто из них не упомянул.

Сир Осмунд Кеттлблэк, воплощение рыцарства в своей белой броне и белом шерстяном плаще, клятвенно заявил, что король Джоффри давно знал о намерении дяди Тириона убить его.

— В тот день, когда меня облекли в белый плащ, милорды, — сообщил он судьям, — отважный юноша сказал мне: «Сир Осмунд, охраняйте меня хорошо, ибо мой дядя меня не любит и хочет стать королем вместо меня».

Этого Тирион переварить не мог.

— Лжец! — вскричал он и сделал два шага вперед, но золотые плащи оттащили его обратно. Лорд Тайвин нахмурился.

— Ты хочешь, чтобы тебя сковали по рукам и ногам, как простого разбойника?

Тирион стиснул зубы. Еще одна ошибка — дурак ты, карлик, дурак. Уймись, иначе тебе конец.

— Прошу прощения, милорды. Меня рассердила его ложь.

— Его правда, ты хочешь сказать, — вмешалась Серсея. — Я прошу вас наложить на него оковы, отец, ради вашей же безопасности. Вы видите, какой он.

— Я вижу, что он карлик, — сказал принц Оберин. — В тот день, когда я испугаюсь рассерженного карлика, я утоплюсь в бочке красного вина.

— В оковах нет нужды. — Лорд Тайвин взглянул на окна и встал. — Становится поздно. Мы возобновим заседание завтра.

Ночью, сидя в своей башне с чистым пергаментом и чашей вина, Тирион думал о жене. Не о Сансе — о первой своей жене, Тише. О шлюхе, не о волчице. Она только притворялась, что любит его, он ей верил и находил счастье в этой вере. Лучше сладкая ложь, чем горькая истина. Тирион допил вино и стал думать о Шае. Когда сир Киван явился к нему с ежевечерним визитом, он попросил, чтобы пришел Варис.

— Ты думаешь, что евнух выступит в твою защиту?

— Ничего не могу сказать, пока не поговорю с ним. Пришли его ко мне, дядя, будь так добр.

— Хорошо.

Следующее заседание суда открыли мейстеры Валлабар и Френкен. Они показали, что вскрыли благородное тело короля Джоффри и не нашли в королевском горле ни пирога, ни какой-либо иной пищи.

— Короля убил яд, милорды, — сказал Валлабар, а Френкен торжественно кивнул.

Затем вызвали великого мейстера Пицеля. Он опирался на кривую клюку и трясся на ходу. На его цыплячьей шее торчали белые волоски. Слабость не позволяла ему стоять, и судьи распорядились принести для него стул, а также и стол, на котором расставили множество мелких сосудов. Пицель принялся перечислять содержащиеся в них снадобья.

— Сероголов, извлекаемый из бледной поганки. Ночная тень, сладкий сон, пляска демона, слепыш, вдовья кровь, именуемая так из-за своего цвета. Это страшный яд. Он закупоривает кишки и мочевой пузырь человека, отравляя его собственными ядами. Есть здесь также волчья смерть, яд василиска и слезы Лисса. Все эти средства мне известны. Бес Тирион Ланнистер украл их из моих покоев, когда бросил меня в тюрьму по ложному обвинению.

— Пицель, — сказал Тирион, рискуя навлечь на себя гнев отца, — способно ли хоть одно из этих снадобий привести к смерти от удушья?

— Нет. Для этого вы прибегли к более редкому яду. Когда я обучался в Цитадели, мои наставники называли его просто «душитель».

— Но этот редкий яд найден не был?

— Нет, милорд, — заморгал Пицель. — Вы использовали его без остатка, чтобы убить самого благородного из юношей, какого боги когда-либо посылали на землю.

Гнев в Тирионе возобладал над разумом.

— Джоффри был жесток и глуп, но я его не убивал. Можете отрубить мне голову, но я непричастен к смерти своего племянника.

— Молчать! — сказал лорд Тайвин. — Я предупреждал тебя трижды. В следующий раз тебя закуют и заткнут тебе рот.

После Пицеля началась нескончаемая, нудная процедура. Лорды, леди и рыцари, люди как знатного, так и скромного происхождения, все присутствовали на свадебном пиру, все видели, как Джоффри стал задыхаться, и как лицо его почернело, словно дорнийская слива. Лорд Редвин, лорд Селтигар и сир Флемент Бракс слышали, как Тирион угрожал королю; двое слуг, жонглер, лорд Джайлс, сир Хоббер Редвин и сир Филип Фоот видели, как Тирион наполнял свадебную чашу; леди Мерривезер поклялась, что видела, как карлик бросил что-то в вино королю, пока Джоффри и Маргери резали пирог; старый Эстермонт, молодой Пекльдон, певец Галейон из Кью, оруженосцы Моррос и Джотос Слинг показали, что во время агонии Джоффри Тирион взял чашу и вылил остаток отравленного вина на пол.

И когда он успел нажить столько врагов? Леди Мерривезер ему почти незнакома. Слепа она или подкуплена? Хорошо еще, что Галейон из Кью не положил свои показания на музыку, иначе в этой песне было бы семьдесят семь куплетов.

Дядя, придя к Тириону вечером после ужина, держался холодно и отчужденно. Он тоже думает, что это сделал я.

— Так что же, есть у тебя свидетели? — спросил сир Киван.

— Нет, если вы не нашли мою жену.

Дядя покачал головой.

— Похоже, дело принимает для тебя скверный оборот.

— Ты так думаешь? А я и не заметил. — Тирион потрогал свой шрам. — Варис, между прочим, так и не пришел.

— И не придет. Завтра он будет свидетельствовать против тебя.

— Ну что ж. Мне любопытно другое. Ты всегда был честным человеком, дядя. Что тебя убедило?

— Зачем было красть у Пицеля яды, если не для того, чтобы ими воспользоваться? А леди Мерривезер видела…

— Ничего она не видела! Но как мне это доказать? Как могу я доказать хоть что-то, сидя здесь под замком?

— Возможно, тебе пора признаться во всем.

Даже сквозь толстые стены Красного Замка проникал ровный шум дождя.

— Повтори еще раз, дядя. Я могу поклясться, что ты предложил мне сделать признание.

— Если ты признаешь свою вину перед троном и раскаешься в своем преступлении, твой отец остановит меч, и тебе позволят надеть черное.

Тирион рассмеялся дяде в лицо.

— Те же условия Серсея предлагала Эддарду Старку. Мы все знаем, чем это кончилось.

— Твой отец к этому не был причастен.

Да, это по крайней мере правда.

— В Черном Замке полным-полно убийц, воров и насильников, — сказал Тирион, — но я не припомню, чтобы встречал там цареубийц. Вы хотите, чтобы я поверил, что, если я признаюсь в подобном злодеянии, отец дарует мне свое прощение и отправит меня на Стену, снабдив теплыми шерстяными подштанниками? — Тирион издал крайне неприличный звук.

— Разве я говорил тебе о прощении? — сурово возразил сир Киван. — Признание положит конец этому делу — потому твой отец и послал меня к тебе с этим предложением.

— Поблагодари его от меня, дядя, и скажи, что я пока не настроен признаваться.

— На твоем месте я бы хорошенько подумал. Серсея требует твоей головы, и лорд Тирелл склоняется к тому, чтобы отдать ей требуемое.

— Стало быть, один из моих судей уже вынес мне приговор, не выслушав ни слова в мою защиту? — Что ж, этого следовало ожидать. — Разрешат ли мне все-таки высказаться и представить свидетелей?

— У тебя их нет, — напомнил ему дядя. — Если ты виновен в этом чудовищном деянии, Тирион, то Стена — участь более мягкая, чем ты заслуживаешь. Если же ты невиновен… я знаю, на Севере еще воюют, но даже там тебе будет безопаснее, чем в Королевской Гавани, каким бы ни был исход суда. Народ убежден в твоей виновности. Если у тебя достанет глупости показаться на улицах, тебя разорвут на куски.

— Я вижу, как эта вероятность тебя удручает.

— Ты сын моего брата…

— Напомни лучше об этом ему.

— Думаешь, он позволил бы тебе надеть черное, не будь ты сыном его и Джоанны? Я знаю, Тайвин представляется тебе жестким человеком, но ему поневоле пришлось стать таким. Наш с ним отец был добрым и мягким, а его знаменосцы в открытую смеялись над ним. У нас занимали золото и не трудились его отдавать. При дворе отпускали шутки относительно беззубых львов. Даже любовница его обкрадывала. Эта вчерашняя шлюха позволяла себе носить драгоценности нашей матери! Вернуть дому Ланнистеров его надлежащее место выпало на долю Тайвина — а когда он был не старше двадцати, судьба вручила ему все наше государство. Он нес это тяжкое бремя двадцать лет, не заслужив ничего, кроме зависти безумного короля. Вместо заслуженных почестей ему приходилось терпеть бесчисленные оскорбления, и все же он обеспечил Семи Королевствам мир, процветание и справедливость. Да, он человек справедливый, и ты поступишь мудро, доверившись ему.

Тирион моргал в изумлении. Сир Киван, человек положительный и сугубо земной, никогда еще не произносил при нем столь пылких речей.

— Как сильно ты его любишь.

— Он мой брат.

— Я… я подумаю над тем, что ты сказал.

— Хорошо, только думай быстрее.

Всю ночь Тирион только об этом и думал, но к утру так и не решил, можно доверять отцу или нет. Слуга принес ему на завтрак овсянку с медом, но Тирион чувствовал на языке только желчь, наполнявшую его рот при мысли о признании. Его будут звать цареубийцей до конца его дней. На тысячу лет, а то и больше, если его вообще будут помнить, он прослывет злобным карликом, отравившим своего юного племянника на его свадебном пиру. Подумав об этом, он пришел в такую ярость, что швырнул миску через всю комнату, и на стене осталось пятно от овсянки. Сир Аддам, пришедший препроводить его на суд, взглянул на этот след с любопытством, но ни о чем, к счастью, не спросил.

— Лорд Варис, мастер над шептунами, — объявил герольд.

Паук, надушенный, разряженный, благоухающий розовой водой, все время потирал руки. Он смывает прочь мою жизнь, думал Тирион, слушая скорбный отчет евнуха о том, как Бес замышлял убрать от Джоффри его телохранителя Пса и говорил Бронну, что Томмен был бы лучшим королем. Полуправда хуже откровенной лжи. Притом у Вариса в отличие от других имелись документы, пергаменты, испещренные датами, краткими заметками и записями целых бесед. Их было так много, что губительные для Тириона показания Вариса заняли весь день. Евнух подтвердил, что Тирион побывал ночью в покоях великого мейстера Пицеля и похитил оттуда различные снадобья, подтвердил угрозу, высказанную Бесом за ужином у Серсеи, подтвердил все как есть, кроме самого отравления. Когда принц Оберин спросил, откуда он может все это знать, не присутствовав ни при одном из упомянутых событий, евнух только хихикнул и сказал:

— Мои маленькие пташки мне рассказали. Знать все — их работа и моя.

Маленьких пташек на суд не призовешь. Надо было отрубить евнуху голову сразу же по приезде в Королевскую Гавань. Будь он проклят. И будь проклят я сам за то, что когда-либо доверялся ему.

— Всех ли мы выслушали? — спросил лорд Тайвин свою дочь, когда Варис вышел из зала.

— Почти, — ответила Серсея. — Прошу вашего разрешения представить завтра суду последнего свидетеля.

— Хорошо.

А, чтоб вам, в ярости подумал Тирион. После этой судебной комедии казнь будет почти облегчением.

Вечером, когда он сидел на окне и пил вино, за дверью послышались голоса. Сир Киван явился за ответом, подумал Тирион, но вошел к нему не дядя.

Тирион встал и отвесил принцу Оберину насмешливый поклон.

— Разве судьям разрешается посещать подсудимых?

— Принцам разрешается все. Так я по крайней мере сказал вашей страже, — ответил, садясь, Красный Змей.

— Мой отец будет недоволен.

— Довольство Тайвина Ланнистера никогда меня особенно не заботило. Что вы пьете — дорнийское?

— Борское.

— Красная водица, — скривился Оберин. — Вы его правда отравили?

— Нет. А вы?

— Острый язык — это свойство всех карликов? — улыбнулся принц. — Кое-кто всерьез намерен его вырезать.

— Вы не первый, кто говорит мне об этом. Возможно, мне самому следовало бы его вырезать — слишком много хлопот он мне доставляет.

— Я заметил. Пожалуй, я тоже выпью выжатого лордом Редвином виноградного сока.

— Как хотите. — Тирион налил ему вина.

Принц прополоскал им рот и проглотил.

— Ладно, сойдет. Завтра я пришлю вам нашего крепкого дорнийского. Знаете, я нашел ту белокурую шлюху, о которой говорил вам.

— Значит, вы побывали у Катаи?

— У Катаи я спал с одной чернокожей, Алаяйей — так ее, кажется, зовут. Она превосходна, несмотря на исполосованную спину. Но шлюха, которую я упомянул, это ваша сестра.

— Она уже спала с вами? — ничуть не удивившись, спросил Тирион.

— Нет еще, — засмеялся принц, — но переспит, если я соглашусь на ее цену. Она даже на брак намекала. Ее величеству нужен новый муж — кто же лучше подходит для этого, чем принц Дорнийский. Эллария полагает, что надо соглашаться. Одна мысль о Серсее в нашей постели делает эту негодницу мокрой. И при этом нам даже карликов грош платить не придется. Все, что нужно от меня вашей сестре, — это одна голова, чуть больше обыкновенной и лишенная носа.

— И что же? — спросил Тирион.

Оберин, поболтав вино в чаше, начал издалека:

— Когда Молодой Дракон в стародавние времена покорил Дорн и взял Солнечное Копье, он поставил над нами лорда Хайгарденского. Этот Тирелл со своей свитой разъезжал от замка к замку, выискивая мятежников и заботясь о том, чтобы мы не вставали с колен. Нагрянув в очередной замок, он жил там, как у себя дома, около месяца, а потом перебирался в следующий. Он выгонял хозяев из собственных покоев и спал в их постелях. Однажды он улегся под тяжелым бархатным балдахином, а рядом висел шнур от колокола на случай, если ему понадобится женщина. Этому лорду Тиреллу очень нравились дорнийки, и кто его за это упрекнет? Он дернул за шнур, и балдахин вдруг раздался, и на лорда упали сто красных скорпионов. Его смерть послужила искрой, пожар от которой охватил весь Дорн, за две недели сведя на нет все победы Молодого Дракона. Мы встали с колен и вновь обрели свободу.

— Я знаю эту историю. Что же из нее следует?

— Да ничего. Если бы я нашел такой шнур у собственной постели и вздумал за него дернуть, я предпочел бы увидеть скорпионов, нежели королеву во всей ее прекрасной наготе.

— Тут мы с вами сходимся, — усмехнулся Тирион.

— Еще бы. А ведь мне есть за что благодарить вашу сестру. Если бы не ее обвинение, вместо вас, возможно, судили бы меня. — Глаза принца искрились весельем. — Кто же лучше разбирается в ядах, чем Красный Змей Дорнийский? У кого больше причин держать Тиреллов подальше от трона? Если следовать дорнийскому закону, после смерти Джоффри Железный Трон должен был бы перейти к его сестре Мирцелле, которая благодаря вам помолвлена с моим племянником.

— Дорнийский закон здесь неприменим. — Тирион был рад отвлечься от собственных забот, чтобы обсудить вопросы престолонаследия. — Мой отец коронует Томмена, можете не сомневаться.

— Если он коронует его в Королевской Гавани, это не значит, что мой брат не сможет короновать Мирцеллу в Солнечном Копье. Неужели ваш отец завяжет войну с вашей племянницей от имени вашего племянника? Или ваша сестра? — Принц пожал плечами. — Возможно, мне все-таки следует жениться на Серсее при условии, что она поддержит свою дочь против своего сына. Как вы думаете, пойдет она на это?

Никогда, хотел сказать Тирион, но это слово застряло у него в горле. Серсею всегда возмущало, что ее отстраняют от власти по причине ее пола. Если бы дорнийский закон применялся у них на западе, она была бы полноправной наследницей Бобрового Утеса. Они с Джейме близнецы, но Серсея явилась на свет первой. Поддержав право Мирцеллы, она поддержала бы собственное право.

— Не знаю, кого выбрала бы сестра — Мирцеллу или Томмена, — признался Тирион, — да это и не важно. Отец все равно не позволит ей выбирать.

— Ваш отец не вечен.

Оберин сказал это так, что у Тириона стали дыбом волосы на затылке. Он снова вспомнил Элию и то, что сказал ему принц, когда они ехали через покрытое пеплом поле. Ему нужна голова, отдавшая приказ, а не только рука, державшая меч.

— Неразумно вести столь крамольные речи в Красном Замке, мой принц. Маленькие пташки могут услышать вас.

— Пусть их слушают. Разве это крамола — сказать, что человек смертен? Валор моргулис, как говорилось в старой Валирии: все люди смертны. И Рок, постигший их, доказал истинность этих слов. — Дорниец подошел к окну и посмотрел в ночь. — Я слышал, свидетелей у вас нет.

— Я надеялся, что один взгляд на мое славное лицо убедит вас всех в моей невиновности.

— Ошибаетесь, милорд. Жирный Розан полностью убежден, что вы виновны, и намерен добиться вашей смерти. Он уже с полсотни раз напоминал нам, что его драгоценная Маргери тоже пила из той чаши.

— Ну а вы? — спросил Тирион.

— Люди редко бывают такими, какими кажутся. У вас вид до того злодейский, что я уверен: вы ни в чем не виноваты. Однако вас вероятнее всего осудят. Правосудие по эту сторону гор торжествует не часто. Элия, Эйегон и Рейенис так его и не дождались, почему же оно должно осуществиться в вашем случае? Быть может, настоящего убийцу Джоффри сожрал медведь — в Королевской Гавани это, похоже, не редкость. Хотя нет, я перепутал — тот медведь обитает в Харренхолле.

— Вот мы, значит, во что играем? — Тирион потер нос. Что он потеряет, если скажет Оберину правду? — В Харренхолле действительно есть медведь, и он в самом деле сожрал сира Амори Лорха.

— Как печально для сира Амори — и для вас тоже. Неужели все безносые так плохо лгут?

— Я не лгу. Это сир Амори вытащил принцессу Рейенес из-под кровати ее отца и заколол. С ним были солдаты, но их имен я не знаю. — Тирион подался вперед. — А сир Григор Клиган разбил голову принца Эйегона о стену, а после изнасиловал вашу сестру Элию, не смыв с рук крови и мозгов ее сына.

— Никак, кто-то из Ланнистеров сказал наконец правду? — холодно улыбнулся принц. — Приказ исходил от вашего отца, не так ли?

— Нет, — не задумываясь, солгал Тирион, сам не понимая, зачем он это сделал.

Дорниец вскинул свою тонкую черную бровь.

— Какой образцовый сын — и какая неуклюжая ложь. Ведь это лорд Тайвин представил детей моей сестры королю Роберту, завернутыми в красные ланнистерские плащи.

— Вам лучше обсудить это с ним самим. Он был здесь, а я жил в Утесе и в детской невинности своей думал, что штучка у меня между ног нужна только затем, чтобы сикать.

— Но теперь вы тоже здесь, и в весьма затруднительном положении, сказал бы я. Мне ваша невиновность представляется столь же очевидной, как шрам на вашем лице, но это вас не спасет, как не спасет и ваш отец. А вот я мог бы.

— Вы? — воззрился на него Тирион. — Вы один из моих судей — как же вы можете спасти меня?

— Не как ваш судья. Как ваш боец.

Джейме

В белой комнате на белом столе лежала белая книга.

Комната, круглая, с выбеленными стенами, была увешана белыми шерстяными коврами. Она занимала первый этаж башни Белый Меч, стройного сооружения в четыре этажа, а башня стояла в выходящем на залив углу замковой стены. В подвале ее хранились доспехи и оружие, на втором и третьем этажах размещались спальные каморки шести братьев Королевской Гавани.

Одну из этих клетушек восемнадцать лет занимал он сам, но нынче утром он перенес свои вещи на верхний этаж, весь отданный под покои лорда-командующего. Эти комнаты, скромные, хотя и просторные, находились выше крепостной стены, и из них открывался вид на море. Джейме находил приятным и вид, и все остальное.

Сам бледный, как эти беленые стены, он сидел над книгой в своем облачении королевского гвардейца и ожидал своих братьев. На бедре у него висел длинный меч — но не с той стороны. Прежде Джейме всегда носил его слева, чтобы доставать из ножен правой рукой. Этим утром он перевесил меч на правый бок, чтобы таким же манером действовать левой, но там вес клинка казался непривычным, а когда он попытался обнажить меч, это вышло у него неловко и неестественно. Одежда тоже плохо сидела на нем. Он надел то, что полагалось носить зимой, — камзол и бриджи из выбеленной шерсти и тяжелый белый плащ, но все это болталось на нем, как на пугале.

Свои дни Джейме проводил в зале суда, держась позади всех. Тирион либо не видел его, либо не узнавал. Оно и неудивительно. Джейме не узнавала теперь половина двора, и в собственной семье он тоже стал чужим. Сын его умер, отец от него отказался, а сестра… она больше ни разу не оставалась с ним наедине после того первого дня в септе, где среди свечей лежал Джоффри. Даже когда похоронная процессия отправилась с телом короля к гробнице в Великой Септе Бейелора, Серсея держалась на почтительном расстоянии.

Он еще раз оглядел Круглую Палату. Белые гобелены на стенах, белый щит и два скрещенных меча над очагом. Стул из старого черного дуба с подушками из выбеленной коровьей кожи, протершейся почти до дыр. Это Барристан Смелый истер ее своим костлявым задом, а до него — Герольд Хайтауэр, принц Эйемон Драконий Рыцарь, сир Раэм Редвин, Дарри-Демон, сир Дункан Высокий и Алин Коннигтон, Бледный Грифон. Как мог Цареубийца затесаться в столь избранное общество.

Однако он здесь.

Сам стол был сделан из бледного, как кость, старого чардрева и имел вид огромного щита, поддерживаемого тремя белыми жеребцами. По традиции лорд-командующий сидел во главе щита, а братья рассаживались по трое с каждой стороны в тех редких случаях, когда все семеро собирались вместе. Лежащая перед Джейме книга насчитывала два фута в длину и полтора в ширину. Тысяча ее страниц из тонкого белого пергамента была заключена в белый кожаный переплет с золотыми петлями и застежками. Она именовалась Книгой Братьев, но в обиходе звалась просто Белой Книгой.

В Белой Книге содержалась история Королевской Гвардии. Каждый рыцарь, когда-либо служивший в ней, имел свою страницу, где записывалось его имя и совершенные им подвиги. В левом верхнем углу каждой страницы был нарисован яркими красками щит, который носил рыцарь ко времени своего избрания, в правом нижнем углу изображался белый, девственно чистый щит Королевской Гвардии. Все верхние щиты были разными, все нижние — одинаковыми. В промежутке между ними вписывались этапы жизни и службы каждого гвардейца. Рисунки выполнялись септонами, присылаемыми трижды в год из Великой Септы Бейелора, ведение же записей входило в обязанности лорда-командующего.

Теперь это стало обязанностью Джейме. Вернее, станет, когда он выучится писать левой рукой. Белая Книга порядком запущена. В нее следует внести сведения о смерти сира Мендона Мура и сира Престона Гринфилда и о недолгой, но кровавой службе Сандора Клигана. Кроме того, надо завести новые страницы для сира Бейлона Сванна, сира Осмунда Кеттлблэка и Рыцаря Цветов. И пригласить септона, чтобы он нарисовал их щиты.

Предшественником Джейме на посту лорда-командующего был сир Барристан Селми. Вот и его щит с гербом дома Селми: три желтые пшеничные копны на коричневом поле. Джейме позабавило, хотя и не удивило то, что сир Барристан перед уходом из замка выбрал время внести в книгу запись о собственной отставке.

«Сир Барристан из дома Селми. Первенец сира Лионеля Селми из Колосьев. Служил оруженосцем у сира Манфреда Сванна. Заслужил прозвище «Смелый» на десятом году, явившись в чужих доспехах как таинственный рыцарь на турнир в Черной Гавани, где был побежден и разоблачен Дунканом, Принцем Стрекоз. Посвящен в рыцари на шестнадцатом году королем Эйегоном V Таргариеном, проявив чудеса доблести как таинственный рыцарь на зимнем турнире в Королевской Гавани, где победил принца Дункана Малого и сира Дункана Высокого, лорда-командующего Королевской Гавани. Убил Мейелиса-Чудище, последнего из самозванцев Черного Пламени, на поединке во время Войны Девятигрошовых Королей. Победил Лормелла Длинное Копье и Седрика Шторма, Бастарда из Бронзовых Врат. Призван в Королевскую Гвардию на двадцать третьем году лордом-командующим сиром Герольдом Хайтауэром. Защищал проход от всех охотников на турнире Серебряного Моста. Одержал победу в общей схватке на турнире у Девичьего Пруда. Доставил короля Эйериса II в безопасное место во время Синедольского Мятежа, несмотря на полученную в грудь рану от стрелы. Отомстил за убийство своего собрата, сира Гвейна Тощего. Спас Жиенну Сванн и ее септу от разбойников Королевского леса, победив Саймона Тойна и Улыбчивого Рыцаря и убив первого из них. На Староместском турнире победил и разоблачил таинственного рыцаря Черного Щита, сказавшегося бастардом из Вышеземья. Единственный победитель на турнире лорда Стеффона в Штормовом Пределе, где ссадил с коней лорда Роберта Баратеона, принца Оберина Мартелла, лорда Лейтона Хайтауэра, лорда Джона Коннигтона, лорда Ясона Маллистера и принца Рейегара Таргариена. Ранен стрелой, копьем и мечом в Битве при Трезубце, сражаясь вместе со своими собратьями на стороне Рейегара, принца Драконьего Камня. Помилован и назначен лордом-командующим Королевской Гвардией королем Робертом I Баратеоном. Состоял в почетном карауле, доставившем леди Серсею из дома Ланнистеров в Королевскую Гавань на свадьбу с королем Робером. Возглавил атаку на Старый Вик во время мятежа Бейлона Грейджоя. Стал победителем турнира в Королевской Гавани на пятьдесят седьмом году. Уволен со службы королем Джоффри I Баратеоном на шестьдесят первом году по причине преклонного возраста».

Первая часть истории сира Барристана была начертана крупным почерком сира Герольда Хайтауэра, заключительная же, начиная с ранений при Трезубце, — более мелким и изящным письмом самого Селми.

Запись о самом Джейме по сравнению с предыдущей выглядела куцей.

«Сир Джейме из дома Ланнистеров. Первенец лорда Тайвина и леди Джоанны из Бобрового Утеса. Сражался против разбойников Королевского леса в качестве оруженосца лорда Самнера Кракехолла. Посвящен в рыцари на пятнадцатом году сиром Эртуром Дейном из Королевской Гвардии за доблесть в бою. Призван в Королевскую Гвардию на пятнадцатом же году королем Эйерисом II Таргариеном. Во время взятия Королевской Гавани убил короля Эйериса у подножия Железного Трона. С тех пор известен как Цареубийца. Прощен за свое преступление королем Робертом I Баратеоном. Состоял в почетном карауле, доставившем его сестру леди Серсею Ланнистер в Королевскую Гавань на свадьбу с королем Робером. Победитель турнира, устроенного в Королевской Гавани по случаю их свадьбы».

Вся его жизнь, изложенная таким образом, казалась серой и незначительной. Сир Барристан мог бы упомянуть хотя бы о нескольких других его турнирных победах. А сир Герольд мог бы добавить еще пару слов о том, как он отличился во время разгрома сиром Эртуром Дейном Братства Королевского леса. Он, как-никак, спас жизнь лорду Самнеру, не дав Пузатому Бену размозжить ему голову, хотя сам разбойник от него ушел. И выдержал поединок с Улыбчивым Рыцарем, хотя в конце концов того убил сир Эртур. Что за бой это был и что за противник! Улыбчивый Рыцарь был безумцем, в равной мере наделенным жестокостью и рыцарской честью и не ведавшим, что такое страх. И Дейн со своим Мечом Зари… Меч разбойника к концу боя стал таким зазубренным, что сир Эртур остановился и позволил ему взять новый. «Мне нужен твой белый меч», — заявил рыцарь-разбойник, получивший уже с дюжину ран и истекающий кровью. «Тогда возьми его, сир», — ответил сир Эртур и добил его.

Мир в те дни был проще, подумал Джейме, и человек тоже, а мечи делались из лучшей стали. Не потому ли, что ему тогда было пятнадцать лет? Теперь они все мертвы: Меч Зари и Улыбчивый Рыцарь, Белый Бык и принц Ливен, сир Освелл Уэнт со своим черным юмором, серьезный Джон Дарри, Саймон Тойн и вся его шайка, старый рубака Самнер Кракехолл. И тот мальчик, который звался Джейме Ланнистером. Когда же он умер? Когда надел белый плащ или позже, когда перерезал глотку Эйерису? Тот мальчик хотел стать сиром Эртуром Дейном, но где-то по дороге превратился в Улыбчивого Рыцаря.

Услышав, как открылась дверь, он закрыл Белую Книгу и встал навстречу своим братьям. Первым пришел сир Осмунд Кеттлблэк. Он ухмыльнулся Джейме, словно старому товарищу по оружию.

— Сир Джейме, если б вы в тот день выглядели таким же образом, я бы вас сразу узнал.

— Вот как? — Джейме в этом сомневался. Его искупали и побрили, и он, глядя в зеркало, не видел больше того человека, который путешествовал по речным землям вместе с Бриенной… но и себя не видел. Он исхудал, щеки ввалились, под глазами появились морщины — он стал похож на старика. — Займите ваше место, сир.

Кеттлблэк повиновался. В комнату стали входить другие братья.

— Сиры, — осведомился Джейме, когда собрались все пятеро, — кто охраняет короля?

— Мои братья сир Осни и сир Осфрид, — ответил Кеттлблэк.

— И мой брат сир Гарлан, — добавил Рыцарь Цветов.

— Можно ли на них положиться?

— Да, милорд.

— Тогда садитесь. — Это были освященные обычаем слова. Королевские гвардейцы, прежде чем собраться вместе, должны обеспечить безопасность короля.

Сир Борос и сир Меррин сели справа, оставив между собой пустой стул для сира Ариса Окхарта, находящегося в Дорне. Сир Осмунд, сир Бейлон и сир Лорас заняли места слева от Джейме. Старые отдельно, новые отдельно. Имеет ли это какое-то особое значение? В истории Королевской Гавани бывали времена, когда в ней происходил раскол, особенно острый во время Танца Драконов. Неужели и ему, Джейме, следует опасаться чего-то подобного?

Он странно чувствовал себя на месте лорда-командующего, где столько лет восседал Барристан Смелый, а его увечье делало это еще более странным. Тем не менее это его место и его Королевская Гвардия. Семеро рыцарей Томмена.

С Меррином Трантом и Боросом Блаунтом Джейме служил долго. Бойцы они неплохие, но Трант хитер и жесток, а Блаунт — напыщенный ворчун. Сир Бейлон Сванн лучше соответствует своему плащу, а Лорас предположительно представляет собой истое воплощение рыцарского духа. Пятый, Осмунд Кеттлблэк, Джейме незнаком.

Что-то сказал бы сир Эртур Дейн об этом собрании? «Как случилось, что Королевская Гвардия пала так низко?» — вероятнее всего, спросил бы он. «Это моих рук дело, — пришлось бы ответить Джейме. — Это я открыл дверь, а когда в нее поползли гады, и не сделал ничего, чтобы воспрепятствовать им».

— Король умер, — начал Джейме. — Сын моей сестры, тринадцатилетний мальчик, убит на собственном свадебном пиру в собственном чертоге. Все пятеро из вас там присутствовали, все пятеро охраняли его. Тем не менее он мертв. — Джейме помолчал, ожидая какого-то отклика, но ни один из них не издал ни звука. Ему показалось, что юный Тирелл сердит, а Бейлон Сванн пристыжен. Остальные трое выказывали полное безразличие. — Это сделал мой брат? — напрямик спросил Джейме. — Это Тирион отравил моего племянника?

Сир Бейлон беспокойно поерзал на сиденье, сир Борос сжал руку в кулак, сир Осмунд лениво пожал плечами. Меррин Трант, наконец, ответил:

— Он наливал вино в чашу Джоффри — тогда-то он, наверно, и бросил туда яд.

— Вы уверены, что яд был именно в вине?

— В чем же еще? — сказал сир Борос. — Бес вылил остаток вина на пол — зачем ему было это делать, если не ради избавления от улики, доказывающей его вину.

— Он знал, что вино отравлено, — добавил сир Меррин.

— Бес на помосте был далеко не один, — нахмурился сир Бейлон. — Пир к этому времени был в разгаре, и люди постоянно вставали, менялись местами, выходили за нуждой, слуги сновали взад-вперед… король с королевой только что разрезали свадебный пирог, и все смотрели только на этих трижды проклятых голубей. О чаше никто и не думал.

— Кто еще был на помосте? — спросил Джейме.

— Семьи короля и королевы, — ответил сир Меррин, — великий мейстер Пицель, верховный септон…

— Вот вам и отравитель, — с ехидной улыбкой вставил сир Осмунд. — Слишком уж он елейный, этот святой старец. Мне он никогда не нравился.

— Нет, — возразил, не отозвавшись на его шутку, Рыцарь Цветов. — Отравительница — Санса Старк. Вы все забываете, что моя сестра тоже пила из этой чаши. Санса Старк была единственной особой в зале, имевшей причину желать смерти как Маргери, так и королю. Бросив яд в свадебную чашу, она надеялась покончить с ними обоими. Зачем ей было убегать, если она невиновна?

А паренек-то прав. Быть может, Тирион в самом деле не виноват. Но что толку, если Санса пропала бесследно. Возможно, Джейме следует самому ее поискать. Для начала неплохо бы узнать, как она выбралась из замка. У Вариса могут быть соображения по этому поводу — никто не знает Красный Замок лучше евнуха.

Но с этим можно подождать — сейчас у Джейме есть более неотложные дела. «Ты говоришь, что ты лорд-командующий, — сказал ему отец, — исполняй же свой долг». Эти пятеро — не те братья, которых бы он себе выбрал, но других у него нет, и пришло время прибрать их к рукам.

— Кто бы ни совершил это, — сказал он, — Джоффри умер, и Железный Трон перешел к Томмену. Я желаю, чтобы он сидел на этом троне до тех пор, пока волосы у него не побелеют и зубы не выпадут — и произойти это должно не от яда. — Джейме повернулся к сиру Боросу. За последние годы тот располнел, но широкая кость это скрадывала. — По вас, сир Борос, видно, что вы любите покушать. Отныне вы будете пробовать все, что ест или пьет Томмен.

Сир Осмунд засмеялся, Рыцарь Цветов улыбнулся, но сам сир Борос сделался багровым, как свекла.

— Я не слуга, пробующий блюда! Я рыцарь Королевской Гвардии!

— Как это ни печально. — Серсее не следовало срывать с этого человека белый плащ, но отец только усугубил позор Бороса, вернув ему плащ снова. — Сестра рассказала мне, с какой готовностью вы сдали Томмена наемникам. Надеюсь, горох и морковка вам столь грозными не покажутся. Пока ваши собратья упражняются во дворе с мечом, вы можете упражняться с ложкой. Томмен любит яблочные пирожные — смотрите, чтобы какие-нибудь наемники их не похитили.

— И вы смеете говорить со мной подобным образом? Вы?!

— Вы должны были умереть прежде, чем позволить взять Томмена в плен.

— Как умерли вы, защищая Эйериса? — Сир Борос встал, сжимая рукоять меча. — Это… это невыносимо. Вам самому следует пробовать пищу короля — на что еще годен калека?

— Согласен, — улыбнулся Джейме, — я столь же непригоден для защиты короля, как и вы. Обнажите же меч, в который вы так вцепились, и посмотрим, на что годятся две ваши руки против моей одной. В итоге кто-нибудь из нас падет мертвым. И Королевской Гвардии это будет только на пользу. — Он встал. — Если же у вас другие намерения, вы можете вернуться к вашим обязанностям.

Сир Борос смачно плюнул под ноги Джейме и вышел, так и не обнажив меча.

Хорошо иметь дело с трусами. Сир Борос даже в свои годы, при своей полноте и будучи весьма заурядным воином, мог бы изрубить его в куски. Но Борос этого не знает, и остальные тоже знать не должны. Они боятся человека, которым Джейме был, — человека, которым он стал, они могут только жалеть.

Джейме снова сел и сказал:

— Сир Осмунд, вас я не знаю и нахожу это странным. Я часто сражался на турнирах и ратных полях во всех Семи Королевствах. Мне известен каждый межевой рыцарь, вольный всадник и возомнивший о себе оруженосец, когда-либо выезжавший на ристалище. Как же так случилось, что я ни разу не слышал о вас, сир Осмунд?

— Не могу знать, милорд, — ответствовал сир Осмунд с широкой улыбкой, как будто они с Джейме были старые соратники, играющие в какую-то веселую игру. — Я солдат, а не рыцарь, выступающий на турнирах.

— Где вы служили до того, как вас отыскала моя сестра?

— И там и сям, милорд.

— Я бывал в Староместе на юге и в Винтерфелле на севере, бывал в Ланниспорте на западе и в Королевской Гавани на востоке, но ни Там, ни Сям мне бывать не случалось. — Джейме, за неимением пальца, протянул свой обрубок к самому крючковатому носу сира Осмунда. — Я спрашиваю: где вы служили?

— На Ступенях, на Спорных Землях — там всегда дерутся. Я состоял в отряде Славных Кавалеров. Мы сражались то за Лисс, то за Тирош.

За тех, кто вам платил.

— Как вы стали рыцарем?

— На поле брани.

— Кто посвятил вас?

— Сир Роберт… Стоун. Теперь его уже нет в живых, милорд.

— Еще бы. — Этот сир Роберт, должно быть, какой-нибудь бастард из Долины, служивший наемником на Спорных Землях. Если он вообще существовал, а не состряпан сиром Осмундом из покойного короля и крепостной стены[4]. О чем только думала Серсея, облачая в белый плащ такого, как Кеттлблэк?

Впрочем, он хотя бы знает, как держать меч и щит. Наемники редко бывают порядочными людьми, но поневоле должны приобрести некоторое воинское мастерство, чтобы остаться в живых.

— Прекрасно, сир, — сказал Джейме. — Вы можете идти.

Кеттлблэк вышел вразвалку, с той же ухмылкой на лице.

— Сир Меррин, — улыбнулся Джейме, обращаясь к угрюмому рыжеволосому рыцарю с мешками под глазами. — Я слышал, Джоффри пользовался вами, чтобы наказать Сансу Старк. — Он повернул к Транту Белую Книгу. — Прошу вас, найдите здесь обет, предписывающий нам бить женщин и детей.

— Я исполнял приказ его величества. Мы даем обет повиноваться ему.

— Вам представляется хороший случай поупражняться в повиновении. Моя сестра — королева-регентша, мой отец — десница короля, я сам — ваш лорд-командующий. Повинуйтесь нам и никому другому.

— Вы приказываете нам не подчиняться королю? — упрямо осведомился сир Меррин.

— Королю восемь лет. Ваш первый долг — охранять его, в том числе и от него самого. Пользуйтесь той неприглядной вещью, что помещается внутри вашего шлема. Если Томмен попросит вас оседлать ему коня, повинуйтесь ему. Если он прикажет убить этого коня, обратитесь ко мне.

— Слушаюсь, милорд.

— Можете идти. — Джейме перешел к следующему. — Сир Бейлон, я часто наблюдал за вами на турнирах и сражался в общих схватках как заодно с вами, так и против вас. Мне сказали также, что в битве на Черноводной вы проявили доблесть на меньше ста раз. Ваше присутствие делает честь Королевской Гвардии.

— Я почитаю за честь состоять в ней, — несколько настороженно ответил сир Бейлон.

— Я задам вам только один вопрос. Вы служили нам верно, это так… но Варис сказал мне, что ваш брат воевал сначала у Ренли, затем у Станниса, а ваш лорд-отец решил вовсе не созывать свои знамена и всю войну просидел за стенами Стонхельма.

— Мой отец стар, милорд. Ему далеко за сорок, и его боевые дни позади.

— А брат?

— Доннел в битве был ранен и сдался сиру Элвуду Харту. Потом его выкупили, и он присягнул королю Джоффри, как много других пленников.

— Так-то оно так, но все же… Ренли, Станнис, Джоффри, Томмен… как это он пропустил Бейлона Грейджоя и Робба Старка? Он мог бы стать первым рыцарем в государстве, присягнувшим на верность всем шести королям.

Смущение сира Бейлона бросалось в глаза.

— Доннел заблуждался, но теперь он человек Томмена — даю вам слово.

— Меня заботит не сир Доннел Постоянный, а вы. — Джейме подался вперед. — Что будет, если сир Доннел отдаст свой меч очередному узурпатору и однажды ворвется в наш тронный зал, а вы, весь в белом, окажетесь между королем и родным братом. Как поступите вы тогда?

— Этого никогда не случится, милорд.

— Со мной случилось.

Сванн вытер пот белым рукавом.

— Вам нечего ответить?

— Милорд… я клянусь моим мечом, моей честью, именем моего отца, что не поступлю так, как вы.

— Хорошо, — засмеялся Джейме. — Ступайте… и посоветуйте сиру Доннелу добавить флюгер к своему гербу.

Джейме и Рыцарь Цветов остались наедине.

Сир Лорас, стройный, как меч, одетый в белоснежный полотняный камзол и белые шерстяные бриджи, был опоясан золотым поясом, и золотая роза скрепляла его шелковый плащ. Мягкие каштановые локоны падали ему на плечи, карие глаза смотрели дерзко. Он полагает, что это турнир и его только что вызвали на ристалище.

— Семнадцать — и уже рыцарь Королевской Гвардии, — сказал Джейме. — Вы должны этим гордиться. Принц Эйемон Драконий Рыцарь тоже поступил в Гвардию семнадцати лет — вам это известно?

— Да, милорд.

— А известно ли вам, что мне в ту пору было всего пятнадцать?

— И это мне известно, милорд, — улыбнулся юноша.

Джейме не понравилась его улыбка.

— Я был лучше вас, сир Лорас. Выше ростом, сильнее и проворнее.

— Но это было давно, милорд.

Джейме не удержался от смеха. Что за чушь, Тирион немилосердно высмеял бы его, если бы слышал, как он препирается с этим мальчишкой.

— Да, сир, с тех пор я стал старше и мудрее. Вам не мешало бы поучиться у меня.

— Как учились вы у сира Бороса и сира Меррина?

Стрела вонзилась слишком близко от цели.

— Я учился у Белого Быка и Барристана Смелого, — отрезал Джейме. — Учился у сира Эртура Дейна, Меча Зари, который мог перебить всех вас пятерых левой рукой, правой помогая себе мочиться. Учился у принца Ливена Дорнийского, сира Освелла Уэнта и сира Джонотора Дарри, которые все были славные воины.

— Теперь они все мертвы.

Он — это я, внезапно понял Джейме. Я говорю с прежним собой — та же петушиная надменность, то же дутое рыцарство. Вот что бывает, когда достигаешь слишком больших успехов в слишком юном возрасте.

В таких случаях, как в фехтовании, иногда полезно испробовать другой прием.

— Говорят, что в битве вы сражались великолепно… почти так же хорошо, как призрак лорда Ренли рядом с вами. Рыцарь Королевской Гвардии не должен иметь секретов от своего лорда-командующего. Скажите мне, сир: кто бился в доспехах Ренли?

Лорас ответил не сразу, но потом, как видно, вспомнил свои обеты и сказал:

— Мой брат. Ренли был выше меня и шире в груди. Мне его доспехи оказались велики, а Гарлану пришлись впору.

— А кто придумал этот маскарад — вы или он?

— Это предложил лорд Мизинец. Он сказал, что это сильно напугает невежественных латников Станниса.

— И напугало. — Притом не только солдат, а многих рыцарей и лордов. — Ну что ж, певцам вы дали богатую пищу для стихоплетства, это чего-нибудь да стоит. А что вы сделали с Ренли?

— Я похоронил его своими руками на месте, которое он указал мне, когда я еще был оруженосцем в Штормовом Пределе. Там его никто не найдет и не потревожит его покой. — Лорас взглянул на Джейме с вызовом. — Я клянусь защищать короля Томмена всеми своими силами и отдать за него жизнь, если понадобится. Но Ренли я не предам никогда, ни словом, ни делом. Это ему следовало стать королем. Он был лучшим из них.

Разве что лучше всех одетым, подумал Джейме, но промолчал. Как только разговор зашел о Ренли, всю надменность Лораса как рукой сняло. Он отвечал правдиво. Он горд, дерзок, и дерьма в нем предостаточно, но он не лжец. Пока еще нет.

— Вам виднее. Еще одно, и вы можете вернуться к своим обязанностям.

— Да, милорд?

— Бриенна Тарт все еще содержится в башне.

Юноша стиснул рот.

— Темница ей бы больше подошла.

— Вы уверены, что она заслуживает темницы?

— Она заслуживает смерти. Я говорил Ренли, что женщине не место в Радужной Гвардии. Схватку она выиграла хитростью.

— Я знал и другого рыцаря, который не чурался хитрости. Однажды он выехал на кобыле, которая была в охоте, против соперника, сидевшего на норовистом жеребце. А какую хитрость использовала Бриенна?

Сир Лорас покраснел.

— Она прыгнула… впрочем, не важно. Она победила, отдаю ей должное, и его величество накинул ей на плечи радужный плащ. А она его убила. Или позволила убить.

— В этом «или» заключается большая разница. — (Разница между моим преступлением и позором Бороса Блаунта.)

— Она поклялась защищать его. Сир Эммон Кью, сир Робар Ройс, сир Пармен Крейн тоже дали такую клятву. Как мог кто-то причинить ему вред, когда она была в шатре, а другие несли стражу снаружи? Если только они не были замешаны.

— Вас на свадебном пиру было пятеро, — заметил Джейме. — Как мог Джоффри умереть, если вы не были в этом замешаны?

Сир Лорас, напружинившись, поднялся с места.

— Мы ничего не смогли сделать.

— Женщина говорит то же самое. И оплакивает Ренли так же, как и вы. Я по Эйерису не горевал, могу вас уверить. Бриенна страшна с виду и упряма как ослица, но солгать у нее ума не хватит, а ее преданность превышает всякое разумение. Она поклялась, что доставит меня в Королевскую Гавань, и вот я здесь. А то, что я потерял руку… это такая же моя вина, как и ее. Вспоминая, как она меня защищала, я не сомневаюсь, что она дралась бы за Ренли до последнего вздоха, если бы было с кем драться. Но с тенью? — Джейме покачал головой. — Обнажите свой меч, сир Лорас, и покажите, как вы сражались бы с тенью. Мне хочется на это посмотреть.

Сир Лорас не шелохнулся.

— Она бежала. Они с Кейтилин Старк бросили его, залитого кровью, и бежали. Зачем они это сделали, если не были виноваты? — Он уставился в стол. — Ренли доверил мне авангард — в противном случае это я помогал бы ему облачаться в доспехи. Он часто оказывал мне эту честь. Мы… мы помолились с ним вместе той ночью, и я оставил его с ней. Сир Пармен и сир Эммон охраняли шатер, и сир Робар Ройс тоже там был. Сир Эммон поклялся, что это Бриенна… хотя…

— Да? — сказал Джейме, чувствуя сомнение.

— Его ворот был разрублен одним ударом, стальной латный ворот. Доспехи у Ренли были из наилучшей стали. Как она могла это сделать? Я сам пробовал и знаю, что это невозможно. Она чудовищно сильна для женщины, но даже Горе для этого понадобился бы тяжелый топор. И зачем одевать его в доспехи, а потом резать ему горло? Но если это не она… как тень могла это сделать?

— Спросите ее. — Джейме принял решение. — Ступайте к ней. Задайте ей свои вопросы и выслушайте ее ответы. Если вы останетесь убеждены в том, что лорда Ренли убила она, я позабочусь, чтобы она понесла за это наказание. Вам решать. Либо обвините ее, либо освободите. Я прошу лишь, чтобы вы судили ее беспристрастно, руководствуясь вашей рыцарской честью.

— Хорошо. Я буду честен.

— Тогда я более вас не задерживаю.

Юноша пошел к двери, но оглянулся.

— Ренли находил нелепой эту женщину, надевшую на себя кольчугу и притворяющуюся рыцарем.

— Если бы он видел ее в розовом атласе и мирийских кружевах, он переменил бы мнение.

— Я спросил его, зачем же он приблизил ее к себе, если она кажется ему столь неприглядной. Он ответил, что все другие рыцари хотели от него замков, почестей или золота, а Бриенна хочет одного: умереть за него. Когда я увидел его в луже крови, увидел, что она бежала, а трое других невредимы… Но если она невинна, значит, Робар и Эммон… — Договорить он не смог.

Джейме не стал останавливаться на этой стороне дела.

— На вашем месте я бы сделал то же самое, сир, — солгал он, не моргнув глазом, и Лорас явно остался благодарен ему за эту ложь.

Юноша ушел, и лорд-командующий остался один в белой комнате. Странное дело. Рыцарь Цветов, потеряв Ренли, так обезумел от горя, что зарубил двух своих собратьев, а вот ему, Джейме, даже в голову не пришло убить этих пятерых, не сумевших спасти Джоффри. А ведь он был моим сыном… Кто же я такой, если моя единственная рука не поднялась отомстить за собственную плоть и кровь? Надо было убить по крайней мере сира Бороса, чтобы избавиться от него.

Джейме, взглянув на свой обрубок, скорчил гримасу. С этим надо что-то делать. Если сир Джаселин Байвотер носил железную руку, он должен носить золотую. Возможно, Серсее понравится золотая рука, которая будет ласкать ее золотистые волосы и крепко прижимать ее к Джейме.

Но рука подождет. Сначала надо уладить другие дела и уплатить другие долги.

Санса

Трап, ведущий на бак, был крутым и неоструганным, поэтому Санса оперлась на руку Лотора Брюна. Сира Лотора, напомнила она себе: этот человек был посвящен в рыцари за доблесть в битве на Черноводной. Хотя ни один настоящий рыцарь не надел бы на себя эти залатанные бурые бриджи, обшарпанные сапоги и облезлый кожаный кафтан. Брюн, крепко сбитый мужчина с квадратным лицом, приплюснутым носом и шапкой спутанных седых волос на голове, разговорчивостью не отличался. Он был сильнее, чем казался с виду, и взметнул Сансу наверх так, будто она весила не больше перышка.

Перед носом «Сардиньего короля» тянулся голый каменистый берег, продутый ветром и негостеприимный. Но даже и такой он представлял собой отрадное зрелище. Недавний шторм унес их в открытое море, и волны так швыряли галею, что Санса уже приготовилась пойти ко дну. Двух человек смыло за борт, как слышала она от старого Освелла, еще один упал с мачты и сломал себе шею.

Сама она редко отваживалась выходить на палубу. В ее тесной каютке было сыро и холодно, и Сансу все время тошнило — от ужаса, от лихорадки, от морской болезни. Никакая еда в ней не удерживалась, и даже спать она почти не могла. Закрывая глаза, она каждый раз видела перед собой Джоффри — он рвал свой воротник, царапал свое мягкое горло и умирал с крошками от пирога на губах и винными пятнами на дублете. Ветер, гудящий в снастях, напоминал ей о страшном сосущем звуке, с которым Джоффри пытался втянуть в себя воздух. Иногда ей снился также и Тирион.

— Он этого не делал, — сказала она Мизинцу, когда тот зашел посмотреть, не лучше ли ей.

— Джоффри он не убивал, это верно, но сказать, что руки у него чисты, никак нельзя. Вам известно, что он уже был женат?

— Он мне говорил.

— А не говорил он вам, что, когда жена ему наскучила, он отдал ее гвардейцам своего отца? То же самое могло когда-нибудь произойти и с вами. Не стоит лить слезы по Бесу, миледи.

Ветер запустил соленые пальцы в ее волосы, и Санса вздрогнула. Качка была сильной даже здесь, около берега, и ее мутило. Она отчаянно нуждалась в ванне и перемене одежды. Должно быть, она страшна, как смерть, и пахнет от нее рвотой.

Лорд Петир подошел к ней, бодрый, как всегда.

— Доброе утро. Не правда ли, соленый воздух очень подкрепляет силы? У меня от него всегда пробуждается аппетит. — Он обнял Сансу за плечи. — Как вы себя чувствуете? Вы очень бледны.

— Это из-за морской болезни.

— Глоток вина, и вам станет легче. Вы получите его, как только мы сойдем на берег. — Питер указал на старую кремневую башню, чернеющую на сером небе. Волны разбивались о скалы под ней. — Веселое место, правда? Боюсь, что якорной стоянки здесь нет — придется добираться на лодке.

— Туда? — Сансе не хотелось здесь высаживаться. Персты пользовались недоброй славой, и у этой башни был такой мрачный, заброшенный вид. — Нельзя ли мне остаться на корабле, пока мы не придем в Белую Гавань?

— Отсюда «Король» повернет на восток, в Браавос — уже без нас.

— Но вы же сказали, милорд… сказали, что мы плывем домой.

— Мы уже приплыли, каким бы незавидным этот дом ни казался. Это мое родовое гнездо, вот только имени у него нет, хотя усадьбе знатного лорда полагалось бы иметь таковое. Взять хотя бы Винтерфелл, и Орлиное Гнездо, и Риверран. «Лорд Харренхолла» тоже звучит красиво, но кем я был раньше? Лордом Овечьего Дерьма и хозяином Унылого Хлева. — Его серо-зеленые глаза невинно смотрели на Сансу. — Какой расстроенный у вас вид. Вы думали, что мы плывем в Винтерфелл, дорогая? Винтерфелл разграблен, сожжен и разрушен, а все, кого вы любили, мертвы. Те северяне, которые еще не сдались Железным Людям, воюют друг с другом. Даже Стена под угрозой. Винтерфелл был домом вашего детства, Санса, но вы уже не ребенок. Вы взрослая женщина, и вам нужен собственный дом.

— Но ведь не здесь же. Эта башня такая…

— …маленькая и бедная? Все так. На Перстах только камням славно живется. Но не бойтесь, мы здесь задержимся всего недели на две. Думаю, ваша тетушка уже едет сюда. Мы с леди Лизой собираемся пожениться, — улыбнулся он.

— Пожениться? — опешила Санса. — Вы и тетя?

— Да. Лорд Харренхолла и леди Орлиного Гнезда.

«Ты говорил, что любишь мою мать». Но ведь леди Кейтилин мертва. Даже если она тайно любила Петира и отдала ему свою невинность, это ничего больше не значит.

— Вы молчите, миледи? Я думал, вам захочется поздравить меня. Это большая удача для мальчика, который родился в овечьем загоне — жениться на дочери Хостера Талли и вдове Джона Аррена.

— Я… я желаю вам долгих лет, множества детей и супружеского счастья. — Прошло уже много лет с тех пор, как Санса виделась со своей теткой. Конечно же, та будет добра к ней ради своей сестры — ведь Санса ее родная кровь. А Долина Аррен очень красива, об этом во всех песнях поется. Пожалуй, не так уж страшно, если они поживут здесь какое-то время.

Лотор и старый Освелл свезли их в лодке на берег. Санса сидела на носу, съежившись под плащом, низко опустив капюшон от ветра, и думала о том, что ее ожидает. Из башни навстречу им высыпали слуги: тощая старуха, толстая женщина средних лет, два седовласых старца и девчушка лет двух или трех с ячменем на глазу. Узнав лорда Петира, они опустились на колени.

— Вот и мои домочадцы, — сказал он, — только девочку я не знаю. Очередной подарок от Келлы, должно быть. Она рожает своих ублюдков через два года на третий.

Двое стариков вошли по пояс в воду, чтобы вынести Сансу на берег. Освелл и Лотор дошли до суши вброд, Мизинец за ними. Он поцеловал старушку в щеку и улыбнулся толстухе.

— А это от кого у тебя, Келла?

— Кто ж его знает, милорд, — засмеялась женщина. — Вы ведь знаете, я никому отказать не могу.

— Я уверен, что все местные парни благодарны тебе за это.

— Хорошо, что вы вернулись, милорд, — сказал один из старцев. На вид ему было лет восемьдесят, однако он носил кожаный нагрудник с заклепками, а на боку у него висел длинный меч. — Долго ли вы намерены пробыть с нами?

— Как можно меньше, Брайен, можешь не бояться. Как мой замок, пригоден для житья?

— Кабы мы знали, что вы приедете, милорд, мы бы постелили свежий тростник, — сказала старуха. — Огонь-то горит, мы кизяками топим.

— Ничто так не убеждает меня, что я дома, как запах горящего навоза. Гризела раньше была моей кормилицей, — сказал Петир Сансе, — а теперь весь замок на ее попечении. Умфред, мой стюард, а Брайен… я ведь, кажется, назначил тебя капитаном стражи в свой последний приезд?

— Точно так, милорд. Вы сказали еще, что привезете мне людей, да так и не привезли. Я и мои собачки — вот и вся стража.

— Я уверен, что вы прекрасно справляетесь. Я вижу, что все мое добро в целости: и камни, и навоз. Скажи, Келла, пастушка стад моих: сколько у меня овец на нынешний день?

— Двадцать три, милорд, — подумав немного, доложила толстуха. — Было двадцать девять, но одну заели Брайеновы псы, а остальных мы засолили.

— Как же, как же, соленая баранина! Поистине я дома. Позавтракав чаячьими яйцами и супом из водорослей, я уверюсь в этом окончательно.

— Милости просим, милорд, — сказала старая Гризела.

— Пойдемте взглянем, настолько ли мрачен мой чертог, как мне помнится, — скорчил гримасу лорд Петир. Все двинулись вверх по берегу по скользким от водорослей скалам. Кучка овец блуждала у подножия башни, пощипывая тощую траву, растущую между кошарой и крытой тростником конюшней. Санса ступала осторожно, избегая овечьих орешков.

Внутри башня показалась ей еще меньше. Вокруг внутренней стены, от подвала до крыши, шла открытая винтовая лестница. На каждом этаже помещалась всего одна комната. Слуги спали внизу, на кухне, вместе с огромным лохматым мастифом и полудюжиной овчарок. Над кухней находился скромный чертог, а еще выше — спальня. Окна отсутствовали, но во внешней стене вдоль лестницы были пробиты бойницы. Над очагом висели сломанный меч и выщербленный, с облупившейся краской дубовый щит.

Изображенная на нем эмблема Сансе была незнакома: серая каменная голова с горящими глазами на светло-зеленом поле.

— Щит моего деда, — пояснил Петир, — перехватив ее взгляд. — Прадед мой родился в Браавосе и приехал в Долину как наемник по приглашению лорда Корбрея, поэтому дед, став рыцарем, взял своей эмблемой голову Титана.

— Какой свирепый у нее вид, — сказала Санса.

— Слишком свирепый для столь мирного человека, как я. Мои пересмешники нравятся мне гораздо больше.

Освелл еще два раза съездил на «Сардиньего короля» за провиантом. Помимо прочего груза он привез и несколько бочек с вином. Петир, как обещал, наполнил чашу для Сансы.

— Выпейте, миледи: надеюсь, это пойдет на пользу вашему желудку.

Сансе сразу полегчало, как только она оказалась на твердой земле, но она послушно отпила глоток. Вино было превосходное — должно быть, борское. Оно отдавало дубом, спелыми плодами, жаркими летними ночами и распускалось во рту, как цветок. Санса очень надеялась, что сумеет удержать его внутри. Лорд Петир так добр — нехорошо будет, если ее вырвет прямо ему под ноги.

Он наблюдал за ней поверх собственного кубка, и в его ярких зеленых глазах виднелось… веселье? Или что-то другое?

— Гризела, — сказал он, — принеси нам поесть. Что-нибудь легкое: у леди нежный желудок. Лучше всего фрукты. Освелл привез с корабля апельсины и гранаты.

— Да, милорд.

— А нельзя ли налить мне горячую ванну? — спросила Санса.

— Я велю Келле натаскать воды, миледи.

Санса выпила еще вина и стала придумывать предмет для разговора, но лорд Петир избавил ее от усилий. Когда Гризела и другие слуги ушли, он сказал:

— Лиза приедет не одна, и до ее прибытия мы должны договориться о том, как вас представить.

— Представить? Я не понимаю…

— У Вариса повсюду осведомители. Если Санса Старк появится в Долине, евнух узнает об этом через месяц, и могут возникнуть… нежелательные осложнения. Старк сейчас быть небезопасно. Поэтому мы скажем людям Лизы, что вы моя внебрачная дочь.

— Внебрачная? — ужаснулась Санса.

— Законной моей дочерью вы быть никак не можете. Все знают, что я никогда не был женат. Как же мы вас назовем?

— Я… могла бы назваться в честь матери…

— Кейтилин? Слишком уж явно. Может быть, лучше в честь моей матери — Алейна? Как вам это нравится?

— Алейна — красивое имя. — Санса надеялась, что запомнит его. — Но не лучше ли мне стать законной дочерью кого-нибудь из ваших рыцарей? Возможно, того, кто погиб на поле брани…

— У меня на службе нет рыцарей, Алейна. Подобная история — все равно что падаль, притягивающая стервятников: она вызовет множество ненужных вопросов. А вот копаться в происхождении чьих-то незаконных детей никто не станет. Итак, кто вы?

— Алейна… Стоун, не так ли? Но кто была моя мать?

— Келла?

— О нет, — жалобно взмолилась Санса.

— Шучу, шучу. Ваша мать — знатная уроженка Браавоса, дочь торгового магната. Мы встретились в Чаячьем городе, когда я заведовал этим портом. Она умерла, производя вас на свет, и поручила вас опеке богов. У меня есть кое-какие священные книги — можете их полистать и надергать оттуда подобающих фраз. Ничто так не отбивает охоту любопытничать, как благочестивые изречения. Но когда настал ваш расцвет, вы передумали становиться септой и написали мне. Тогда я впервые узнал о вашем существовании. — Мизинец огладил свою бородку. — Ну как, запомните?

— Надеюсь. Это похоже на игру, правда?

— А вам нравится играть, Алейна?

К новому имени нужно было еще привыкнуть.

— Играть? Ну… это зависит…

Но тут вошла Гризела с большим подносом. На нем громоздились яблоки, груши, гранаты, сильно помятый виноград, огромный красный апельсин. Старуха принесла еще хлеб и горшочек масла. Петир кинжалом разрезал надвое гранат и предложил половину Сансе.

— Постарайтесь что-нибудь съесть, миледи.

— Благодарю вас, милорд. — Санса, не желая пачкаться красным гранатовым соком, взяла грушу и надкусила ее. Но сок и тут брызнул ей на подбородок.

Лорд Петир выковырнул кинжалом красное зернышко.

— Вам очень недостает отца, я знаю. Лорд Эддард был смелый человек, честный и преданный… но игрок совершенно безнадежный. — С помощью ножа он отправил зернышко в рот. — В Королевской Гавани есть два вида людей: игроки и фигуры.

— И я была фигурой? — Санса боялась услышать ответ.

— Да, но пусть это вас не тревожит. Вы еще наполовину ребенок. Фигурой может быть как мужчина, так и девица — даже тот, кто полагает себя игроком. — Он съел еще одно зернышко. — Например, Серсея. Она считает себя хитрой, но на деле очень предсказуема. Ее сила заключается в красоте, происхождении и богатстве, но по-настоящему ей принадлежит только первое из этих благ, да и его она скоро лишится. Жаль мне будет ее, когда это произойдет. Она жаждет власти, но когда получает ее, не знает, что с ней делать. Все люди чего-нибудь да хотят, Алейна. И зная, чего хочет тот или иной человек, вы получаете понятие, кто он и как им управлять.

— Именно так вы заставили сира Донтоса отравить Джоффри? — Санса пришла к заключению, что этого, кроме Донтоса, сделать никто не мог.

— Сир Донтос Красный представлял собой ходячий бурдюк с вином, — засмеялся Мизинец. — Разве ему можно было доверить столь важную задачу? Он бы все испортил либо выдал бы меня. Нет, Донтос должен был только вывести вас из замка… и позаботиться о том, чтобы вы надели вашу серебряную сетку для волос.

С черными аметистами…

— Но если не Донтос… то кто же? У вас есть и другие… фигуры?

— Вы можете перевернуть всю Королевскую Гавань сверху донизу и не найти ни одного человека с пересмешником на груди, но это еще не значит, что у меня нет друзей. — Петир подошел к лестнице. — Освелл, поди сюда и дай леди Сансе посмотреть на себя.

Старик тотчас явился и с ухмылкой отвесил ей поклон.

— На что же я должна смотреть? — недоуменно спросила Санса.

— Он вам знаком? — спросил, в свою очередь, Петир.

— Нет.

— Посмотрите хорошенько.

Санса принялась рассматривать это морщинистое обветренное лицо, крючковатый нос, белые волосы и огромные костистые руки. Что-то в нем по-прежнему казалось ей смутно знакомым, но в конце концов она сдалась.

— Нет. Я уверена, что никогда не видела Освелла, пока не села в его лодку.

Освелл ухмыльнулся еще шире, показав кривые зубы.

— Верно, но миледи наверняка знает трех моих сыновей.

«Три сына» и эта его улыбка сделали свое дело.

— Кеттлблэк! — воскликнула Санса, широко раскрыв глаза. — Вы — Кеттлблэк!

— Точно так, миледи.

Лорд Петир махнул рукой, отпуская Освелла, и вернулся к своему гранату.

— Какой кинжал опаснее, Алейна, — тот, которым грозит вам враг, или тот, который вонзает вам в спину некто, кого вы не видите.

— Конечно, второй.

— Умница. — Он растянул в улыбке тонкие губы, красные от гранатового сока. — Когда Бес отослал прочь гвардию королевы, она отправила сира Ланселя на поиски наемников. Лансель нашел ей Кеттлблэков, которые очень устраивали вашего маленького лорда-мужа, поскольку состояли у него на жалованье при посредстве его человека, Бронна. Но это я, узнав, что Бронн набирает наемников, велел Освеллу привезти своих сыновей в Королевскую Гавань. Три тайных кинжала, Алейна, очень удобно расположенных.

— Так это один из Кеттлблэков бросил яд в чашу Джоффа? — Санса вспомнила, что сир Осмунд всю ночь находился подле короля.

— Разве я сказал нечто подобное? — Петир разрезал надвое апельсин и снова предложил половинку Сансе. — Эти ребята чересчур вероломны, чтобы участвовать в таком заговоре, а Осмунд сделался особенно ненадежен, когда вступил в Королевскую Гвардию. Белый плащ творит с человеком странные вещи — даже с таким, как он. — Запрокинув голову, он выжал сок апельсина себе в рот. — Сок я люблю, но не выношу, когда руки липкие, — пожаловался он, вытирая пальцы. — Руки должны быть чистыми, Санса. Что бы вы ни делали, всегда заботьтесь о чистоте своих рук.

Санса выжала в ложку немного сока из своей половины.

— Но если это не Кеттлблэки и не сир Донтос… вас даже в городе не было, а Тирион этого сделать не мог…

— Больше догадок нет, дорогая?

— Нет, я, право, не…

— Бьюсь об заклад, — улыбнулся Петир, — что в течение того вечера кто-то сказал вам, что ваши волосы растрепались, и любезно поправил их.

Санса зажала рукой рот.

— Не может быть… она хотела взять меня с собой в Хайгарден, выдать замуж за своего внука…

— Мягкого, благочестивого, добросердечного Уилласа Тирелла. Будьте благодарны, что сия участь вас миновала — с ним вы умерли бы со скуки. А вот со старушкой, надо отдать ей должное, не соскучишься. Ужасная старая карга, и отнюдь не столь ветхая, как притворяется. Когда я приехал в Хайгарден вести торг за руку Маргери, она предоставляла своему лорду-сыну выхваляться, а сама расспрашивала меня о натуре Джоффри. Я, разумеется, возносил его до небес, а мои люди тем временем сеяли среди челяди лорда Тирелла тревожные слухи. Вот как следует играть в эту игру.

Я также заронил в них мысль о том, чтобы сир Лорас надел белое. Не то чтобы предложил — это было бы слишком грубо. Но люди из моей свиты рассказывали жуткие истории о бунте, когда чернь убила сира Престона Гринфилда и надругалась над леди Лоллис, а многочисленным певцам лорда Тирелла перепадали серебряные монетки, побуждавшие их петь о Раэме Редвине, Сервине Зеркальном Щите и принце Эйемоне, Драконьем Рыцаре. Арфа в нужных руках может быть не менее опасна, чем меч.

В конце концов Мейс Тирелл уверовал, что это ему самому пришло в голову сделать принятие Лораса в Королевскую Гвардию одним из условий брачного договора. Кто же лучше защитит его дочь, чем ее рыцарственный брат? Помимо прочего, это облегчало трудную задачу изыскивать земли и невесту третьему сыну, что всегда нелегко, а в случае сира Лораса вдвойне сложно.

Вот так-то. Леди Оленна ни за что не дала бы свою драгоценную внученьку в обиду Джоффу, но она в отличие от своего сына понимала, что сир Лорас при всей своей рыцарской утонченности — натура не менее горячая, чем Джейме Ланнистер. Если бросить Джоффри, Маргери и Лораса в один горшок, заварится цареубийственная похлебка. Старуха понимала также и то, что ее сын вознамерился сделать Маргери королевой, а для этого непременно нужен король… но не обязательно Джоффри. Вот увидите, скоро у нас будет еще одна свадьба. Маргери выйдет за Томмена, сохранив свою корону и свое девичество. И то, и другое ей не так уж и желательно, но кому до этого дело? Главное, чтобы великий западный союз был сохранен… по крайней мере на время.

Маргери и Томмен. Санса не знала, что и сказать. Ей нравилась Маргери Тирелл и ее маленькая боевая бабушка. Она с грустью думала о Хайгардене с его садами, музыкантами и барками на Мандере, столь отличном от этого унылого берега. Но здесь она по крайней мере в безопасности. Джоффри умер и больше не может причинить ей вреда. Теперь она незаконнорожденная по имени Алейна Стоун, и нет у нее ни мужа, ни наследственных прав. Скоро сюда приедет ее тетя. Долгий кошмар Королевской Гавани остался позади, и ее шутовской брак — тоже. Здесь она, как сказал лорд Петир, может обрести новый дом.

До прибытия Лизы Аррен прошло восемь долгих дней. Пять из них были дождливыми, и Санса скучала, сидя у огня вместе со старой слепой собакой. Пес, слишком слабый и беззубый, чтобы нести караул с Брайеном, большей частью спал, но когда Санса его гладила, поскуливал и лизал ей руку — словом, они подружились. Когда дождь перестал, Петир показал ей свои владения, на что у них ушло меньше половины дня. Все его земли, как он и говорил, состояли из сплошного камня. В одном месте волны били в расщелину, взлетая на тридцать футов в воздух, в другом на валуне была высечена семиконечная звезда новых богов. Петир сказал, что она обозначает одно из мест, где высадились андалы, когда они приплыли из-за моря и завоевали Долину, отняв ее у Первых Людей.

Чуть дальше в глубине суши, у торфяного болота, жили в каменных хижинах около дюжины семей. «Мои крестьяне», — говорил о них Петир, хотя его, похоже, знали одни только старики. На его землях имелась еще пещера отшельника, но она пустовала.

— Теперь он умер, но в детстве отец водил меня к нему. Отшельник не мылся сорок лет, и вы можете себе представить, как от него пахло, но, как все полагали, имел пророческий дар. Он ощупал меня и сказал, что я буду великим человеком, и за это получил от отца мех с вином. Я мог бы сказать то же самое за половину чаши, — фыркнул Петир.

Наконец в серый ветреный день Брайен примчался к башне в сопровождении лающих собак и объявил, что с юга-запада приближаются всадники.

— Вот и Лиза, — сказал лорд Петир. — Пойдем встречать ее, Алейна.

Они надели плащи и вышли наружу. Всадников было не больше двадцати — очень скромная свита для леди Орлиного Гнезда. Лизу сопровождали три девушки, двенадцать рыцарей в доспехах, а также септон и красивый молодой певец с тонкими усиками и длинными песочными локонами.

Неужели это тетя? Леди Лиза была на два года младше матери, но эта женщина выглядела на десять лет старше. Ее густые рыжеватые волосы падали до самой талии, но под бархатным платьем и вышитым дорогими камнями лифом угадывалось располневшее, обрюзгшее тело. Накрашенное лицо, тяжелые груди, толстые руки и ноги. Превосходящая Мизинца ростом и толщиной, она неуклюже, без всякой грации, слезла с лошади.

Петир, преклонив колени, поцеловал кончики ее пальцев.

— Малый королевский совет поручил мне завоевать вас, миледи. Согласитесь ли вы признать меня своим лордом и мужем?

Леди Лиза, выпятив губы, подняла его и поцеловала в щеку.

— Ну что ж, возможно, вы сумеете меня уговорить, — хихикнула она. — Привезли ли вы дары, чтобы смягчить мое сердце?

— Да. Мир с королем.

— Фи, какая чушь. Что вы еще привезли, кроме мира?

— Мою дочь. — Мизинец поманил к себе Сансу. — Позвольте представить вам, миледи, Алейну Стоун.

Лиза Аррен отнеслась к этому знакомству без особого удовольствия. Санса низко, склонив голову, присела перед ней.

— Незаконная дочь? — сказала леди Лиза. — Экий вы шалун, Петир. Кто была ее мать?

— Она умерла. Я надеялся взять Алейну с собой в Гнездо.

— Что мне с ней делать там?

— У меня есть пара мыслей на этот счет, но сейчас я больше занят тем, что делать с вами, миледи.

Всякое недовольство исчезло с круглого розового лица леди Лизы, и Сансе показалось, что тетка вот-вот заплачет.

— Милый Петир, я так по тебе скучала, ты не знаешь, ты не можешь этого знать. Джон Ройс постоянно мутил воду, требуя, чтобы я созвала знамена и отправилась на войну. А другие толклись вокруг меня, Хантер, и Корбрей, и этот ужасный Нестор Ройс, все они желали вступить со мной в брак и получить опеку над моим сыном, но никто из них не любил меня так, как ты, Петир. Я так долго мечтала о тебе.

— А я о вас, миледи. — Петир нежно обнял ее за талию и поцеловал в шею. — Как скоро мы сможем обвенчаться?

— Прямо сейчас. Я привезла с собой септона, и певца, и мед для свадебного пира.

— Здесь? — Петиру это явно не пришлось по душе. — Я бы желал обвенчаться с вами в Долине, в присутствии всего вашего двора.

— Да ну его совсем, мой двор. Я ждала слишком долго и больше ждать не могу. — Лиза обвила Петира руками. — Я хочу нынче же ночью лечь с тобой в постель, милый, и снова зачать ребенка, чтобы у Роберта был братик или сестричка.

— Я мечтаю об этом так же, как и вы, дорогая, но не лучше ли устроить пышную публичную церемонию, чтобы вся Долина…

— Нет, — топнула ногой Лиза. — Я хочу тебя прямо сейчас, в эту самую ночь. И предупреждаю, что буду громко кричать после стольких лет воздержания. Так громко, что меня и в Гнезде услышат!

— Быть может, мы ляжем в постель нынче, а обвенчаемся после?

Леди Лиза хихикнула, как маленькая девочка.

— Какой ты гадкий, Петир Бейлиш. Нет, нет. Я, как леди Орлиного Гнезда, приказываю тебе обвенчаться со мной незамедлительно!

— Слушаюсь, миледи, — пожал плечами Петир. — Я, как всегда, не в силах устоять перед вами.

Не прошло и часа, как они произнесли свои обеты, стоя под небесно-голубым балдахином в лучах закатного солнца. Потом около башни поставили на козлах столы, подали перепелов, оленину, жареную кабанятину и легкий золотой мед. Зажгли факелы, и Лизин певец спел «Безмолвный обет», «Времена моей любви» и «Два сердца бьются, как одно». Рыцари помоложе приглашали Сансу танцевать, Лиза, раздувая юбки веером, кружилась с Петиром. Мед и замужество омолодили ее. Она смеялась безумолку, держась за руку мужа, и глаза ее сияли, когда она смотрела на него.

Настала пора провожать молодых в постель, и рыцари отнесли Лизу в башню, раздевая ее на ходу и выкрикивая непристойные шутки. Тирион избавил меня от этого, вспомнила Санса. Может быть, это не так и страшно, когда тебя раздевают для любимого мужчины и делают это друзья, любящие вас обоих. Но Джоффри… Санса содрогнулась.

Леди Лиза привезла с собой только трех дам, и они попросили Сансу помочь им раздеть лорда Петира и проводить его на брачное ложе. Он подчинялся им охотно и беспрестанно шутил, но и сам платил той же монетой. Когда его завели наконец в башню, все гости раскраснелись, шнуровка у них на корсажах распустилась и юбки пришли в беспорядок, но Сансе Мизинец только улыбался. Его благополучно препроводили вверх по лестнице в спальню, где ждала его леди-жена.

Весь третий этаж молодые занимали одни, но башня была мала, и Лиза, верная своему слову, вопила вовсю. Дождь зарядил снова, загнав пирующих в башню, и они слышали каждое слово.

— Петир, милый Петир, о-о. Да, Петир, да. Вот где ты должен быть. — Певец завел озорную балладу «Ужин у миледи», но даже его игра и пение не заглушали Лизиных криков. — Сделай мне ребенка, Петир, — надрывалась она, — сделай мне еще одного ребеночка. Петир, Петир, ПЕТИИИИИИИР! — Этот последний вопль прозвучал так громко, что собаки подняли лай, а две Лизины дамы просто изнемогли от смеха.

Санса спустилась вниз и вышла наружу. Мелкий дождик орошал остатки пира, но в воздухе пахло свежестью и чистотой. Память об их с Тирионом брачной ночи неотступно преследовала ее. «В темноте я Рыцарь Цветов, — сказал он ей. — Тебе могло бы быть хорошо со мной». Но это только очередная ложь, на которую так горазды Ланнистеры. «Собака чует ложь, — сказал ей как-то Пес. Она явственно помнила его грубый скрипучий голос. — Погляди вокруг и принюхайся. Они все лжецы, и каждый лжет лучше тебя». Что-то теперь стало с Сандором Клиганом? Знает ли он, что Джоффри убили, и есть ли ему дело до этого? Как-никак, он много лет был телохранителем принца.

Санса долго стояла у башни. Когда наконец она, мокрая и продрогшая, собралась лечь, в чертоге едва тлел тусклый торфяной огонь, и наверху все утихло. Молодой певец в углу наигрывал медленную мелодию для себя самого. Одна из тетиных дам целовалась с рыцарем в кресле лорда Петира — их руки шарили друг у друга под одеждой. Несколько мужчин, упившись, полегли спать, одного рвало в отхожем месте. Санса нашла старую собаку Брайена в своем маленьком алькове под лестницей и улеглась рядом с ней. Пес проснулся и лизнул ее в лицо.

— Бедный ты мой старичок, — сказала она, ероша ему шерсть.

— Алейна. — Перед ней появился тетин певец. — Милая Алейна, меня зовут Мариллон. Я видел, как вы пришли со двора. Ночь ныне мокрая и холодная. Позвольте мне согреть вас.

Старый пес поднял голову и зарычал, но певец отпихнул его ногой, и он, скуля, забился в угол.

— Мариллон, — нерешительно сказала Санса, — вы очень добры, но я, право же, очень устала.

— Красоте вашей это не повредило. Я всю ночь сочиняю песню для вас. В ней говорится о ваших глазах, ваших губах, вашей груди. Но я не стану петь ее вам — она недостойна такой красоты. — Он сел на ее кровать и положил руку ей на колено. — Позвольте моему телу спеть вместо меня.

На нее пахнуло его дыханием.

— Вы пьяны.

— Я никогда не бываю пьян. Мед только веселит меня. Я весь горю. — Его рука скользнула вверх по ее бедру. — И вы тоже.

— Уберите руку. Вы забываетесь.

— Сжальтесь надо мной. Я спел слишком много любовных песен, и моя кровь закипела. Ваша тоже кипит, я знаю: нет более страстных женщин, чем рожденные вне брака. Ты хочешь меня?

— Я девственница!

— Правда? Алейна, милая Алейна, подари мне свою невинность. После ты возблагодаришь за это богов. Я заставлю тебя петь громче, чем леди Лиза.

Санса в испуге отшатнулась от него.

— Если вы не уйдете, лорд Петир… мой отец… вас повесит.

— Мизинец-то? — хмыкнул Мариллон. — Леди Лиза меня очень любит, и лорд Роберт тоже… Если твой отец поднимет на меня руку, я уничтожу его одним стихом. — Он сжал ее грудь в своей ладони. — Дай я сниму с тебя мокрую одежду. Ведь ты же не хочешь, чтобы я ее разорвал. Слушайся зова своего сердца…

Послышался тихий шорох стали о кожу.

— Эй, певец, — сказал грубый голос, — уйди лучше, если хочешь продолжать свое пение. — При тусклом свете Санса различила только слабый блеск клинка.

Певец тоже его увидел.

— Найди себе другую женщину. — Нож сверкнул чуть ярче, и Мариллон вскрикнул: — Ты ранил меня!

— Уйди, не то хуже будет.

И Мариллон исчез в мгновение ока. Другой все так же стоял над Сансой, неразличимый в темноте.

— Лорд Петир велел мне приглядывать за вами. — Она узнала голос Лотора Брюна. Конечно же, это он — откуда здесь было взяться Псу?

Почти всю ночь Санса провела без сна, как на «Сардиньем короле». Когда она ненадолго забылась, ей снова приснился Джоффри, царапающий себе горло, а потом она с ужасом увидела, что это ее брат Робб. Вслед за этим ей приснилась собственная свадебная ночь и Тирион, пожиравший ее глазами, пока она раздевалась. Только он был гораздо выше, чем полагалось Тириону, а когда он забрался в постель, его лицо оказалось обезображенным только с одной стороны. «Ты должна спеть для меня», — проскрежетал он. Тут Санса проснулась и увидела, что старая слепая собака снова лежит рядом с ней.

— Как жаль, что ты не Леди.

Утром Гризела, поднявшись в спальню, отнесла лорду и леди хлеб, масло, мед, фрукты и сливки. Вернувшись, она сказала, что они зовут к себе Алейну. Санса еще не совсем очнулась и не сразу вспомнила, что Алейна — это она.

Леди Лиза еще лежала в постели, но лорд Петир уже встал и оделся.

— Ваша тетя хочет поговорить с вами, — сказал он Сансе, натягивая сапог. — Я сказал ей, кто вы.

О боги.

— Б-благодарю вас, милорд.

Петир натянул второй сапог.

— Родным домом я сыт по горло. Мы ныне же уезжаем в Гнездо. — Он поцеловал свою леди-жену, слизнув с ее губ мед, и спустился вниз.

Санса стояла в ногах кровати, а тетя Лиза ела грушу и разглядывала ее.

— Да, теперь я вижу, — сказала она, отбросив огрызок. — Ты очень похожа на Кейтилин.

— Благодарю вас.

— Я не собиралась тебе льстить. По правде сказать, ты уж слишком на нее похожа. С этим надо что-то делать. Надо выкрасить тебе волосы, прежде чем ехать в Гнездо.

Красить волосы?

— Как скажете, тетя Лиза.

— Не называй меня так. Ни одно слово о твоем пребывании здесь не должно дойти до Королевской Гавани. Нельзя допустить, чтобы мой сын подвергся опасности. — Лиза надкусила кусочек медовых сот. — Я уберегла Долину от войны. Мы собрали обильный урожай, горы надежно защищают нас, и Гнездо неприступно. Тем не менее нам не следует навлекать на себя гнев лорда Тайвина. — Она отложила соты и облизала сладкие пальцы. — Петир сказал, что тебя выдали за Тириона Ланнистера, за этого злобного карлика.

— Меня принудили. Я не хотела идти за него.

— Я тоже не хотела замуж. Джон Аррен не был карликом, но он был стар. Сейчас ты можешь этому не поверить, но в день нашей свадьбы я была так хороша, что твоя мать бледнела рядом со мной. Но Джону нужны были только мечи моего отца, чтобы помочь его ненаглядным мальчикам. Мне следовало отказать ему, но долго ли такой старик мог протянуть. У него уже половина зубов выпала, и дыхание отдавало испорченным сыром. Не выношу мужчин с нечистым дыханием. От Петира всегда хорошо пахнет… он был первым, с кем я поцеловалась. Отец сказал, что он слишком низкого рода, но я-то знала, как высоко ему суждено подняться. Джон отдал ему таможню в Чаячьем городе, только чтобы мне угодить, но когда таможенные сборы возросли в десять раз, мой лорд-муж оценил его ум и дал ему более высокий пост, а потом сделал мастером над монетой в Королевской Гавани. Это было тяжело — видеть его каждый день и оставаться женой старика с холодной кровью. Джон исправно выполнял свой супружеский долг, но не мог дать мне ни удовольствия, ни детей. Все дети, которых я рожала от его старого, слабого семени, умирали, все, кроме Роберта: три девочки и два мальчика. Все мои малютки умерли, а этот старик со своим зловонным дыханием все жил да жил. Видишь — я тоже страдала. — Лиза шмыгнула носом. — Ты знаешь, что твоя бедная мать умерла?

— Тирион сказал мне. Он сказал, что Фреи убили ее в Близнецах, вместе с Роббом.

Глаза леди Лизы внезапно наполнились слезами.

— Мы с тобой обе женщины. Тебе страшно, дитя мое? Мужайся. Я никогда не отвернусь от дочери Кет. Мы связаны кровными узами. — Она поманила Сансу к себе. — Можешь поцеловать меня, Алейна. В щеку.

Санса послушно опустилась на колени рядом с постелью. От тетки под сладким ароматом духов пахло кислым молоком, щека отдавала румянами и пудрой.

Когда Санса встала, Лиза удержала ее за руку.

— Скажи: ты беременна? Говори правду, я узнаю, если ты солжешь.

— Нет, — опешила Санса.

— Но ведь ты уже расцвела, не так ли?

— Да. — Санса понимала, что эту истину она в Гнезде скрыть не сможет. — Тирион не… — Краска бросилась ей в лицо. — Я все еще девственница.

— Он что же, бессилен, твой карлик?

— Нет… он просто… — Добр? Она не могла произнести это здесь, перед ненавидящей его теткой. — Он спал со шлюхами, миледи… он сам мне говорил.

— Ну еще бы. — Лиза отпустила ее руку. — Какая женщина захочет лечь с таким, если он ей не заплатит? Мне следовало убить Беса, пока он был в моей власти, но он меня провел. Низменная хитрость — вот главная его черта. Его наемник убил моего доброго сира Вардиса Игена. Кейтилин не должна была привозить его ко мне, я ей так и сказала. А потом она еще и дядю увезла с собой. Черная Рыба был моим Рыцарем Ворот, и когда он уехал, горные кланы совсем обнаглели. Но ничего, Петир все это поправит. Я сделаю его лордом-протектором Долины. — Тетя впервые, почти тепло, улыбнулась Сансе. — Быть может, он не так высок и могуч, как некоторые, но стоит больше их всех. Верь ему и слушайся его во всем.

— Хорошо, тетя… миледи.

Леди Лиза осталась довольна ею.

— Джоффри я хорошо знала. Он обзывал моего Роберта гадкими кличками и однажды шлепнул его деревянным мечом. Мужчина сказал бы, что пользоваться ядом бесчестно, но у женщин иные понятия и о чести. Матерь создала нас для защиты наших детей, и единственное наше бесчестье состоит в неспособности сохранить их. Ты сама это поймешь, когда у тебя будет ребенок.

— Ребенок? — нерешительно повторила Санса.

— Ну, до этого еще далеко, — небрежно махнула рукой Лиза. — Ты слишком молода для материнства, но со временем захочешь и детей, и мужа.

— Но… ведь я уже замужем, миледи.

— Да, но скоро станешь вдовой. Радуйся, что Бес предпочитал утешаться со шлюхами. Моему сыну было бы неприлично довольствоваться объедками карлика, но раз Бес тебя не тронул… Как бы тебе понравилось выйти за своего кузена, лорда Роберта?

Эта мысль вызвала в Сансе чувство усталости. Роберт Аррен — малолетний болезненный мальчик, вот и все, что ей известно о нем. Лизе нужна не она, а ее наследство. По любви на ней никто не женится. Но Санса уже приучилась лгать без труда.

— Я с нетерпением жду встречи с ним, миледи. Но ведь он еще дитя?

— Ему восемь лет, и здоровье у него хрупкое, но он славный мальчик и очень умный. Он будет великим человеком, Алейна. «Семя крепко», — так сказал мой лорд-муж перед смертью. Не вижу, отчего бы вам не пожениться сразу, как только мы узнаем о смерти твоего Ланнистера. Брак, разумеется, будет тайным. Лорду Орлиного Гнезда не пристало жениться на незаконнорожденной. Вороны принесут нам весть из Королевской Гавани, как только голова Беса скатится с плеч, и назавтра же вас с Робертом обвенчают — вот радость будет, правда? Ему полезно завести себе подружку. Когда мы приехали в Гнездо, он играл с сыном Вардиса Игена и мальчиками моего стюарда, но эти мальчишки такие грубияны, мне пришлось прогнать их. Ты хорошо читаешь, Алейна?

— Септа Мордейн по доброте своей хвалила меня.

— У Роберта слабое зрение, но он любит, когда ему читают вслух, особенно истории о животных. Знаешь ты песенку о цыпленке, который оделся лисой? Я ее все время пою, она ему никогда не надоедает. Еще он любит играть в «прыг-скок», и «покрути меч», и «приди ко мне в замок», только ему всегда надо уступать. Это ведь понятно, не так ли? Ты не должна забывать, что он — лорд Гнезда. Ты хорошего рода, и Старки из Винтерфелла всегда отличались гордостью, но Винтерфелла больше нет, и ты теперь, в сущности, нищенка, так что гордость придется спрятать. В нынешних твоих обстоятельствах тебе больше пристала благодарность — и послушание. У моего сына должна быть благодарная, послушная жена.

Джон

Топоры звенели днем и ночью.

Джон уже не помнил, когда спал по-настоящему. Закрывая глаза, он видел во сне бой, просыпаясь, он вступал в этот бой наяву. Даже в Королевской башне он слышал, как вгрызаются в дерево бронза, кремень и трофейная сталь, а в палатке на Стене это было еще слышнее. У Манса имелись также молоты, укрепленные на санях, и длинные пилы с зубьями из кости и кремня. Однажды, когда Джон, обессиленный, забылся сном, в Зачарованном лесу раздался громкий треск, и огромное страж-дерево рухнуло наземь в облаке земли и хвои.

На этот раз он проснулся опять на Стене, в палатке, под грудой шкур.

— Лорд Сноу, — сказал Оуэн, тряся его за плечо, — светает. — Оуэн же помог ему встать. Другие спящие тоже поднимались, натягивая в тесноте палатки сапоги и застегивая пояса. Никто не разговаривал. Все они слишком устали для разговоров. Мало кто из них теперь спускался со Стены — слишком уж много времени уходило на спуск и подъем в клети. Черный Замок покинули на мейстера Эйемона, сира Уинтона Стаута и еще несколько человек, слишком старых или больных, чтобы сражаться.

— Мне снилось, что сюда пришел король, — радостно объявил Оуэн. — Мейстер Эйемон послал королю Роберту ворона, и он пришел со всей своей силой. Я видел во сне его золотые знамена.

Джон заставил себя улыбнуться.

— Это отрадное зрелище, Оуэн. — Превозмогая боль в ноге, он накинул черный меховой плащ, взял костыль и вышел на Стену, навстречу новому дню.

Ветер сразу налетел на него, запустив ледяные щупальца в его длинные каштановые волосы. В полумиле к северу раскинулся лагерь одичалых, и дым от их костров тянулся к бледному рассветному небу. Вдоль опушки леса стояли крытые шкурами палатки и даже одно длинное строение из бревен и веток, на востоке помещались загоны для лошадей, на западе — для мамонтов. Люди кишели повсюду — они точили мечи, острили самодельные копья, надевали корявые латы из шкур, костей и рога. Джон знал, что на каждого человека, которого он видит, в лесу скрывается два десятка других. Кустарник кое-как защищает их от непогоды и прячет от глаз ненавистных ворон.

Их лучники уже ползли вперед, толкая перед собой щиты на полозьях.

— А вот и стрелы нам на завтрак, — весело воскликнул Пип, как делал каждое утро. Хорошо, что хоть кто-то из них еще способен шутить. Три дня назад одна такая утренняя стрела попала в ногу Рыжему Алину из Розового леса. Его тело и теперь можно увидеть под Стеной, если перегнуться подальше. Лучше уж усмехаться над шуткой Пипа, чем предаваться мрачным мыслям о судьбе Алина.

За скошенными деревянными щитами могло укрыться пятеро лучников, а стрелы они пускали через прорези в дереве. В первый раз, когда одичалые их выкатили, Джон дал команду стрелять огненными стрелами и поджег с полдюжины щитов, но после Манс придумал обтягивать их сырыми шкурами. Теперь их никакими огненными стрелами не проймешь. Братья завели даже обычай биться об заклад насчет того, который из соломенных солдат соберет больше вражеских стрел. Всех опережал Скорбный Эдд, в котором торчали целых четыре штуки. Но его первенству угрожали Ярвик, Тумберджон и Уот с Длинного Озера, набравшие каждый по три. Называть чучела именами отсутствующих братьев придумал все тот же Пип — чтобы казалось, будто на Стене их больше, чем есть.

— Больше тех, кто утыкан стрелами, — заметил на это Гренн, но эта выдумка все-таки немного приободрила братьев, и Джон не мешал их немудреной игре.

У края Стены стоял на трех растопыренных ногах медный «мирийский глаз». Раньше мейстер Эйемон смотрел в него на звезды, пока собственные глаза не изменили ему. Джон направил трубу вниз. Даже на таком расстоянии он без труда находил огромный шатер Манса, крытый шкурами белых медведей. Сквозь мирийское стекло он видел даже лица одичалых. Манс еще не показывался, но его женщина Далла подкладывала дрова в костер, а ее сестра Вель доила козу. Далла так располнела — чудо, что она еще ходит. Должно быть, вот-вот родит. Джон перевел трубу на восток и стал шарить ею среди деревьев и палаток, пока не нашел черепаху. Она тоже вот-вот поспеет. Ночью одичалые ободрали убитого мамонта и теперь обтягивали панцирь черепахи его сырой окровавленной шкурой поверх овчин и других кож. Прочный деревянный каркас черепахи стоял на восьми громадных колесах. Когда одичалые только начали ее мастерить, Атлас подумал, что они строят корабль. Не так уж он и ошибся. Черепаха в самом деле напоминает корабль, перевернутый кверху дном.

— Что, готово уже? — спросил Гренн.

— Почти. — Джон отвел трубу. — Сегодня, думаю, дождемся. Бочки наполнены?

— Все до одной. Ночью они замерзли намертво, Пип проверял.

Гренн сильно изменился против того здоровенного, неуклюжего, краснощекого парня, с которым когда-то завел дружбу Джон. Он подрос на полфута, раздался в груди и плечах, а волос и бороды не стриг с самого Кулака. Теперь он огромен и лохмат — настоящий Зубр, как прозвал его в насмешку сир Аллисер Торне. Вот только вид у зубра усталый. Джон сказал ему об этом, и Гренн кивнул.

— Всю ночь уснуть не мог из-за этих топоров.

— Так ступай поспи сейчас.

— Да нет, я…

— Иди. Мне надо, чтобы ты отдохнул как следует. Не бойся, битву я тебе проспать не дам. Ты у нас единственный, кто способен ворочать эти треклятые бочонки, — через силу улыбнулся Джон.

Гренн поворчал, но ушел, а Джон снова стал смотреть в трубу на лагерь одичалых. Время от времени их стрелы взмывали вверх, но он уже научился не замечать их. Расстояние чересчур большое и угол невыгодный — мало вероятности, что в тебя попадут. Манс по-прежнему не появлялся, но Джон разглядел у черепахи Тормунда Великанью Смерть и двух его сыновей. Сыновья возились с мамонтовой шкурой. А Тормунд грыз жареную козью ногу и отдавал приказания. В другом месте Джону попался на глаза колдун Варамир Шестишкурый — он шел по лесу со своими сумеречным котом.

Позади загрохотали цепи и заскрипела железная дверца клетки. Это Хобб привез их завтрак, как всегда по утрам. Вид Мансовой черепахи отбил у Джона всякий аппетит. Масло у них почти на исходе, а последний бочонок со смолой они скинули со Стены две ночи назад. Скоро и стрелы кончатся, а новых наделать некому. В предыдущую ночь с запада, от сира Денниса Маллистера, прилетел ворон. Боуэн Мурш преследовал одичалых до самой Сумеречной Башни, а потом ушел еще дальше, в темные недра Теснины. Он встретил Плакальщика с тремя сотнями одичалых на Мосту Черепов, и у них завязался кровавый бой. В конце концов победу одержал Дозор, хотя и дорогой ценой. Больше ста братьев убито, в том числе сир Эндрю Тарт и сир Аладейл Винч. Самого старого Граната принесли в сумеречную Башню тяжело раненным. Мейстер Маллин лечит его, но пройдет некоторое время, прежде чем он сможет вернуться в Черный Замок.

Прочитав это, Джон посадил Зею на самого быстрого их коня и отправил в Кротовый городок — просить, чтобы его жители пришли оборонять Стену. Назад она так и не вернулась. Джон послал за ней Малли, и тот доложил, что во всем городке и даже в борделе никого не осталось. Зея скорее всего ушла вместе со всеми по Королевскому тракту. Может, и нам всем следовало бы сделать то же самое, мрачно размышлял Джон.

Он заставил себя поесть. Довольно и того, что он недосыпает — надо же как-то поддерживать силы. Кроме того, эта трапеза может оказаться последней — и для него, и для всех остальных. Поэтому Джон добросовестно набил живот хлебом, ветчиной, луком и сыром, и в это самое время Конь заорал:

— ЕДЕТ!

Никому не было нужды спрашивать, что такое «едет», а Джон не нуждался в мирийской трубе, чтобы видеть, как она ползет между древесных стволов и палаток.

— Не очень-то похоже на черепаху, — заметил Атлас. — У черепах меха нет.

— Колеса у них тоже не часто встречаются, — сказал Пип.

— Труби тревогу, — скомандовал Джон, и Кегс выдул две протяжные ноты, чтобы разбудить Гренна и других спящих, кто ночью нес караул. Когда одичалые наступают, Стене нужен каждый из ее защитников. Видят боги, их и так мало. Джон смотрел на Пипа, Кегса, Атласа, Коня, Оуэна, Тима Косноязычного, Малли, Пустого Сапога и представлял себе, как они сойдутся в холодной тьме туннеля с сотней визжащих одичалых, защищенные только железной решеткой. Дело кончится именно этим, если они не остановят черепаху до того, как ворота падут.

— Здоровая, — сказал Конь.

— Это ж сколько супу наварить можно, — причмокнул губами Пип, но его шутка не имела успеха. Даже Пип, и тот устал. Смахивает на ходячего мертвеца, как и все они. У Короля за Стеной людей столько, что он способен каждый раз бросать в атаку свежие силы, а Стену держит все та же горсточка черных братьев, и это измотало их вконец.

Джон знал, что сейчас люди, спрятанные под деревом и шкурами, что есть мочи налегают на колеса, но когда черепаха сомкнется с воротами, они сменят веревки на топоры. Хорошо, что Манс хотя бы мамонтов ныне решил не посылать. Их силища у Стены бесполезна, а громадная величина делает их легкими мишенями. Последний умирал около суток и все это время трубил, издавая скорбные, ужасные для слуха звуки.

Черепаха медленно ползла через камни, пни и кустарник. Предыдущие атаки стоили вольному народу около ста жизней. Многие тела до сих пор лежали на земле. В передышках их навещали вороны, но теперь все птицы с криком разлетелись — вид черепахи нравился им не больше, чем Джону.

Он чувствовал, что Атлас, Конь и другие смотрят на него, ожидая его приказаний. Но он так устал — он не знает, что делать дальше. «За Стену отвечаешь ты», — напомнил он себе.

— Оуэн, Конь — к катапультам. Кегс и Пустой Сапог — к скорпионам. Остальным натянуть луки и приготовить огненные стрелы. Посмотрим, не удастся ли нам ее пожечь. — Скорее всего не удастся, но все лучше, чем стоять, опустив руки.

Черепаха, тихоходная и неуклюжая, представляла собой хорошую мишень, и лучники Джона вскоре превратили ее в ежа… но сырые шкуры, уже оправдавшие себя на щитах, защищали ее, и огненные стрелы гасли, как только попадали в цель. Джон, выругавшись вполголоса, скомандовал:

— Скорпионы. Катапульты.

Стрелы из скорпионов вонзались в шкуры глубоко, но наносили не больше вреда, чем стрелы из луков, а камни отскакивали от черепахи, оставляя вмятины на ее мягкой покрышке. Валун из требюшета мог бы ее проломить, но одна машина до сих пор бездействовала, а одичалые направляли черепаху так, что под обстрел другой не попадали.

— Она все ползет, Джон, — сказал Оуэн Олух.

Джон и без него это видел. Дюйм за дюймом, ярд за ярдом, треща, качаясь и подпрыгивая, черепаха преодолевала убойную полосу. Когда одичалые подвезут ее к Стене, она обеспечит им необходимое укрытие, и они начнут рубить своими топорами наспех починенные внешние ворота. Потом они за несколько часов выгребут из туннеля рыхлый щебень, и на пути у них останутся только две железные решетки, полдюжины полузамерзших трупов и то, чем смогут встретить их собратья Джона, сражаясь и умирая в темноте.

Катапульта слева от него с гулом послала в воздух каменный залп. Камни защелкали по черепахе, как градины, и отскочили прочь, не причинив ей вреда. Лучники одичалых по-прежнему пускали стрелы из-за своих щитов. Одна вонзилась в голову соломенного чучела, и Пип сказал:

— Уот с Длинного Озера схлопотал четвертую! Ничья! — Следующая стрела просвистела мимо его собственного уха, и он крикнул: — Эй! Я в турнире не участвую!

— Эти шкуры нипочем не загорятся, — сказал Джон как себе, так и другим. Их единственная надежда — попытаться раздробить черепаху, когда она доберется до Стены, а для этого нужны большие камни. Как бы крепко черепаха ни была сколочена, валун, сброшенный с высоты семисот футов, она вряд ли выдержит. — Гренн, Оуэн, Кегс — пора.

У палатки стояла в ряд дюжина крепких дубовых бочек, наполненных гравием, которые черные братья обыкновенно разбрасывали по Стене, чтобы легче было ходить. Вчера, увидев, как одичалые кроют черепаху овчинами, Джон велел Гренну налить в эти бочонки воды, сколько войдет. Вода пропитала битый камень до дна, и за ночь смесь сковало морозом. Это было единственное, чем они могли заменить валуны.

— Зачем их замораживать? — спросил Гренн накануне. — Почему бы не скинуть бочки, как они есть?

— Если бочки по дороге стукнутся о Стену, они лопнут, — ответил Джон. — Какой нам прок осыпать этих сукиных сынов щебенкой?

Сейчас он налег плечом на один бочонок вместе с Гренном, а Кегс и Оуэн навалились на другой. Бочки за ночь примерзли ко льду и не поддавались.

— Да этот ублюдок целую тонну весит, — сказал Гренн, когда бочонок наконец сдвинулся.

— Переворачивай его набок и кати. Только смотри ноги себе не отдави, а то будешь как Пустой Сапог.

Гренн перевернул бочонок, а Джон, схватив факел, пару раз провел им над поверхностью Стены. Бочонок покатился по смоченному льду так быстро, что они чуть не упустили его. Наконец они все вчетвером подкатили его к самому краю и снова поставили торчком.

Таким манером они встроили над воротами четыре дубовые бочки. В это время Пип крикнул:

— Черепаха у дверей! — Джон, опершись на раненую ногу, перегнулся вниз, чтобы посмотреть самому. Барьер. Мурш должен был поставить барьер у края. Сколько же всего не сделано. Одичалые оттаскивали от ворот трупы великанов. Конь и Малли скидывали на них камни. Один человек как будто упал, но камни были слишком мелкими, чтобы причинить ущерб самой черепахе. Джону было любопытно, что одичалые будут делать с мертвым мамонтом на дороге, но черепаха была так велика, что они просто перетащили ее через труп. Больная нога Джона подкосилась, но Гренн схватил его и оттащил назад, сказав:

— Не высовывайся так.

— Барьер надо было поставить, вот что. — Джону мерещилось, что топоры уже рубят дерево — или это у него в ушах звенело от страха? — Давай, — сказал он Гренну.

Гренн, кряхтя, уперся плечом в бочонок. Оуэн и Малли пришли ему на подмогу. Вместе они сдвинули бочонок на фут, потом на другой — и вдруг он исчез.

Они услышали, как он ударился о Стену на пути вниз. Потом раздался куда более громкий треск расколотого дерева, сопровождаемый истошными воплями. Атлас радостно заорал, Оуэн пустился в пляс, Пип, посмотрев вниз, крикнул:

— А черепаха-то кроликами начинена! Глядите, как улепетывают.

— Еще, — рявкнул Джон, и Гренн с Кегсом спихнули вниз еще один бочонок.

В конце концов они разнесли в щепки всю переднюю часть черепахи. Одичалые выбирались из-под нее с другого конца и сломя голову бежали к лагерю. Атлас стрелял им вслед из арбалета, прибавляя прыти. Гренн ухмылялся в свою бородищу, Пип острил напропалую, и никому из них нынче больше не грозила смерть.

Но завтра… Джон взглянул в сторону палатки. Из двенадцати бочонков с гравием осталось восемь Джон ощутил внезапно, как он устал и как болит у него нога. Надо поспать — хотя бы пару часов. Сходить к мейстеру Эйемону за сонным вином, оно ему поможет.

— Я спущусь вниз, в Королевскую башню, — сказал Джон. — Зовите меня, если Манс опять что-нибудь придумает. Пип, Стена остается на тебя.

— На меня? — сказал Пип.

— На него? — сказал Гренн.

Он с улыбкой ушел от них и спустился вниз в клети.

Чаша сонного вина действительно помогла ему. Не успел он растянуться на узкой койке в своей каморке, как сон овладел им, и Джону стали сниться голоса, крики и зов боевых рогов — единственная протяжная нота, долго висящая в воздухе.

Когда он проснулся, за бойницей, заменявшей ему окошко, было черно, а над ним стояли четверо незнакомых мужчин. Один из них держал фонарь.

— Джон Сноу, — отрывисто молвил самый высокий, — надевай сапоги и ступай с нами.

Со сна Джон первым делом подумал, что Стена в его отсутствие каким-то образом пала, что Манс послал великанов или еще одну черепаху и взял ворота. Но потом он протер глаза и разглядел, что незнакомцы одеты в черное. Ночной Дозор!

— Куда я должен идти? Кто вы?

По знаку высокого двое других стащили Джона с кровати и повели вверх по лестнице в горницу Старого Медведя. У огня стоял мейстер Эйемон, опираясь на свою трость из тернового дерева. Тут же находился септон Селладор, как всегда под хмельком, и сир Уинтон Стаут мирно спал на подоконнике. Остальных братьев в комнате Джон не знал — всех, кроме одного.

Сир Аллисер Торне, безукоризненно опрятный в отороченном мехом плаще и начищенных сапогах, сказал кому-то:

— Вот он, предатель, милорд. Бастард Неда Старка из Винтерфелла.

— Я не предатель, Торне, — холодно ответил на это Джон.

— Это мы еще увидим. — В кожаном кресле за столом, где Старый Медведь писал свои письма, сидел массивный, с отвисшими щеками человек. — Еще увидим. — Надеюсь, ты не станешь отрицать, что ты Джон Сноу, побочный сын Старка?

— Лорд Сноу, как он себя величает. — В колючих глазах худого, жилистого сира Аллисера сейчас светилось веселье.

— Это вы прозвали меня Лордом Сноу, — возразил ему Джон. Сир Аллисер в бытность свою мастером над оружием в Черном Замке всем новобранцам раздавал клички. Старый Медведь отправил Торне в Восточный Дозор, Что-у-моря. Значит, все эти люди, должно быть, из Восточного Дозора. Ворон долетел до Коттера Пайка, и тот послал помощь. — Сколько человек вы привели с собой? — спросил Джон человека за столом.

— Спрашивать буду я, — ответил тот. — Тебя обвиняют в клятвопреступлении, трусости и дезертирстве, Джон Сноу. Признаешь ли ты, что бросил своих братьев погибать на Кулаке Первых Людей и примкнул к одичалому Мансу-Разбойнику, объявившему себя Королем за Стеной?

— Бросил?! — Джон чуть не поперхнулся этим словом.

— Милорд, — вступился за него мейстер Эйемон, — мы с Доналом Нойе обсудили это дело, когда Джон Сноу вернулся к нам, и его объяснения нас вполне удовлетворили.

— Ну а я не удовлетворен, мейстер, — ответил брыластый. — Я желаю выслушать эти «объяснения» сам.

Джон подавил свой гнев.

— Я никого не бросал. С Кулака я ушел вместе с Куореном Полуруким, чтобы произвести разведку на Воющем перевале, и к одичалым перешел тоже по приказу. Полурукий опасался, что Манс нашел Рог Зимы…

— Рог Зимы? — хмыкнул сир Аллисер. — А их снарков тебе заодно не приказывали пересчитать, Лорд Сноу?

— Нет, зато я сосчитал их великанов.

— «Сир», — рявкнул брыластый. — Добавляй «сир», когда говоришь с сиром Аллисером, а ко мне обращайся «милорд». Мое имя Янос Слинт, я лорд Харренхолла и буду командовать Черным Замком до возвращения Боуэна Мурша с его гарнизоном. Так что изволь соблюдать учтивость. Я не допущу, чтобы бастард какого-то изменника дерзил помазанному рыцарю. — Он наставил на Джона свой мясистый палец. — Признаешь ли ты, что сожительствовал с одичалой?

— Да, милорд. Признаю. — Память об Игритт была еще слишком свежа, чтобы от нее отречься.

— Должно быть, это Полурукий приказал тебе спать с этой немытой шлюхой? — вставил сир Аллисер.

— Она не была шлюхой, сир. Полурукий приказывал мне исполнять не колеблясь все, что одичалые ни потребовали бы от меня… но должен признаться, в этом случае я зашел немного дальше, чем следовало. Эта женщина… не была мне безразлична.

— Стало быть, ты сознаешься, что нарушил свой обет? — сказал Янос Слинт.

Половина братьев из Черного Замка посещала Кротовый городок, чтобы «поискать зарытых сокровищ» в тамошнем борделе, но Джон не желал бесчестить Игритт, сравнивая ее с этими девками.

— Да. Я признаю, что нарушил свой обет с женщиной.

— Милорд! — тряся щеками, напомнил Слинт. Сложением он не уступал Старому Медведю, и лысиной тоже не уступит, если доживет до его лет. Половина волос у него уже вылезла, хотя больше сорока ему не дашь.

— Да, милорд. Я путешествовал вместе с одичалыми и ел с ними, как наказывал мне Полурукий, и делил постель с Игритт. Но я клянусь, что никогда не предавал своих братьев. Я убежал от магнара, как только смог, и никогда не обращал оружия против своих.

— Сир Глендон, — приказал Слинт, сверля Джона своими маленькими глазками, — введите другого пленника.

Сир Глендон был тот самый высокий человек, который вытащил Джона из постели. Четверо других вышли вместе с ним и вернулись с маленьким желтолицым человечком, скованным по рукам и ногам. Бровь у него была только одна, усы над губой напоминали грязное пятно, лицо посинело и распухло от побоев, нескольких передних зубов недоставало.

Люди из Восточного Дозора грубо швырнули его на пол, и лорд Слинт процедил:

— Это тот, о ком ты говорил?

Пленник поморгал желтыми глазами.

— Он самый. — Только теперь Джон узнал в нем Гремучую Рубашку, который без своих доспехов казался совершенно другим человеком. — Тот самый трус, что убил Полурукого, — продолжал одичалый. — В Клыках Мороза это было, когда мы выследили и поубивали остальных ворон, одного за другим. Мы бы и этого убили, но он молил пощадить его жалкую жизнь и обещал перейти к нам, если мы его примем. Полурукий поклялся, что прежде увидит его мертвым, и тогда волк разорвал Куорена на куски, а вот этот перерезал ему глотку. — Он осклабился своим щербатым ртом и сплюнул кровью под ноги Джону.

— Итак? — резко осведомился Янос Слинт. — Ты будешь отрицать это? Или заявишь, что Куорен сам приказал тебе убить его?

— Он сказал… — Слова застревали у Джона в горле. — Он сказал, что я должен исполнять все, чего бы они ни потребовали.

Слинт обвел глазами своих людей.

— Этот юнец, кажется, думает, что у меня вместо головы репа?

— Ложь тебя не спасет, Лорд Сноу, — предупредил сир Аллисер Торне. — Мы заставим тебя сказать правду, бастард.

— Я говорю правду. Наши кони выбились из сил, и Гремучая Рубашка шел по пятам за нами. Тогда Куорен приказал мне притвориться перебежчиком. «Ты не должен колебаться, чего бы они от тебя не потребовали», — сказал он. Он знал, что они велят мне убить его. Гремучая Рубашка убил бы его в любом случае, он и об этом знал.

— Ты будешь утверждать, что прославленный Куорен Полурукий боялся вот этой мрази? — фыркнул Слинт, глядя на Гремучую Рубашку.

— Костяного Лорда все боятся, — заявил одичалый, но умолк, получив пинок от сира Глендона.

— Я этого не говорил, — возразил Джон.

— Я слышал, что ты сказал! — Слинт стукнул кулаком по столу. — И вижу, что сир Аллисер составил о тебе верное мнение. Твой бастардов язык лжет, но я не потерплю этого. Вашего однорукого кузнеца ты сумел надуть, но Яноса Слинта не надуешь! Янос Слинт не так легко проглатывает ложь. Думаешь, у меня голова капустой набита?

— Я не знаю, чем набита ваша голова, милорд.

— Наглости нашему Лорду Сноу не занимать, — вмешался сир Аллисер. — Он убил Куорена так же, как его дружки убили лорда Мормонта. Я не удивлюсь, если узнаю, что все это — части одного заговора и Бенджен Старк тоже приложил к этому руку. Насколько нам известно, он сейчас сидит в шатре Манса-Разбойника. Вы знаете, каковы эти Старки, милорд.

— Слишком даже хорошо знаю, — сказал Слинт.

Джон снял перчатку и показал им свою обожженную руку.

— Я обжег ее, защищая лорда Мормонта от упыря, а мой дядя был человеком чести и ни за что не нарушил бы своей присяги.

— Так же, как и ты? — насмешливо спросил сир Аллисер.

Септон Селладор прочистил горло и сказал:

— Лорд Слинт, этот юноша отказался принести свою присягу в септе, как подобает, и отправился за Стену, где произнес ее перед сердце-деревом. Он сказал, что там живут боги его отца, но тем же богам молятся и одичалые.

— Это боги Севера, септон, — вежливо, но твердо молвил мейстер Эйемон. — Милорды, когда Донал Нойе был убит, Стену оборонял вот этот юноша, Джон Сноу, и он удержал ее против всей ярости диких орд. Он показал себя отважным, верным и изобретательным воином. Если бы не он, вы бы нашли здесь Манса-Разбойника, лорд Слинт. Вы очень несправедливы к нему. Джон Сноу был личным стюардом и оруженосцем лорда Мормонта, и получил он эту должность потому, что лорд-командующий считал его многообещающим молодым человеком. Как считаю и я.

— Многообещающим? — повторил Слинт. — Однако обещания могут и не сбыться. У него на руках кровь Куорена Полурукого. Вы говорите, что Мормонт доверял ему — ну и что же? Я-то знаю, каково это, когда тебя предают люди, которым ты доверяешь. И знаю, на что способны волки. — Он снова направил палец в лицо Джону. — Твой отец умер как изменник.

— Моего отца подло убили. — Джону было уже все равно, что говорят о нем самом, но поливать грязью имя отца он не позволит.

— Убили? Ах ты, наглый щенок, — побагровел Слинт. — Король Роберт еще остыть не успел, когда лорд Эддард задумал зло против его сына. — Он встал и оказался ниже, чем Мормонт, но широким в плечах и груди, со столь же объемистым животом. Его плащ скрепляло маленькое золотое копье с красным эмалевым наконечником. — Твой отец умер от меча, поскольку был знатным лордом и десницей короля, но для тебя и петли хватит. Сир Аллисер, поместите этого предателя в ледяную камеру.

— Мудрое решение, милорд. — Сир Аллисер взял Джона за локоть, но Джон вырвался и схватил рыцаря за горло с такой яростью, что оторвал его от пола. Он задушил бы Торне, если бы люди из Восточного Дозора не оттащили его прочь. Торне отшатнулся назад, потирая шею, на которой остались следы от пальцев Джона. — Вы сами видите, братья. Этот мальчишка — одичалый.

Тирион

Когда рассвело, он не мог даже думать о еде. К вечеру ему уже могут вынести приговор. Желчь обжигала ему нутро, нос невыносимо зудел. Тирион поскреб его острием кинжала. Осталось выдержать последнего свидетеля, а там мой черед. Но как ему быть? Все отрицать? Обвинять Сансу и сира Донтоса? Признать свою вину в надежде провести остаток дней на Стене? Метнуть жребий и молиться, чтобы Красный Змей одолел сира Григора Клигана?

Тирион уныло потыкал ножом жирную серую колбасу, жалея, что это не его сестра. На Стене дьявольски холодно, зато Серсея его там не достанет. Вряд ли из него выйдет хороший разведчик, однако Дозору нужны не только сильные, но и умные люди. Лорд-командующий Мормонт так и сказал, когда Тирион гостил в Черном Замке. Остается еще эта неудобная присяга. Она положит конец его браку и всем его надеждам на Бобровый Утес, но и от того, и от другого ему немного было пользы. И потом в соседнем городишке у них, кажется, есть бордель.

Это, конечно, не та жизнь, о которой он мечтал, но все-таки жизнь. Все, что от него требуется — это довериться отцу, встать на свои короткие ноги и заявить: «Да, я это сделал. Сознаюсь». От этой мысли у него сводило все нутро. Он почти жалел, что не совершил убийства, раз в нем все равно приходится сознаваться.

— Милорд, — сказал Подрик Пейн. — Они пришли. Сир Аддам и золотые плащи.

— Под, скажи правду: ты думаешь, что это сделал я?

Мальчик заколебался и хотел что-то сказать, но так и не смог.

Вот я и осужден. Тирион вздохнул.

— Ладно, не отвечай. Ты был хорошим оруженосцем, лучшим, чем я заслуживал. Что бы ни случилось, я благодарю тебя за верную службу.

Сир Аддам Марбранд ждал за дверью с шестью золотыми плащами. Этим утром, как видно, ему сказать было нечего. Еще один хороший человек, считающий Тириона убийцей племянника. Тирион, призвав на помощь все свое достоинство, заковылял вниз по лестнице. Идя через двор, он чувствовал, что все смотрят на него: часовые на стенах, конюхи у конюшни, прачки, судомойки и служанки. Рыцари и лорды в тронном зале расступались перед ним, шепча что-то своим дамам.

Как только Тирион занял свое место перед судьями, другая шестерка золотых плащей ввела в зал Шаю.

Холодная рука стиснула его сердце. Это Варис ее выдал. Нет, не Варис. Он сам. Надо было оставить ее у Лоллис. Разумеется, они допросили горничных Сансы — он на их месте сделал бы то же самое. Тирион потер скользкий шрам на месте носа. Зачем Серсее было беспокоиться? Шая не знает ничего, что могло бы причинить ему вред.

— Они вместе это задумали, — сказала девушка, которую он любил. — Бес и леди Санса задумали это после смерти Молодого Волка. Санса хотела отомстить за брата, а Тирион — стать королем. Следом он собирался убить свою сестру и своего лорда-отца, чтобы стать десницей у принца Томмена. А через год-другой он и Томмена убил бы, пока тот не успел подрасти, и возложил бы корону на себя.

— Откуда ты можешь знать все это? — спросил принц Оберин. — С чего было Бесу делиться подобными планами с горничной своей жены?

— Кое-что я подслушала, милорд, кое о чем миледи сама проговорилась. Но почти все остальное я слышала от него самого. Я была не только горничной леди Сансы — я была его женщиной все время, пока он жил в Королевской Гавани. Утром в день свадьбы он затащил меня вниз, где лежат черепа драконов, и овладел мной среди всех этих чудовищ. А когда я заплакала, он сказал, что я должна быть благодарна — не каждой женщине доводится спать с королем. Тогда-то он и сказал мне, что собирается сесть на трон. Сказал, что бедному Джоффри никогда не удастся сделать со своей женой то, что он, Бес, делает со мной. — На этом месте Шая расплакалась. — Я не хотела становиться шлюхой, милорды. Но Бес, увидев меня на Зеленом Зубце, поставил моего нареченного в первый ряд авангарда. Когда его убили, Бес послал своих дикарей привести меня к нему в шатре. Шаггу, здоровенного такого, и Тиметта с выжженным глазом. Он сказал, что если я не буду ему угождать, он отдаст меня им, вот я и угождала. Потом он привез меня в город, чтобы всегда иметь под рукой, и заставлял меня делать разные постыдные вещи.

— Какие же, например? — полюбопытствовал принц Оберин.

— Такие, что и сказать нельзя. — Слезы градом катились по ее хорошенькому личику — можно не сомневаться, что каждому мужчине в зале хочется обнять Шаю и утешить. — И ртом и… другими частями, милорды. Он пользовался мной, как только возможно, а еще я должна была говорить, какой он большой. Мой гигант, полагалось говорить мне, мой гигант Ланнистер.

Осмунд Кеттлблэк прыснул первым. К нему присоединились Борос с Меррином, а потом и Серсея, и сир Лорас, и бессчетное количество других лордов и леди. Смех заколебал стропила и сотряс Железный Трон.

— Это правда, — гнула свое Шая. — Мой гигант Ланнистер. — Смех стал вдвое громче. Рты раскрывались шире некуда, животы тряслись, а кое у кого даже из носу потекло.

«А ведь я спас вас всех, — думал Тирион, — спас этот гнусный город и ваши никчемные жизни». В зале было несколько сот человек, и все они смеялись, кроме отца. Даже Красный Змей ухмылялся, а Мейс Тирелл, казалось, вот-вот лопнет со смеху, но лорд Тайвин сидел между ними словно каменный, опершись подбородком на сложенные домиком пальцы.

— МИЛОРДЫ! — крикнул Тирион, подавшись вперед. Ему пришлось орать во всю глотку, чтобы быть услышанным.

Его отец поднял руку, и зал понемногу стал утихать.

— Уберите эту лживую шлюху с глаз моих долой, — сказал Тирион, — и вы получите свое признание.

Лорд Тайвин, кивнув, сделал знак, и золотые плащи вывели вон Шаю, порядком напуганную. На миг она встретилась глазами с Тирионом. Что было в ее взгляде — стыд или страх? Что наобещала ей Серсея? Ты получишь все, чего бы ни попросила, будь то золото или драгоценности, думал он, глядя ей в спину, но не пройдет и месяца, как она отправит тебя в казармы к золотым плащам.

— Я виновен, — сказал Тирион, глядя прямо в твердые зеленые глаза отца с холодными золотыми блестками, — виновен, как никто другой. Вы это хотели услышать?

Лорд Тайвин промолчал, Мейс Тирелл кивнул, лицо принца Оберина выразило легкое разочарование.

— Вы признаетесь в отравлении короля?

— Ничего подобного. К смерти Джоффри я непричастен, но виновен в куда более чудовищном преступлении. — Он сделал шаг в сторону отца. — Я виновен в том, что родился карликом и выжил. И сколько бы мой лорд-отец ни прощал меня, я упорствовал в своем злодействе.

— Что за чепуха, Тирион, — сказал лорд Тайвин. — Говори о деле. Тебя судят не за то, что ты карлик.

— Ошибаетесь, милорд. Меня всю жизнь судят за то, что я карлик.

— Больше тебе нечего сказать в свою защиту?

— Могу сказать лишь одно: я этого не делал. Но теперь жалею об этом. — Он повернулся к морю бледных лиц в зале. — Хотелось бы мне иметь столько яда, чтобы достало на всех вас. Вы заставили меня пожалеть о том, что я не то чудовище, каким вы меня выставляете, но дело обстоит именно так. Я невиновен, однако здесь мне правосудия не дождаться. Вы не оставили мне иного выбора, как только обратиться к правосудию богов. Я требую испытания поединком.

— Ты что, рассудка лишился? — осведомился отец.

— Напротив — обрел его. Я требую испытания поединком!

Ничто не могло бы доставить его дражайшей сестре большего удовольствия.

— Он в своем праве, милорды, — напомнила она судьям. — Пусть боги рассудят нас. За Джоффри выступит сир Григор Клиган. Прошлой ночью он вернулся в город, чтобы предложить мне свой меч.

Лорд Тайвин стал темнее тучи — уж не хлебнул ли он отравленного винца? Не в силах ничего сказать от гнева, он грохнул кулаком по столу. Вместо него вопрос Тириона задал Мейс Тирелл:

— Есть ли у вас боец, готовый выступить в вашу защиту?

— Да, милорды, есть. — Принц Оберин поднялся на ноги. — Я убежден, что карлик невиновен.

Зал ответил ему оглушительным гулом. Особенно отраду Тириону доставило мимолетное сомнение, подмеченное им в глазах Серсеи. Сто золотых плащей долго стучали древками копий по полу, прежде чем в зале опять восстановился порядок. К этому времени лорд Тайвин успел оправиться.

— Поединок состоится завтра, — возвестил он железным голосом. — Пусть боги решают дело, я же умываю руки. — Он метнул на сына взгляд, полный холодного гнева, и вышел в королевскую дверь за троном вместе со своим братом Киваном.

Тирион, вернувшись в башню, налил себе вина и послал Подрика за хлебом, сыром и оливками. Ничего более плотного он, пожалуй, не удержит. Ты думал, я покорюсь без борьбы, отец? — вопрошал он тень, падающую от свечей на стену. Для этого во мне чересчур много от тебя. Он чувствовал странное спокойствие, отняв право судить и решать у отца и отдав это право в руки богов. Если боги, конечно, существуют и им есть хоть какое-то дело до него. Если их нет, жизнь его в руках дорнийца. Но чем бы дело ни кончилось, отрадно сознавать, что планы лорда Тайвина потерпели полный крах. В случае победы принца Оберина Хайгарден еще больше ожесточится против Дорна. Еще бы: ведь человек, в свое время искалечивший сына Мейса Тирелла, теперь поможет карлику, едва не отравившему его дочь, избежать заслуженного наказания. Если же восторжествует Гора, Доран Мартелл определенно захочет узнать, почему его брата, приехавшего искать справедливого возмездия, постигла смерть. И Дорн, возможно, коронует-таки Мирцеллу.

Прямо-таки сладко умирать, зная, какую кашу ты заварил. Придет ли Шая поглядеть на его казнь? Будет ли стоять вместе с другими, чтобы увидеть, как сир Илин отрубит его безобразную голову? Будет ли скучать по своему гиганту Ланнистеру, когда его не станет? Тирион допил вино, отшвырнул чашу и пропел с чувством:

Он в глухую ночь оседлал коня,

Он покинул замок тайком,

Он помчался по улицам городским,

Ненасытной страстью влеком.

Там жила она, его тайный клад,

Наслажденье его и позор,

И он отдал бы замок и цепь свою

За улыбку и нежный взор.

Сир Киван этой ночью не пришел к нему. Сейчас они с лордом Тайвином, должно быть, пытаются умиротворить Тиреллов. Очень может быть, что с дядюшкой Тирион больше не увидится. Он налил себе еще вина. Жаль, что он обрек на смерть Саймона Серебряный Язык до того, как узнал все слова песни. Особенно если принять во внимание то, что сочинят о нем после. «Золотые руки всегда холодны, а женские горячи», — пропел Тирион. Быть может, остальное он допишет сам, если будет жив.

Ночью, как ни странно, он спал долго и крепко. Встав на заре, отдохнувший и с чувством здорового голода, он позавтракал поджаренным хлебом, кровяной колбасой, яблочным пирожком и двойной порцией яичницы с луком и огненным дорнийским перцем. Затем он обратился к страже за разрешением повидать своего бойца, и сир Аддам дал свое согласие.

Принц Оберин попивал красное вино, между тем как четверо молодых дорнийских лордов облачали его в доспехи.

— Доброе утро, милорд, — сказал он Тириону. — Не хотите ли вина?

— Благоразумно ли это, что вы пьете перед боем?

— Я всегда пью перед боем.

— Это может стоить вам жизни. Хуже того: это может стоить жизни мне.

— Боги защитят невинного, — засмеялся принц. — Ведь вы невинны, я полагаю?

— Разве что в убийстве Джоффри. Надеюсь, вы понимаете, с чем вам предстоит столкнуться. Григор Клиган…

— Очень велик? Я слышал.

— Он почти восьми футов ростом, а весит стоунов тридцать — и все это мускулы, а не жир. Его оружие — двуручный меч, который он держит одной рукой. Он разрубает человека пополам одним ударом, и обыкновенный воин не смог бы выдержать вес его доспехов, не говоря уж о том, чтобы драться в них.

Принц Оберин сохранил полную невозмутимость.

— Мне и раньше доводилось убивать крупных мужчин. Вся штука в том, чтобы свалить их с ног. Как только он падает, ему конец. — Уверенность дорнийца почти что передалась Тириону, но тут Оберин сказал: — Дейемон, мое копье! — Сир Дейемон бросил его принцу, и тот поймал копье на лету.

— Вы хотите выйти против Горы с копьем?! — Тириона вновь обуяло беспокойство. В битве сомкнутые ряды копейщиков представляют грозную силу, но поединок с прославленным фехтовальщиком — совсем другое дело.

— У нас в Дорне любят копья. Притом это единственный способ удержать его на расстоянии. Взгляните, лорд Бес, только руками не трогайте. — Толстое, гладкое, тяжелое копье насчитывало в длину восемь футов. Шесть из них занимало ясеневое древко, а последние два — сталь, от листовидного черенка сужающаяся в пику, столь острую, что ею можно было бриться. Принц Оберин повернул копье в руках, и Тирион обратил внимание на черный блеск наконечника. Масло? Или яд? Лучше, пожалуй, не знать.

— Надеюсь, вы хорошо им владеете, — с сомнением молвил он.

— Жаловаться вам не придется, а вот сиру Клигану — кто знает. Какими бы прочными ни были его доспехи, в них имеются сочленения, а стало быть, и щели. На локтевых и коленных сгибах, под мышками… уж я найду, где его пощекотать. — Принц отложил копье. — Говорят, что Ланнистеры всегда платят свои долги. Быть может, после нынешней драки вы не откажете проехаться со мной в Солнечное Копье. Мой брат Доран будет рад знакомству с законным наследником Бобрового Утеса… особенно если тот привезет с собой свою прелестную жену, леди Винтерфелла.

Не думает ли Змей, что он припрятал где-то Сансу, словно орех на зиму? Если так, незачем его разочаровывать.

— Поездка в Дорн представляется мне весьма приятной.

— Рассчитывайте на длительное пребывание. — Оберин глотнул вина. — Вам с Дораном есть о чем поговорить. Музыка, торговое дело, история, вина, карликов грош… законы наследования и престолонаследия. Не сомневаюсь, что королеве Мирцелле очень пригодится совет ее дяди в предстоящие нелегкие времена.

Если маленькие пташки Вариса сейчас слушают их, Оберин дает им богатую пищу для слуха.

— Пожалуй, я все-таки выпью, — сказал Тирион. Королева Мирцелла! Недурно — жаль, что он действительно не прячет Сансу за пазухой. Если бы она приняла сторону Мирцеллы против Томмена, поддержала бы ее Север или нет? То, на что намекает Красный Змей, — измена. Смог бы Тирион не на словах, а на деле поднять оружие против Томмена и собственного отца? Серсея взбесилась бы — ради одного этого стоит попытаться.

— Помните, о чем я вам рассказывал в нашу первую встречу? — начал Оберин, пока Бастард из Дара Богов застегивал на нем поножи. — Мы с сестрой приехали в Бобровый Утес не только ради вашего хвоста. Мы совершали своего рода поход через Звездопад, Бор, Старомест, Щитовые острова, Кракехолл и Бобровый Утес — истинной же его целью был брак. Дорана, уже помолвленного с леди Мелларио из Норвоса, оставили в Солнечном Копье кастеляном, но у нас с сестрой еще не было нареченных.

Элию это волновало, как всякую девушку ее возраста; хрупкое здоровье до сих пор не позволяло ей много путешествовать. Я же развлекался тем, что высмеивал ее поклонников. Я давал им прозвища: Лупоглазый Лордик, Сир Губошлеп, Двуногий Кит и так далее. Единственным, кто хоть чего-нибудь стоил, был молодой Бейелор Хайтауэр. Сестра почти уже влюбилась в этого красавчика, но тут он имел несчастье пукнуть при ней. Я тут же прозвал его Ветродуем, и с тех пор Элия смотреть на него не могла без смеха. Я был тогда скверным мальчишкой — не знаю, почему никто не позаботился подрезать мой злой язык.

Тирион про себя согласился с ним. Бейелор Хайтауэр уже не молод, но по-прежнему остается наследником лорда Лейтона; он богат, красив и пользуется заслуженной рыцарской славой. Теперь его называют Бейелор Белозубый. Если бы Элия вышла за него, а не за Рейегара Таргариена, она и посейчас жила бы в Староместе и растила своих детей. Сколько жизней погасило одно злополучное «пук».

— Свое путешествие мы должны были завершить в Ланниспорте, — продолжал принц. Сир Эррон Кворгил тем временем надел на него стеганый нижний камзол и стал зашнуровывать его на спине. — Вы знаете, что наши матери были старыми приятельницами?

— Кажется, девушками они вместе служили во фрейлинах у принцессы Рейеллы?

— Точно так. Полагаю, они и состряпали весь этот заговор. Сиры Губошлепы и те прыщавые юные девы, которых представляли мне, были всего лишь закуской перед пиром, призванной разжечь наш аппетит. Главное блюдо нам должны были подать в Бобровом Утесе.

— Серсею и Джейме.

— Умница, карлик. Мы с Элией, конечно, были старше — вашему брату и сестре не могло тогда быть больше восьми-девяти лет. Но разница в пять или шесть лет не так уж много значит. И у нас на корабле имелась пустая каюта, очень красивая каюта, вполне пригодная для особы знатного рода. Походило на то, что мы собираемся взять кого-то с собой в Солнечное Копье — юного пажа, возможно, или компаньонку для Элии. Ваша леди-мать намеревалась обручить Джейме с моей сестрой или Серсею со мной — а может быть, и обоих.

— Да, возможно, — но мой отец…

— Семью Королевствами правил он, но дома им правила его леди-жена — так по крайней мере говорила моя мать. — Принц Оберин поднял руки, чтобы лорд Дагос Манвуди и Бастард из Дара Богов могли надеть ему через голову кольчужную рубаху. — В Староместе мы узнали о смерти вашей матери и о чудовище, которое она произвела на свет. Мы могли бы тогда повернуть домой, но наша мать решила плыть дальше. О приеме, который оказали нам в Бобровом Утесе, я вам уже рассказывал.

Хочу добавить к этому, что мать, выждав, сколько требовали приличия, посвятила вашего отца в свой замысел. Много позже, на своем смертном одре, она сказала мне, что лорд Тайвин наотрез отказал ей. Дочь его предназначена принцу Рейегару, заявил он. А когда она завела речь о Джейме, он предложил взамен него вас.

— И она отнеслась к этому как к оскорблению.

— Само собой. Думаю, даже вам это понятно.

— Еще бы. — Все тянется издавна — от наших отцов и матерей и еще дальше, от дедов и прадедов. Мы марионетки в руках тех, кто жил до нас, а когда-нибудь наши дети запляшут на нитках, натянутых нами. — Но в итоге принц Рейегар женился на Элии Дорнийской, а не на Серсее Ланнистер, так что турнир выиграла ваша мать.

— Она тоже так думала — но ваш отец не из тех, кто способен забыть такую обиду. Лорд и леди Тарбек и Рейны из Кастамере узнали это на себе, а потом настал черед моей сестры. Шлем, Дагос. — Манвуди подал ему высокий золоченый шлем с медным диском — солнцем Дорна — на лбу. Тирион заметил, что забрало убрано. — Элия и ее дети долго ждали, когда за них отомстят. — Принц натянул перчатки из мягкой красной кожи и взял копье. — Но сегодня возмездие осуществится.

Для поединка выбрали внешний двор. Тириону приходилось бежать вприпрыжку, чтобы поспеть за длинными шагами принца Оберина. Змею не терпится. Будем надеяться, что яда у него хватит. День был серый и ветреный. Солнце упорно боролось с тучами, но исход этого поединка Тирион мог предсказать не более, чем исход того, от которого зависела его жизнь.

На это зрелище собралось посмотреть около тысячи человек. Они стояли на крепостных стенах, теснились на ступенях домов и башен. Они смотрели из дверей конюшни, из окон, с мостов, балконов и крыш. Сам двор был так набит зрителями, что золотые плащи и рыцари Королевской Гвардии оттесняли их назад, чтобы очистить место для боя. Одни принесли с собой стулья, чтобы смотреть с удобством, другие взгромоздились на бочки. Надо было устроить бой в Драконьем Логове, кисло подумал Тирион, и брать по грошу с каждого — так мы оплатили бы и свадьбу Джоффри, и похороны. Кое у кого в толпе на плечах сидели дети — они кричали и показывали пальцами на Тириона.

Серсея рядом с сиром Григором сама казалась ребенком. В доспехах Гора был прямо-таки нечеловечески громаден. Под длинным желтым верхним камзолом с тремя черными псами Клиганов у него, помимо кольчуги, был надет тяжелый панцирь из тусклой серой стали, помятый и поцарапанный в боях. Еще ниже, должно быть, поддета вареная кожа и стеганая подкладка. Шлем с узкими щелями для рта, носа и глаз соединялся с латным воротом. На плоской макушке торчал каменный кулак.

Если сир Григор как-то страдал от полученных им ран, Тирион через двор этого не видел. С тем же успехом Клигана могли вытесать из камня. Шестифутовый, весь в щербинах меч был воткнут в землю перед ним, и ручищи Клигана в стальных перчатках сжимали перекладину эфеса с обеих сторон. Даже любовница принца Оберина побледнела, увидев его, и воскликнула вполголоса:

— Ты собираешься драться вот с этим?!

— Я собираюсь это убить, — беззаботно ответил принц.

У Тириона были свои сомнения на этот счет. В этот последний миг, глядя на принца Оберина, он желал бы, чтобы его защитником выступил Бронн… а еще лучше Джейме. Слишком уж легкие доспехи на Красном Змее. Поножи, нараменники, ворот, паховый щиток — вот и все, остальное покрыто гибкой кожей и шелком. На кольчуге у него блестящая медная чешуя, но чешуя вместе с кольчугой не дает ему и четверти той защиты, что тяжелый панцирь Клигана. А шлем без забрала, в сущности, всего лишь полушлем — на нем даже носовой стрелки нет. Круглый стальной щит ярко отполирован, и пронзенное копьем солнце на нем выполнено из красного золота, желтого золота, белого золота и меди.

«Я бы плясал вокруг него, пока он не устанет махать мечом, а потом повалил бы его на спину», — сказал Бронн. Красный Змей, как видно, замышляет то же самое. Но наемник откровенно высказался и о риске, который влечет за собой такая тактика. «Очень надеюсь, что ты знаешь, что делаешь, Змей».

Под башней Десницы, как раз посередине между двумя бойцами поставили помост, где сидел лорд Тайвин со своим братом сиром Киваном. Хорошо, что хотя бы короля Томмена здесь нет.

Лорд Тайвин, мельком взглянув на сына, поднял руку, и голос дюжины труб заставил толпу притихнуть. Верховный септон, выйдя вперед в своей высокой кристальной короне, призвал Отца Небесного рассудить их спор, а Воина — вложить свою силу в десницу правого. Это я, чуть было не крикнул Тирион, но над ним только посмеялись бы, а смеха он не мог больше слышать.

Сир Осмунд Кеттлблэк подал Клигану тяжелый дубовый щит с черным железным ободом. Гора продел левую руку в лямки, и Тирион увидел, что собаки Клиганов замазаны и поверх них нарисована семиконечная звезда, под которой андалы, переплыв Узкое море, победили Первых Людей и их богов. Очень благочестиво, Серсея, но сомневаюсь, что боги обратят на это внимание.

Расстояние между противниками составляло пятьдесят ярдов. Принц Оберин преодолевал его быстро, сир Григор медленно и зловеще. Это не земля дрожит под его шагами, говорил себе Тирион. Это стучит мое сердце. Когда между ними осталось всего десять ярдов, Красный Змей остановился и громко спросил:

— Тебе сказали, кто я?

— Мертвец, — проворчал сквозь зубы Клиган, продолжая надвигаться на него.

Дорниец отступил вбок.

— Я Оберин Мартелл, принц Дорна. — Гора повернулся, чтобы не терять его из виду. — Принцесса Элия была моей сестрой.

— Кто-кто?

Оберин сделал выпад копьем, но Григор принял удар на щит и сам ринулся на принца. Дорниец отскочил, невредимый, и копье его снова метнулось вперед. Клиган рубанул по нему, но Мартелл отдернул копье и опять нанес удар. Металл скрежетнул по металлу — это наконечник копья проехался по панцирю Горы, порвав камзол и оставив яркую царапину на стали.

— Элия Мартелл, принцесса Дорнийская, — прошипел Красный Змей. — Ты изнасиловал ее. Ты убил ее. Ты убил ее детей.

Сир Григор с рычанием взмахнул мечом, целя принцу в затылок, но тот без труда увернулся.

— Ты изнасиловал ее. Ты убил ее. Ты убил ее детей.

— Ты болтать пришел или драться?

— Я пришел, чтобы услышать твое признание. — Копье скользнуло к животу Горы. Григор рубанул мечом, но промахнулся. Копье плясало вокруг меча, как змеиный язык, шмыгая то вверх, то вниз, метя в пах, в щит, в глаза. Гора по крайней мере — очень большая мишень. Принц не промахнулся ни разу, хотя ни один из его ударов не мог пробить панцирь Григора. Дорниец продолжал описывать круги, то делая выпады, то отскакивая назад, вынуждая громадного рыцаря все время поворачиваться в его сторону. Клиган постоянно терял его из виду — узкая глазная прорезь сильно ограничивала поле его зрения. Оберин хорошо пользовался и этим, и длиной своего копья, и собственным проворством.

Казалось, что все это продолжается очень долго. Они кружили по двору, и меч Клигана со свистом рассекал воздух, а копье Оберина тыкало его то в руку, то в ногу, то в висок. Щит Клигана тоже получал свою долю ударов. В одном месте из-под звезды показалась собачья голова, в другом — голый дуб. Клиган время от времени издавал рычание или ругался, но большей частью дрался в угрюмом молчании.

В отличие от Оберина Мартелла.

— Ты изнасиловал ее, — твердил принц в промежутках между ударами. — Ты изнасиловал ее, — говорил он, уворачиваясь от убийственного взмаха меча. — Ты убил ее детей, — выкрикивал он, и его копье тыкалось в горло гиганта, со скрежетом царапая латный ворот.

— Оберин играет с ним, — сказала Эллария Сэнд.

Дурацкая игра.

— Гора немного великоват для игрушки, — ответил ей Тирион.

Зрители дюйм за дюймом придвигались к бойцам, чтобы лучше видеть. Королевские гвардейцы пытались оттеснить зевак назад своими большими белыми щитами, но тех было несколько сотен, а рыцарей в белой броне — только шестеро.

— Ты изнасиловал ее. — Оберин отразил копьем свирепый удар врага. — Ты убил ее. — Он ткнул в глаза Клигану, заставив того отшатнуться назад. — Ты убил ее детей. — Копье скользнуло вниз, оцарапав панцирь Горы. — Ты изнасиловал ее. Ты убил ее. Ты убил ее детей. — Копье на два фута превышало длиной меч Клигана — более чем достаточно, чтобы не подпускать Гору близко. Клиган каждый раз норовил рубануть по древку, но с тем же успехом он мог бы пытаться отсечь крылья у мухи. — Ты изнасиловал ее. Ты убил ее. Ты убил ее детей. — Григор кидался в атаку, как бык, но Оберин отскакивал вбок и заходил ему за спину. — Ты изнасиловал ее. Ты убил ее. Ты убил ее детей.

— Замолчи. — Сир Григор как будто стал двигаться немного медленнее, и меч его взлетал уже не так высоко. — Закрой свой поганый рот.

— Ты изнасиловал ее. — Принц отступил вправо.

— Хватит! — Григор, сделав два огромных шага, опустил меч на голову Оберина, но дорниец отскочил назад.

— Ты убил ее.

— ЗАТКНИСЬ! — Клиган ринулся вперед — прямо на копье, которое с мерзким скрежетом проехалось по правой стороне его груди. Внезапно он оказался достаточно близко для удара, и его меч описал сверкающую дугу. Толпа издала дружный вопль. Оберин увернулся от первого удара и бросил бесполезное сейчас копье. Второй удар он принял на щит. Раздался режущий уши грохот металла о металл, и Красный Змей пошатнулся. Григор с ревом напирал на него. Этот слов зря не тратит — просто ревет, как бык. Оберин уже не отступал — он бежал от огромного меча, свистящего совсем рядом с его грудью, его руками, его головой.

Позади у него была конюшня, и зеваки, вопя и толкаясь, спешили убраться с его дороги. Один оказался у принца за спиной. Гора нанес очередной удар, вложив в него всю свою силищу. Красный Змей отшатнулся вбок и упал. Злосчастный конюх вскинул руки, защищая лицо, и меч пришелся ему между плечом и локтем.

— Заткнись! — взревел Гора, услышав крик несчастного. Он рубанул еще раз, и верхняя часть головы конюха пролетела через двор, разбрызгивая кровь и мозги. Зрители внезапно утратили всякий интерес к вине или невиновности Тириона Ланнистера, судя по тому, как резво устремились они со двора.

Красный Змей между тем уже вскочил на ноги и подобрал копье.

— Элия, — крикнул он Клигану. — Ты изнасиловал ее. Ты убил ее. Ты убил ее детей. А теперь назови ее имя.

Гора повернулся к нему, забрызганный кровью с головы до пят.

— Ты слишком много болтаешь. У меня от тебя голова болит.

— Я хочу, чтобы ты произнес ее имя. Ее звали Элия Дорнийская.

Гора, презрительно фыркнув, двинулся к нему… и в тот миг солнце пробилось из-за низких облаков, застилавших небо с самого рассвета.

Солнце Дорна, подумал Тирион, однако Клиган первым успел стать так, чтобы оно светило ему в спину. При всей своей тупости он был наделен безошибочным воинским чутьем.

Красный Змей присел, щуря глаза, и снова сделал выпад копьем. Клиган рубанул по нему, но это был только финт, и он, потеряв на миг равновесие, качнулся вперед.

Оберин наклонил свой щит, и солнце, отразившись от полированного золота и меди, ударило в глазную прорезь врага. Клиган, защищая глаза, поднял собственный щит, и копье молниеносно устремилось в щель между панцирем и ручными латами — под мышку. Острие пробило кольчугу и вареную кожу, и Оберин тут же выдернул его назад.

— Скажи это! Элия Дорнийская. — Принц описал круг, наставив копье для нового удара. — Скажи!

Тирион про себя произносил другое заклинание. «Упади и умри», — звучало оно. Упади и умри, проклятый! Из подмышки Горы теперь текла его собственная кровь, а под панцирем кровотечение, должно быть, еще сильнее. Когда он попытался шагнуть, одно колено у него подогнулось, и Тириону показалось, что он падает.

Принц Оберин обошел его сзади и крикнул:

— ЭЛИЯ ДОРНИЙСКАЯ! — Клиган стал поворачиваться, но сделал это слишком медленно и слишком поздно. На этот раз копье кольнуло его под колено, между латами на бедре и голени. Гора закачался и ничком рухнул наземь, выпустив из пальцев огромный меч. Медленно и величественно он перевернулся на спину.

Дорниец отшвырнул свой щит, перехватил копье двумя руками и отбежал назад. Гора застонал и приподнялся на локте. Оберин по-кошачьи быстро проделал поворот и ринулся на поверженного врага. С криком «ЭЛИЯАААААААА!» он всей своей тяжестью вогнал копье в тело Горы. Треск переломившегося ясеневого древка был почти столь же сладок, как полный ярости вопль Серсеи. На миг у принца словно отросли крылья, и змей перелетел через гору. Встав на ноги, Оберин стряхнул с себя пыль. Из живота Клигана торчали четыре фута сломанного копья. Принц бросил обломок древка и подобрал меч противника.

— Если ты умрешь, так и не назвав ее имени, сир, я найду тебя даже в седьмом пекле, — пообещал он.

Сир Григор попытался встать. Копье пригвоздило его к земле, и он с рычанием потянул за древко обеими руками, но освободиться так и не смог. Под ним расплывалась лужа крови.

— С каждым мгновением я чувствую себя все более невинным, — сказал Тирион Элларии Сэнд.

— Назови ее имя!! — Принц Оберин поставил ногу на грудь Горы и обеими руками поднял меч. Что он намеревался сделать — отрубить Клигану голову или вогнать острие в глазную щель его шлема, — для Тириона так и осталось тайной.

Гора вскинул руку и ухватил дорнийца за колено. Оберин с размаху опустил меч, но он уже потерял равновесие, и клинок только оставил еще одну вмятину на стали, защищавшей руку Горы. Еще миг — и Клиган повалил дорнийца на себя. Они схватились в пыли и крови, вихляя сломанным копьем туда-сюда. На глазах у объятого ужасом Тириона Гора обхватил принца своей ручищей и прижал к груди, как влюбленный.

— Элия Дорнийская, — прогудел из-под шлема Григор. — Я убил ее скулящего щенка. — Он взялся свободной рукой за незащищенное лицо Оберина, вогнав стальные пальцы ему в глаза. — А уж потом изнасиловал ее. — Его кулак вошел в рот дорнийца, ломая зубы. — А после разбил ей башку. Вот так. — Он вытащил кулак обратно. Казалось, что кровь на перчатке дымится в холодном утреннем воздухе. Раздался тошнотворный хруст. Эллария Сэнд закричала, охваченная ужасом, и завтрак Тириона не улежал на месте. Упав на колени, он извергал из себя ветчину, колбасу, пирожки с яблоками и двойную порцию яичницы с луком и огненным дорнийским перцем.

Он так и не услышал, как его отец произнес приговор. Да и нужны ли здесь были какие-то слова? Он вложил свою жизнь в руки Красного Змея, а тот ее выронил. Тут Тирион вспомнил с запозданием, что у змеев рук не бывает, и на него напал истерический смех.

Он проделал уже половину пути вниз по наружной лестнице, когда понял, что золотые плащи ведут его не в башню.

— Значит, теперь меня заключат в темницу, — сказал он. Они не позаботились ответить. Что толку разговаривать с мертвецами?

Дейенерис

Дени завтракала под айвовым деревом на террасе, глядя, как ее драконы гоняются друг за другом над верхушкой Великой Пирамиды, где прежде стояла бронзовая гарпия. В Миэрине пирамид около двадцати, но ни одна из них даже наполовину не достает до Великой. Отсюда ей виден весь город: узкие извилистые переулки и широкие кирпичные улицы, храмы и житницы, лачуги и дворцы, бани и публичные дома, сады и фонтаны, большие красные круги бойцовых ям. А за стенами — оловянное море, петляющий Скахазадхан, сухие бурые холмы, сожженные поля и рощи. Здесь, в своем садике, Дени порой чувствовала себя богиней, обитающей на вершине самой высокой в мире горы.

Неужели все боги так одиноки? Некоторые, определенно, да. Миссандея рассказывала ей о Владыке Гармонии, которому поклоняется мирный народ Наата. Это единственный истинный бог, сказала девочка, бог, который всегда был и всегда будет, который сотворил луну, звезды, землю и всех тварей, живущих во вселенной. Бедный Владыка Гармонии. Дени жалела его. Это ужасно, все время быть одному, в окружении женщин-мотыльков, которых ты можешь создать или уничтожить одним только словом. В Вестеросе по крайней мере семеро богов, хотя септоны, если верить словам Визериса, говорят, что эти семеро — только лики единого бога, семь граней одного кристалла. Какая путаница. А красные жрецы, она слышала, верят в двух богов, постоянно воюющих между собой. Это Дени устраивало еще меньше — ей бы не хотелось воевать постоянно.

Миссандея подала ей утиные яйца, собачью колбасу и полчаши подслащенного вина с лимонным соком. Мед притягивал мух, но душистая свеча их отгоняла. Мух здесь гораздо меньше, чем повсюду в городе — за это Дени тоже любила свою пирамиду.

— Надо что-то сделать с этими мухами, — сказала она. — На вашем Наате их тоже много, Миссандея?

— Там водятся бабочки, — ответила девочка на общем языке. — Желаете еще вина?

— Нет. Скоро здесь соберется мой двор. — Дени очень привязалась к Миссандее. Эта девочка с большими золотистыми глазами умна не по годам. И смелости ей не занимать — иначе она и до своих лет не дожила бы. Дени надеялась когда-нибудь увидеть ее сказочный остров Наат. Миссандея говорит, что Мирный Народ не знает войн — войну им заменяет музыка. Они никого не убивают, даже животных, и питаются одними плодами. Духи священных бабочек защищают остров от всех, кто хочет причинить ему вред. Многие завоеватели высаживались на берега Наата с оружием в руках, но их постигала болезнь, и они умирали. Но против невольничьих кораблей даже бабочки оказались бессильны.

— Когда-нибудь я отвезу тебя домой, Миссандея, — пообещала Дени. Продал бы ее Джорах или нет, если бы она и ему дала такое же обещание? — Клянусь.

— Ваша слуга рада будет остаться с вашим величеством. Наат никуда не денется. Вы добры к вашей… ко мне.

— А ты ко мне. — Дени взяла девочку за руку. — Пойдем, поможешь мне одеться.

Чхику вместе с Миссандеей искупали ее, Ирри тем временем приготовила одежду. На сегодня Дени выбрала платье из пурпурного плотного шелка с серебряным кушаком и корону в виде трехглавого дракона, которую подарило ей в Кварте Турмалиновое Братство. Туфли тоже были шелковые, с такими высокими каблуками, что Дени боялась упасть. По завершении туалета Миссандея поднесла своей госпоже зеркало из полированного серебра. Дени молча рассматривала себя. Таким ли должно быть лицо завоевательницы? На вид она все та же девчонка.

Пока ее еще не называют Дейенерис Завоевательницей, но, возможно, скоро назовут. Эйегон завоевал Вестерос с тремя драконами, а она взяла Миэрин за один день, не имея ничего, кроме канавных крыс и деревянной палки. Бедный Гролео, он все еще горюет о своем корабле. Если боевая галея способна протаранить другой корабль, почему бы ей не протаранить ворота? Именно так подумала Дени, когда отдала своим капитанам приказ выброситься на берег. Таранами послужили мачты, а сами корабли орды ее вольноотпущенников разобрали на щиты, черепахи, катапульты и лестницы. Наемники присвоили каждому тарану откровенно непристойное имя. Первой восточные ворота проломила грот-мачта «Мираксеса», прежнего «Шалуна Джозо», прозванная Хреном Джозо. Кровавый бой под стенами кипел весь день и половину ночи, но наконец ворота затрещали и железный оголовник мачты в виде головы смеющегося шута пробил их створки.

Дени хотела сама возглавить атаку, но все капитаны в один голос заявили, что это безумие — а ее капитаны никогда и ни в чем не сходились. И Дени держалась позади, сидя в длинной кольчужной рубахе на своей Серебрянке. Но даже за пол-лиги она услышала, как пал город — это произошло, когда воинственные крики его защитников сменились воплями ужаса. Все ее драконы в этот миг взревели хором, наполнив ночь пламенем. Рабы восстали, поняла она. Мои канавные крысы перекусили их цепи.

Когда Безупречные сломили сопротивление миэринцев окончательно, Дени въехала в город. У сломанных ворот громоздилось столько трупов, что ее вольноотпущенники чуть ли не час расчищали ей дорогу. Внутри валялись Хрен Джозо и обтянутая лошадиными шкурами черепаха, служившая ему прикрытием. Дени ехала мимо сожженных домов и выбитых окон, по кирпичным улицам со сточными канавами, забитыми раздутыми телами. Толпы ликующих рабов простирали к ней обагренные кровью руки и называли ее Матерью.

На площади у большой пирамиды сбились в кучу «великие господа», в которых не осталось ничего великого. Голые, без драгоценностей и каемчатых токаров, они превратились в скопище жалких старцев и молодых людей с нелепыми прическами. Женщины, либо жирные и дряблые, либо сухие как палки, рыдали, и краска ручьями стекала с их лиц.

— Мне нужны ваши главари, — сказала им Дени. — Выдайте их, и я пощажу остальных.

— Сколько тебе нужно? — с плачем спросила ее какая-то старуха. — Сколько нужно, чтобы ты пощадила нас?

— Сто шестьдесят три человека, — ответила Дени.

Она велела прибить их к деревянным столбам вокруг площади так, чтобы каждый указывал на следующего. Она кипела гневом, отдавая этот приказ, и чувствовала себя, как мстительный дракон. Но после, проезжая мимо умирающих на этих столбах, слыша их стоны и вдыхая запах их нечистот и крови…

Дени хмуро отложила зеркало. Это было справедливым возмездием. Она сделала это ради убитых детей.

Ее приемная, высокий гулкий зал со стенами пурпурного мрамора, помещалась ярусом ниже. Несмотря на пышность помещения, в нем веяло холодом. Прежде здесь стоял трон в виде свирепой гарпии, причудливо изваянный из резного золоченого дерева. Дени, только взглянув на него, сразу приказала порубить его на дрова.

— Я не стану сидеть на коленях у гарпии, — заявила она. С тех пор сиденьем ей служила простая скамья черного дерева, хотя миэринцы и говорили, что королеве это не подобает.

Кровные всадники уже дожидались ее, с серебряными колокольчиками в намасленных косах, обвешанные золотом и драгоценностями, снятыми с мертвых. Богатство Миэрина превосходило всякое воображение. Даже ее наемники казались удовлетворенными, по крайней мере на время. В другом конце зала стоял Серый Червь в простой одежде Безупречного, с остроконечным бронзовым шлемом на руке. Дени надеялась, что может положиться хотя бы на них… и на Бурого Бена Пламма, кряжистого обветренного Бена с проседью в волосах, которого так полюбили ее драконы. И на Даарио, блещущего золотом с ног до головы. Даарио, Бен Пламм, Серый Червь, Ирри, Чхику, Миссандея… Дени смотрела на них и гадала, кто из них предаст ее в следующий раз.

У дракона три головы. Есть где-то на свете двое мужчин, которым она может довериться, — надо только найти их. Это положит конец ее одиночеству. Их будет трое против всего мира, как Эйегон и его сестры.

— Ночь в самом деле прошла так спокойно, как мне показалось? — спросила она.

— Похоже, что да, ваше величество, — ответил Бен.

Ей это было приятно. Миэрин подвергся буйному разграблению, как всегда бывает с только что взятыми городами, но после Дени решила положить этому конец. Она объявила, что впредь всех убийц будут вешать, грабителям рубить руки, а насильников кастрировать. Восемь убийц уже качались на стенах, а Безупречные наполнили объемистую корзину руками и мужскими членами, после чего Миэрин обрел покой. Вот только надолго ли?

Над головой у нее жужжала муха. Дени раздраженно отмахнулась, но муха тут же вернулась опять.

— В этом городе слишком много мух.

— Они мне в пиво утром нападали, — хохотнул Бурый Бен. — Я проглотил одну.

— Мухи — месть мертвецов. — Даарио с улыбкой погладил средний зубец своей бороды. — Трупы порождают червей, а черви — мух.

— Значит, пора избавиться от трупов. Начнем с тех, что на площади. Займись этим, Серый Червь.

— Слушаю и повинуюсь, моя королева.

— Запасись мешками, Червь, — посоветовал Бурый Бен. — Уж больно они спелые. Валятся со своих столбов по кускам и кишат…

— Он знает. И я тоже. — Дени вспомнился ужас, который она испытала при виде площади Кары в Астапоре. Здесь она создала такой же ужас, но эти люди получили по заслугам. Суровость не делает правосудие менее справедливым.

— Ваше величество, — сказала Миссандея, — гискарцы хоронят мертвых в склепах под своими домами. Если выварить кости и вернуть их родственникам, вы окажете им большую милость.

Вдовы от этого не перестанут ее проклинать.

— Хорошо, так и сделайте. Желает ли кто-нибудь аудиенции этим утром? — спросила она Даарио.

— Их двое, желающих погреться в лучах вашего величия.

Даарио в Миэрине разжился новым гардеробом, в честь чего перекрасил свою троезубую бороду и кудри в густой пурпур. Из-за этого его глаза тоже казались почти пурпурными, как у древних валирийцев.

— Они прибыли ночью на «Индиговой звезде», торговой галее из Кварта.

Торговая — значит невольничья. Дени нахмурилась.

— Кто они такие?

— Хозяин «Звезды» и некто, якобы представляющий Астапор.

— Посла я приму первым.

Посол оказался бледным, похожим на хорька человечком с нитями жемчуга и крученого золота на шее.

— Меня зовут Шаэль, ваше великолепие, — представился он. — Я привез Матери Драконов привет от астапорского короля Клеона Великого.

Дени выпрямилась на своем сиденье.

— Управлять Астапором я поручила совету. Лекарю, ученому и жрецу.

— Эти коварные злодеи оказались недостойны доверия, оказанного им вашим великолепием. Было раскрыто, что они замышляли вернуть власть добрым господам и заковать народ в цепи. Клеон Великий разоблачил их и обезглавил своим тесаком, и благодарный народ Астапора короновал его за этот подвиг.

— Благородный Шаэль, — сказала Миссандея на астапорском наречии, — не тот ли это Клеон, что раньше принадлежал Граздану мо Ульгору?

Этот вопрос, столь невинный как будто, привел посла в явное замешательство.

— Тот самый, — признался он. — Великий человек.

— Он был мясником у Граздана на кухне, — прошептала девочка на ухо Дени. — Про него говорили, что он режет свиней быстрее всех в Астапоре.

Я подарила Астапору короля-мясника. Дени стало дурно, но она понимала, что перед послом этого показывать нельзя.

— Я буду молиться, чтобы правление короля Клеона было долгим и мудрым. Чего желает он от меня?

Шаэль потер щеку.

— Не мог бы я поговорить наедине с вашим великолепием?

— От моих военачальников у меня секретов нет.

— Как вам угодно. Клеон Великий поручил мне заверить Матерь Драконов в его преданности. Ваши враги — его враги, наипаче же всего мудрые господа Юнкая. Он предлагает, чтобы Астапор и Миэрин заключили союз против Юнкая.

— Я поклялась не причинять Юнкаю зла, если он освободит своих рабов.

— Этим юнкайским собакам верить нельзя, ваше великолепие. В это самое время они злоумышляют против вас. За его стенами обучаются новобранцы, там строятся военные корабли, в Новый Гис и Волантис на западе отправлены послы с целью заключения союзов и набора наемников. Они даже в Вейес Дотрак гонцов послали, чтобы двинуть на вас кхаласар. Клеон Великий велел мне передать вам, чтобы вы не боялись. Астапор помнит. Астапор не оставит вас. В доказательство своей верности Клеон предлагает скрепить ваш договор брачным союзом.

— Он хочет вступить в брак? Со мной?

Шаэль улыбнулся, показав гнилые зубы.

— Великий Клеон даст вам много сильных сыновей.

Дени лишилась языка, но маленькая Миссандея пришла ей на помощь.

— Его первая жена тоже родила ему сыновей?

Посол немного сник.

— От первой жены у него три дочери, и две его новые жены теперь беременны. Но ради Матери Драконов он бросит их всех.

— Как благородно с его стороны. Я обдумаю его предложение. — Дени распорядилась, чтобы Шаэлю дали покои на ночь — где-нибудь на нижних ярусах пирамиды.

«Все мои победы рассыпаются пылью у меня в руках, — думала она. — Я сею на своем пути только смерть и ужас». Как только слух о событиях в Астапоре разойдется по городу, что, несомненно, вскоре произойдет, десятки тысяч миэринских вольноотпущенников решат следовать за ней на запад, страшась остаться здесь… а между тем в пути их могут постигнуть еще худшие бедствия. Если она даже опустошит все городские житницы и обречет Миэрин на голод, как сможет она прокормить столько народу? Предстоящий ей путь чреват лишениями, опасностями и кровопролитием. Сир Джорах предупреждал ее об этом, как и о многом другом… он… Нет, нельзя ей пока думать о Джорахе Мормонте. Еще рано.

— Пусть войдет капитан судна, — сказала она. Быть может, он принесет ей более добрые вести.

Но ее надежда не оправдалась. Владелец «Индиговой звезды», квартиец, залился горючими слезами, когда она спросила его об Астапоре.

— Город истекает кровью. Мертвецы гниют, непогребенные, на улицах, каждая пирамида превратилась в военный лагерь, на рынках не продают ни провизии, ни рабов. А эти бедные дети! Приспешники короля Клеона хватают всех мальчиков из благородных семей, чтобы наделать из них новых Безупречных, хотя на их обучение уйдет еще много лет.

Больше всего Дени удивляло то, что она ничуть не удивлена. Она вспоминала Ероих, девушку-лхазарянку, которую когда-то пыталась спасти, и то, что с ней произошло. С Миэрином, когда она уйдет, будет то же самое. Рабы из бойцовых ям, взращенные для драк и резни, уже и теперь выказывают свое буйство и непокорность. Похоже, они думают, что город со всеми своими жителями теперь принадлежит им. Двое из них вошли в число восьми повешенных — больше Дени ничего не в силах сделать.

— О чем вы хотели просить меня, капитан?

— Я хотел бы купить рабов. Мои трюмы ломятся от слоновой кости, амбры, зебровых шкур и других дорогих товаров. Я готов обменять все это на рабов, которых продам потом в Лиссе и Волантисе.

— Мы не торгуем рабами, — сказала Дени.

— Моя королева, — ступил вперед Даарио, — речной берег кишит миэринцами, желающими продаться этому квартийцу. Их там как мух.

— Они хотят продаться в рабство? — ужаснулась Дени.

— Все они люди образованные и хорошего рода, моя королева. Такие рабы ценятся высоко. В Вольных Городах они будут наставниками, писцами, наложниками, а иные даже лекарями и жрецами. Будут спать на мягких постелях, есть вкусно и жить во дворцах. Здесь они лишились всего и живут в страхе и нищете.

— Понимаю. — Возможно, это не так уж и страшно, если квартиец рассказывает об Астапоре правду. Дени подумала немного. — Любой человек, желающий продаться в рабство сам, волен это сделать. Но родителям не разрешается продавать своих детей, а мужьям жен.

— В Астапоре город брал себе десятую долю от продажи каждого раба, — сказала ей Миссандея.

— Мы поступим так же, — решила Дени. Войны выигрываются не только мечами, но и золотом. — Возьмем десятую долю — золотом, серебром или слоновой костью. В шафране, гвоздике и зебровых шкурах Миэрин не нуждается.

— Будет исполнено, светлейшая королева, — сказал Даарио. — Мои Вороны-Буревестники соберут для вас десятину.

Дени знала, что если сбором займутся они, то не меньше половины золота уплывет неведомо куда. Но Младшие Сыновья ничуть не лучше, а Безупречные бескорыстны, но неграмотны.

— Все должно быть записано, — сказала она. — Поищи среди освобожденных рабов людей, обученных грамоте и счету.

Капитан откланялся, и Дени осталась сидеть, беспокойно ерзая на своей скамье. Она боялась того, что ей предстояло, но это и так уже слишком долго откладывалось. Юнкай, Астапор, угроза войны, брачные предложения, и прежде всего — поход на запад… Она нуждается в своих рыцарях, в их мечах, в их совете. Но мысль о том, что она снова увидит Джораха Мормонта, вызывала в ней гнев, волнение и такую дурноту, словно она проглотила целую пригоршню мух. Она прямо-таки чувствовала, как они жужжат у нее в животе. «Я от крови дракона и должна быть сильной. Они должны видеть в моих глазах огонь, а не слезы».

— Вели Бельвасу привести моих рыцарей, — распорядилась она, не дав себе передумать. — Моих верных рыцарей.

Вскоре Силач Бельвас, отдуваясь от долгого подъема, втолкнул их в дверь, крепко держа каждого за локоть. Сир Барристан шел, высоко подняв голову, сир Джорах не отрывал глаз от мраморного пола. Один горд, другой чувствует свою вину. Старик сбрил свою белую бороду и стал на десять лет моложе, зато ее медведь постарел. Силач Бельвас, подведя их к ней, отступил назад и скрестил руки на исполосованной шрамами груди. Сир Джорах прочистил горло.

— Кхалиси…

Дени, хотя и соскучилась по его голосу, решилась держаться сурово.

— Молчи. Будешь говорить, когда я позволю. — Она поднялась с места. — Послав вас в клоаку, я частью души надеялась, что больше вас не увижу. Для лжецов было бы достойной участью утонуть в дерьме рабовладельцев. Я думала, что боги так и распорядятся, однако они вернули вас мне. Моих доблестных вестеросских рыцарей — доносчика и предателя. Мой брат повесил бы вас обоих. — Во всяком случае, Визерис — она не знала, как поступил бы с ними Рейегар. — Я признаю, что вы помогли мне взять этот город…

— Это мы его взяли, — сжал губы сир Джорах. — Мы, канавные крысы.

— Молчать, — повторила она, хотя он, пожалуй, говорил правду. Пока Хрен Джозо и другие тараны долбили в ворота города, а лучники пускали горящие стрелы поверх миэринских стен, Дени послала двести человек на реку, чтобы они под покровом ночи зажгли стоящие в гавани брандеры. Но это было сделано только для отвода глаз. Когда пожар в гавани отвлек внимание защитников на стенах, горстка отчаянных пловцов отыскала устье клоаки и выломала проржавевшую решетку. Сир Барристан, сир Джорах, Силач Бельвас и еще двадцать смельчаков проплыли в кирпичный туннель. Среди них были и наемники, и Безупречные, и освобожденные рабы. Дени велела брать только бессемейных… и предпочтительно с плохим обонянием.

Смелым сопутствовала удача. С тех пор как прошел последний дождь, минуло около месяца, и вода в каналах доходила им только до пояса, а факелы они обернули промасленной кожей, так что свет у них был. Тамошние громадные крысы поначалу пугали вольноотпущенников, но потом Силач Бельвас поймал одну и перекусил ее пополам. Одного человека утащила под воду большая белесая ящерица, но когда эта тварь снова попыталась всплыть, сир Джорах убил ее мечом. Они не сразу нашли дорогу, но все-таки выбрались наверх, и Бельвас привел их к ближайшей бойцовой яме. Там они захватили врасплох малочисленную стражу и сбили цепи с рабов. Не прошло и часа, как половина бойцовых рабов Миэрина вырвалась на волю.

— Вы помогли взять этот город, — упрямо повторила Дени. — И хорошо послужили мне в прошлом. Сир Барристан спас меня от Титанова Бастарда и от убийцы-Жалостливого в Кварте. Сир Джорах спас меня от отравителя в Вейес Дотрак и от кровных всадников Дрого после смерти моего солнца и звезд. — Ее смерти желало столько людей, что она уже теряла им счет. — И все же вы лгали мне, обманывали меня, предавали меня. Ты много лет охранял моего отца, — сказала она сиру Барристану, — и сражался рядом с моим братом на Трезубце, но покинул Визериса в его изгнании и склонил колено перед узурпатором. Почему ты так поступил? Говори правду.

— Есть правда, которую выслушать нелегко. Роберт был настоящий рыцарь… благородный и смелый… он пощадил мою жизнь и жизнь многих других, а принц Визерис всего лишь мальчик, из которого неизвестно что могло получиться. К тому же… простите, моя королева, но вы приказали мне говорить правду… ваш брат Визерис даже ребенком выказывал те черты своего отца, которые никогда не проявлялись в Рейегаре.

— Какие черты? Я не понимаю.

— Известно ли вам, что вашего отца в Вестеросе прозвали Безумным Королем? — напрямик спросил старый рыцарь.

— Визерис говорил мне. — Безумный Король… — Это узурпатор со своими псами прозвал его так. Это ложь.

— Зачем требовать правды, если вы не желаете слышать ее? — Сир Барристан поколебался немного и стал продолжать. — Я говорил прежде, что воспользовался фальшивым именем, чтобы Ланнистеры не узнали о моем появлении у вас. Но это только полуправда, ваше величество. Вся правда в том, что я хотел немного понаблюдать за вами, прежде чем присягать вам на верность. Чтобы увериться, что вы не…

— Не дочь своего отца? — Кто же она в таком случае?

— Не безумны, — поправил рыцарь. — Но этой дурной крови я в вас не нашел.

— Дурной крови? — ощетинилась Дени.

— Я не мейстер, чтобы пичкать ваше величество историей. Всю жизнь я имел дело с мечами, а не с книгами. Но каждый ребенок знает, что Таргариены всегда балансировали на грани безумия. Ваш отец не первый. Король Джейехерис как-то сказал мне, что безумие и величие — это две стороны одной монеты. Каждый раз, когда рождается новый Таргариен, боги подбрасывают монету, и весь мир, затаив дыхание, следит, какой стороной она ляжет.

Джейехерис. Этот старик знал ее деда. Дени призадумалась. То, что она знала о Вестеросе, большей частью проистекало от Визериса, а в остальном — от сира Джораха. Сир Барристан успел забыть больше, чем когда-либо знали они оба. Он мог объяснить Дени саму себя.

— Выходит, я всего лишь монета в руках какого-то бога, сир?

— Нет. Вы полноправная наследница Вестероса, и я до конца дней останусь вашим верным рыцарем, буде вы сочтете меня достойным снова носить меч. Если же вы рассудите иначе, я готов снова служить в оруженосцах у Силача Бельваса.

— А если я сочту, что ты годишься только в шуты? — бросила Дени. — Или в повара?

— Буду польщен, ваше величество, — со спокойным достоинством ответил Селми. — Я умею варить говядину и печь яблоки не хуже кого другого, и мне довелось зажарить немало уток над лагерными кострами. Надеюсь, вы любите их подгоревшими снаружи и сыроватыми внутри.

Дени не сдержала улыбки.

— Только безумцы могут любить такое блюдо. Бен Пламм, дай сиру Барристану свой меч.

Но Селми не захотел его взять.

— Я бросил свой меч к ногам Джоффри и с тех пор не касался другого. Новый меч я приму только из рук моей королевы.

— Как скажешь. — Дени взяла меч у Бурого Бена и подала рыцарю рукоятью вперед. Тот почтительно принял его. — Теперь преклони колени и клянись верно служить мне.

Он опустился на одно колено и стал присягать, но Дени почти не слушала его. С ним все прошло легко, а вот с другим будет потруднее. Когда сир Барристан договорил, она обратилась к Джораху Мормонту.

— Твой черед, сир. Помни: ты должен говорить только правду.

Шея Мормонта побагровела — то ли от гнева, то ли от стыда.

— Я пытался сказать вам правду с полсотни раз. Я говорил, что Арстан не тот, кем хочет казаться. Говорил, что Ксаро и Пиату Прею доверять нельзя. Говорил…

— Ты предостерегал меня против всех, кроме себя самого. — Его дерзость разгневала Дени. Ему следует быть гораздо смиреннее, следует молить ее о прощении. — Не верьте никому, кроме Джораха Мормонта, говорил ты… и все это время состоял на службе у Паука!

— Я ни у кого не состоял на службе. Я брал у евнуха золото и порой писал ему письма, только и всего.

— Только и всего?! Ты шпионил за мной и продавал меня моим врагам!

— Одно время, — неохотно признал Мормонт. — Потом я перестал.

— И когда же это случилось?

— Я послал одно донесение из Кварта, но…

— Из Кварта!! — Дени надеялась, что это кончилось намного раньше, — что же ты написал из Кварта? Что ты теперь мой человек и не желаешь больше им способствовать? — Сир Джорах стоял, не глядя ей в глаза. — Когда кхал Дрого умер, ты просил меня отправиться с тобой в Йи Ти, на Яшмовое море. Чье это было желание — твое или Роберта?

— Я предложил это ради вашего блага. Чтобы увезти вас подальше от них. От этого гнезда ядовитых гадов.

— Ты называешь их гадами? Кто же тогда ты, сир? — Страшная мысль внезапно пришла ей в голову. — Ты донес им, что я жду ребенка от Дрого.

— Кхалиси…

— Не вздумайте отрицать это, сир, — резко вмешался сир Барристан. — Я присутствовал при том, как евнух сообщил об этом совету, а Роберт решил, что королева и ее дитя должны умереть. Эта весть исходила от вас, сир. Говорили даже, что вы сами могли бы совершить требуемое в обмен на помилование.

— Ложь, — потемнел сир Джорах. — Я никогда бы… Вспомните, Дейенерис: ведь это я помешал вам выпить отравленное вино.

— Верно. Но откуда ты знал, что оно отравлено?

— Я… только подозревал. С тем же караваном я получил письмо от Вариса, в котором он предупреждал меня о будущих покушениях. Он хотел, чтобы за вами следили, это так, но вреда вам не желал. — Сир Джорах опустился на колени. — Если бы я не доносил им, это делал бы кто-нибудь другой. Вы сами знаете.

— Я знаю одно: ты меня предал. — Дени приложила руки к животу, где погиб ее сын Рейего. — И знаю, что отравитель хотел убить моего сына, о котором донес ты.

— Нет… нет. Я не хотел… простите меня. Вы должны меня простить.

— Должна? — Слишком поздно. Ему надо было с этого начать. Она не может простить его, как намеревалась. Отравителя она волочила за своей лошадью, пока от него ничего не осталось — разве человек, толкнувший его на злодейство, не заслуживает той же участи? Но ведь это Джорах, ее свирепый медведь, ее правая рука, никогда ее не подводившая. Без него она была бы уже мертва, и все же… — Не могу я тебя простить. Не могу.

— Старика вы простили…

— Он назвался чужим именем, и только. Ты продавал мои секреты людям, убившим моего отца и отнявшим трон у моего брата.

— Я защищал вас. Сражался за вас. Убивал ради вас.

«Целовал меня. Предавал меня».

— Я полез в клоаку, как крыса — все ради вас.

«Возможно, для тебя было бы милосерднее, если бы ты погиб там». Дени молчала — ей нечего было сказать.

— Дейенерис, я любил вас.

Вот оно. «Три измены должна ты испытать: одну из-за золота, одну из-за крови, одну из-за любви».

— Говорят, что боги ничего не делают просто так. Ты не погиб в бою — стало быть, ты им еще для чего-то нужен. Им, но не мне. Я не хочу, чтобы ты оставался подле меня. Я изгоняю тебя, сир. Отправляйся к своим хозяевам в Королевскую Гавань и получай свое помилование, если можешь. А нет, так поезжай в Астапор. Королю-мяснику, несомненно, понадобятся рыцари.

— Нет. — Он протянул к ней руки. — Дейенерис, прошу вас, выслушайте меня.

Она отвела его руки в сторону.

— Не смей больше прикасаться ко мне и произносить мое имя. До рассвета ты должен собрать свои пожитки и покинуть город. Если тебя застанут в Миэрине при свете дня, я велю Бельвасу оторвать тебе голову. Поверь, я так и сделаю. — Взметнув юбками, она повернулась к нему спиной, не в силах больше видеть его лица. — Уберите этого лжеца с моих глаз, — приказала она. Нет, плакать нельзя. Если она заплачет, то простит его. Бельвас схватил сира Джораха за руку и вытолкал вон. Дени оглянулась: рыцарь шел как пьяный, волоча ноги и спотыкаясь. Она отвела глаза, услышала, как открылась и снова закрылась дверь, и лишь тогда упала на свою скамью черного дерева. Вот он и ушел. Ушел, как ее родители, и ее братья, и сир Виллем Дарри, и Дрого, ее солнце и звезды, и его сын, умерший у нее во чреве.

— У королевы доброе сердце, — промурлыкал Даарио в свою пурпурную бороду, — но этот человек опаснее, чем все Ознаки и Меро вместе взятые. — Его сильные руки ласкали золотых прелестниц на рукоятках его парных клинков. — Вам не нужно ничего говорить, мое лучезарное светило. Кивните только, и ваш Даарио принесет вам эту безобразную голову.

— Оставь его. Чаши весов уравновесились. Пусть отправляется домой. — Дени представила, как Джорах едет мимо старых кривых дубов и высоких сосен, мимо цветущего терновника, и поросших мхом серых камней, и ледяных речек, бегущих с крутых холмов. Представила, как он входит в бревенчатый дом, где спят у огня собаки и в дымном воздухе висит густой запах мяса и меда. — Закончим на этом, — сказала она своим капитанам.

Поднимаясь к себе по широкой мраморной лестнице, она едва удерживалась, чтобы не пуститься бегом. Ирри помогла ей переодеться из придворного платья в просторные шерстяные шаровары, рубашку и расписную дотракийскую безрукавку.

— Ты дрожишь, кхалиси, — заметила девушка, завязывая Дени сандалии.

— Мне холодно, — солгала Дени. — Принеси ту книгу, что я читала ночью. — Ей хотелось забыться в словах, в других именах и местах. Толстый, переплетенный в кожу том содержал в себе множество песен и историй Семи Королевств. Истории, по правде сказать, были детские, слишком простые или сказочные, чтобы быть правдивыми. В них действовали герои, все как на подбор высокие и красивые, а предателей сразу узнавали по бегающим глазам. Но Дени все равно нравилось это чтение. Ночью она читала о трех принцессах, заточенных королем в красную башню за их красоту.

Дени без труда нашла страницу, на которой остановилась, но из чтения ничего не выходило. Ее глаза все время скользили по одной и той же фразе. Эту книгу сир Джорах подарил ей на свадьбу. Даарио прав: не надо было его изгонять. Ей следовало либо оставить его при себе, либо казнить. Она играет в королеву, но по-прежнему чувствует себя испуганной маленькой девочкой. Визерис всегда говорил, что она дура. В самом ли деле он был безумен? Дени закрыла книгу. Она еще может позвать Джораха назад, если захочет. Или приказать Даарио убить его.

Убегая от этого выбора, она вышла на террасу. Зеленый с бронзой Рейегаль спал, свернувшись на солнышке у бассейна. Дрогон сидел на верхушке пирамиды, где прежде стояла бронзовая гарпия, которую Дени приказала снести. Увидев ее, он расправил крылья и взревел. Визериона поблизости не было — только на горизонте, далеко над рекой, она разглядела его бледные крылья. Охотится. С каждым днем они становятся все смелее, но она все еще беспокоится, когда они слишком далеко улетают. Вдруг кто-нибудь не вернется назад?

— Ваше величество…

Она обернулась. Позади стоял сир Барристан.

— Чего еще вам от меня нужно, сир? Я пощадила вас, взяла к себе на службу — оставьте меня наконец в покое.

— Прошу прощения у вашего величества. Но теперь… когда вы знаете, кто я… — Старик помедлил. — Рыцарь Королевской Гвардии находится при короле днем и ночью, и потому наша присяга обязывает нас хранить его секреты так же, как его жизнь. Но секреты вашего отца теперь по праву перешли к вам вместе с троном… и я подумал, что у вас могут быть вопросы ко мне.

Вопросы! Сто вопросов, тысяча, десять тысяч — но почему-то сейчас в голову ни одного не приходит.

— Отец в самом деле был безумен? — неожиданно вырвалось у нее. — Визерис говорил, что это только выдумка узурпатора.

— Визерис тогда был ребенком, и королева щадила его, как могла. Теперь я думаю, что голова у вашего отца всегда была не в порядке, но благодаря его обаянию и великодушию эти легкие странности прощались ему. Начало его царствования обещало многое, но с годами странности стали усугубляться, и наконец…

— Следует ли мне знать об этом теперь? — прервала его Дени.

— Пожалуй, что и нет, — согласился он.

— Да. Не теперь. В другой раз. Когда-нибудь вы расскажете мне все, и хорошее, и плохое. Ведь было же в отце что-то хорошее?

— О да, ваше величество. И в нем, и в тех, кто был до него. Я мог бы рассказать много хорошего о вашем деде Джейехерисе и его брате, об их отце Эйегоне, о вашей матери и о Рейегаре — о нем особенно.

— Жаль, что я не знала его, — с грустью сказала Дени.

— А мне жаль, что он не знал вас. Я расскажу вам все, когда вы того пожелаете.

Дени поцеловала старого рыцаря в щеку и отпустила его.

На ужин служанки принесли ей барашка с виноградом и морковью в винном соусе и горячий, сочащийся медом слоеный пирог. Но кусок не шел ей в горло. Чувствовал ли когда-нибудь Рейегар такую усталость? Или Эйегон после своих завоеваний?

Когда настало время сна, Дени положила с собой Ирри — впервые после корабля. Но даже в судорогах удовольствия, запустив пальцы в густые черные волосы служанки, она воображала на месте Ирри Дрого… только его лицо постоянно сменялось лицом Даарио. «Если я хочу Даарио, мне стоит только сказать об этом», — думала она, переплетя ноги с ногами Ирри. Его глаза сегодня казались почти пурпурными…

Этой ночью ей снились темные сны, и трижды она просыпалась от кошмаров, которые не могла вспомнить. На третий раз она решила, что засыпать больше нет смысла. Лунный свет лился в скошенные окна, серебря мраморный пол, и прохладный бриз дул в открытую дверь с террасы. Ирри крепко спала, приоткрыв губы, с высунувшимся из-под шелка коричневым соском. На миг Дени вновь испытала искушение — но она хотела не Ирри, а Дрого или, может быть, Даарио. Юная служанка мила и искусна, но ее поцелуи внушены долгом, а не страстью.

Чхику и Миссандея спали каждая в своей постели. Дени накинула халат и босиком вышла на террасу. Ей стало прохладно в ее легких шелках, но ощущение травы под ногами и шелест листвы были приятны. Маленький бассейн рябил под ветром, и отражение луны дробилось в нем.

Дени оперлась на низкий кирпичный парапет, глядя на город. Миэрин тоже спал, и ему, возможно, снились былые хорошие времена. Ночь укрыла улицы черным одеялом, спрятав мертвые тела, и крыс, вылезающих из клоаки, чтобы кормиться ими, и рои кусачих мух. Далекие факелы обозначали совершающие обход караулы, и в переулках порой мелькали фонари. Возможно, один из них — это сир Джорах, медленно ведущий своего коня к воротам. Прощай, старый медведь. Прощай, предатель.

Она Дейенерис Бурерожденная, Неопалимая, кхалиси и королева, Матерь Драконов, победительница колдунов и разрушительница оков, и нет в мире никого, кому она могла бы довериться.

— Ваше величество. — Миссандея подошла к ней в деревянных сандалиях, закутанная в шаль. — Я проснулась и увидела, что вас нет. Хорошо ли вам спалось? На что вы смотрите?

— На мой город. Я ищу дом с красной дверью, только ночью все двери черные.

— С красной дверью? — удивилась Миссандея. — Что это за дом?

— Дом, которого нет. — Дени взяла девочку за руку. — Никогда не лги мне, Миссандея. Никогда не предавай меня.

— Никогда, — пообещала Миссандея. — Смотрите, светает.

Небо от горизонта до зенита стало кобальтово-синим, и за низкими холмами на востоке занималась бледно-золотая с розовым заря. Держа за руку Миссандею, Дени смотрела, как всходит солнце. Серый кирпич обретал красные, желтые, синие, зеленые и оранжевые тона, и посыпанные алым песком бойцовые ямы полыхали, как кровавые раны. Загорелся золотом купол Храма Благодати, и на городских стенах зажглись бронзовыми звездами остроконечные шлемы Безупречных. На террасе сонно закопошились первые мухи, в ветвях айвы зачирикала птица, и к ней присоединились две другие. Дени склонила голову набок, слушая их песню, но звуки пробуждающегося города скоро заглушили птиц.

Звуки ее города.

Утром Дени, не спускаясь в приемный зал, собрала своих капитанов у себя в садике.

— Эйегон Завоеватель принес в Вестерос кровь и огонь, но после подарил стране мир, справедливость и процветание. Я принесла Заливу Работорговцев только смерть и разорение. Я вела себя скорее как кхал, чем как королева — я разрушала, грабила и шла дальше.

— Тут не из-за чего оставаться, — сказал Бурый Бен Пламм.

— Рабовладельцы сами навлекли на себя такую участь, ваше величество, — сказал Даарио Нахарис.

— Вы принесли сюда не только смерть, но и свободу, — сказала Миссандея.

— Свободу голодать? Свободу умирать? Дракон я или гарпия? — (Безумна ли я? Есть ли во мне дурная кровь?)

— Дракон, — уверенно молвил сир Барристан. — Миэрин — не Вестерос, ваше величество.

— Но как мне править Семью Королевствами, если я одним-единственным городом неспособна править? — На это рыцарь не смог ей ответить, и она, отвернувшись от него, снова устремила взгляд на город. — Моим детям нужно время для учения и поправки здоровья. Моим драконам нужно подрасти и опробовать свои крылья. В том же нуждаюсь и я. Я не допущу, чтобы этот город пошел путем Астапора. Не допущу, чтобы юнкайская гарпия вновь заковала в цепи тех, кого я освободила. — Дени обвела взглядом лица своих приближенных. — Дальше я не пойду.

— Что же ты будешь делать, кхалиси? — спросил Ракхаро.

— Останусь здесь. И буду королевой.

Джейме

Король сидел во главе стола на куче подушек и подписывал подаваемые ему документы.

— Теперь уж немного осталось, ваше величество, — заверил его сир Киван Ланнистер. — Вот рескрипт, лишающий лорда Эдмара Талли замка Риверран, а также всех его земель и доходов за мятеж, поднятый им против своего законного короля. Второй такой же рескрипт касается его дяди сира Бриндена Талли, Черной Рыбы. — Томмен, аккуратно обмакнув перо, подписал оба указа крупным детским почерком.

Джейме наблюдал за ним с другого конца стола, размышляя о лордах, жаждущих получить место в малом королевском совете. Свое он готов уступить хоть сейчас. Если это и значит властвовать, то власть — чертовски скучная штука. Он не чувствует себя власть предержащим, глядя, как Томмен макает перо в чернильницу.

А тут еще эта боль во всем теле, которой он обязан трепке, полученной от сира Аддама Марбранда. Джейме морщился при одной мысли об этом. Он может лишь надеяться, что Марбранд будет держать язык за зубами. Джейме знал его с тех пор, как тот в детстве служил пажом в Бобровом Утесе, и полагал, что может ему доверять. Достаточно, чтобы сразиться с ним на турнирных мечах. Джейме хотел проверить, на что способна его левая рука.

Теперь он знает, и это знание горше всякой боли, хотя досталось ему так, что утром он с трудом сумел одеться. В настоящем бою Джейме погиб бы уже раз двадцать. Кажется, не все ли равно, какой рукой драться, ан нет. Приходится думать там, где раньше ты действовал совершенно бессознательно. А пока ты думаешь, тебя бьют. Левая рука даже и держать меч не может как следует — сир Аддам трижды выбивал у него клинок.

— Эта грамота жалует упомянутые замок, земли и доходы сиру Эммону Фрею и его леди-жене Дженне. — Томмен обмакнул перо и подписал. — Сим указом побочный сын лорда Русе Болтона из Дредфорта признается законным, а этот назначает лорда Болтона Хранителем Севера. Это указ о пожаловании сиру Рольфу Спайсеру замка Кастамере и титула лорда. — Томмен усердно обмакивал и подписывал.

«Надо было мне обратиться к сиру Илину Пейну», — думал Джейме. Королевское Правосудие не друг ему в отличие от Марбранда и скорее всего отделал бы его до крови, зато у него нет языка, и после он не смог бы этим похвастаться. Достаточно, чтобы сир Аддам в подпитии обмолвился неосторожным словом, и весь мир узнает, каким никчемным человеком стал теперь Джейме Ланнистер. Лорд-командующий Королевской Гвардией. Жестокая шутка, хотя и не столь жестокая, как подарок, который прислал ему отец.

— Этим пергаментом вы объявляете свое королевское прощение лорду Гавену Вестерлингу, его леди-жене и дочери их Жиенне, — продолжал сир Киван. — Далее следуют помилования лорду Джоносу Бракену из Стонхеджа, лорду Венсу, лорду Гудбруку и лорду Моутону из Девичьего Пруда.

Джейме встал с места.

— Похоже, ты прекрасно разбираешься в этих делах, дядя. Оставляю его величество на тебя.

— Как хочешь. — Сир Киван тоже встал. — Ты бы зашел к отцу, Джейме. Этот разлад между вами…

— …его вина, которую не загладишь подарками, сделанными в насмешку. Передай ему это, если сумеешь застать его одного, без Тиреллов.

— Свой подарок он сделал от чистого сердца, — с явным огорчением ответил сир Киван. — Мы думали, что это тебя приободрит…

— И рука у меня отрастет заново? — Взгляд Джейме упал на Томмена. У нового короля такие же золотые кудри и зеленые глаза, как у Джоффри, но в остальном у него мало общего с покойным братом. Этот пухлый розовощекий мальчуган любит читать — подумать только! Ему еще и девяти нет — пройдет семь лет, прежде чем этот сын Джейме будет править самостоятельно, а до того времени бразды правления останутся в руках его лорда-деда.

— Ваше величество, — сказал Джейме, — разрешите мне удалиться.

— Как вам угодно, сир дядя. Можно мне теперь поставить печати, дядя? — спросил мальчик у сира Кивана. Пока что в его королевских трудах для него самое приятное ставить королевскую печать на горячий воск.

Джейме вышел. У зала совета стоял на часах сир Меррин Трант в белой чешуйчатой броне и белоснежном плаще. Стоит ему узнать о моей слабости, или Кеттлблэку, или Блаунту…

— Оставайтесь здесь, пока его величество не закончит, — сказал Джейме, — а затем сопроводите его обратно в крепость Мейегора.

— Слушаюсь, милорд, — склонил голову Трант.

На внешнем дворе было людно и шумно. Джейме прошел на конюшню, где седлал лошадей какой-то большой отряд.

— Железные Икры? Итак, ты уезжаешь?

— Как только миледи будет готова, — ответил ему Уолтон, — милорд Болтон ждет нас. Да вот и она.

Конюх вывел во двор красивую серую кобылку. На ней сидела худенькая, с впалыми глазами девочка, закутанная в тяжелый плащ — серый, как и платье под ним, и отороченный белым атласом. Плащ закалывала пряжка в виде волчьей головы с раскосыми опаловыми глазами. Длинные каштановые волосы девочки развевались на ветру. Хорошенькая, подумал Джейме, но в глазах у нее печаль и настороженность.

Увидев его, она склонила голову и сказала тонким напряженным голоском:

— Сир Джейме, как вы добры, что пришли проводить меня.

— Так вы меня знаете? — Джейме присмотрелся к ней повнимательнее.

— Вы, должно быть, забыли, милорд… — прикусила губу девочка. — Я была еще маленькая, когда имела честь познакомиться с вами в Винтерфелле, когда король Роберт приезжал к моему отцу, лорду Эддарду. — Она опустила свои большие карие глаза и добавила совсем тихо: — Я Арья Старк.

Джейме никогда не обращал особого внимания на Арью Старк, но ему показалось, что эта девочка старше.

— Я слышал, вы собираетесь выйти замуж.

— Да, за Рамси, сына лорда Болтона. Раньше он был Сноу, но его величество сделал его Болтоном. Говорят, что он храбрый воин. Я счастлива.

Почему же тогда у тебя такой испуганный голос?

— Желаю вам всяческих благ, миледи. Получил ты обещанную награду? — спросил Джейме Уолтона.

— Да, мы ее уже поделили. Спасибо. Ланнистеры и правда платят свои долги, — усмехнулся северянин.

— Всегда. — Джейме бросил последний взгляд на девочку. Не слишком как будто похожа на Старков, но это и не важно. Настоящая Арья Старк скорее всего похоронена где-нибудь на Блошином Конце. Ее родители мертвы, братья тоже, и самозванку некому изобличить. — Счастливого пути, — сказал Джейме. Нейдж поднял свое мирное знамя, и северяне в лохматых плащах, построившись в колонну, рысью выехали из ворот замка. Худенькая девочка на серой кобыле казалась между ними очень маленькой и одинокой.

Лошади еще шарахались от темного пятна на утоптанной земле, где погиб от руки Григора Клигана злосчастный конюх. При виде его Джейме заново почувствовал гнев. Он строго приказал своим королевским гвардейцам не подпускать толпу близко, но этот олух сир Борос зазевался, глядя на поединок. Дурачина конюх, конечно, сам виноват, и покойный дорниец тоже, а Клиган больше всех. Удар, отсекший парню руку, мог быть случайным, а вот второй…

Теперь Клиган за это расплачивается. Великий мейстер Пицель лечит его, но крики, несущиеся из покоев мейстера, не внушают надежды на выздоровление. «Омертвение ширится, и раны источают гной, — доложил Пицель совету. — В такой мерзости даже черви не заводятся. Раненого сотрясают столь сильные судороги, что приходится вставлять ему кляп, иначе он откусит себе язык. Я срезал больные ткани, насколько осмелился, и лечу гниение кипящим вином и хлебной плесенью, но безуспешно. Жилы у него на руке чернеют, а когда я поставил ему пиявок, все они подохли. Я должен знать, милорды, какой злокозненной субстанцией смазал свое копье принц Оберин. Не худо бы заключить под стражу остальных дорнийцев, пока они не станут сговорчивее».

Лорд Тайвин отказал ему.

— У нас и без того будет немало хлопот с Солнечным Копьем из-за смерти принца Оберина. Я не желаю ухудшать дело, беря под стражу его спутников.

— В таком случае я боюсь, что сир Григор умрет.

— Разумеется. Я так и заявил в письме, которое отправил принцу Дорану вместе с телом его брата. Но умереть он должен от меча Королевского Правосудия, а не от смазанного ядом копья. Вылечите его.

— Милорд… — испуганно заморгал великий мейстер.

— Вылечите его, — раздраженно повторил лорд Тайвин. — Вам известно, милорды, что лорд Варис послал рыбаков в воды близ Драконьего Камня. Так вот, они докладывают, что на острове остался лишь самый малочисленный гарнизон. Лиссенийский флот ушел из залива, и почти все войско лорда Станниса исчезло вместе с ним.

— Прекрасно, — отозвался Пицель. — Пусть Станнис сидит в Лиссе хоть до конца своих дней. Наконец-то мы избавились от него и его амбиций.

— Вы что, окончательно поглупели, когда Тирион сбрил вам бороду? Мы говорим о Станнисе Баратеоне. Это человек, который будет драться до конца и еще дольше. Если он ушел с острова, это может значить только одно: он намерен возобновить войну. Скорее всего он высадится у Штормового Предела и попытается поднять прибрежных лордов. Если так, то он обречен. Но если он поступит более смело и рискнет метнуть свои кости, он может отправиться в Дорн. Перетянув на свою сторону Солнечное Копье, он будет вести свою войну еще много лет. Поэтому мы ни в коем случае не должны больше задевать Мартеллов. Дорнийцы вольны уехать, а ваша задача — вылечить сира Григора.

И Гора продолжал кричать, и днем и ночью. Похоже, лорд Тайвин Ланнистер даже Неведомого способен укротить.

Поднимаясь по лестнице башни Белый Меч, Джейме слышал, как храпит в своей келье сир Борос. У сира Бейлона дверь тоже была закрыта — ему предстояло охранять короля ночью, и он отсыпался днем. В башне, если не считать храпа Блаунта, стояла полная тишина. Джейме порадовался этому, поскольку тоже хотел отдохнуть. Прошлой ночью после схватки с сиром Аддамом боль почти не давала ему спать.

Однако, войдя в свою спальню, он увидел, что его там ждет сестра.

Она стояла у открытого окна, глядя поверх крепостных стен на море. Ветер с залива так плотно прижимал ее платье к телу, что у Джейме участилось сердцебиение. Платье было белым, как гобелены на стенах и покрывало на кровати. На широких рукавах и корсаже блестели маленькие изумруды. Золотые волосы Серсеи были уложены в золотую сетку, украшенную более крупными изумрудами. Низкий вырез обнажал плечи и верхнюю часть грудей. Она была так прекрасна, что Джейме сразу захотелось заключить ее в объятия.

— Серсея. — Он тихо притворил за собой дверь. — Зачем ты здесь?

— Куда мне еще идти? — Она повернулась к нему, и он увидел слезы у нее на глазах. — Отец ясно дал понять, что я больше не нужна ему в совете. Ты поговоришь с ним, Джейме?

Джейме повесил свой плащ на вбитый в стену колышек.

— Я разговариваю с лордом Тайвином каждый день.

— Ну почему ты так упрям? Все, чего он хочет…

— …это убрать меня из Королевской Гвардии и отправить в Бобровый Утес.

— Не так уж это и страшно. Меня он тоже отсылает в Утес. Хочет отправить меня подальше, чтобы делать с Томменом все, что он хочет. Томмен мой сын, а не его!

— Томмен — наш король.

— Он еще мальчик. Испуганный маленький мальчик, у которого на глазах убили брата, праздновавшего собственную свадьбу. А теперь и его тоже хотят женить. На девице вдвое старше его и дважды овдовевшей!

Джейме опустился на стул, превозмогая боль в избитом теле.

— Тиреллы настаивают на этом браке, и я не вижу в нем вреда. Томмен одинок с тех пор, как Мирцелла уехала в Дорн, и он любит играть с Маргери и ее дамами. Пусть себе женятся.

— Он твой сын.

— Он мое семя, но отцом меня никогда не называл, как и Джоффри. Ты мне тысячу раз говорила, чтобы я не проявлял к ним неоправданного интереса.

— Ради их безопасности! И твоей тоже. Какой это имело бы вид, если бы мой брат играл роль отца при детях короля? Даже у Роберта могли возникнуть подозрения.

— Ну, теперь-то уж он ничего не заподозрит. — Джейме до сих пор чувствовал горечь во рту, думая о смерти Роберта. Это он должен был убить его, а не Серсея. — Жаль только, что умер он не от моей руки. — (Пока она еще была на месте.) — Если бы цареубийство вошло у меня в привычку, как говаривал он, я бы взял тебя в жены перед всем миром. Я не стыжусь моей любви к тебе — стыжусь лишь того, что делал, чтобы скрыть ее. Тот мальчонка в Винтерфелле…

— Разве я велела тебе выбрасывать его из окна? Если бы ты отправился на охоту со всеми, как я просила, ничего бы этого не случилось. Так ведь нет, тебя желание обуяло — не мог дождаться, когда мы вернемся в город.

— Я и так слишком долго ждал. Каково мне было видеть, как Роберт каждую ночь бредет к тебе в постель, и думать: а ну как в эту ночь он вдруг решит воспользоваться своим правом супруга? — Джейме вдруг вспомнилось то, другое винтерфеллское событие, которое не давало ему покоя. — В Риверране Кейтилин Старк обвиняла меня в том, что я послал какого-то наемника перерезать горло ее сыну. И снабдил его своим кинжалом.

— А, это, — презрительно бросила Серсея. — Тирион меня уже спрашивал.

— Кинжал в самом деле был, с этим не поспоришь. Леди Кейтилин показывала мне шрамы на своих ладонях. Это ты?..

— Не говори глупостей. — Серсея закрыла окно. — Да, я надеялась, что этот мальчик умрет. Как и ты. Даже Роберт полагал, что так будет лучше. «Мы убиваем наших лошадей, когда они ломают ноги, и собак, когда они слепнут, а вот оказать такую же милость искалеченным детям у нас духу не хватает», — сказал он мне. Спьяну, конечно.

Еще бы. Джейме долго охранял этого короля и знал, с каким гневом отрицал Роберт Баратеон то, что говорил накануне, хлебнув лишнего.

— Вы с ним были одни, когда он сказал это?

— Не думаешь же ты, что он мог брякнуть такое при Неде Старке! Разумеется, мы были одни. — Серсея, сняв с волос сетку, повесила ее на столбик кровати и тряхнула своими золотыми локонами. — Мы и наши дети. Не иначе как этого человека с ножом послала Мирцелла.

Это было задумано как насмешка, но Серсея попала в самую точку.

— Нет, не Мирцелла. Джоффри.

— Джоффри, правда, не любил Робба Старка, — нахмурилась Серсея, — но младший для него ничего не значил. Да он и сам тогда был совсем еще ребенком.

— Ребенком, очень хотевшим, чтобы его похвалил пьянчуга, которого он по твоей милости считал своим отцом. — В голову Джейме пришла одна неприятная мысль. — Тирион чуть не погиб из-за этого кинжала. Если он как-то узнал, что виновник всему Джоффри, он мог именно из-за этого…

— Мне нет дела, из-за чего. Пусть унесет эту причину с собой в преисподнюю. Если бы ты видел, как умирал Джоффри… он боролся, Джейме, боролся за каждый вздох, но словно какой-то злобный дух сдавил руками его горло. В глазах у него был такой ужас… Маленьким он всегда прибегал ко мне, когда пугался чего-нибудь или делал себе больно, но в тот раз я ничем не смогла ему помочь. Тирион убил его у меня на глазах, и я ничего не могла поделать! — Серсея упала перед Джейме на колени, взяв его руку в свои. — Джофф умер, Мирцелла в Дорне — только Томмен у меня остался. Не позволяй отцу отнять его у меня, пожалуйста, Джейме.

— Лорд Тайвин моего позволения не спрашивал. Я могу, конечно, с ним поговорить, только он не послушает.

— Послушает, если ты согласишься уйти из Королевской Гвардии.

— Я не уйду из Королевской Гвардии.

Серсея подавила слезы.

— Ты мой светлый рыцарь, Джейме. Ты не можешь бросить меня теперь, когда я больше всего в тебе нуждаюсь! Отец отнимает у меня сына, отсылает меня прочь… и если ты ему не помешаешь, он принудит меня выйти замуж снова!

Такого поворота следовало ожидать, и все же он явился для Джейме неожиданностью. Удар, полученный им от Серсеи, оказался побольнее тех, что нанес ему сир Аддам.

— За кого?

— Какая разница? За какого-нибудь лорда, которого отец сочтет для себя полезным. Мне все равно. Я не хочу другого мужа. Ты единственный мужчина, который мне нужен.

— Тогда скажи ему об этом!

Серсея отпустила его руку.

— Опять эти безумные речи. Хочешь, чтобы нас опять разлучили, как сделала мать, узнав про наши игры? Чтобы Томмен лишился трона, а Мирцелла — жениха? Я хочу быть твоей женой, мы принадлежим друг другу, но это невозможно, Джейме. Мы брат и сестра.

— Таргариены…

— Но мы не Таргариены!

— Тише, — процедил он. — Ты разбудишь моих братьев. Мы не можем этого допустить — люди не должны знать, что ты приходила ко мне.

— Джейме, — с плачем сказала она, — ты думаешь, я не хочу этого так же, как хочешь ты? За кого бы меня ни выдали, ты нужен мне рядом, в моей постели, во мне. Ничто не может изменить того, что есть между нами. Позволь мне доказать это. — Она приподняла его камзол и стала развязывать бриджи.

Его тело сразу откликнулось на это.

— Нет, — сказал он. — Не здесь. — В башне Белый Меч, а тем паче в покоях лорда-командующего, такими вещами никогда не занимались. — Здесь нельзя, Серсея.

— В септе было можно — почему же здесь нет? — Она вынула его член и склонилась над ним.

Джейме отстранил ее обрубком правой руки.

— Говорю тебе — нет. — Он заставил себя встать.

На миг ее ярко-зеленые глаза наполнились смущением и страхом, но эти чувства тут же сменились яростью. Серсея поднялась и оправила юбки.

— Что тебе отрезали в Харренхолле — руку или мужское естество? — Золотые волосы рассыпались по ее обнаженным белым плечам. — Я сделала глупость, что пришла сюда. У тебя недостает мужества отомстить за Джоффри, с чего я взяла, что ты сможешь защитить Томмена. Как видно, Бесу следовало убить всех трех наших детей — может, хоть это тебя бы расшевелило!

— Тирион ни за что бы не тронул ни Мирцеллу, ни Томмена, и в том, что он убил Джоффри, я тоже не уверен.

— Как ты можешь говорить это после всех его угроз? — гневно скривила рот Серсея.

— Угрозы — пустые слова. Он клянется, что не делал этого.

— Еще бы он не клялся! По-твоему, карлики неспособны лгать?

— Мне он солгать не может — так же, как и ты.

— Ты большой желтоволосый дурень. Он лгал тебе тысячу раз, и я тоже. — Она снова подобрала волосы и сняла со столбика свою сетку. — Думай, как тебе угодно. Маленькое чудовище в темнице, и скоро сир Илин отрубит ему голову. Можешь взять ее себе на память. Пусть она спит с тобой в этой холодной белой постели, пока окончательно не сгниет.

— Уходи лучше, Серсея. Не зли меня.

— Злой калека — вот ужас-то! — засмеялась она. — Жаль, что у лорда Тайвина Ланнистера не было сыновей. Я бы ему подошла в наследники, вот только стручка промеж ног у меня нет. Кстати, ты бы убрал свой, братец — уж очень жалостный у него вид.

Она ушла, и Джейме последовал ее совету, с трудом управившись с завязками одной рукой. Призрачные пальцы болели, как одержимые. Он потерял руку, отца, сына, сестру, любовницу, скоро и брата потеряет — однако все кругом твердят, что эту войну выиграл дом Ланнистеров.

Джейме надел плащ и спустился вниз. Сир Борос сидел за чашей вина в общей комнате.

— Как допьете, скажите сиру Лорасу, что я готов ее принять.

Сир Борос по малодушию своему ограничился злобным взглядом.

— Кого принять?

— Вы просто скажите Лорасу, и все.

— Слушаюсь. — Сир Борос допил свою чашу. — Слушаюсь, милорд.

Впрочем, торопиться он не стал — а может быть, не сразу нашел Лораса. Они явились лишь через несколько часов — стройный красавец юноша и здоровенная безобразная девица. Джейме сидел в круглой комнате один, праздно листая Белую Книгу.

— Вы желали видеть девицу Тарт, милорд? — спросил сир Лорас.

— Да. — Джейме левой рукой поманил их к себе. Насколько я понял, вы с ней поговорили?

— Да, милорд, как вы приказывали.

— И что же?

Молодой рыцарь напрягся.

— Возможно… все было так, как она говорит, сир. Но я не уверен, что это был Станнис.

— Варис рассказывал, что кастелян Штормового Предела тоже погиб при странных обстоятельствах.

— Сир Кортни Пенроз, — печально молвила Бриенна, — хороший человек.

— Упрямец. Он не желал уступить Королю с Драконьего Камня, а потом вдруг взял да и прыгнул с башни. — Джейме встал. — Мы еще поговорим об этом с вами, сир Лорас, а теперь прошу вас оставить меня с Бриенной.

Женщина, на его взгляд, ничуть не изменилась — такая же уродливая и неуклюжая, как всегда. Кто-то опять нарядил ее в женское платье, но оно сидело на ней много лучше, чем та розовая тряпка, которую нацепил на нее козел.

— Голубое вам к лицу, миледи, — заметил Джейме. — Оно подходит к цвету ваших глаз. — Глаза у нее и правда чудесные.

Бриенна смущенно оглядела себя.

— Септа Дониза подложила в корсаж материю, чтобы придать ему форму. Она сказала, что ее прислали вы. — Бриенна стояла у самой двери, как бы готовясь убежать в случае надобности. — Вы теперь…

— Не такой, как был? — усмехнулся краем рта Джейме. — Немного мяса наросло на ребрах да вшей поубавилось, вот и все. Обрубок на месте. Закрой дверь и поди сюда.

Она повиновалась.

— Этот белый плащ…

— Он новый, но я уверен, что скоро его замараю.

— Я не это… я хотела сказать, что он тебе идет. — Она подошла чуть поближе. — Джейме… ты правда веришь в то, что сказал сиру Лорасу? О короле Ренли и тени?

— Я бы сам убил Ренли, попадись он мне в бою, — пожал плечами Джейме, — какое мне дело до того, кто перерезал ему глотку?

— Ты заступился за мою честь…

— Я ведь Цареубийца, забыла? Когда я ручаюсь за твою честь, это все равно как если бы шлюха поручилась за твою невинность. — Джейме откинулся назад, глядя на нее снизу вверх. — Железные Икры отправился на север — он везет Арью Старк Русе Болтону.

— Ты отдал ее им? — в испуге вскричала она. — Ты поклялся леди Кейтилин…

— Да… с мечом у горла, однако поклялся. Но леди Кейтилин мертва. Я бы не смог вернуть ей дочерей, даже если бы они у меня были. А девочка, которую мой отец отправил с Уолтоном, — не Арья Старк.

— Не Арья?

— Ты расслышала верно. Мой отец выдал за нее какую-то худенькую северяночку примерно того же возраста и с тем же цветом волос, одел ее в белое и серое, застегнул ей плащ серебряным волком и назначил ее в жены Болтонову бастарду. Я говорю это тебе, чтобы ты не вздумала скакать за ней следом и не дала себя убить ни за что ни про что. Мечом ты владеешь неплохо, но с двумя сотнями мужчин даже тебе не сладить.

— Когда лорд Болтон узнает, что твой отец заплатил ему фальшивой монетой… — покачала головой Бриенна.

— Он знает. «Все Ланнистеры лгут», помнишь? Эта девочка, настоящая или подложная, служит его цели — вот главное. Кто скажет, что она не Арья? Все, кто близко знал Арью Старк, умерли, кроме ее сестры, а она исчезла.

— Если это правда, зачем ты тогда выдаешь мне секреты своего отца?

«Секреты десницы. Отца у меня больше нет».

— Я плачу свои долги, как всякий порядочный лев. Я в самом деле обещал вернуть дочерей леди Кейтилин… и одна из них еще жива. Мой брат может знать, где она, но он молчит. Серсея убеждена, что Санса помогала ему в убийстве Джоффри.

Женщина упрямо сжала губы.

— Я не верю, что эта славная девочка — отравительница. Леди Кейтилин говорила, что у нее любящее сердце. Твой брат один виновен. Сир Лорас сказал, что его осудили.

— Даже дважды — и словами, и сталью. Резня была будь здоров. Ты не смотрела из окна на поединок?

— Мое окно выходит на море, но я слышала крики.

— Принц Оберин Дорнийский мертв, сир Григор Клиган при смерти, а Тирион осужден на смерть в глазах богов и людей. Его держат в темнице и скоро казнят.

— Ты не веришь, что он это сделал, — пристально глядя на него, сказала Бриенна.

— Мы с тобой слишком хорошо знаем друг друга, женщина, — с жесткой улыбкой ответил ей Джейме. — Тирион подражал мне с тех пор, как начал ходить, но цареубийца в семье один — я. Джоффри убила Санса Старк, и брат ее выгораживает. Время от времени у него бывают такие приступы благородства. Последний стоил ему носа, этот будет стоить головы.

— Нет. Дочь миледи не могла совершить убийства.

— Ох и упряма же ты, женщина, ох и глупа.

Она покраснела.

— Меня зовут…

— Бриенна Тарт, — вздохнул он. — У меня для тебя есть подарочек. — Джейме нырнул под стул лорда-командующего и вытащил свой подарок, обернутый в темно-красный бархат.

Бриенна осторожно, словно опасаясь укуса, протянула большую веснушчатую руку, взяла сверток и развернула ткань. На свету блеснули рубины. Бриенна сомкнула пальцы вокруг обтянутой кожей рукоятки и бережно извлекла меч из ножен. Кровавая и черная рябь побежала по клинку, и отраженный красный блик очертил лезвие.

— Это валирийская сталь? Никогда не видела таких красок.

— Я тоже. Было время, когда я отдал бы правую руку за такой меч. А теперь, когда я ее отдал, получается, что меч мне ни к чему. Бери его. — И он, не дав ей отказаться, продолжил: — У столь прекрасного меча должно быть имя. Мне будет приятно, если ты назовешь его «Верный Клятве». И знай: я отдаю его тебе с условием.

— Я уже говорила, что не буду служить… — потемнела она.

— Столь гнусным тварям, как мы. Я помню. Послушай меня, Бриенна. Мы оба дали клятву, касающуюся Сансы Старк. Серсея намерена найти эту девушку и убить ее, где бы она ни была…

Широкое лицо Бриенны перекосилось от ярости.

— Если ты думаешь, что я способна причинить зло дочери моей госпожи ради какого-то меча, ты…

— Да слушай же, — рявкнул он, взбешенный подобным предположением. — Я хочу, чтобы ты нашла Сансу первой и увезла ее в безопасное место. Как нам иначе сдержать свой дурацкий обет, данный твоей драгоценной леди Кейтилин?

— Я думала… — заморгала женщина.

— Я знаю, что ты думала. — Джейме не мог больше на нее смотреть. Блеет, как овца, будь она проклята. — После смерти Неда Старка его меч отдали королевскому палачу, но мой отец рассудил, что такой клинок слишком хорош, чтобы рубить им головы. Сиру Илину он дал новый меч, а Лед велел расплавить и перековать. Из него вышло целых два клинка. Один из них ты держишь в руках и потому будешь защищать дочь Неда Старка его же собственной сталью, если это для тебя что-то значит.

— Сир, я должна извини…

— Забирай меч и уходи, пока я не передумал, — оборвал ее он. — На конюшне стоит гнедая кобыла, такая же уродина, как и ты, но несколько лучше вышколенная. Скачи за северянами, ищи Сансу или возвращайся на свой сапфировый остров — мне дела нет. Лишь бы я тебя больше не видел.

— Джейме…

— Цареубийца, — поправил он. — Прочисти этим ножичком уши, женщина. Пора нам расстаться.

— Джоффри был твоим…

— Королем. На этом и остановимся.

— Ты говоришь, что его убила Санса — зачем тебе спасать ее?

«Затем, что Джоффри был для меня всего лишь сгустком семени в лоне Серсеи. И он заслужил такую смерть».

— Я создал одного короля и прикончил другого. Санса Старк — мой последний случай обрести честь. Кроме того, — слегка улыбнулся он, — цареубийцы должны держаться заодно. Уйдешь ты когда-нибудь или нет?

Ее рука плотно охватила рукоять меча.

— Хорошо. Я найду эту девочку и сберегу ее. Ради ее леди-матери и ради тебя. — Она поклонилась, повернулась и вышла вон.

Джейме сидел за столом, пока комнату не наполнили сумерки. Тогда он зажег свечу и раскрыл Белую Книгу на своей странице. В ящике стола нашлись перо и чернила. Неуклюжим почерком, сделавшим бы честь шестилетке, только начавшему учиться у мейстера, он вывел под последней строкой, написанной сиром Барристаном:

«Побежден в Шепчущем лесу Молодым Волком Роббом Старком во время Войны Пяти Королей. Содержался пленником в Риверране. Освобожден под честное слово, которого не сдержал. Вновь взят в плен Бравыми Ребятами и лишен правой руки Жирным Золло по приказу их командира Варго Хоута. Возвращен в Королевскую Гавань благодаря Бриенне, Тартской Деве».

Когда он закончил, больше трех четвертей страницы между верхним красным щитом с золотым львом и нижним белым остались незаполненными. Сир Герольд Хайтауэр начал его историю, а сир Барристан Селми ее продолжил, но остальное Джейме придется завершать самому, и он может написать здесь все, что захочет.

Все, что захочет…

Джон

С востока дул такой сильный ветер, что тяжелая клеть раскачивалась под его натиском. Она ползла вниз по Стене, и плащ Джона хлопал о ее прутья. Солнце едва проглядывало бледным пятном сквозь свинцово-серые тучи. На убойной полосе горело с тысячу костров, но их огни казались бессильными против этого ненастья и холода.

Да, мрачный денек. Ветер снова тряхнул клеть, и Джон ухватился за прутья руками в перчатках. Земля у него под ногами терялась во мраке, как будто его опускали в какую-то бездонную яму. Ну что ж, смерть, в сущности, и есть бездонная яма, и когда этот день закончится, его имя навсегда покроется мраком.

Говорят, что бастрады родятся от похоти и лжи, потому и натура у них вероломная. Раньше Джон хотел доказать, что это не так, доказать своему лорду-отцу, что он может быть ему таким же хорошим и преданным сыном, как Робб. Да только ничего у него не вышло. Робб — король и настоящий герой, а Джона если и вспомнят, то назовут предателем, клятвопреступником и убийцей. Хорошо, что лорд Эддард не дожил до такого позора.

Надо было остаться в той пещере с Игритт. Если после смерти есть какая-то жизнь, он может надеяться, что скажет ей об этом. Она вцепится ему в лицо, как тот орел, и назовет его трусом, но он все равно скажет. Джон размял пальцы правой руки, как учил его мейстер Эйемон. Эта привычка стала частью его, а чтобы иметь хоть какую-то надежду убить Манса-Разбойника, нужны гибкие пальцы.

Утром его выволокли наружу, продержав четверо суток во льду, в камере пяти футов в длину, в ширину и в высоту, слишком тесной, чтобы лечь во весь рост, и слишком низкой, чтобы стоять. Стюарды давно обнаружили, что мясо и прочий провиант могут долго храниться в таких кладовых, выдолбленных в толще Стены… зато узники там недолго выдерживают. «Тут ты и подохнешь, Лорд Сноу», — сказал ему сир Аллисер, прежде чем закрыть тяжелую деревянную дверь, и Джон вполне ему поверил. Но этим утром его выволокли наружу и притащили, закоченевшего и дрожащего, обратно в королевскую башню, к брыластому Яносу Слинту.

— Этот старый мейстер говорит, что тебя нельзя вешать, — объявил Слинт. — Он написал Костеру Пайку и имел наглость показать это письмо мне. Он говорит, что ты не предатель.

— Эйемон зажился на свете, милорд, — заметил сир Аллисер, — и ум его помутился так же, как и зрение.

— Верно. Слепец с цепью на шее — кем он, собственно, себя мнит?

Эйемоном Таргариеном, подумал Джон, сыном и братом королей, который сам мог бы стать королем. Но вслух он этого не сказал.

— Однако я никому не позволю сказать, что Янос Слинт повесил невиновного. Я решил дать тебе последний случай доказать свою мнимую преданность нам, Лорд Сноу. Последний случай исполнить свой долг! — Слинт встал. — Манс-Разбойник желает переговоров. Он понимает, что теперь, когда сюда пришел Янос Слинт, дело его пропащее, но этот Король за Стеной — трус и сам к нам не идет. Он хорошо знает, что в таком разе я его повешу — повешу за ноги на вершине Стены, на двухсотфутовой веревке. Он не идет и просит, чтобы к нему пришел наш посланник.

— И мы посылаем тебя, Лорд Сноу, — улыбнулся сир Аллисер.

— Меня? — тусклым голосом отозвался Джон. — Почему меня?

— Ты состоял в их шайке, — сказал Торне. — Манс тебя знает и поверит скорее тебе, чем кому-то другому.

Джон чуть не рассмеялся вслух.

— Как раз наоборот. Манс подозревал меня с самого начала. Если я снова явлюсь к нему в черном плаще и буду говорить от имени Ночного Дозора, он поймет, что я его предал.

— Он просил посла, и мы шлем тебя, — сказал Слинт. — Если ты боишься встречи с этим изменником, мы вернем тебя в твою камеру — только на этот раз, пожалуй, без мехового плаща.

— В этом не будет нужды, милорд, — сказал сир Аллисер. — Лорд Сноу выполнит наше поручение и докажет нам, что он не предатель, а верный брат Ночного Дозора.

Джон понимал, что из этих троих Торне намного умнее и все это наверняка придумал он. Выбора у Джона не оставалось.

— Хорошо, я пойду, — коротко сказал он.

— Милорд, — напомнил Янос Слинт. — Когда ты обращаешься ко мне…

— Я пойду… но вы совершаете ошибку, милорд. Вы посылаете не того человека, милорд. Один мой вид вызовет гнев у Манса. Милорд мог бы добиться более выгодных условий, если бы послал…

— Условий? — хмыкнул сир Аллисер.

— Янос Слинт не условливается с беззаконными дикарями, Лорд Сноу. Нет.

— Мы посылаем тебя не для того, чтобы ты говорил с Мансом, — подхватил сир Аллисер. — Мы посылаем тебя убить его.

Ветер свистал в прутьях клети, и Джона Сноу била дрожь. Нога у него болела, голова тоже. Сейчас он и котенка убить не сможет, но делать нечего: он в западне. Мейстер Эйемон настаивал на его невиновности, и поэтому Слинт не посмел обречь его на смерть в ледяной тюрьме. Лучше уж так. «Наша честь значит не больше, чем наша жизнь, когда речь идет о безопасности страны», — сказал Куорен Полурукий в Клыках Мороза. Вот слова, которые нужно все время держать в памяти. Убьет Джон Манса или потерпит неудачу, вольный народ все равно с ним расправится. Он даже дезертировать не сможет, даже если бы и захотел: в глазах Манса он заведомый лжец и предатель.

Клеть рывком остановилась. Джон сошел на землю и пошатал Длинный Коготь в ножнах, чтобы потом легче достать его. Слева от него в нескольких ярдах находились ворота, все еще заваленные обломками черепахи, под которыми разлагалась туша мамонта. Среди разбитых бочек, застывшей смолы и выгоревшей травы валялись другие трупы, и на все ложилась тень от Стены. Джон, не желая задерживаться здесь, зашагал к лагерю одичалых. Он прошел мимо мертвого великана с разбитой камнем головой. Ворон выклевывал мозг из расколотого черепа.

— Сноу, — сказала птица, подняв глаза на Джона. — Сноу, Сноу, — повторил ворон, расправил крылья и улетел.

Одинокий всадник выехал из лагеря и двинулся навстречу Джону. Не Манс ли это хочет провести переговоры на ничейной земле? Это облегчило бы дело, хотя легким оно все равно не будет. Но вскоре Джон разглядел, что всадник мал ростом и тучен, разглядел золотые браслеты у него на руках и белую бороду, ниспадающую на широкую грудь.

— Хар-р! — прогремел Тормунд, когда они встретились. — Джон Сноу, ворона. Я уж боялся, мы тебя больше не увидим.

— Не знал, что ты способен чего-то бояться, Тормунд.

— Хорошо сказано, парень, — усмехнулся одичалый. — Я вижу, на тебе снова черный плащ. Мансу это не понравится. Если ты вздумал опять сменить шкуру, полезай лучше обратно на свою Стену.

— Меня прислали для переговоров с Королем за Стеной.

— Переговоры! — засмеялся Тормунд. — Ну и словечко, хар-р! Манс хотел потолковать с вами, это верно, вот только не знаю, захочет ли он говорит с тобой.

— Однако послали именно меня.

— Да уж вижу. Ладно. Хочешь сесть со мной на коня?

— Лучше пойду пешком.

— Задали вы нам жару, ты и твои братья. — Тормунд повернул своего лохматого конька обратно к лагерю. — Отдаю вам должное. Двести наших и дюжина великанов убиты. Сам Мег вошел в эти ваши ворота, да так и не вернулся.

— Он погиб от меча храбреца по имени Донал Нойе.

— Да ну? Он что, лорд был, этот Нойе? Один из ваших рыцарей в блестящих стальных подштанниках?

— Он был кузнец, притом однорукий.

— Однорукий кузнец убил Мега Могучего? Хар-р! Хотел бы я поглядеть на их бой. Манс сложит об этом песню, вот увидишь. — Тормунд снял с седла кожаный мех и откупорил его. — Давай-ка погреемся малость. За Донала Нойе и Мега Могучего. — Он хлебнул и протянул мех Джону.

— За Донала Нойе и Мега Могучего. — В мехе был мед, да такой крепкий, что у Джона заслезились глаза, в носу защипало, а в груди разлился огонь. Хорошо было согреться после ледовой камеры и долгого спуска в клети.

Тормунд забрал мех у Джона, хлебнул еще раз и вытер рот.

— Магнар теннов клялся, что откроет нам ворота и мы пройдем в них с песнями. Всю Стену хвастался свалить.

— Часть ее в самом деле свалилась — ему на голову.

— Хар-р! Ну, я Стира всегда недолюбливал. Когда у человека нет ни бороды, ни волос, ни ушей, его не за что ухватить во время драки. — Тормунд заставлял коня идти медленным шагом, чтобы прихрамывающий Джон мог поспеть за ним. — Что приключилось с твоей ногой?

— Стрела. Думаю, ее послала Игритт.

— Вот эта женщина — в самый раз для тебя. Нынче она тебя целует, а завтра начиняет стрелами.

— Она умерла.

— Да ну? — Тормунд печально покачал головой. — Жаль, жаль. Будь я на десять лет моложе, я бы сам ее украл. Какие волосы! Ну, жаркий огонь и сгорает рано. — Он снова выпил и передал мех Джону. — За Игритт, награжденную поцелуем огня!

— За Игритт, награжденную поцелуем огня.

— Это ты ее убил?

— Мой брат. — Джон так и не узнал, который, и надеялся, что никогда не узнает.

— Проклятые вороны, — как-то даже ласково проворчал Тормунд. — Длинное Копье украл мою дочку, Мунду, мое осеннее яблочко. Прямо из палатки, из-под носу у четверых ее братьев. Торегг, большой олух, все проспал, а Торвинд… ну, не зря ведь его прозвали Смирным. Зато младшенькие задали парню трепку.

— А Мунда?

— Она — моя кровь, — гордо произнес Тормунд. — Она разбила ему губу, откусила половину уха и, как говорят, так расцарапала ему спину, что он плащ надеть не мог. Однако он пришелся ей по нраву — оно и понятно. Ты сам знаешь, что копья у него сроду не было — откуда же, по-твоему, он получил прозвище? Хар-р!

Джон, вопреки всему, не удержался от смеха. Игритт была привязана к Рику Длинное Копье. Джон от души желал ему счастья с дочерью Тормунда. Каждый человек должен быть счастлив, хотя бы немного.

«Ничего ты не знаешь, Джон Сноу», — сказала бы Игритт, но Джон знал, что скоро умрет. «Все люди умирают, — сказал ее голос у него в голове, — и все живые твари, плавают они, летают или бегают. Не важно, когда ты умрешь, — важно как, Джон Сноу». «Легко тебе говорить, — подумал Джон. — Ты погибла в бою, штурмуя вражеский замок, а я умру смертью предателя и убийцы.

И смерть эта не будет легкой, если Манс не прикончит меня своим мечом».

Они уже вступили в лагерь одичалых, и их окружила обычная мешанина палаток, костров и отхожих ям. Дети и козы разгуливали на свободе, в лесу блеяли овцы, на кольях сушились лошадиные шкуры. Ни порядка, ни оборонительных мер, но люди и животные так и кишат повсюду.

На каждого, кто не обращал на Джона внимания, приходилось десять таких, которые бросали свои дела и смотрели на него. Дети у костров, старухи на нартах, пещерные жители с раскрашенными лицами, лазутчики с нарисованными на щитах когтями, змеями и отрубленными головами — все провожали его взглядом. Были среди них и копьеносицы, чьи длинные волосы шевелил пахнущий сосной ветер.

Настоящих холмов здесь не было, но белый шатер Манса стоял на каменистом пригорке у самой опушки леса. Король ждал снаружи, и его потрепанный, черный с красным плащ развевался по ветру. Рядом с ним Джон увидел Харму Собачью Голову, вернувшуюся из своих вылазок вдоль Стены, и Варамира Шестишкурого со своими волками и сумеречным котом.

Увидев, кого прислал Дозор, Харма плюнула, а один из волков Варамира оскалился и зарычал.

— Ты либо очень смел, либо очень глуп, Джон Сноу, — сказал Манс, — если возвращаешься сюда в черном плаще.

— В чем еще мог прийти брат Ночного Дозора?

— Убей его, — посоветовала Харма. — Отошли его труп назад в их клетке и скажи, чтобы они прислали кого-нибудь другого. Его голову я надену на древко своего знамени: предатель ничем не лучше собаки.

— Я говорил тебе, что он притворщик. — Голос Варамира был мягок, но его сумеречный кот плотоядно глядел на Джона своими узкими серыми глазами. — От него всегда плохо пахло.

— Убери когти, зверюга. — Тормунд Великанья Смерть соскочил с коня. — Парень пришел сюда с миром. Если поднимешь на него лапу, я наконец-то справлю себе желанный плащ из кошачьей шкуры.

— Тормунд Любитель Ворон, — фыркнул Харма. — Нечего грозиться попусту, старик.

Колдун, серолицый, сутулый и лысый, похожий на мышь, но с волчьими глазами, сказал Джону:

— Когда конь объезжен, на нем может скакать любой. Когда зверь соединяется с человеком, любой оборотень может войти в него и управлять им. Орелл, живущий в своем орле, стал слаб, и я взял птицу себе. Но переселение — это палка о двух концах. Орелл сейчас сидит во мне и шепчет о том, как тебя ненавидит. А я могу парить над Стеной и видеть орлиными глазами.

— И мы знаем, — сказал Манс. — Мы знали, как мало вас было, когда вы остановили черепаху. Знаем, сколько человек пришло из Восточного Дозора. Знаем, что ваши припасы — смола, масло, стрелы и копья — подходят к концу. Даже лестницы у вас больше нет, а клеть больше десятка не поднимает. Мы знаем — и теперь ты знаешь, что мы знаем. — Он откинул полотнище своего шатра. — Входи. Все остальные пусть ждут снаружи.

— Как, даже я? — сказал Тормунд.

— Ты особенно — как всегда.

В шатре было тепло. Под дымовым отверстием горел маленький костер, и угли тлели на жаровне у груды шкур, на которой лежала бледная, вся в поту Далла. Сестра — Джон вспомнил, что зовут ее Вель — держала ее за руку.

— Я сожалею, что Ярл погиб, — сказал ей Джон.

Вель подняла на него свои бледно-серые глаза.

— Он всегда слишком торопился, взбираясь наверх. — Она не зря запомнилась Джону красавицей, стройная, полногрудая, грациозная даже в покое, с высокими, резко очерченными скулами и толстой медовой косой до пояса.

— Срок Даллы близок, — объяснил Манс. — Они с Вель останутся здесь — они знают, что я намерен сказать.

Джон сохранил на лице ледяную невозмутимость. Достаточно плохо, когда человека убивают в его собственном шатре, придя к нему для переговоров — неужели придется к тому же убить его на глазах у жены, которая вот-вот родит? Джон размял пальцы правой руки. Доспехов на Мансе нет, но и у него на бедре висит меч, а в шатре есть и другое оружие — несколько кинжалов, лук и колчан, копье с бронзовым наконечником, а рядом с ним большой черный… рог.

У Джона перехватило дыхание.

Боевой, громадный рог.

— Да, — сказал Манс. — Рог Зимы, в который некогда протрубил Джорамун, чтобы поднять из земли великанов.

Витой рог был бы не меньше восьми футов длиной, если его распрямить, а в его раструб можно было просунуть руку до локтя. Если это рог зубра, то более крупного зверя на свете еще не бывало. Джону сперва показалось, что он окован бронзой, но потом он разглядел, что обручи на роге золотые. Старое золото, скорее бурое, чем желтое, и густо исписанное рунами.

— Игритт говорила, что вы не нашли его.

— Думаешь, одни вороны умеют лгать? Я полагал, что для бастарда ты неплохой парень, но никогда не доверял тебе. Мое доверие нужно завоевать.

Джон посмотрел ему в глаза.

— Если Рог Джорамуна все это время был у тебя, почему же ты им не воспользовался? Зачем было строить черепаху и посылать теннов, чтобы они убили нас спящими? Если этот рог таков, как поется в песнях, почему бы просто не дунуть в него и не покончить с делом?

Ответила ему Далла, Далла-роженица, лежащая на груде шкур рядом с жаровней.

— Мы, вольный народ, знаем то, о чем вы, поклонщики, позабыли. Короткая дорога не всегда самая безопасная, Джон Сноу. Рогатый Лорд называл колдовство мечом без рукояти — просто так его в руки не возьмешь.

Манс провел рукой по виткам большого рога.

— Никто не выходит на охоту с одной-единственной стрелой в колчане. Я надеялся, что Стир и Ярл захватят твоих братьев врасплох и откроют нам ворота. С помощью ложных атак я увел из замка ваш гарнизон. Боуэн Мурш попался на эту удочку, как я и думал, но ваша куча калек и сирот оказалась упрямее, чем я ожидал. Но не думайте, что вы нас остановили. Правда в том, что вас очень мало, а нас очень много. Я могу продолжать атаку здесь и в то же время послать десять тысяч человек, которые переплывут Тюлений залив на плотах и возьмут Восточный Дозор с тыла. Могу напасть на Сумеречную Башню — уж ее-то окрестности я знаю лучше, чем кто-либо другой. Могу отправить людей с мамонтами раскопать ворота покинутых вами замков — всех сразу.

— Что же тебе мешает? — спросил Джон. Он мог бы извлечь Длинный Коготь прямо сейчас, но хотел послушать, что Манс скажет.

— Кровь, — ответил Манс. — В конце концов мы одержим победу, но потери будут велики, а мой народ и без того довольно страдал.

— Пока что вы не слишком пострадали.

— От вас — да. Но ты видел, что случилось на Кулаке Первых Людей. Ты знаешь, с чем мы имеем дело.

— Иные…

— Чем короче делаются дни и холоднее ночи, тем больше их сила. Сначала они убивают, потом посылают мертвецов убивать своих. Против них не смогли выстоять ни великаны, ни тенны, ни кланы замерзших рек, ни Рогоногие.

— Ни ты?

— Ни я, — с затаенным гневом и горечью признался Манс. — Реймунд Рыжебородый, Баэль Бард, Гендел и Горн, Рогатый Лорд — все они шли на юг, чтобы завоевать его, а я пришел с поджатым хвостом, чтобы укрыться за вашей Стеной. — Он снова погладил рог. — Если я затрублю в Рог Зимы, Стена падет — так по крайней мере говорится в песнях. Многие среди моего народа только этого и хотят…

— Но когда Стена падет, — сказала Далла, — что остановит Иных?

— Мудрая у меня жена, — нежно улыбнулся ей Манс, — настоящая королева. Ступай назад, — сказал он Джону, — и скажи своим, чтобы открыли ворота и пропустили нас. Тогда я отдам им рог, и Стена будет стоять, как стояла, до конца времен.

Открыть ворота и пропустить их. Сказать легко, но что за этим последует? Великаны разобьют лагерь на руинах Винтерфелла, людоеды поселятся в Волчьем лесу, нарты будут ездить по Курганам, и одичалые примутся красть дочерей у корабельщиков и серебряных дел мастеров из Белой Гавани и у рыбачек с Каменного Берега.

— Ты вправду считаешь себя королем? — спросил Джон внезапно.

— На голове у меня никогда не было короны, а под задницей — трона, если ты об этом, — ответил Манс. — Роду я самого что ни на есть низкого, ни один септон не мазал меня елеем, замков у меня нет, и моя королева ходит в шкурах и янтаре вместо шелков и сапфиров. Я сам себе боец, сам себе дурак и сам себе арфист. Королем за Стеной становятся не потому, что им был твой отец. Имя для вольного народа ничего не значит, и им все равно, который из братьев родился первым. Они идут только за воинами. Когда я ушел из Сумеречной Башни, в короли метили пять человек. Одним был Тормунд, другим магнар. Трех остальных я убил, когда они дали понять, что за мной не пойдут.

— Ты умеешь убивать врагов, — напрямик сказал Джон, — но способен ли ты управлять своими друзьями? Если мы вас пропустим, сумеешь ли ты заставить их соблюдать мир и подчиняться законам?

— Чьим законам? Винтерфелла и Королевской Гавани? — засмеялся Манс. — Когда нам понадобятся законы, мы напишем свои. Королевские налоги и королевское правосудие тоже можете оставить себе. Я отдаю вам рог, а не нашу свободу. Колен перед вами мы не преклоним.

— А если мы вам откажем? — Джон не сомневался, что так и будет. Старый Медведь хотя бы выслушал его, хотя очень сомнительно, что он согласился бы пропустить тридцать или сорок тысяч одичалых в Семь Королевств. А Янос Слинт с Аллисером Торне даже и слушать не станут.

— В таком случае Тормунд Великанья Смерть протрубит в Рог Зимы ровно через три дня, на рассвете.

Джон мог бы вернуться назад и рассказать им о роге, но если он оставит Манса в живых, лорд Янос и сир Аллисер сочтут это доказательством того, что он предатель. Тысяча мыслей теснилась у него в голове. Если бы ему удалось как-то повредить этот рог, сломать его… но как следует обдумать это ему помешал низкий звук какого-то другого рога. Манс, тоже услышав его, нахмурился и вышел вон, а Джон последовал за ним.

Снаружи рог был слышнее, и его рев взбудоражил весь лагерь. Трое Рогоногих пробежали мимо с длинными копьями, лошади ржали, великаны перекрикивались на древнем языке, даже мамонты заволновались.

— Рог дозорного, — сказал Тормунд Мансу.

— Что-то надвигается сюда. — Варамир сидел, поджав ноги, на стылой земле, сумеречный кот терся рядом, волки беспокойно кружили, над головой мелькали голубовато-серые крылья. — Оно идет с востока.

«Когда мертвые встают, от стен, кольев и копий нет никакой пользы, — вспомнил Джон. — С мертвыми сражаться нельзя, Джон Сноу. Я это знаю лучше, чем кто бы то ни было».

— С востока? — нахмурилась Харма. — Но мертвецы должны быть позади нас.

— С востока, — подтвердил колдун, — и оно всё ближе.

— Иные? — спросил Джон. Манс потряс головой.

— Иные никогда не приходят при свете дня. — Нарты катились по ничейной земле, их седоки держали наготове копья из заостренной кости. — Куда это они подались, седьмое пекло? — застонал король. — Верни этих дурней назад, Квенн, и подайте мне кто-нибудь лошадь. Кобылу, не жеребца. Доспехи тоже тащите. — Манс бросил подозрительный взгляд на Стену. Там по-прежнему стояли утыканные стрелами соломенные солдаты, но никакого движения не наблюдалось. — Харма, сажай своих на коней. Тормунд, разыщи своих сыновей и обеспечь мне тройное кольцо копейщиков.

— Сейчас. — Тормунд зашагал прочь.

— Я вижу их, — закрыв глаза, сказал похожий на мышь колдун. — Они идут вдоль ручьев, по звериным тропам.

— Кто это?

— Люди. Конница. Одни одеты в сталь, другие в черное.

— Вороны, — как проклятие, произнес Манс. — Стало быть, мои бывшие братья хотят застать меня врасплох, напав на меня во время переговоров? — бросил он Джону.

— Если они и задумали атаку, то мне об этом не сказали. — Джон в это не верил. У лорда Яноса не хватило бы людей для нападения на лагерь одичалых. Кроме того, Слинт находится по ту сторону Стены, а ворота завалены щебнем. Слинт задумал совсем другую предательскую каверзу — это не он.

— Если ты снова лжешь мне, живым отсюда не уйдешь, — предупредил Манс. Ему привели лошадь и принесли доспехи. Люди в лагере бежали кто куда — одни как будто готовились штурмовать Стену, другие уходили в лес, женщины гнали собачьи упряжки на восток, мамонты топали на запад. Джон достал из-за плеча Длинный Коготь, и тут из леса, в трехстах ярдах от них, показалась тонкая шеренга разведчиков в черных кольчугах, черных полушлемах и черных плащах. Манс, наполовину одетый в доспехи, тоже обнажил меч. — Ты, само собой, ничего не знал об этом? — холодно спросил он Джона.

Медленно, как мед в холодное утро, разведчики приближались к лагерю, пробираясь через заросли дрока, корни деревьев и камни. Одичалые ринулись им навстречу с боевым кличем, размахивая дубинками, бронзовыми мечами и копьями с кремневыми наконечниками. «Много шуму, натиск и красивая быстрая смерть», — так говорят в Дозоре о способе одичалых воевать.

— Думай как хочешь, — сказал Джон Королю за Стеной, — но я и правда ничего не знал.

Харма пронеслась мимо них во главе тридцати всадников. Впереди нее везли на копье мертвую собаку, из которой капала кровь. Как вихрь, врезалась Харма в черную шеренгу.

— Может, ты и не врешь, — сказал Манс наблюдая за ней. — Эти, похоже, из Восточного Дозора, моряки на конях. У Коттера Пайка всегда было больше отваги, чем здравого смысла. Он взял Костяного Лорда у Бочонка и, как видно, задумал проделать то же самое со мной. Если так, то он глуп. У него не хватит людей…

— Манс! — крикнул разведчик одичалых, появившись из леса на взмыленном коне. — Манс, их много, они окружают нас, все в железе, целое войско Железных Людей!

Манс, выбранившись, вскочил на коня.

— Варамир, останься тут и присмотри за Даллой. И за этой вороной тоже приглядывай. — Король указал мечом на Джона. — Если побежит, разорви ему глотку.

— Будет сделано. — Колдун был на голову ниже Джона и слабосилен, зато его кот мог разделаться с человеком одной лапой. — Они и с севера идут, — сказал Варамир Мансу. — Ступай скорее.

Манс надел свой шлем с вороньими крыльями. Люди его тоже садились по коням.

— Стройся клином, — скомандовал им Манс. Но когда он, пришпорив свою кобылу, помчался на черных разведчиков, его отряд потерял всякую видимость строя.

Джон с мыслью о Роге Зимы шагнул к шатру, но сумеречный кот, мотая хвостом, загородил ему дорогу. Зверь раздувал ноздри, и с его клыков текла слюна. Он чует мой страх, подумал Джон. Эх, Призрака бы сюда! Двое волков с ворчанием зашли ему за спину.

— Знамена, — пробормотал Варамир. — Я вижу золотые знамена… — Мимо, трубя, протопал мамонт. В деревянной башенке у него на спине сидело полдюжины лучников. — Король…

Выговорив это, колдун запрокинул голову и завизжал.

Исполненный муки звук резал уши. Варамир упал, корчась на земле, кот присоединился к его воплю, и высоко-высоко в восточном небе, на фоне гряды туч, Джон увидел орла — горящего орла. Птица, охваченная красно-золотым пламенем, отчаянно била крыльями, как бы стремясь спастись от боли, и поднималась все выше и выше.

На крик из шатра выбежала белая как мел Вель.

— Что случилось? — Волки Варамира сцепились друг с другом, сумеречный кот умчался в лес, но сам колдун все еще корчился на земле. — Что это с ним? — в ужасе воскликнула Вель. — Где Манс?

— Вон там, — показал Джон. — Он сражается. — Король, сверкая мечом, уже бросил свой корявый клин на врага.

— Нашел время! У Даллы началось.

Разведчики разбегались перед окровавленной собакой Хармы. Одичалые с криками рубили воинов в черном, оттесняя их в лес, но из-за деревьев уже показалась другая конная колонна — тяжелая рыцарская конница. Харма спешно перестроилась, разворачиваясь навстречу им, но половина ее людей уже ускакала слишком далеко вперед.

Кругом раздавались громкие медные голоса труб. У одичалых труб нет, только рога. Вольный народ, знающий это не хуже Джона, пришел в смятение — одни бежали к месту битвы, другие отступали прочь. Мамонт топтал стадо овец, которых трое мужчин пытались отогнать на запад. Одичалые строились в ряды под бой барабанов, но делали это с запозданием и слишком медленно. Враг выходил из леса с востока, с северо-востока и с севера — три колонны тяжелой конницы, мерцающих темной сталью и блистающих яркими камзолами. Эти в отличие от разведчиков не были людьми Восточного Дозора. Это была армия. Король! Джон растерялся не меньше, чем одичалые. Робб вернулся на Север? Или мальчишка на Железном Троне наконец-то пошевелился?

— Ты бы лучше вернулась в шатер, — сказал он Вель.

Одна колонна сомкнулась вокруг отряда Хармы Собачьей Головы. Другая смяла флаг копейщиков Тормунда, которых он и его сыновья безуспешно пытались развернуть. Но великаны уже садились на своих мамонтов, и боевые скакуны рыцарей визжали и шарахались при виде этих живых гор. Женщины и дети сотнями бежали от боя, попадая под копыта своих же конников. Нарты какой-то старухи наскочили на трое других, и все упряжки перепутались.

— Боги, — шептала Вель, — боги, что они делают?

— Ступай в шатер к Далле — тут опасно. — Внутри тоже не слишком безопасно, но ей незачем об этом знать.

— Мне надо найти повитуху.

— Повитухой будешь ты. Я побуду здесь, пока Манс не вернется. — Джон потерял было Манса из виду, но теперь снова нашел — тот прорубал себе дорогу через гущу вражеской кавалерии. Мамонты разметали среднюю колонну, но две другие смыкались, словно клещи. Какие-то лучники на восточном краю лагеря пускали в палатки огненные стрелы. Мамонт хоботом выхватил рыцаря из седла и отшвырнул футов на сорок. Одичалые с воплями неслись мимо Джона — женщины, дети, а порой и мужчины. Некоторые бросали на него злобные взгляды, но Джон держал в руке Длинный Коготь, и никто его не задевал. Даже Варамир на четвереньках уползал прочь.

Из леса появлялось все больше людей — не только рыцари, но и вольные всадники, и конные лучники, и латники в круглых шлемах, десятки и сотни человек. Над ними реяли знамена. Из-за ветра Джон не мог различить эмблем, но все же видел мельком морского конька, стаю птиц, цветочный венок. И море, целое море желтых знамен с красной эмблемой — чей это герб?

Одичалые оказывали отчаянное сопротивление на востоке, и севере, и северо-востоке, но неприятель сминал их без труда. Превосходящая численность вольного народа теряла всякое значение против стальных доспехов и тяжелых коней. Джон увидел, как Манс привстал на стремена в самой гуще боя, приметный из-за своего черно-красного плаща и шлема с крыльями ворона. Видя его поднятый меч, одичалые устремились к нему, но рыцарский клин налетел на них с копьями, мечами и длинными топорами. Кобыла Манса поднялась на дыбы, копье пронзило ей грудь, и стальная волна накрыла всадника.

Это конец, понял Джон. Одичалые обратились в бегство, бросая оружие — Рогоногие, пещерные жители и тенны в бронзовой чешуе. Манс исчез, голова Хармы торчала на чьем-то копье, ряды Тормунда смешались. Только великаны на мамонтах еще держались — волосатые острова в море красной стали. Огонь перекидывался с палатки на палатку, зажигая сосны. Из дыма показался еще один клин одетых в доспехи всадников с особенно большими, королевскими знаменами. На одном, желтом, с длинными фестонами, рдело горящее сердце, на другом, цвета кованого золота, гарцевал черный олень.

Роберт, на один безумный миг подумал Джон, вспомнив беднягу Оуэна, но трубы запели снова, и рыцари двинулись в атаку с кличем:

— Станнис! Станнис! СТАННИС!

Джон отвернулся и ушел в шатер.

Арья

Около гостиницы болтался, треща на ветру, женский скелет.

Арья знала эту гостиницу, но когда она ночевала здесь вместе с Сансой под присмотром септы Мордейн, виселицы снаружи не было.

— Лучше не входить, — сказала она, — вдруг там привидения.

— Ты знаешь, как долго я вина не пил? — Сандор спрыгнул с коня. — Кроме того, нам надо узнать, в чьих руках Рубиновый брод. Останься с лошадью, если хочешь, мне наплевать.

— А вдруг тебя узнают? — Сандор больше не прятал лица, словно ему и на это было наплевать. — И захотят взять в плен.

— Пусть попробуют. — Сандор пошатал меч в ножнах и толкнул дверь.

Лучшего случая для побега Арье еще не представлялось. Можно ускакать на Трусихе, да и Неведомого с собой прихватить. Арья пожевала губу, потом завела лошадей на конюшню и вошла вслед за Клиганом.

По тишине внутри она сразу поняла, что его узнали, но это было еще не самое худшее. Она тоже узнала тех, кто собрался здесь. Не тощего хозяина, не женщин и не батраков, а солдат. Их она узнала.

— Брата своего ищешь, Сандор? — У Полливера на коленях сидела девушка, и он запустил руку ей за корсаж, но теперь убрал ее.

— Нет, вино. Подай кувшин красного, хозяин. — Клиган бросил на пол горсть медяков.

— Мне лишние хлопоты ни к чему, сир, — заявил трактирщик.

— Тогда не называй меня сиром. Оглох ты, что ли? Я приказал подать вина. — Хозяин бегом удалился, и Клиган крикнул ему вслед: — И две чаши! Девчонка тоже хочет пить.

Их всего трое. Полливер только мельком взглянул на нее, а молодой парень рядом с ним даже и смотреть не стал, зато третий впился в Арью долгим, пристальным взглядом. Среднего роста и сложения, с неприметным лицом, по которому даже возраст определить трудно. Щекотун. Щекотун и Полливер вместе. Парень, должно быть, оруженосец, судя по его молодости и одежде. На носу у него большой белый прыщ, на лбу целая россыпь красных.

— Это тот самый щенок, о котором говорил сир Григор? — спросил он Щекотуна. — Который напустил лужицу и сбежал?

Щекотун предостерегающе взял парня за локоть и резко тряхнул головой. Арья его поняла, но парень то ли не понял, то ли не придал значения.

— Сир сказал, что братец-щенок поджал хвост, когда битва стала чересчур жаркой, заскулил и дал тягу. — Он уставился на Пса с дурацкой насмешливой ухмылкой.

Клиган молча посмотрел на него, а Полливер спихнул девицу с колен и встал.

— Мальчишка пьян, — сказал он. Ростом Полливер был почти с Клигана, хотя сложением уступал ему. Он носил густую, черную, аккуратно подстриженную бороду, зато на голове виднелась большая плешь. — Пить не умеет, вот что.

— Нечего тогда и пить, раз не умеет.

— Я щенков не боюсь… — начал было парень, но Щекотун двумя пальцами крутанул ему ухо, и слова перешли в визг.

Прибежал хозяин с кувшином вина и двумя каменными чашами на оловянном подносе. Сандор поднес кувшин ко рту, и мускулы у него на шее пришли в движение. Опустошив сосуд наполовину, он поставил его обратно на стол и сказал:

— Теперь разливай. Да подбери монеты — это единственные деньги, которые ты увидишь сегодня.

Хозяин внезапно вспомнил, что у него есть какое-то дело на кухне, местные жители тоже подались к выходу, девиц уже и след простыл. Слышно было только, как трещит огонь в очаге. Арья понимала, что им тоже лучше убраться.

— Если ты ищешь сира, то опоздал, — сказал Полливер. — Он был в Харренхолле, но теперь его там нет. Королева за ним прислала. — На поясе у него Арья видела три клинка: длинный меч на левом бедре, кинжал на правом и еще один, слишком длинный для кинжала и слишком короткий для меча. — Ты знаешь, что король Джоффри умер? Отравлен на собственном свадебном пиру.

Арья прошла чуть дальше в комнату. Джоффри умер! Она прямо-таки видела его перед собой, с желтыми кудрями и гадкой улыбочкой на толстых мягких губах. Ей бы порадоваться, но пустота внутри как была, так и осталась. Джоффри умер, но и Робб тоже — так какая теперь разница?

— Хороши же мои храбрые братья, королевские гвардейцы, — фыркнул Пес. — Кто его отравил?

— Они думают, что Бес. Вместе со своей женушкой.

— Какой такой женушкой?

— Ну да, ты ж у нас в погребе прятался. С северянкой из Винтерфелла. Мы слышали, будто она убила короля своими чарами, а после обернулась волчицей с крыльями, как у летучей мыши, и вылетела из окна башни. А карлик остался, и Серсея хочет отрубить ему голову.

Глупости какие. Санса знает только песни, а не заклинания, и она ни за что не пошла бы за Беса.

Клиган сел на ближнюю к двери скамью и скривил обожженную сторону рта.

— Ей бы обмакнуть его в дикий огонь и поджарить. Или щекотать, пока луна не почернеет. — Он осушил до дна чашу с вином.

Он такой же, как они. Арья прикусила губу до крови. Зря я не убила его, пока он спал.

— Значит, Григор взял Харренхолл? — спросил Сандор.

— Там и брать было нечего, — ответил Полливер. — Наемники разбежались, как узнали, что мы идем, всего несколько человек осталось. А один повар открыл нам калитку, чтобы отомстить Хоуту, который ему ногу отрубил. Мы оставили его стряпать нам и пару баб греть нам постели, а остальных перебили.

— Всех? — вырвалось у Арьи.

— Ну, сир еще Хоута оставил, чтобы поразвлечься.

— Черная Рыба все еще в Риверране? — спросил Сандор.

— Недолго ему там быть. Он в осаде. Старый Фрей грозится повесить Эдмара Талли, если Рыба не сдаст замок. По-настоящему теперь воюют только около Древорона — Блэквуды дерутся с Бракенами. Бракены теперь наши.

Пес налил вина Арье и себе и выпил, глядя в огонь.

— Стало быть, пташка улетела? Молодец. Нагадила Бесу на голову и упорхнула.

— Ее найдут, — сказал Полливер, — хотя бы на это ушла половина золота Бобрового Утеса.

— Я слыхал, она хорошенькая, — причмокнул губами Щекотун. — Сладкая, как мед.

— И воспитанная, — согласился Пес. — Настоящая маленькая леди. Не то что ее сестрица, провалиться бы ей.

— Ее уже нашли, сестру-то, — сказал Полливер. — Говорят, ее отдадут Болтонову бастарду.

Арья уткнулась в чашу с вином, не понимая, о чем толкует Полливер. У Сансы, кроме нее, сестер нет. Сандор Клиган громко рассмеялся.

— Чего это тебя разбирает? — спросил Полливер.

— Будь это твое дело, я бы тебе сказал. — На Арью Пес даже не взглянул. — Есть сейчас корабли у Солеварен?

— А я почем знаю? В Девичьем Пруду, слыхать, есть. Рендилл Тарли взял замок и заключил Моутона в башню. А про Солеварни ничего не слышно.

— Хочешь уплыть в море, не попрощавшись с братом? — подался вперед Щекотун. Арья, услышав, как он задает вопрос, покрылась мурашками. — Сир предпочел бы, чтобы ты вернулся с нами в Харренхолл, Сандор. Спорить могу. А то и в Королевскую Гавань.

— Да пошел он. С тобой вместе.

Щекотун пожал плечами, выпрямился и запустил руку за шиворот, как будто хотел почесать затылок. Дальнейшие события произошли, казалось, одновременно. Сандор вскочил на ноги, Полливер выхватил из ножен меч, а рука Щекотуна метнула через комнату что-то сверкнувшее серебром. Если бы Пес остался на месте, нож пробил бы ему кадык, но теперь он лишь задел его ребра и вонзился, трепеща, в стену около двери. Пес засмеялся — так, будто этот звук шел со дна глубокого колодца.

— Так и знал, что вы что-нибудь такое выкинете. — Меч оказался у него в руке как раз вовремя, чтобы отразить первый удар Полливера.

Длинная стальная песня началась, и Арья отступила на шаг назад. Щекотун встал со скамьи, держа короткий меч в одной руке и кинжал в другой. Даже коротышка-оруженосец нашаривал что-то у себя на поясе. Арья пустила винной чашей прямо ему в лицо. Теперь она прицелилась лучше, чем в Близнецах, и попала точнехонько в его большой белый прыщ. Парень с размаху плюхнулся задом на пол.

Полливер дрался угрюмо, методически оттесняя Сандора назад, с бычьим напором орудуя своим большим мечом. Удары Пса были менее точны, парировал он слишком поспешно и неуклюже переступал ногами. Да ведь он пьян, с испугом поняла Арья. Он выпил слишком много и слишком скоро, да еще и натощак. Щекотун пробирался вдоль стены, обходя его сзади. Арья метнула в него вторую чашу, но Щекотун оказался проворнее оруженосца и вовремя пригнул голову. При этом он бросил на Арью холодный, не сулящий ничего доброго взгляд. «Есть ли в деревне спрятанное золото?» — мог бы произнести он сейчас. Глупый парень, держась за край стола, приподнялся на колени. Паника потихоньку овладевала Арьей, подступая к горлу. Страх ранит глубже, чем меч. Страх…

Сандор зарычал от боли. Обожженная сторона его лица обагрилась кровью от срезанного напрочь обрубка уха. Это, как видно, разозлило его — он предпринял яростную контратаку, сплеча рубя старым выщербленным мечом, который выменял в предгорьях. Полливер отступал, но ни один удар Пса даже не задел его. В этот миг Щекотун быстро, как змея, перескочил через скамью и резанул Сандора по шее своим коротким мечом.

Они убьют его. Чаш у Арьи больше не осталось, но имелось кое-что получше. Она достала кинжал, который они сняли с мертвого лучника, и попыталась метнуть его в Щекотуна так же, как сделал он. Но бросать нож — не то, что камень или дикое яблоко. Он ударил Щекотуна в плечо рукояткой, и тот, занятый Клиганом, даже не заметил этого.

Сандор, получив от него удар, отскочил вбок, выиграв полмгновения передышки. Кровь текла по его лицу и по спине. Оба врага нажали на него. Полливер рубил, целя в голову и плечи, Щекотун старался кольнуть его в спину или живот. Арья обеими руками схватила со стола тяжелый каменный кувшин, но тут ее саму схватили за руку, и кувшин, выскользнув, грохнулся на пол. Обернувшись назад, она очутилась нос к носу с оруженосцем. Вот дура — совсем забыла о нем. Белый прыщ, в который она попала, лопнул.

— Ты кто — щенячий щенок? — В правой руке у него был меч, левой он держал ее за локоть, но у нее-то обе руки были свободны, и она выдернула кинжал у него из ножен, всадила ему в живот и повернула. На парне не было ни кольчуги ни даже вареной кожи, и клинок вошел мягко, как Игла в того конюшонка. Оруженосец выпучил глаза и отпустил ее руку. Арья метнулась к двери и вырвала из стены нож Щекотуна.

Полливер и Щекотун тем временем загнали Сандора в угол, и кто-то из них распорол ему бедро. Пес прижался к стене и шумно дышал, весь залитый кровью. Казалось, что он и на ногах-то держится с трудом, где уж там драться.

— Бросай меч, и мы отвезем тебя в Харренхолл, — сказал ему Полливер.

— Чтобы Григор сам меня прикончил?

— Или мне отдал, — сказал Щекотун.

— Если я вам нужен, берите сами. — Сандор оттолкнулся от стены и стал на полусогнутых ногах за скамьей, держа меч попрек живота.

— Думаешь, не возьмем? — сказал Полливер. — Ты ж пьян в доску.

— Я, может, и пьян, а вы покойники. — Он пнул скамью, двинув ею Полливера по икрам. Тот устоял, но Пес, пригнувшись под его ударом, нанес свой. Меч угодил Полливеру в середину лица. Кровь брызнула на потолок и стены, и когда Пес отдернул клинок, половина головы отошла вместе с ним.

Щекотун попятился, и Арья почуяла его страх. Его короткий меч теперь казался почти игрушечным по сравнению с клинком Сандора, и доспехов на нем тоже не было. Но двигался он быстро и легко, не сводя глаз с Клигана. Зайти ему в спину и воткнуть в нее нож оказалось проще некуда.

— Есть ли в деревне золото? — крикнула Арья, всадив в него клинок. — Серебро? Драгоценные камни? — При каждом вопросе она наносила новый удар. — Провизия? Где лорд Берик? — Она уселась на него верхом, продолжая колоть его. — Куда он отправился? Сколько рыцарей? Сколько лучников? Сколько, сколько, сколько, сколько? Есть ли в деревне золото?

Руки у нее покраснели и стали липкими, когда Сандор оттащил ее прочь, сказав:

— Хватит. — Из него самого кровь хлестала, как из резаной свиньи, и при ходьбе он приволакивал ногу.

— Вон еще один, — напомнила она. Оруженосец вытащил нож из живота и зажимал рану руками. Пес рывком поставил его на ноги, и он залопотал, как малый ребенок:

— Смилуйтесь. Не убивайте меня. Матерь, смилуйся надо мной.

— По-твоему, я похож на твою мать? — Пес теперь, надо сказать, вовсе не походил на человека. — Его ты тоже убила, — сказал он Арье. — Кишки ему продырявила. Умирать, правда, он будет долго.

Парень, казалось, не слышал его.

— Я пришел ради женщин, — рыдал он, — Полли сказала, мне надо стать мужчиной… о боги… пожалуйста, отвезите меня в замок, к мейстеру… мой отец заплатит золотом… я только женщину хотел… смилуйтесь, сир.

Пес смазал его по лицу, вызвав у парня новый крик.

— Не называй меня сиром. Он твой, волчица, — сказал он Арье. — Сделай это сама.

Арья понимала, о чем он. Опустившись на колени в кровь Полливера, она расстегнула его пояс. На нем висел тонкий клинок, слишком длинный для кинжала и слишком короткий для мужского меча, а для нее в самый раз.

— Где сердце, помнишь? — спросил ее Пес.

Она кивнула. Оруженосец закатил глаза.

— Смилуйтесь!

Игла вошла между его ребер, даровав ему последнюю милость.

— Хорошо. — Голос Пса звучал хрипло от боли. — Если эти трое пришли сюда побаловаться с девками, то брод, как и Харренхолл, скорее всего в руках Грегора. Того и гляди сюда заявятся другие его людишки, а я на сегодня довольно поубивал их.

— Куда мы теперь? — спросила она.

— К Солеварням. — Он оперся на ее плечо, чтобы не упасть. — Возьми с собой вина, волчица. И деньги у них забери — монета нам понадобится. Если у Солеварен стоят корабли, мы сможем добраться в Долину морем. — Он кривил рот, и кровь ручьем текла из дыры на месте его уха. — Может, леди Лиза выдаст тебя за своего Роберта. Хотел бы я поглядеть на такой союз. — Он хотел засмеяться, но у него вырвался стон.

Ему понадобилась помощь Арьи, чтобы взобраться на Неведомого. Он завязал себе шею и ляжку и снял с колышка у двери плащ оруженосца. Плащ был зеленый, с зеленой стрелой на белой дуге, но когда Клиган скатал его и прижал к уху, сразу стал красным. Арья боялась, что Пес свалится с коня, но он как-то держался.

Не рискуя встречаться с теми, кто держал Рубиновый брод, они не поехали по Королевскому тракту, а свернули на юго-восток через заросшие поля, леса и болота. Лишь спустя несколько часов они добрались до берегов Трезубца. Река вернулась в привычное русло, и вся ее бурая ярость прошла вместе с дождями. Она тоже устала, подумала Арья.

У самого берега росло на камнях несколько ив, образуя что-то вроде естественной крепости, способной прикрыть их и от реки, и от дороги.

— Здесь, — сказал Клиган. — Напои лошадей и собери дров для костра. — Он слез с седла и ухватился за ветку.

— А если кто-то увидит дым?

— Если кому-то захочется нас найти, они и так найдут — по кровавому следу. Займись делом, но сначала дай мне вина.

Разведя костер, Сандор поставил в огонь свой перевернутый шлем, вылил в него половину вина из меха и привалился, обессиленный, к поросшему мхом камню. Арье он велел вымыть в реке плащ оруженосца и порезать его на полосы, которые тоже бросил в шлем.

— Будь у меня побольше вина, я напился бы до бесчувствия. Не послать ли тебя в эту поганую гостиницу еще за парой мехов?

— Нет, — сказала Арья. Не сделает он этого. А если сделает, она просто бросит его и уедет.

Сандор засмеялся, видя ее испуг.

— Шучу, волчонок, шучу. Найди мне палку, вот такой длины и не слишком толстую. И смой с нее грязь. Ненавижу, когда ил во рту.

Первые две палочки, принесенные ею, он забраковал. Собачья голова к этому времени почернела до самых глаз, и вино в ней бурлило вовсю.

— Возьми мою чашку и набери в нее до половины, — приказал Клиган. — Осторожно только. Если опрокинешь котелок, я тебя точно обратно пошлю. Потом польешь из чашки мне на раны. Сможешь? — Арья кивнула. — Ну так давай, чего ждешь?

Наполняя чашку в первый раз, она задела костяшками стальную стенку и обожглась до волдырей. Ей пришлось прикусить губу, чтобы не вскрикнуть. Пес с той же целью стиснул зубами палку. Арья начала с раны на бедре, перейдя затем к более мелкому порезу на затылке. Пока она поливала вином ногу, Сандор лупил кулаком по земле; когда дошло до шеи, он перекусил палочку надвое, и Арье пришлось искать новую. В его глазах стоял ужас.

— Поверни голову. — Она стала лить вино в красное месиво на месте его уха, и бурая кровь потекла вниз, смешиваясь с красными струйками. Тогда он закричал, несмотря на палку, и потерял сознание от боли.

Остальное Арья сообразила сама. Она выудила из шлема полоски плаща и забинтовала Псу раны. Пришлось замотать ему полголовы, чтобы остановить кровотечение из уха. К этому времени над Трезубцем собрались сумерки. Арья спутала лошадей на ночь, пустила их пастись и как можно удобнее устроилась между двумя камнями. Костер догорел и погас. Глядя на луну сквозь ветки ивы, Арья тихо произнесла:

— Сир Григор-Гора. Дансен, Рафф-Красавчик, сир Илин, сир Меррин, королева Серсея. — Она испытала странное чувство, пропустив Полливера с Щекотуном — и Джоффри. Хорошо, что он умер, но она хотела бы посмотреть, как он умирает, а еще лучше — сама его убить. Полливер сказал, что его убили Санса и Бес. Неужто правда? Бес сам из Ланнистеров, а Санса… Арье тоже хотелось бы превратиться в волчицу с крыльями и улететь прочь.

Если Санса тоже умрет, Старков кроме нее, Арьи, больше не останется. Джон на Стене за тысячу лиг отсюда, и он Сноу, а те дядья и тетки, которым Пес хочет ее продать, тоже не Старки. Не волки.

Сандор застонал, и она повернулась на бок, чтобы взглянуть на него. Тут ей вспомнилось, что она и его имя пропустила. Почему? Она попыталась представить себе Мику, но не смогла. Она ведь недолго его знала. Они играли в поединок на мечах, вот и все.

— Пес, — прошептала она и добавила: — Валор моргулис. — Может, к утру он умрет.

Но когда сквозь ветки стал сочиться бледный свет, он сам разбудил ее, пихнув сапогом. Арье снова приснилось, что она волчица и гонит вверх по холму лошадь без седока, а за ней бежит ее стая, но сапог вернул ее назад, не дав прикончить добычу.

Пес был все еще слаб, и каждое движение давалось ему с трудом. В седле он сидел сгорбившись, весь в поту, и кровь из уха проступала сквозь повязку. Все его силы уходили на то, чтобы не упасть с коня. Если бы люди Горы их догнали, он даже меч бы не смог поднять. Арья то и дело оглядывалась через плечо, но позади только ворона перепархивала с дерева на дерево, и слышался только шум реки.

После полудня Клиган совсем ослаб. У них оставалось еще несколько часов дневного света, когда он распорядился сделать привал.

— Мне надо отдохнуть, — сказал он и мешком свалился с коня. Даже не пытаясь встать, он дополз до дерева и прислонился к стволу. — Седьмое пекло, — выругался он, — седьмое пекло. — Поймав на себе взгляд Арьи, он добавил: — Я бы живьем содрал с тебя шкуру за чашу вина, девчонка.

Вместо вина она принесла ему воды. Он выпил, пожаловался, что вода отдает илом, и погрузился в шумный лихорадочный сон. Арья потрогала его — он весь горел. Она понюхала его повязки, как делал иногда мейстер Лювин, врачуя ее порезы и царапины. Ухо кровоточило сильнее всего, но рана на бедре пахла как-то не так.

Далеко ли эти Солеварни и сможет ли она найти их сама? Убивать Пса ей не придется, если она просто уедет и бросит его, он умрет сам. Умрет от горячки и будет лежать здесь под деревом до конца времен. Но, может быть, лучше все-таки убить его. Оруженосца в гостинице она убила, а он ей ничего не сделал, только за руку схватил. Пес убил Мику и не его одного — может, целую сотню таких Мик. Он и ее бы, наверное, убил, если б не выкуп.

Игла блеснула у нее в руке. Полливер по крайней мере содержал меч в чистоте и хорошо его оттачивал. Тело Арьи само собой приняло стойку водяного плясуна. Палые листья зашуршали под ногами. Быстро, как змея. Гладко, как летний шелк.

Пес открыл глаза и спросил хриплым шепотом:

— Где сердце, помнишь?

Она застыла, словно каменная.

— Я… Я только…

— Не ври, — проворчал он. — Терпеть не могу, когда врут. А трусов и подавно не терплю. Делай, что задумала. — Арья не шелохнулась, и он сказал: — Я убил твоего мясницкого сына, чуть не пополам его разрубил, да еще и посмеялся. — Он издал какой-то странный звук, и она не сразу поняла, что он плачет. — И пташка, твоя сестричка. Я стоял в своем белом плаще и смотрел, как ее бьют. Лучше бы я взял ее и вырвал ей сердце, чем оставлять ее этому карлику. — Его лицо исказилось от боли. — Хочешь, чтобы я умолял тебя, сука? Сделай это! Окажи последнюю милость… отомсти за своего Микаэля!

— За Мику. — Арья отступила от него. — Ты не заслуживаешь милости.

Пес блестящими от лихорадки глазами смотрел, как она седлает Трусиху, не пытаясь встать и помешать ей. Но когда она села в седло, он сказал:

— Настоящий волк добил бы раненого зверя.

«Может быть, тебя найдут настоящие волки, — подумала она. — Может быть, они учуют тебя, когда солнце сядет. Тогда ты узнаешь, что волки делают с собаками».

— Не надо было бить меня топором, — сказала Арья. — Надо было спасти мою мать. — Она повернула лошадь и поехала прочь, ни разу не оглянувшись.

Ясным утром шесть дней спустя она приехала к месту, где Трезубец расширяется и солью пахнет сильнее, чем деревьями. Она держалась поближе к воде, минуя поля и усадьбы, и к середине дня перед ней открылся город — Солеварни, как надеялась она. Над ним стоял замок или, вернее, острог — одна-единственная прямоугольная башня, окруженная крепостной стеной. Лавки, гостиницы и кабаки вокруг гавани большей частью были сожжены или разграблены, но кое-где еще теплилась жизнь. Сама гавань осталась на месте, и к востоку от нее мерцал зеленью и синевой на солнце Крабий залив.

А в ней стояли корабли.

Целых три. Два из них, правда, были всего лишь речные галеи, плоскодонки, ходящие вверх и вниз по Трезубцу. Зато третий, соленый мореход, имел две весельные палубы, позолоченный нос и три высокие мачты со свернутыми пурпурными парусами. Сам корабль тоже был пурпурный. Арья направила Трусиху к воде, чтобы разглядеть его получше. В порту чужие не так заметны, как в маленьких деревушках, и никому, похоже, не было дела до того, кто она и откуда взялась.

Тут без серебра не обойтись. При мысли об этом Арья прикусила губу. У Полливера они нашли оленя и дюжину грошей, у прыщавого оруженосца шесть оленей, а в кошельке Щекотуна — только пару медяков. Но Пес велел ей снять с него сапоги и распороть его окровавленную одежду. В каждом сапоге нашлось по оленю, а в подкладку кафтана были зашиты три золотых дракона. Сандор все забрал себе. Это нечестно: деньги принадлежали ей не меньше, чем ему. Если бы она оказала ему последнюю милость… но она этого не сделала. Возвращаться поздно, просить у кого-то помощи тоже бесполезно. Надо продавать Трусиху — авось вырученных денег ей хватит.

От какого-то мальчишки в гавани она узнала, что конюшню сожгли, но ее бывшая владелица все еще торгует за септой. Арья без труда нашла эту большую, крепкую женщину, от которой хорошо пахло лошадьми. Трусиха приглянулась ей с первого взгляда; женщина спросила, откуда она у Арьи, и усмехнулась, услышав ответ.

— Лошадь чистокровная, это видно, и я не сомневаюсь, что принадлежала она рыцарю, милочка. И рыцарь этот не был твоим братом. Я уж много лет веду дела с замком и знаю, каковы они с виду, благородные. Кобыла у тебя чистых кровей, а вот ты — нет. — Ее палец уперся Арье в грудь. — Ты ее либо нашла, либо украла, вот оно как. Иным путем замарашка вроде тебя такой лошадью разжиться не могла.

Арья прикусила губу.

— Значит, вы не станете ее покупать?

— Это значит, что ты возьмешь, сколько я дам, милочка, — хмыкнула женщина. — Иначе мы отправимся в замок, и ты вовсе ничего не получишь, а может, и повешена будешь за то, что украла лошадь у рыцаря.

Вокруг сновал народ, и Арья понимала, что не сможет убить эту женщину. Она прикусила губу еще сильнее и смирилась. Лошадница вручила ей прискорбно тощий кошелек, а когда Арья попросила добавить что-нибудь за седло, уздечку и попону, только посмеялась.

С Псом она не посмела бы так обращаться, думала Арья, шагая обратно в гавань. Без лошади ей показалось, что расстояние увеличилось на несколько миль.

Пурпурная галея стояла на месте. Если бы корабль уплыл, пока ее обсчитывали, Арья бы этого не вынесла. По его сходням как раз вкатывали наверх бочонок с медом. Арья попыталась проскользнуть вслед за ним, но матрос на палубе крикнул ей что-то на незнакомом языке.

— Я хочу видеть капитана, — сказала ему Арья. Он прикрикнул на нее еще громче, но шум привлек внимание грузного седого мужчины в кафтане из пурпурной шерсти, который говорил на общем языке.

— Я капитан, — сказал он. — Чего ты хочешь? Скорее, дитя, не то мы упустим прилив.

— Мне надо на север, к Стене. Деньги у меня есть, вот. — Она протянула ему кошелек. — В Ночном Дозоре есть замок, который стоит на море.

— Да, Восточный Дозор. — Капитан высыпал на ладонь серебро и нахмурился. — Это все, что у тебя есть?

Значит, денег мало, поняла Арья.

— Мне каюты не надо, — сказала она. — Я могу в трюме спать или…

— Бери ее, — сказал прошедший мимо гребец с тюком шерсти на плече. — Пускай со мной спит.

— Придержи язык, — рявкнул капитан.

— Я могу работать, — продолжала Арья. — Драить палубу. Я в замке драила полы. И грести могу…

— Нет. Не можешь. — Капитан вернул Арье кошелек. — Да если бы и могла, это не помогло бы, дитя. На север мы не пойдем — там льды, война и пираты. Мы видели дюжину пиратских галей, идущих на север, когда огибали мыс Раздвоенный Коготь, и мне неохота встречаться с ним опять. Отсюда мы повернем домой, и тебе я предлагаю сделать то же самое.

Но у нее нет дома, и стаи нет, а теперь и лошади не было.

— Что это за корабль, милорд? — спросила она уже отвернувшегося от нее капитана.

— Галеон «Дочь Титана», — с усталой улыбкой ответил он, — из вольного городка Браавоса.

— Подождите, — внезапно сказала Арья. — У меня есть кое-что еще. — Она спрятала это в нижнем белье, чтобы сохраннее было, и ей пришлось глубоко запустить руку. Гребцы смеялись над ней, капитан ждал с явным нетерпением.

— Еще одна монетка разницы не сделает, дитя, — сказал он наконец.

— Это не серебро. — Она нащупала то, что искала. — Это железо. Вот. — Арья сунула ему в руку маленькую черную монетку, которую подарил ей Якен Хгар — до того старую, что голова на ней совсем стерлась. Может, она ничего и не стоит, но…

Капитан, моргая, повертел монету в руке.

— Но откуда…

Якен и слова велел сказать. Арья скрестила руки на груди и сказала:

— Валор моргулис. — Громко, как будто понимала, что это значит.

— Валор дохаэрис, — ответил капитан, приложив два пальца ко лбу. — Ты получишь каюту.

Сэмвел

— Он сосет сильнее, чем мой. — Лилли погладила головку ребенка, которого кормила грудью.

— Он голоден — сказала светлокосая Вель, которую черные братья называли принцессой одичалых. — До сих пор он питался козьим молоком и отварами слепого мейстера.

У мальчика, как и у сына Лилли, пока не было имени. Так уж заведено у одичалых. Как видно, даже сын Манса-Разбойника получит имя только по третьему году, хотя братья зовут его «маленьким принцем» и «рожденным в бою».

Посмотрев, как малыш сосет грудь, Сэм перевел взгляд на Джона, который тоже смотрел на мальчика. Джон улыбался. Грустно, но все-таки улыбался. Это радовало Сэма. Он впервые видел Джона улыбающимся с тех пор, как вернулся.

От Твердыни Ночи они дошли до Глубокого Озера, от Глубокого Озера — до Врат Королевы, держась узкой тропы и никогда не теряя из виду Стену. В полутора днях пути от Черного Замка Лилли услыхала позади лошадей, и они увидели колонну черных всадников, едущую с запада.

— Это мои братья, — ободрил свою спутницу Сэм. — Этой дорогой никто не пользуется, кроме Ночного Дозора. — Оказалось, что отрядом командует сир Деннис Маллистер из Сумеречной Башни; с ним вместе ехал раненый Боуэн Мурш и другие уцелевшие после боя на Мосту Черепов. Увидев Дайвина, Великана и Скорбного Эдда Толлетта, Сэм залился слезами.

От них он узнал о битве под Стеной.

— Станнис со своими рыцарями высадился в Восточном Дозоре, а Коттер Пайк провел их по тропам разведчиков, чтобы захватить одичалых врасплох, — рассказал Сэму Великан. — Враг разбит наголову. Манс-Разбойник взят в плен, тысяча лучших его бойцов перебита, в том числе и Харма Собачья Голова. Остальные разлетелись, как листья в бурю. — Хвала богам, подумал Сэм. Если бы он не заблудился по дороге из Замка Крастера, они с Лилли могли бы оказаться в самой гуще боя… или в лагере одичалых. Для Лилли с мальчиком это, положим, было бы не так уж плохо, а вот для него… Сэм вспомнил рассказы о том, что делают одичалые с пленными воронами, и содрогнулся.

Однако ничто не могло подготовить его к тому, что он застал в Черном Замке. Трапезная сгорела дотла, большая лестница превратилась в груду битого льда и обугленного дерева. Дональд Нойе, Раст, Глухой Дик, Рыжий Алин и многие другие погибли, но столько народу Сэм в замке никогда еще не видел: кроме черных братьев, здесь расположилось около тысячи королевских солдат. В Королевской башне впервые на памяти живущих поселился король; на Копье, башне Хардина, Сером Замке, Щитовом Чертоге и других зданиях, пустовавших долгие годы, развевались знамена.

— Большое золотое, с черным оленем — это королевский стяг дома Баратеонов, — объяснял Сэм Лилли, никогда прежде не видевшей знамен. — Лиса в цветах — герб дома Флорентов. Черепаха — Эстермонт, меч-рыба — Бар-Эммон, скрещенные трубы — Венсингтон.

— Пестрые, как цветы, — дивилась Лилли. — Мне нравятся вон те желтые, с огнем. И у некоторых воинов на груди то же самое вышито, посмотри-ка.

— Огненное сердце. Не знаю, чья это эмблема.

Скоро он узнал чья. Пип сказал ему, что это люди королевы (для начала он приветствовал Сэма громким воплем: «Запирайте двери, ребята, Сэм Смертоносный восстал из могилы!» А Гренн так сдавил Сэма в объятиях, что он испугался за целость своих ребер).

— Только про королеву их лучше не спрашивать, — предупредил Пип. — Станнис оставил ее в Восточном Дозоре вместе с дочерью и своим флотом, а красную женщину привез с собой.

— Красную? — с недоумением повторил Сэм.

— Мелисандру Асшайскую, — пояснил Гренн. — Это королевская колдунья. Говорят, она сожгла кого-то живьем на Драконьем Камне, чтобы Станнису в пути на север сопутствовал благоприятный ветер. В бою она сражалась рядом с королем, и волшебный меч, Светозарный, у Станниса тоже от нее. Погоди, скоро ты сам ее увидишь. Она светится, точно у нее солнце внутри. — Гренн расплылся в широкой дурацкой ухмылке. — Поверить не могу, что ты здесь.

Джон Сноу тоже улыбнулся при виде Сэма, но улыбка была усталая, как и теперь.

— Добрался все-таки. И Лилли привел. Молодчина, Сэм.

Сам Джон, если послушать Гренна, был молодчина из молодчин. Но сир Аллисер Торне и его друзья не удовлетворились даже тем, что он доставил Дозору Рог Зимы и принца одичалых — они по-прежнему именовали Джона предателем. Мейстер Эймон говорил, что нога у Джона заживет успешно — но шрамы, оставшиеся у него в душе, были глубже тех, которые он носил на лице. Он горевал по своей девушке-одичалой и по своим братьям.

— Странное дело, — сказал он Сэму теперь. — Манс не любил Крастера, а Крастер Манса, а теперь вот дочь Крастера кормит Мансова сына.

— У меня много молока, — застенчиво заметила Лилли. — Мой мало ест — он не такой жадный, как этот.

— Я слышала, — сказала Вель, — что красная женщина хочет предать Манса огню, как только он окрепнет.

— Манс дезертировал из Ночного Дозора, — устало сказал ей Джон, — а это карается смертью. Если бы Манса захватил Дозор, его бы уже повесили, но он пленник короля, чьих намерений никто не знает, кроме красной женщины.

— Я хочу повидать его, — сказала Вель. — Хочу показать ему сына. Уж это вы должны разрешить, пока его еще не убили.

— Его никому не разрешают видеть, кроме мейстера Эйемона, миледи, — попытался объяснить Сэм.

— Будь моя воля, Манс подержал бы на руках сына. — Улыбка пропала с лица Джона. — Я сожалею, Вель. Мы с Сэмом должны вернуться к своим обязанностям — во всяком случае, Сэм. Мы попросим, чтобы тебя допустили к Мансу. Это все, что я могу обещать.

Сэм задержался еще, чтобы пожать Лилли руку и сказать, что он вернется после ужина, а после поспешил за Джоном. За дверью стояла стража — люди королевы с копьями. Джон уже наполовину спустился с лестницы, но, услышав, как Сэм пыхтит позади, подождал его.

— Ты сильно привязался к Лилли, да?

Сэм покраснел.

— Она хорошая. Добрая. — Он радовался тому, что его долгий кошмар миновал, радовался, что вернулся к своим братьям… но по ночам у себя в каморке иногда вспоминал, как тепло ему было спать под шкурами с Лилли и ее малышом. — С ней я стал храбрее, Джон. Не то что храбрецом… но храбрее.

— Ты сам знаешь, что не можешь оставить ее здесь, — мягко сказал Джон, — как и я не мог бы оставить Игритт. Ты принес присягу, Сэм. Как я. Как все мы.

— Да, знаю. Лилли говорила, что будет мне женой… но я объяснил ей, что такое присяга. Не знаю, опечалило это ее или обрадовало, но я ей сказал. — Сэм проглотил слюну и спросил: — Джон, может ли ложь быть оправдана… если ты лжешь с благой целью?

— Думаю, это зависит от лжи — и от цели. Тебе бы я не советовал. Ты не создан для лжи — сразу начинаешь краснеть и заикаться.

— Это верно, но в письме у меня лучше получается. Я тут подумал: когда здесь все немного уляжется… не отправить ли мне Лилли в Рогов Холм? К моей матери и сестрам… и к-к отцу. Если Лилли скажет, что ребенок мой… — Сэм снова покраснел до ушей. — Мать примет его, я знаю. И Лилли найдет какое-нибудь место — в замке служить не так тяжело, как работать у Крастера. А лорд Р-рендилл… он ни за что в этом не признается, но ему будет приятно, что у меня родился бастард от одичалой. Приятно будет узнать, что я хотя бы в этом мужчина. Он сказал мне как-то, что я умру девственником, потому что ни одна женщина не захочет… ну, ты знаешь. Так вот, Джон, если я напишу такое письмо, хорошо ли это будет? Если мальчик…

— Вырастет бастардом в замке своего деда? — Джон пожал плечами. — Главным образом это зависит от твоего отца и от самого мальчика. Если он пойдет в тебя…

— Так ведь он не мой сын, а Крастера. Ты видел старика: он был крепок, как старый пень, да и Лилли сильнее, чем кажется с виду.

— Если мальчик научится владеть мечом и копьем, то место в домашней гвардии твоего отца ему по крайней мере обеспечено. Некоторые бастарды становятся даже оруженосцами, и их потом посвящают в рыцари. Только вот сумеет ли Лилли поддержать твою ложь? Судя по твоим рассказам о лорде Рендилле, он будет очень недоволен, если ваш обман раскроется.

У входа в башню тоже стояли часовые, на этот раз люди короля — Сэм быстро научился различать их. Люди короля, как и все прочие солдаты, благочестием не отличались, зато люди королевы всей душой веровали в Мелисандру Асшайскую и ее Владыку Света.

— Снова пойдешь упражняться? — спросил Сэм, когда они шли через двор. — Разумно ли так напрягать свои силы, пока нога еще не совсем зажила?

— А что мне еще делать? — пожал плечами Джон. — Мурш не отправляет меня на службу — боится, что я предатель.

— В это очень мало кто верит, — сказал другу Сэм. — Только сир Аллисер и его друзья. Другие братья знают, в чем правда. И король Станнис тоже, могу поспорить. Ты принес ему Рог Зимы и сына Манса-Разбойника.

— Я всего лишь охранял Вель с ребенком от мародеров, пока разведчики нас не нашли. В плен я никого не брал. Король Станнис держит своих людей в узде, это ясно. Он дает им пограбить немного, но я слышал только о трех изнасилованных женщинах, и солдат, виновных в этом, всех оскопили. Так вот: я не убил никого из одичалых, когда они обратились в бегство. Сир Аллисер ставит мне в вину, что я обнажил меч лишь для того, чтобы защитить наших врагов. И что я не убил Манса потому, что был с ним в сговоре.

— Мало ли что говорит сир Аллисер. Все знают, что он за человек. — Благодаря своему высокому происхождению, рыцарскому званию и долгим годам службы сир Аллисер вполне мог претендовать на место лорда-командующего, но почти все, кого он обучал, будучи мастером над оружием, питали к нему сильную неприязнь. Его имя все-таки вошло в список, но став всего лишь шестым в первый день и отодвинувшись еще дальше во второй, он отказался от участия в пользу Яноса Слинта.

— Все знают, что сир Аллисер — рыцарь знатного рода, рожденный в законном браке, а я — бастард, убивший Куорена Полурукого и деливший постель с одичалой. Оборотень — вот как меня называют. Какой, спрашивается, из меня оборотень без волка? Призрака я даже во сне больше не вижу. Мне снится только крипта и каменные короли на своих тронах. Иногда я слышу голоса отца и Робба — они будто бы пируют, но между нами стена, и я знаю, что мне нет места рядом с ними.

Да. Живым нет места на пиру мертвых. Сердце Сэма разрывалось из-за того, что он вынужден молчать. Бран жив, Джон, хотелось сказать ему. Он вместе с друзьями едет на север верхом на громадном лосе, чтобы найти в чаще Зачарованного леса трехглазую ворону. Это звучало так, что порой Сэм думал, что это просто сон, внушенный ему голодом, страхом и лихорадкой. Но он бы и сон рассказал Джону, если бы не данное им слово.

Трижды он поклялся хранить тайну: самому Брану, этому странному мальчику Жойену Риду и, наконец, Холодным Рукам.

— Весь мир думает, что Бран мертв, — сказал Сэму, прощаясь с ним, его спаситель, — не будем же тревожить его кости и посылать погоню вслед за нами. Поклянись, что будешь молчать, Сэмвел из Ночного Дозора. Поклянись жизнью, которой обязан мне.

…Расстроенный Сэм переступил с ноги на ногу и сказал:

— Никогда лорда Яноса не выберут лордом-командующим. — Это было лучшее и единственное утешение, которое он мог предложить Джону. — Не бывать этому.

— Дурачок ты, Сэм. Раскрой глаза. С каждым днем это все ближе. — Джон откинул волосы со лба. — Может, я ничего не знаю, но это знаю точно. А теперь извини — мне не терпится отдубасить кого-то мечом.

Сэм посмотрел, как Джон идет к оружейной и учебному двору. Он проводит там почти все свое время. Сир Эндрю погиб, сиру Аллисеру ни до чего нет дела, поэтому в Черном Замке не стало мастера над оружием, и Джон взял на себя обучение самых зеленых новобранцев: Атласа, Коня, колченого Хор-Робина, Эррона и Эмрика. Когда же они заняты по службе, он часами упражняется один с мечом, щитом и копьем — или сражается со всяким, кому придет охота.

«Дурачок ты, — звучало у Сэма в ушах всю дорогу к дому мейстера. — Раскрой глаза. С каждым днем это все ближе». Неужели Джон прав? Чтобы стать лордом-командующим Ночного Дозора, нужно набрать две трети голосов от общего числа братьев, между тем после девяти дней голосования ни один из претендентов даже близко не подошел к этому рубежу. Лорд Янос, правда, впереди — он обошел сперва Боуэна Мурша, а потом Отелла Ярвика, но все еще сильно отстает от сиров Денниса Маллистера из Сумеречной Башни и Коттера Пайка из Восточного Дозора. Один из них будет новым лордом-командующим, внушал себе Сэм.

У дверей мейстера Станнис тоже поставил стражу. Внутри было душно и тесно от множества раненых: черных братьев, людей короля и людей королевы. Клидас сновал среди них с кувшинами козьего молока и сонным вином, сам же мейстер еще не вернулся от Манса-Разбойника, которого навещал каждое утро. Сэм повесил свой плащ на стену и стал помогать. Но все время, пока он подавал, наливал и менял повязки, слова Джона не давали ему покоя. «Дурачок ты, Сэм. Раскрой глаза. С каждым днем это все ближе».

Сэм трудился целый час, пока не пришло время кормить воронов. По пути на вышку он остановился, чтобы свериться с последним подсчетом голосов. В начале выборов предлагалось больше тридцати имен, но многие отказались, когда стало ясно, что победы им не одержать. На прошлый вечер претендентов оставалось семеро. Сир Деннис Маллистер набрал двести тринадцать марок, Коттер Пайк — сто восемьдесят семь, лорд Слинт — семьдесят четыре, Отелл Ярвик — шестьдесят, Боуэн Мурш — сорок девять, Трехпалый Хобб — пять и Скорбный Эдд Толлетт — одну марку. Не иначе как Пип с его глупыми шуточками. Сэм просмотрел итоги прошлых дней. Сир Деннис, Коттер Пайк и Боуэн Мурш с третьего дня постоянно теряли голоса, Отелл Ярвик начал отставать с шестого, и только лорд Янос Слинт день ото дня шел в гору.

Слыша, как волнуются птицы на вышке, Сэм отложил свитки и пошел кормить их. Он с удовольствием отметил, что еще трое воронов вернулось домой.

— Сноу, — закричали они, увидев его. — Сноу, Сноу. — Он сам их этому научил. Но даже с новоприбывшими вышка казалась удручающе пустой. Из воронов, разосланных Эйменом, вернулись очень немногие. Один из них, однако, долетел до Станниса. Нашел Драконий Камень и короля, которому еще есть до чего-то дело. Сэм знал, что отец его в тысяче лиг к югу примкнул к мальчику на Железном Троне, но ни король Джоффри, ни маленький король Томмен даже пальцем не шевельнули в ответ на мольбу Дозора о помощи. Что пользы от короля, который не защищает свое королевство, сердито думал Сэм, вспоминая ночь на Кулаке Первых Людей и страшный путь к Замку Крастера во мраке, ужасе и метели. От людей королевы ему как-то не по себе, но они по крайней мере хотя бы пришли на помощь.

За ужином Сэм высматривал Джона, но так и не нашел его в громадном сводчатом чертоге, где теперь ели братья. В конце концов он сел на скамейку рядом с другими своими друзьями. Пип рассказывал Скорбному Эдду, как они спорили, кто из соломенных солдат соберет больше стрел.

— Ты все время шел впереди, но Уот с Длинного Озера в последний день схлопотал три штуки и обогнал тебя.

— Я никогда не выигрываю, — пожаловался Скорбный Эдд. — Вот Уоту боги всегда улыбались. Даже когда одичалые скинули его с Моста Черепов, он умудрился плюхнуться в глубокую воду. Это ж какая удача нужна, чтоб не упасть на скалы!

— И это удачное падение спасло ему жизнь? — спросил Гренн.

— Нет, он уже был мертв — ему топором голову раскроили. А все-таки ему повезло, что он не упал на скалы.

На ужин Трехпалый Хобб пообещал братьям зажарить ногу мамонта — быть может, в надежде на несколько лишних голосов. Если так, ему следовало бы подыскать мамонта помоложе. Устав пережевывать хрящи, Сэм со вздохом отодвинул тарелку.

Перед началом очередного голосования напряжение чувствовалось в воздухе сильнее, чем дым. Коттер Пайк сидел у огня в окружении разведчиков из Восточного Дозора, сир Деннис Маллистер — у двери с не столь многочисленными братьями из Сумеречной Башни. Янос Слинт, как убедился Сэм, занял самое удачное место, как раз посередине — там и тепло, и не душно. Сэм с тревогой заметил около него Боуэна Мурша. Изможденный, с завязанной головой, тот ловил каждое слово лорда Яноса. Сэм указал на это своим друзьям, и Пип сказал ему:

— Ты посмотри вон туда: сир Аллисер шепчется с Отеллом Ярвиком.

После ужина мейстер Эйемон поднялся и спросил, не хочет ли кто из братьев высказаться, прежде чем бросить свои марки. Сказать пожелал Скорбный Эдд, как всегда мрачный и с каменным лицом.

— Я хотел лишь указать тем, кто голосовал за меня, что из Эдда Толлетта получится очень скверный лорд-командующий, но то же самое относится и ко всем остальным.

Вслед за Эддом встал Боуэн Мурш, придерживаясь за плечо лорда Слинта.

— Братья мои, я прошу вычеркнуть мое имя из списка избираемых. Рана все еще беспокоит меня, и боюсь, что такая задача мне не по силам… но лорд Янос много лет командовал золотыми плащами в Королевской Гавани, и я призываю вас всех поддержать его.

Люди Коттера Пайка сердито зароптали, а сир Деннис, глядя на своих, только головой покачал. Поздно: вред уже нанесен. Куда же Джон подевался? Почему он не идет?

Большинство братьев было неграмотно, и по традиции все голосовали, бросая марки в большой чугунный котел, который Трехпалый Хобб и Оуэн Олух притащили с кухни. Бочки с марками стояли в углу за тяжелой занавесью, поэтому голоса подавались тайно. За тех, кто был на службе, разрешалось голосовать друзьям, и некоторые братья брали по две, по три и по четыре марки, а сир Деннис и Коттер Пайк голосовали за гарнизоны, оставшиеся в их замках.

Когда трапезная опустела, Сэм с Клидасом опорожнили котел перед мейстером Эйемоном. На стол горой высыпались морские раковины, камешки и медные монеты. Морщинистые руки Эйемона принялись разбирать их с удивительной быстротой, раскладывая в кучки ракушки, камни, медяки, а также редкие наконечники стрел, гвозди и желуди. Сэм и Клидас, каждый отдельно, пересчитывали марки.

Этим вечером Сэм объявлял свои итоги первым.

— Двести три марки за сира Денниса Маллистера. Сто шестьдесят девять за Коттера Пайка. Сто тридцать семь за лорда Яноса Слинта. Семьдесят две за Отелла Ярвика, пять за Трехпалого Хобба и две за Скорбного Эдда.

— У меня за Пайка вышло сто шестьдесят восемь, — сказал Клидас. — По моему счету недостает двух голосов, по счету Сэма — одного.

— Счет Сэма верен, — сказал мейстер Эйемон. — Джон Сноу нынче не голосовал. Но это не важно — нужного числа голосов никто не набрал.

Сэм испытал скорее облегчение, чем разочарование. Лорд Янос даже с поддержкой Боуэна Мурша все равно только третий.

— Кто же эти пятеро, которые все время голосуют за Трехпалого Хобба? — полюбопытствовал он.

— Не иначе те, кто хочет убрать его с кухни, — предположил Клидас.

— Сир Деннис потерял десять голосов против вчерашнего дня, — заметил Сэм, — а Коттер Пайк почти двадцать. Это нехорошо.

— Это умаляет надежду каждого из них стать лордом-командующим, — согласился мейстер, — но для Ночного Дозора, может быть, и к лучшему. Не нам судить. Десять дней — не такой большой срок. Однажды выборы тянулись два года, и братья голосовали раз семьсот. В свое время Дозор придет к решению.

Да, подумал Сэм, вот только к какому?

Позже, за разбавленным вином в каморке Пипа, язык у Сэма развязался, и он начал размышлять вслух.

— Коттер Пайк и сир Деннис теряют голоса, но все-таки на двоих у них почти две трети, — сказал он Пипу и Гренну. — Каждый из них мог бы стать отменным лордом-командующим. Надо, чтобы кто-то убедил одного из них уступить и поддержать другого.

— Кто-то? — с сомнением повторил Гренн. — Это кто же?

— Гренн по дурости своей думает, что «кто-то» — это он, — сказал Пип. — Ну что ж — когда этот «кто-то» уладит дело с Пайком и Маллистером, пусть уговорит Станниса жениться на королеве Серсее.

— Станнис женат — возразил Гренн.

— Ну что прикажешь с таким делать, Сэм? — вздохнул Пип.

— Коттер Пайк и сир Деннис друг друга не любят, — стоял на своем Гренн. — Они вечно враждуют.

— Да, но это потому, что у них разные понятия о благе Дозора, — сказал Сэм. — Если им объяснить…

— Кто ж это им объяснит? — спросил Пип. — Мы? Я скоморошья обезьяна, не забывай, а Гренн — он и есть Гренн. — Он ухмыльнулся и пошевелил ушами. — Зато ты у нас — сын лорда и стюард мейстера…

— И Смертоносный, — добавил Гренн. — Ты убил Иного.

— Его убило драконово стекло, — в сотый раз повторил Сэм.

— Сын лорда, стюард мейстера и Смертоносный, — задумчиво перечислил Пип. — Ты, пожалуй, мог бы с ними поговорить.

— Мог бы, — не менее мрачно, чем Скорбный Эдд, подтвердил Сэм, — если бы не был таким трусом.

Джон

Джон медленно обошел вокруг Атласа с мечом в руке, вынудив его повернуться.

— Подними щит повыше, — велел он.

— Он такой тяжелый, — пожаловался парень из Староместа.

— Он и должен быть тяжелым, чтобы остановить меч. Подними его. — Джон, шагнув вперед, нанес рубящий удар. Атлас поднял щит вовремя, чтобы принять удар на него, и замахнулся в свой черед, целя Джону по ребрам. — Хорошо, — сказал Джон, подставив собственный щит. — Только бить надо всем телом. Вкладывай в удар весь свой вес, и ты нанесешь больше урона, чем одной рукой. Попробуй еще раз. Нападай на меня, только щит держи повыше, не то так по башке получишь — загудит, что твой колокол.

Но Атлас вместо этого отступил, поднял забрало и сказал с беспокойством:

— Джон…

Джон оглянулся и увидел ее позади себя вместе с полудюжиной людей королевы. Вот почему во дворе сделалось так тихо. Он видел Мелисандру издали и у молитвенных костров, но так близко — ни разу. Она красивая… только очень уж не по себе становится от ее красных глаз.

— Миледи…

— Король желает поговорить с тобой, Джон Сноу.

Джон бросил учебный меч на землю.

— Могу ли я переодеться? Неприлично мне в таком виде являться к королю.

— Мы будем ждать тебя на Стене. — Не «он», — отметил Джон про себя — «мы». Значит, правда то, что все говорят. Настоящая королева — она, а не та, которую Станнис оставил в Восточном Дозоре.

Джон вернул кольчугу и панцирь в оружейную, зашел к себе и сменил пропотевшую черную одежду на чистую. Зная, что в клети будет холодно, а наверху еще холоднее, он надел тяжелый плащ с капюшоном. Напоследок он повесил за спину Длинный Коготь и отправился.

Мелисандра ждала его под Стеной — отпустив людей королевы.

— Что нужно от меня его величеству? — спросил Джон, когда они вошли в клеть.

— Все, что ты сможешь дать, Джон Сноу. Он король.

Он закрыл дверцу и позвонил в колокол. Ворот начал вращаться, и клеть поползла вверх. На ярком солнце Стена проливала слезы, блестя водяными струйками. В тесной железной клети присутствие красной женщины чувствовалось особенно остро. Даже ее запах был красным и напоминал Джону кузницу Миккена: раскаленное докрасна железо тоже пахнет так — дымом и кровью. Вспомнилась ему и его Игритт, награжденная поцелуем огня. Ветер развевал красные одежды Мелисандры, и они хлопали Джона по ногам.

— Вам не холодно, миледи? — спросил он.

— Мне никогда не бывает холодно, — засмеялась она. Ему казалось, что рубин у нее на шее пульсирует в такт с ее сердцем. — Во мне живет огонь Владыки, Джон Сноу. Смотри. — Она приложила руку к его щеке, дав ему почувствовать свое тепло. — Вот какова должна быть жизнь. Только смерть холодна.

Станнис Баратеон стоял один на вершине Стены, созерцая поле выигранной им битвы и зеленый лес за ним. Одет он был во все черное, как брат Ночного Дозора, и только плащ был золотой, отороченный черным мехом и застегнутый пряжкой в виде горящего сердца.

— Я привела вашему величеству Бастарда из Винтерфелла, — сказала Мелисандра.

Станнис повернулся к Джону лицом. Глаза короля под тяжелым лбом походили на бездонные синие колодцы. Впалые щеки и сильную челюсть покрывала иссиня-черная короткая борода, почти не скрывающая изможденности его лица, зубы были крепко сжаты. Такое же напряжение чувствовалось в шее, плечах и правой руке. Джону вспомнилось то, что сказал когда-то Донал Нойе о братьях Баратеонах: «Роберт — это сталь, а Станнис — чугун, черный, тяжелый и твердый, но хрупкий. Если его согнуть, он сломается». Джон с трудом преклонил колени, гадая, зачем он понадобился этому ломкому королю.

— Встань. Я многое слышал о тебе, лорд Сноу.

— Я не лорд, государь, — сказал Джон и встал. — Я знаю, что вы слышали. Что я предатель и трус. Что я убил своего собрата Куорена Полурукого ради того, чтобы одичалые меня пощадили. Что я вступил в войско Манса и взял себе одичалую жену.

— Верно. И не только это. Говорят, что ты к тому же оборотень и по ночам становишься волком. — Станнис раздвинул губы в улыбке. — Так сколько же во всем этом правды?

— У меня был лютоволк. Призрак. Я бросил его, когда перебирался через Стену у Серого Дозора, и с тех пор не видел. Примкнуть к одичалым мне приказал сам Куорен. Он знал, что они заставят меня убить его, и наказал делать все, чего бы от меня ни потребовали. Ту женщину звали Игритт. Я нарушил с ней свой обет, но клянусь вам именем моего отца, что никогда не был предателем.

— Я верю тебе, — сказал король.

— Верите? Но почему? — опешил Джон.

— Я знаю Яноса Слинта, — фыркнул Станнис, — и Неда Старка тоже знал. Мы не были друзьями, но только дурак усомнился бы в его честности. Ты похож на него. — Станнис Баратеон возвышался над Джоном, но был до того изнурен, что казался лет на десять старше своего настоящего возраста. — Я знаю больше, чем ты думаешь, Джон Сноу. Я знаю, что это ты нашел кинжал из драконова стекла, которым сын Рендилла Тарли убил Иного.

— Его нашел Призрак. Клад был завернут в черный плащ разведчика и зарыт под Кулаком Первых Людей. Там было много разного: ножи, наконечники для стрел и копий — все из драконова стекла.

— Я знаю, что ты отстоял здешние ворота, — продолжал король. — Если бы не ты, я бы пришел слишком поздно.

— Ворота отстоял Донал Нойе. Он погиб там, в туннеле, сражаясь с королем великанов.

Станнис скорчил гримасу.

— Нойе выковал мне мой первый меч, а Роберту — боевой молот. Останься он жив, из него вышел бы куда лучший лорд-командующий, чем из тех дураков, что тщатся занять это место теперь.

— Коттер Пайк и сир Деннис Маллистер — не дураки, ваше величество, — возразил Джон. — Они хорошие воины и надежные люди. Отелл Ярвик тоже, на свой лад. Лорд Мормонт им всем доверял.

— Слишком уж он был доверчив, твой лорд Мормонт, — иначе не погиб бы такой смертью. Но сейчас мы говорим о тебе. Я не забыл, что это ты принес нам волшебный рог и взял в плен жену и сына Манса-Разбойника.

— Далла умерла. — Это обстоятельство до сих пор печалило Джона. — Вель — ее сестра. Взять в плен ее и ребенка не стоило никакого труда, ваше величество. Вы обратили одичалых в бегство, а колдун, которого Манс оставил стеречь его королеву, обезумел, когда загорелся его орел. — Джон посмотрел на Мелисандру. — Говорят, что это вы подожгли его.

Она улыбнулась. Ветер швырял длинные медные волосы ей в лицо.

— У Владыки Света огненные пальцы, Джон Сноу.

— Ваше величество, — снова обратился к королю Джон, — вы упомянули о Вель. Она просит разрешения повидать Манса, показать ему сына. Это было бы… доброе дело.

— Этот человек дезертировал из ваших рядов. Твои братья настаивают на его смерти. Зачем мне оказывать ему подобную милость?

На это у Джона не было ответа.

— Не ради него — ради Вель. И ее сестры, матери ребенка.

— Ты влюблен в нее, в эту Вель?

— Я ее едва знаю.

— Говорят, она хороша собой.

— Очень, — подтвердил Джон.

— Красота может быть коварной. Мой брат узнал это на себе, связавшись с Серсеей Ланнистер. Это она убила его, можешь не сомневаться, как убила твоего отца и Джона Аррена. Ты долго пробыл с одичалыми — имеют ли они какое-то понятие о чести?

— Да, государь, но не такое, как мы.

— И Манс-Разбойник тоже?

— Думаю, что да.

— И Костяной Лорд?

Джон заколебался.

— Мы звали его Гремучей Рубашкой. Он вероломен и кровожаден. Если он и обладает честью, то хорошо прячет ее под своими костяными доспехами.

— А тот другой, Тормунд с множеством имен, который ушел от нас после битвы? Отвечай правдиво.

— Тормунд Великанья Смерть кажется мне человеком, из которого выйдет хороший друг и опасный враг, ваше величество.

Станнис коротко кивнул.

— Твой отец был человеком чести. Мы не были друзьями, но я знал ему цену. Брат твой был изменником, мятежником и хотел отнять у меня полкоролевства, но в мужестве его никто не сомневался. А ты?

Чего он ждет — признания в любви?

— Я брат Ночного Дозора, — учтиво и сдержанно ответил Джон.

— Слова, пустые слова. Почему, ты думаешь, я покинул Драконий Камень и отплыл к Стене, Джон Сноу?

— Я хочу надеяться, что вы сделали это по нашей просьбе, хотя не могу понять, почему вы так медлили.

Станнис, как ни странно, улыбнулся.

— Ты смел — настоящий Старк. Да, мне следовало бы прибыть сюда раньше. Если бы не мой десница, я бы и вовсе не пришел. Лорд Сиворт — человек низкого рода, однако он напомнил мне о моем долге, когда я думал только о своих правах. Давос сказал, что я ставлю повозку впереди лошади. Пытаюсь завоевать трон, чтобы спасти королевство, тогда как мне нужно спасать королевство, чтобы завоевать трон. Вот он, враг, с которым мне суждено сразиться. — Станнис указал на север.

— Тот, чье имя запретно, — тихо добавила Мелисандра. — Он Бог Ночи и Ужаса, Джон Сноу, и эти существа в снегу — его воинство.

— Говорят, ты убил одного из этих живых мертвецов, спасая лорда Мормонта, — сказал Станнис. — Может статься, это и твоя война тоже, Лорд Сноу — если ты согласен мне помочь.

— Мой меч отдан Ночному Дозору, ваше величество, — осторожно ответил Джон.

Королю это явно не понравилось. Он скрипнул зубами и сказал:

— Мне нужен не только твой меч.

— Милорд? — в растерянности молвил Джон.

— Мне нужен Север.

— Но… Королем Севера был мой брат Робб…

— Твой брат был законным лордом Винтерфелла. Если бы он остался дома и выполнял свой долг, вместо того чтобы возлагать на себя корону и идти покорять речные земли, он жил бы и по сей день. Но чему быть, того не миновать. Ты не Робб, как и я не Роберт.

Эти слова разрушили всякую приязнь, которую Джон мог бы возыметь к Станнису.

— Я любил моего брата, — сказал он.

— И я любил своего. Но они были такими, какими были, а мы таковы, какие мы есть. Я единственный истинный король Вестероса, и севера его, и юга. А ты — бастард Неда Старка. — Станнис впился в Джона своими темно-синими глазами. — Тайвин Ланнистер назначил Русе Болтона своим Хранителем Севера в награду за то, что тот предал твоего брата. Железные Люди после смерти Бейлона Грейджоя передрались между собой, но Ров Кейлин, Темнолесье, Торрхенов Удел и почти весь Каменный Берег по-прежнему остаются за ними. Земли твоего отца истекают кровью, а у меня нет ни сил, ни времени врачевать эти раны. Винтерфеллу нужен лорд — преданный мне лорд.

Джон, совсем растерявшись под его взглядом, сказал:

— Винтерфелла больше нет. Теон Грейджой предал его огню.

— Гранит не так-то легко сгорает. Замок со временем можно будет восстановить. Не стены делают лорда. Твои северяне меня не знают, и у них нет причин меня любить, однако они понадобятся мне в грядущих битвах. Нужен сын Эддарда Старка, чтобы привести их под мое знамя.

Он хочет сделать меня лордом Винтерфелла. Джон почувствовал себя таким легким, что побоялся, как бы ветер не сдул его со Стены.

— Ваше величество забывает, что я Сноу, а не Старк.

— Это ты кое о чем забываешь.

Теплая рука Мелисандры легла на плечо Джона.

— Король может снять с тебя клеймо бастарда одним мановением руки, лорд Сноу.

Лорд Сноу. Так прозвал его в насмешку сир Аллисер Торне, и многие братья тоже пользовались этим прозвищем — одни с любовью, другие с издевкой. Но теперь это прозвучало совсем по-иному — по-настоящему.

— Да, — неуверенно произнес он, — короли и прежде делали бастардов законными детьми, но ведь я остаюсь братом Ночного Дозора. Я преклонил колени перед сердце-деревом и поклялся не владеть землями и не иметь детей.

— Джон. — Мелисандра стояла так близко, что он чувствовал тепло ее дыхания. — Единственный истинный бог — это Рглор. Клятва, данная дереву, имеет не больше силы, чем если бы ты принес ее своим башмакам. Открой свое сердце и впусти в него свет Владыки. Сожги свои чардрева и прими Винтерфелл как дар Владыки Света.

Когда Джон был еще мал, слишком мал, чтобы понимать, что такое «бастард», он мечтал, что когда-нибудь Винтерфелл будет принадлежать ему. Позже, став старше, он устыдился этих мечтаний. Винтерфелл перейдет к Роббу и его сыновьям или Брану с Риконом, если он умрет бездетным. А дальше идут Санса и Арья. Желать другого даже в мечтах было нехорошо, как будто он в душе обрекал их всех на смерть. «Нет, я не хотел этого, — думал Джон, стоя перед синеглазым королем и красной женщиной. — Я любил Робба, любил их всех. Я никогда не желал им зла, но оно случилось. Теперь остался только я». Стоит ему только сказать слово, и он станет Джоном Старком, навеки расставшись с именем Сноу. Стоит ему присягнуть этому королю на верность, и Винтерфелл будет его. Стоит ему только… в который раз преступить свою клятву.

И теперь это уже не будет военной хитростью. Чтобы получить отцовский замок, он должен отречься от богов своего отца.

Король снова устремил взгляд на север. Его золотой плащ полоскало на ветру.

— Быть может, я ошибаюсь в тебе, Джон Сноу. Оба мы знаем, что говорят о бастардах. Быть может, ты не так дорожишь честью, как твой отец, и не так искусен в военном деле, как твой брат. Но ты — то орудие, которое вручил мне Рглор. Я нашел тебя, как ты нашел драконово стекло под Кулаком, и намерен воспользоваться тобой. Даже Азор Ахаи выиграл свою войну не один. Я перебил тысячу одичалых, взял в плен еще тысячу, а остальных разогнал, но ты, как и я, знаешь, что они еще вернутся. Мелисандра видела это в пламени. Этот Тормунд Громовой Кулак, должно быть, уже собирает остатки своего войска и готовится к новому наступлению. И чем больше мы будем пускать друг другу кровь, тем слабее мы все окажемся, когда нагрянет настоящий враг.

Джон пришел к такому же заключению.

— Это верно, ваше величество, — сказал он, не совсем понимая, к чему ведет король.

— Пока твои братья спорят о том, кто будет их главой, я веду беседы с Мансом-Разбойником. — Станнис скрипнул зубами. — Упрямый человек и гордый. Придется предать его огню — иного выбора он мне не оставляет. Но мы взяли в плен и других вожаков. Того, кто именует себя Костяным Лордом, нескольких клановых вождей и нового магнара теннов. Твоим братьям, как и лордам твоего отца, мое намерение не придется по нраву, но я хочу пропустить одичалых за Стену… тех, кто присягнет мне на верность, поклянется соблюдать мир и королевские законы и примет Владыку Света как своего бога. Даже великанов, если они способны согнуть свои здоровенные колени. Я поселю их на Даре, когда мне удастся забрать его у вашего нового лорда-командующего. Скоро задуют холодные ветры, и нам придется либо жить, либо умирать вместе. Пришло время нам заключить союз против общего врага. Ты согласен со мной?

— Мой отец мечтал о том, чтобы вновь заселить Дар, — признался Джон. — Он говорил об этом с дядей Бендженом. — Он никогда не намеревался, правда, заселять его одичалыми… но ведь он не знал их. Джон не обманывал себя: одичалые будут непокорными подданными и опасными соседями, но выбор между огненными волосами Игритт и холодными синими глазами упырей напрашивается сам собой. — Я согласен с вами.

— Хорошо, но самый верный способ скрепить новый союз — это брак. Я намерен женить моего Винтерфеллского лорда на принцессе одичалых.

Джон, слишком долго, возможно, пробывший с вольным народом, не сдержал смеха.

— Если ваше величество думает, что может просто так отдать мне Вель, пленница она или нет, то вы, боюсь, плохо знакомы с женщинами вольного народа. Тот, кто хочет жениться на ней, должен взобраться к окну ее башни и выкрасть ее оттуда.

— Тот, кто хочет? — Король окинул Джона испытующим взглядом. — То есть не ты? Предупреждаю тебя: она входит в цену, которую ты должен уплатить за имя своего отца и его замок. Этот брак необходим, чтобы обеспечить нам верность наших новых подданных. Ты отказываешь мне, Джон Сноу?

— Нет, — с излишней поспешностью ответил Джон. Король говорит о Винтерфелле, а от Винтерфелла так легко не отказываются. — Но… это все так неожиданно, ваше величество. Могу ли я немного подумать?

— Думай, только побыстрее. Я не из терпеливых, что скоро почувствуют на себе твои черные братья. — Станнис положил Джону на плечо тонкую, почти бесплотную руку. — Не открывай никому, о чем мы с тобой говорили. Когда же ты придешь ко мне вновь, тебе нужно будет только склонить колено, положить свой меч к моим ногам и присягнуть мне на верность. Сделав это, ты поднимешься Джоном Старком, лордом Винтерфелла.

Тирион

Услышав шум за толстой деревянной дверью своей темницы, Тирион Линнистер приготовился умереть.

Давно пора. Входите скорей, и покончим с этим. Ноги у него затекли от долгого сидения, и он, встав, растер их. Нельзя же спотыкаться на пути к плахе!

Где его казнят? Прямо здесь, во мраке, или поволокут через весь город, чтобы сир Илин Пейн отрубил ему голову прилюдно? После судебной комедии его дражайшая сестрица и любящий отец скорее всего предпочтут прикончить его втихую, не рискуя устраивать публичную казнь. Он бы мог сказать народу пару слов, если ему не заткнут рот, — но пойдут ли они на такое безрассудство?

Загремели ключи, и дверь со скрипом отворилась. Тирион прижался к сырой стене, жалея, что у него нет оружия. Ну ничего, он еще способен лягаться, кусаться и умереть со вкусом крови во рту — это уже кое-что. Плохо, что на ум не приходит никаких возвышенных последних слов. «Пошли вы все» вряд ли обеспечит ему место в истории.

Свет факела упал ему на лицо, и он заслонил глаза рукой.

— Входите же — или вы карлика испугались? Делайте свое дело, сукины дети. — Голос у него заржавел от долгого бездействия.

— Так-то ты отзываешься о своей леди-матери? — В темницу вошел человек, держа факел в левой руке. — Здесь еще гнуснее, чем в моей риверранской тюрьме, хотя и не так сыро.

На миг у Тириона перехватило дыхание.

— Ты?

— Большей частью. — Джейме исхудал и коротко остриг свои волосы. — Руку я оставил в Харренхолле. Выписать Бравых Ребят из-за Узкого моря было не лучшей мыслью нашего отца. — Он поднял руку, показав Тириону обрубок.

Безумный смех сорвался с губ младшего брата.

— О боги… прости, Джейме, но ты посмотри только на нас. Сыны Ланнистера, Безрукий и Безносый.

— Были дни, когда моя рука смердела так, что мне очень хотелось бы не иметь носа. — Джейме опустил факел, осветив лицо брата. — Ничего себе шрам.

Тирион отвернулся от света.

— Меня послали в бой без большого брата. Некому было заступиться.

— Я слыхал, ты чуть не спалил этот город.

— Врут. Я поджег только реку. — Тут Тириону вспомнилось, где и для чего он находится. — Ты пришел убить меня?

— Это еще что за слова? Мне следовало бы оставить тебя гнить здесь за подобные речи.

— Гнить здесь — не та участь, которую уготовила мне Серсея.

— Правда твоя. Тебя должны обезглавить завтра, на старом турнирном поле.

— А есть мне дадут перед этим? — опять засмеялся Тирион. — Тебе придется помочь мне с последним словом — мои мысли мечутся, как крысы в амбаре.

— Последнее слово тебе не понадобится. Я пришел спасти тебя, — до странности торжественным голосом сказал Джейме.

— Кто тебе сказал, что я нуждаюсь в спасении?

— Я уже и позабыл, какой ты вредный человечек. Теперь ты мне напомнил, и я, пожалуй, все-таки дам Серсее отрубить тебе голову.

— Ну уж нет. — Тирион заковылял к двери. — Что там наверху — день или ночь? Я потерял счет времени.

— Три часа пополуночи. Город спит. — Джейме вставил факел обратно в гнездо между дверьми двух темниц.

Свет в коридоре был такой тусклый, что Тирион чуть не споткнулся о тюремщика, распростертого на каменном полу. Он потыкал его ногой.

— Он мертв?

— Дрыхнет. Трое других тоже. Евнух приправил их вино «сладким сном», но не настолько, чтобы убить их. Так он по крайней мере уверяет. Он ждет тебя около лестницы, одетый септоном. Вы с ним спуститесь в клоаку, а оттуда выйдете к реке. В заливе ждет галея. У Вариса в Вольных Городах есть люди, которые позаботятся, чтобы ты ни в чем не нуждался… но старайся держаться в тени. Серсея наверняка пошлет за тобой погоню. Лучше тебе взять другое имя.

— Другое имя? Еще бы. Когда ко мне придут Жалостливые, я скажу: «Вы ошиблись, я не тот карлик, хотя у меня и шрам на лице». — Братья оба посмеялись над нелепостью слов Джейме, и старший, став на одно колено, поцеловал младшего в обе щеки, задев губами бугристую ткань рубца.

— Спасибо, брат, — сказал Тирион. — Спасибо за жизнь.

— За мной оставался один должок, — странным голосом сказал Джейме.

— Должок? — Тирион склонил голову набок. — Я не понимаю.

— Вот и хорошо. Некоторые двери лучше не открывать.

— Тут кроется какая-то мрачная тайна? Кто-то плохо говорил обо мне? Скажи — я не стану плакать.

— Тирион…

— Скажи, — повторил Тирион, уловив страх в голосе брата.

— Тиша, — отведя глаза, сказал Джейме.

— Что — Тиша? — с нехорошим чувством в животе спросил Тирион.

— Она не была шлюхой, и я не покупал ее для тебя. Это отец заставил меня солгать. Тиша, как и говорила, была крестьянской дочкой, которую мы случайно встретили на дороге.

Тирион слышал, как его собственное дыхание со свистом проходит сквозь дыру на месте носа. Джейме все так же не смотрел ему в глаза. Тиша. Он попытался вспомнить, какая она была. Девочка, совсем девочка, не старше Сансы.

— Она была моей женой, — прохрипел он.

— Отец сказал, что она вышла за тебя ради золота. Что она подлого рода, а ты Ланнистер. Стало быть, она ничем не отличается от шлюхи, сказал он, так что эта ложь вовсе и не ложь… а тебе нужен хороший урок. Он, мол, пойдет тебе на пользу, и ты еще скажешь мне спасибо.

— Спасибо?! Он отдал ее гвардейцам. Всей казарме. А мне велел смотреть. — И не только смотреть, а и взять ее напоследок… мою жену…

— Я не знал, что он это сделает. Поверь мне.

— Поверить? С чего я должен тебе верить в чем бы то ни было? Она была моей женой!

— Тирион…

Он ударил брата — открытой ладонью, но в этот удар он вложил весь свой страх, всю ярость и всю боль. Джейме, сидевший на корточках, опрокинулся на пол.

— Ну что ж… похоже, я это заслужил.

— И не только это, Джейме. Вы с моей сестрицей и нашим любящим отцом — я даже сказать не могу, чего вы заслуживаете, но вы получите это сполна, клянусь. Ланнистеры всегда платят свои долги. — Тирион заковылял прочь, чуть было снова не споткнувшись о тюремщика. Не пройдя и дюжины ярдов, он наткнулся на решетку, закрывающую проход. О боги! Он едва удержался, чтобы не зареветь.

— Ключи у меня, — сказал, подойдя сзади, Джейме.

— Ну так открывай. — Тирион отошел в сторону.

Джейме отомкнул решетку, прошел на ту сторону и оглянулся через плечо на брата.

— Ты идешь?

— Только не с тобой. Отдай мне ключи и уходи. Я сам найду Вариса. — Тирион наклонил голову набок и посмотрел на Джейме своими разными глазами. — Ты левой рукой драться можешь?

— Не так хорошо, как ты, — с горечью ответил Джейме.

— Это хорошо. Значит, мы будем на равных, если встретимся снова. Калека и карлик.

Джейме подал ему связку ключей.

— Я сказал тебе правду, ответь и ты тем же. Ты это сделал? Ты убил его?

Этот вопрос стал еще одним ножом, пронзившим ему нутро.

— Ты уверен, что хочешь это знать? Джоффри стал бы королем похуже Эйериса. Он украл у своего отца кинжал и дал его наемнику, чтобы тот перерезал горло Брандону Старку — известно это тебе?

— Я… догадывался.

— Что ж, яблочко от яблони недалеко падает. Джоффри и меня убил бы, как только пришел к власти. За то, что я мал ростом и безобразен — этого ведь не скроешь.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Бедный ты, глупый калека. Я что, должен все тебе разжевать и в рот положить? Будь по-твоему. Серсея — лживая шлюха, она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать. А я именно то чудовище, каким меня все считают. Да, это я убил твоего мерзкого сына. — Тирион заставил себя ухмыльнуться — жуткое, должно быть, зрелище при свете факела.

Джейме молча повернулся и пошел прочь.

Тирион посмотрел, как он шагает своими длинными ногами, и частью души ему захотелось окликнуть брата, сказать, что это неправда, попросить у него прощения. Но он вспомнил Тишу и промолчал. Когда шаги Джейме утихли, он отправился искать Вариса.

Евнух ждал в темноте у винтовой лестницы, одетый в побитую молью бурую рясу с капюшоном, скрывавшим его бледное лицо.

— Как вы долго. Я уж думал, что-то пошло не так, — сказал он, увидев Тириона.

— Ну что ты. Все в полном порядке, — ядовитым тоном заверил его Тирион и задрал голову, глядя на лестницу. — Я посылал за тобой во время суда.

— Я не мог прийти. Королева следила за мной денно и нощно. Я не посмел помочь вам.

— Теперь-то, однако, помогаешь.

— Вы заметили? — Смешок Вариса прозвучал странно среди холодного камня и гулкой тьмы. — Ваш брат может быть очень убедителен.

— Варис, тебя никто еще не называл скользким слизняком? Ты сделал все, чтобы меня уморить, и мне, пожалуй, следовало бы отплатить тебе тем же.

— Верная собака получает пинки, — вздохнул евнух, — и паука никто не любит, как бы искусно он ни ткал. Но если вы убьете меня сейчас, то рискуете никогда не найти дороги к дневному свету, милорд. — Его темные влажные глаза блестели при неверном свете факела. — Эти ходы полны ловушек для неосторожного.

— Неосторожного? — фыркнул Тирион. — Я самый осторожный человек на свете, и это в большой степени твоя заслуга. Скажи, кудесник: где моя невинная дева-жена?

— Я не нашел следов леди Сансы в Королевской Гавани, как это ни грустно. Не нашел и сира Донтоса Холларда, которому давно полагалось бы отыскаться где-нибудь мертвецки пьяному. Их видели вместе на дворцовой лестнице в ночь, когда она исчезла. После этого — ничего. Той ночью в замке все смешалось, и мои пташки безмолвствуют. — Варис потянул Тириона за рукав, увлекая его к лестнице. — Пойдемте, милорд. Спустимся вниз.

Вниз так вниз. Тирион последовал за евнухом, шаркая подошвами по грубому камню. Холод на лестнице пронизывал до костей, и его сразу бросило в дрожь.

— Что это за место? — спросил он.

— Мейегор Жестокий устроил в своем замке четыре яруса темниц. На верхнем содержатся в больших камерах обычные преступники. Там высоко в стенах пробиты узкие окна. На втором ярусе помещаются одиночные камеры для узников знатного рода. Окон там нет, но сквозь решетки на дверях проникает свет факелов. На третьем ярусе камеры меньше, и двери в них деревянные — это каменные мешки. Там были заключены вы, а до вас Эддард Старк. Но есть еще один ярус, самый нижний. Тот, кто сходит туда, никогда больше не увидит солнца, не услышит человеческого голоса и не испытает ничего, кроме мук. Нижние камеры Мейегор предназначил для пыток. — Они спустились до самого низа, и перед ними возникла неосвещенная дверь. — Дайте руку, милорд. Здесь лучше не зажигать огня, чтобы не видеть того, что находится вокруг.

Тирион помедлил. Варис уже предал его однажды — кто знает, что теперь у него на уме? И где удобнее убить человека, чем здесь, во мраке, в этом месте, о существовании которого никто не знает? Тела жертвы никогда не найдут.

С другой стороны, какой у него выбор? Снова подняться наверх и выйти из замка через главные ворота?

Джейме не побоялся бы, подумал Тирион, но тут же вспомнил, что сделал с ним Джейме. Он подал евнуху руку и пошел за ним, ничего не видя во тьме. Варис шел быстро, шепча время от времени: «Осторожно, впереди три ступеньки» или: «Здесь туннель идет под гору, милорд». «Я прибыл сюда десницей короля, — размышлял Тирион, — во главе собственных воинов, а ухожу во тьме, словно крыса, об руку с пауком».

Впереди забрезжил свет, слишком тусклый для дневного, но становившийся ярче по мере приближения. Вскоре Тирион разглядел арку, загороженную еще одной решеткой. Варис достал ключ, и они оказались в маленьком круглом помещении, где было еще пять дверей, запертых на железные засовы. Перекладины, вделанные в стену, вели к отверстию в потолке. Сбоку стояла жаровня в виде драконьей головы, и угли в пасти чудовища тлели оранжевым светом, отрадным после темноты подземного хода.

На полу Тирион увидел выложенного из черных и красных плиток трехглавого дракона и вспомнил, что об этом месте рассказывала ему Шая, когда Варис впервые привел ее к нему в спальню.

— Мы находимся под Башней Лестницы.

— Да. — Варис отпер одну из дверей. Давно бездействующие петли недовольно заскрипели, и ржавчина осыпалась на пол. — Этим ходом мы выйдем к реке.

Тирион подошел к лестнице и взялся за нижнюю перекладину.

— А по ней я попаду в свою спальню.

— Теперь это опочивальня вашего лорда-отца.

Тирион взглянул наверх.

— Долго ли подниматься?

— Милорд, вы слишком слабы для таких упражнений, да и времени у нас нет. Надо идти.

— У меня есть дело наверху. Далеко ли?

— Двести тридцать ступенек, но что бы вы ни намере…

— Двести тридцать, а потом?

— Левый коридор, но послушайте…

— Сколько идти по коридору? — Тирион поставил ногу на перекладину.

— Не более шестидесяти футов. Держитесь рукой за стену — там есть двери. В спальню ведет третья. Это безумие, милорд, — вздохнул Варис. — Ваш брат подарил вам жизнь, а вы швыряетесь ею, а заодно и моей.

— Варис, единственное, что я ценю сейчас меньше своей жизни — это твоя. Жди меня здесь. — Он повернулся к евнуху спиной и полез наверх, считая про себя.

Лестница вела во тьму. Сначала он еще различал смутные очертания каждой перекладины и шершавый серый камень позади, но мрак постепенно сгущался. Тринадцать, четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать. На тридцатой у него начали дрожать руки. Тирион перевел дыхание и посмотрел вниз. Далеко под ним виднелся круг слабого света, наполовину заслоненный его собственными ногами. Он полез дальше. Тридцать девять, сорок, сорок одна. На пятидесятой он почувствовал жжение в ногах, а лестнице не было конца. Шестьдесят восемь, шестьдесят девять, семьдесят. На восьмидесятой боль вступила в спину, но он продолжал подниматься, сам не зная зачем. Сто тринадцать, сто четырнадцать, сто пятнадцать.

На двухсот тридцатой вокруг стало черным-черно, но он почувствовал теплый воздух, идущий слева, как дыхание большого зверя. Тирион пошарил вокруг ногой и сошел с лестницы. Ход был еще теснее, чем шахта. Человеку обыкновенного роста пришлось бы ползти по нему на четвереньках, но Тирион шел как ни в чем не бывало. Вот наконец место, устроенное для карликов. Он шел медленно, считая шаги и ощупывая стену. Вскоре он услышал голоса, сперва глухие и неразборчивые, потом более ясные. Он прислушался. Двое отцовских гвардейцев шутили насчет шлюхи Беса — какая она, должно быть, сладкая и как ей охота поспать с настоящим мужчиной после маленькой штучки карлика.

— Да он у него, поди, еще и кривой, — сказал Лам. Потом они принялись обсуждать завтрашнюю казнь Тириона. — Он будет рыдать, как баба, и молить о пощаде, вот увидишь, — утверждал Лам. Лестер возражал, что карлик, будучи Ланнистером, встретит смерть храбро, как лев, и готов был поставить на это свои новые сапоги. — На кой они мне, — сказал Лам, — все равно не налезут. Если я выиграю, будешь неделю чистить мою кольчугу.

С расстояния нескольких футов Тирион слышал каждое их слово, но как только он двинулся дальше, голоса утихли. Неудивительно, что Варис не хотел пускать меня на эту лестницу, подумал он, улыбаясь в темноте. Вот где пташки гнездятся!

Он долго шарил по третьей двери, пока не нащупал маленький железный крючок. Откинув его, он услышал слабый шорох, показавшийся ему оглушительным, и увидел слева от себя прямоугольник оранжевого света.

Очаг! Он чуть не рассмеялся вслух. Очаг был полон горячей золы, и в нем тлело черное полено с оранжевой сердцевиной. Тирион быстро, мелкими шажками пробрался мимо, боясь, как бы не загорелись сапоги. Зола тихо похрустывала под ногами. Он выбрался в комнату, которая раньше была его спальней, и постоял, впитывая в себя тишину. Слышал отец что-нибудь или нет? И что он сделает, если слышал? Схватится за меч или поднимет тревогу?

— Милорд? — позвал женский голос.

Это могло бы ранить его прежде, когда он еще чувствовал боль. Первый шаг был самым трудным. Дойдя до кровати, Тирион раздвинул занавески, и она повернулась к нему с сонной улыбкой на лице. При виде его улыбка померкла, и она натянула одеяло до подбородка, как будто это могло ее защитить.

— Ты ждала кого-то повыше, милая?

Ее глаза наполнились слезами.

— Я не хотела говорить эти вещи, меня королева заставила. А твой отец на меня страх нагоняет. — Она села, и одеяло соскользнуло с нее. Под ним она была голая, если не считать цепи на шее. Цепь состояла из золотых рук, каждая из которых сжимал запястье другой.

— Миледи Шая, — тихо произнес Тирион. — Все время, пока я сидел в каменном мешке и ждал смерти, я вспоминал, как ты красива — и в шелках, и в холстине, и вовсе без ничего.

— Милорд скоро вернется. Уходи лучше. А может… ты пришел за мной?

— Тебе это нравилось хоть немного? — Он погладил ее по щеке, вспоминая все те минуты, когда он обнимал ее за талию, и тискал ее маленькие твердые груди, и гладил короткие темные волосы, и трогал ее губы, щеки и уши, и пробовал пальцем, готова ли она, исторгая у нее стон. — Нравилось, как я тебя ласкал?

— Больше всего на свете, мой гигант Ланнистер.

Хуже, милая, ты ничего не могла сказать.

Тирион закрутил отцовскую цепь вокруг ее шеи.

— Золотые руки всегда холодны, а женские горячи. — Холодные руки сжались еще туже, а горячие били его по лицу, стряхивая слезы с глаз.

После он нашел на столике у кровати кинжал лорда Тайвина и сунул его за пояс. На стенах висели палица с львиной головой, топор и арбалет. Топор был слишком велик, чтобы орудовать им в замке, а палица висела слишком высоко, зато прямо под арбалетом стоял большой окованный железом сундук. Тирион, взобравшись на него, снял со стены самострел и кожаный колчан, отвел вниз тетиву, помогая себе ногой, и вставил на место стрелу.

Джейме рассказывал ему о многочисленных недостатках арбалетов. Если сюда вдруг явятся Лам и Лестер, он не успеет перезарядить, но кого-нибудь одного на тот свет с собой прихватит. Лама, если у него будет выбор. Придется тебе самому чистить свою кольчугу, Лам. Ты проиграл.

Подойдя к двери, он прислушался и медленно приоткрыл ее. В каменной нише горела лампа, озаряя слабым желтым светом пустой коридор. Тирион тихо вышел, держа арбалет у ноги.

Отца он нашел там, где и думал — тот сидел в башенке, где помещалось отхожее место, задрав халат на колени. Услышав шаги, лорд Тайвин поднял глаза.

— Милорд, — с насмешливым полупоклоном сказал Тирион.

— Тирион. — Если он испугался, то виду не показал. — Кто освободил тебя из темницы?

— Я бы сказал, да не могу: дал клятву.

— Евнух, — решил отец. — Это будет стоить ему головы. Арбалет мой? Положи его.

— Вы накажете меня, отец, если я не послушаюсь?

— Ты поступил глупо, совершив этот побег. Тебя не казнят, если ты этого боишься. Я по-прежнему намерен послать тебя на Стену, но не могу это сделать без согласия лорда Тирелла. Положи арбалет, мы вернемся ко мне и поговорим.

— Поговорить можно и здесь. Мне, пожалуй, не хочется отправляться на Стену, отец. Там зверски холодно, а холода мне и от вас хватает. Скажите мне кое-что, и я пойду. Один-единственный вопрос — уж на него-то вы обязаны ответить.

— Я ничем тебе не обязан.

— За всю жизнь вы дали мне меньше, чем ничего, но на этот вопрос вы ответите. Что вы сделали с Тишей?

— С Тишей?

Он даже имени ее не помнит.

— С девушкой, на которой я женился.

— А, это та твоя первая шлюха.

Тирион прицелился отцу в грудь.

— Если вы еще раз скажете это слово, я вас убью.

— У тебя духу не хватит.

— Не попробовать ли нам? Одно короткое словцо, которое вы произносите с такой легкостью. — Тирион нетерпеливо повел арбалетом. — Итак, что вы сделали с Тишей, преподав мне мой маленький урок?

— Не помню.

— Напрягите память. Вы велели убить ее?

— Не было нужды, — поджал губы отец. — Она уже поняла, где ее место… и ей, насколько я помню, хорошо заплатили за труды. Кажется, я приказал стюарду отправить ее прочь.

— Отправить куда?

— Куда все шлюхи отправляются.

Палец Тириона дернулся, и арбалет выстрелил в тот самый миг, как лорд Тайвин попытался встать. Стрела попала ему чуть выше паха, и он со стоном хлопнулся назад. Древко вошло глубоко, по самое оперение. Кровь, проступившая вокруг него, капала на лобок и голые ляжки.

— Ты убил меня, — недоверчиво произнес отец с остекленевшими от потрясения глазами.

— Вы всегда быстро схватываете самую суть, милорд, — недаром же вы десница короля.

— Ты… ты… не мой сын.

— А вот здесь вы заблуждаетесь, отец. Я — вылитый вы, только помельче. Окажите мне любезность, умрите поскорее. Мне надо успеть на корабль.

Раз в жизни отец выполнил просьбу Тириона. Доказательством послужил сильный смрад, когда его кишечник опорожнился в миг смерти. Ну что ж, место как раз подходящее. Однако эта вонь доказывала, что часто повторяемая шутка относительно отца — еще одна ложь.

Лорд Тайвин Ланнистер испражнялся не золотом.

Сэмвел

Сэм сразу понял, что король сердит.

Когда черные братья, войдя поочередно, опустились перед ним на колени, Станнис отодвинул свой завтрак, состоящий из сухарей, солонины и вареных яиц, и холодно воззрился на них. Красную женщину Мелисандру, стоящую рядом, эта сцена явно забавляла.

«Мне здесь не место, — беспокойно думал Сэм под ее красным взглядом. — Я просто помог мейстеру Эйемону подняться по лестнице. Не смотри на меня. Я всего лишь стюард мейстера». Все остальные были претендентами на пост Старого Медведя, который вышел из борьбы, но остался кастеляном и лордом-стюардом. Сэм не понимал, почему Мелисандра так интересуется его персоной.

Станнис, продержав черных братьев на коленях необычайно долго, сказал наконец:

— Встаньте. — Сэм помог подняться мейстеру Эйемону.

Лорд Янос Слинт прочистил горло, нарушив напряженную тишину.

— Ваше величество оказали нам великое удовольствие, пригласив сюда. Увидев ваши знамена со Стены, я понял, что королевство спасено. «Вот человек, который всегда помнит о своем долге, — сказал я доброму сиру Аллисеру. — Сильный человек и настоящий король». Позвольте поздравить вас с блестящей победой над дикарями. Певцы сложат об этом…

— Пусть певцы сочиняют, что хотят, — отрезал Станнис. — Избавь меня от своей лести, Янос, она тебе не поможет. — Он встал, хмуро глядя на всех сразу. — Леди Мелисандра говорит, что вы до сих пор не выбрали лорда-командующего. Я этим недоволен. Сколько еще вы намерены чудить?

— Никто пока не набрал двух третей голосов, ваше величество, — примирительно произнес Боуэн Мурш. — Выборы продолжаются только десять дней.

— На девять дней дольше, чем нужно. Мне нужно что-то сделать с пленными, навести порядок в стране и выиграть войну. Нужно принять решения, касающиеся Стены и Ночного Дозора, в которых должно принадлежать слово и вашему лорду-командующему.

— Разумеется, должно, — сказал Янос Слинт. — Но позвольте заметить, что мы всего лишь солдаты, солдатам же, как ваше величество хорошо изволит знать, привычнее повиноваться. Мне думается, королевское указание пошло бы на благо стране и позволило бы нам сделать мудрый выбор.

Кое-кого эти слова сильно рассердили.

— Может, король и задницы нам должен подтирать? — осведомился Коттер Пайк. — Выборы лорда-командующего — дело братьев Дозора и больше ничье, — поддержал сир Деннис Маллистер. — Мудрый выбор — это не я, — уныло сказал Скорбный Эдд. — Ваше величество, — спокойно, как всегда, молвил мейстер Эйемон, — Ночной Дозор сам избирает себе главу с тех времен, как Брандон Строитель поставил Стену. Вместе с Джиором Мормонтом у нас в непрерывной последовательности сменилось девятьсот девяносто семь лордов-командующих, и каждого из них выбирали люди Дозора. Этой традиции несколько тысяч лет.

— Я вовсе не желаю нарушать ваши права и традиции, — скрипнул зубами Станнис. — Что до «королевского указания», Янос, то если ты подразумеваешь, что мне нужно приказать твоим братьям выбрать тебя, имей мужество сказать об этом прямо.

При таком повороте Слинт неуверенно заулыбался, и его прошиб пот, но Боуэн Мурш пришел ему на выручку:

— Кто же лучше будет командовать черными плащами, ваше величество, чем тот, кто командовал золотыми?

— Мне думается, что любой из вас — даже повар. — Король бросил на Слинта холодный взгляд. — Янос был не первым золотым плащом, бравшим мзду, согласен, но ни один из командиров, кажется, еще не набивал свой кошелек продажей мест и должностей. Я думаю, под конец не менее половины офицеров городской стражи выплачивали ему часть своего жалованья. Не так ли, Янос?

У Слинта побагровела шея.

— Ложь, все ложь! Вашему величеству известно, что сильные люди всегда наживают себе врагов, которые распускают у них за спиной лживые слухи. Никаких доказательств нет, ибо никто не заявил открыто…

— Двое человек, которые собирались заявить, погибли во время обхода. Не шутите со мной, милорд. — Станнис прищурил глаза. — Я видел доказательства, которые Джон Аррен представил малому совету. Будь королем я, ты бы лишился не только должности, но Роберт решил простить тебе твои грешки. «Все они воруют, — сказал, помнится, он. — Лучше известный вор, чем неизвестный. Следующий может оказаться еще хуже». Полагаю, что эту мысль вложил в уста моему брату лорд Петир. У Мизинца нюх на золото, и я уверен, что он устроил все так, чтобы казна наживалась на твоей продажности не меньше, чем ты сам.

Обвислые щеки лорда Слинта затряслись, но прежде чем он успел облечь свое негодование в слова, заговорил мейстер Эйемон:

— Ваше величество, закон гласит, что с человека снимаются все его прошлые грехи и преступления, когда он приносит присягу и становится братом Ночного Дозора.

— Мне это известно. Если лорд Янос — лучшее, что может предложить Ночной Дозор, я уж как-нибудь переварю его. Мне безразлично, кого вы выберете, но выбрать вы должны. Мы должны готовиться к войне.

— Ваше величество, — с учтивой настороженностью произнес сир Деннис, — если вы говорите об одичалых…

— Нет, не о них, сир, и вы это знаете.

— Но и вы должны знать, что мы, будучи благодарны вам за помощь в борьбе с Мансом-Разбойником, ничем не сможем помочь вам в вашей борьбе за трон. Ночной Дозор не принимает участия в междоусобных войнах. Вот уже восемь тысяч лет…

— Я знаю вашу историю, сир Деннис, — прервал король. — И даю слово, что не собираюсь просить вас обратить ваши мечи против кого-либо из грозящих мне мятежников и узурпаторов. Я ожидаю лишь, что вы будете защищать Стену, как делали всегда.

— Мы будем защищать Стену до последнего человека, — сказал Коттер Пайк.

— И это буду я, — с покорностью в голосе молвил Скорбный Эдд.

Станнис скрестил руки на груди.

— Мне от вас понадобится еще кое-что — то, что вы, возможно, согласитесь отдать не столь охотно. Мне нужны ваши замки. И Дар.

Эти откровенные слова поразили братьев, как сосуд дикого огня, опрокинутый на жаровню. Мурш, Маллистер и Пайк заговорили разом. Станнис, послушав их некоторое время, сказал:

— У меня втрое больше людей, чем у вас. Я могу силой взять нужные мне земли, но предпочитаю сделать это мирно, с вашего согласия.

— Дар был пожалован в собственность Ночному Дозору, ваше величество, — не уступал Боуэн Мурш.

— По закону это означает, что он может быть занят или отторгнут от вас. Но то, что даровано однажды, может быть даровано опять.

— На что вам Дар? — спросил Коттер Пайк.

— Я хочу использовать его с большей выгодой, чем вы. Что до замков, Восточный Дозор, Черный Замок и Сумеречная Башня останутся за вами. Но в других мне придется поставить свои гарнизоны, если мы хотим удержать Стену.

— У вас нет такого количества людей, — заметил Боуэн Мурш.

— И некоторые из покинутых замков совсем развалились, — добавил Отелл Ярвик, первый строитель.

— Их можно восстановить.

— Восстановить? — повторил Ярвик. — Но кто будет это делать?

— Это уж моя забота. От вас мне потребуются сведения о нынешнем состоянии каждого замка и о том, что нужно для их восстановления. Я намерен заселить их все в течение года и зажечь молитвенные костры перед их воротами.

— Молитвенные костры? — Боуэн Мурш покосился на Мелисандру. — Мы что же, должны теперь разводить молитвенные костры?

— Да. Должны. — Женщина ступила вперед, взметнув алыми шелками, спадающими на плечи медными волосами. — Одни мечи не смогут отогнать тьму. Только свету Владыки это под силу. Уясните себе, добрые сиры и отважные братья: война, которая нам предстоит, — это не какая-нибудь свара из-за земель и почестей. Это война за жизнь, и если мы проиграем ее, весь мир погибнет вместе с нами.

Старшины Дозора не знали, как к этому отнестись. Мурш и Ярвик с сомнением переглянулись, Янос Слинт весь кипел, а Трехпалый Хобб явно предпочел бы резать морковку у себя на кухне. Но мейстер Эйемон, к общему удивлению, произнес:

— Вы говорите о войне дня и ночи, миледи. Но где же обещанный принц?

— Он перед вами, хотя вы и не видите его. Станнис Баратеон — вот возрожденный Азор Ахаи, воин огня. Все пророчества указывают на него. Красная комета пролетела по небу, возвестив о его пришествии, и ему принадлежит Светозарный, красный меч героев.

Слова Мелисандры, по-видимому, сильно смутили короля. Он скрипнул зубами и сказал:

— Вы звали, и я пришел, милорды. Теперь нам придется жить вместе или вместе умереть. Советую вам привыкнуть к этой мысли. Это все, — с резким жестом заявил Станнис. — Останьтесь ненадолго, мейстер, и ты тоже, Тарли. Остальные могут идти.

Ошеломленный Сэм смотрел, как откланиваются и выходят его братья. Что понадобилось от него королю?

— Ты убил снежное порождение, — сказал король, когда они остались вчетвером.

— Сэм Смертоносный, — улыбнулась Мелисандра.

Сэм почувствовал, что краснеет.

— Нет, миледи… ваше величество… то есть да. Меня зовут Сэмвел Тарли.

— Твой отец — хороший солдат, — сказал Станнис. — Когда-то при Эшфорде он нанес поражение моему брату. Мейс Тирелл приписал эту победу себе, но лорд Рендилл одержал ее еще до того, как Тирелл явился на поле битвы. Он убил лорда Кафферена своим валирийским мечом и отослал его голову Эйерису. — Станнис потер подбородок. — Не думал, что у него может быть такой сын, как ты.

— Я… не тот сын, которого он хотел бы иметь, государь.

— Если бы ты не надел черное, то мог бы стать ценным заложником, — задумчиво произнес король.

— Но он надел черное, ваше величество, — вставил мейстер Эйемон.

— Я это знаю. Я знаю больше, чем вы думаете, Эйемон Таргариен.

— Просто Эйемон, ваше величество, — склонил голову старик. — Надевая на себя мейстерскую цепь, мы отказываемся от имени нашего дома.

Станнис коротко кивнул в ответ, давая понять, что и это ему известно.

— Мне сказали, что ты убил это существо обсидиановым кинжалом, — сказал он Сэму.

— Д-да, ваше величество. Кинжал мне подарил Джон Сноу.

— Драконово стекло, — с мелодичным смехом сказала красная женщина. — «Застывший огонь» на языке древней Валирии. Неудивительно, что оно обрекает на смерть холодные порождения Иного.

— У меня на Драконьем Камне, в старых выработках под горой, обсидиана полным-полно, — сказал король. — Он встречается там целыми слитками, глыбами и пластами. Большей частью он, сколько я помню, черный, но бывает и зеленым, и красным, и даже пурпурным. Я уже отправил сиру Ролланду, моему кастеляну, приказ начать его добычу. Боюсь, что долго мне Драконий Камень не удержать, но, быть может, Владыка Света даст нам достаточно «застывшего огня», чтобы вооружиться против этих созданий до того, как замок падет.

Сэм прочистил горло.

— В-ваше величество… когда я ударил таким кинжалом упыря, лезвие сломалось, не причинив мертвецу вреда.

— Их оживляют с помощью некромантии, — улыбнулась Мелисандра, — но они — всего лишь мертвая плоть, которую можно победить сталью и огнем. Те, кого вы зовете Иными, — нечто большее.

— Демоны, созданные из снега, льда и холода, — сказал Станнис. — Древние враги человека. Единственные, с которыми стоит считаться. Мне сказали, Тарли, что ты с твоей одичалой прошли под Стеной через некие волшебные ворота.

— Да. Ч-черные Врата. Под Твердыней Ночи.

— Твердыня Ночи — самый большой и старый из замков Стены. Его я намерен сделать своей ставкой на время этой войны. Ты покажешь мне эти ворота.

— Х-хорошо, но… — Если они все еще там и если они откроются перед человеком, не носящим черное.

— Я скажу когда, — отрезал Станнис.

— Ваше величество, — улыбнулся мейстер, — прежде чем мы уйдем, я просил бы вас оказать нам великую честь и дать взглянуть на тот чудесный клинок, о котором мы так много слышали.

— Вы хотите видеть Светозарный? Вы, незрячий?

— Сэм будет моими глазами.

— Ну что ж, его видели все и каждый — отчего бы и слепому не посмотреть? — хмуро молвил король. Он снял свой пояс с колышка у очага и обнажил висящий на нем меч. Сталь прошуршала о дерево и кожу, и по горнице разлилось сияние, мерцающее всеми красками огня: красным, оранжевым и золотым.

— Рассказывай, Сэмвел, — попросил мейстер, тронув его за руку.

— Он светится, — вполголоса сказал Сэм, — словно огненный. Пламени нет, но сталь переливается, как солнечный свет на воде, только еще красивее. Жаль, что вы этого не видите, мейстер.

— Теперь вижу, Сэм. Прекрасный меч, сияющий, как солнце. Сердечно благодарю ваше величество и вас, миледи, — поклонился старик.

Король убрал меч в ножны и в комнате сразу потемнело, несмотря на льющийся в окна солнечный свет.

— Теперь вы его видели и можете вернуться к вашим обязанностям. И запомните мои слова: ваши братья выберут лорда-командующего нынче же вечером, иначе я заставлю их пожалеть о том, что они этого не сделали.

Мейстер Эйемон в глубокой задумчивости спустился вместе с Сэмом по узкой винтовой лестнице, но когда они шли через двор, он сказал:

— Я не почувствовал жара. А ты, Сэм?

— От меча? — Сэм задумался. — Воздух вокруг него мерцал, как над горячей жаровней.

— Но жара ты не ощутил, верно? И ножны у этого меча из дерева и кожи, так? Я понял это по звуку, когда король обнажил клинок. Видел ли ты какие-то следы огня на этих ножнах, Сэм?

— Как будто нет.

Мейстер молча кивнул. Вернувшись к себе, он попросил Сэма развести огонь и усадить его в кресло перед очагом.

— Тяжело это — быть таким старым, — вздохнул он, опустившись на сиденье. — А когда ты слеп, это еще тяжелее. Мне недостает солнца и книг. Книг в первую очередь. — Мейстер махнул рукой. — До выборов ты мне больше не понадобишься, Сэм.

— Выборы… Нельзя ли что-нибудь сделать, мейстер? То, что король говорил о лорде Яносе…

— Я помню, Сэм, но я — присяжный мейстер, и мой долг советовать лорду-командующему, кем бы он ни был. Не пристало мне поддерживать одного претендента в ущерб другим.

— Но я-то не мейстер. Мог бы я сделать что-нибудь?

Эйемон с мягкой улыбкой обратил к Сэму свои белые глаза.

— Право, не знаю, Сэмвел. А ты как думаешь?

Да, мог бы, подумал Сэм. И должен. И сделать это нужно прямо сейчас, иначе у него не хватит мужества. «Я брат Ночного Дозора, — напомнил он себе, торопливо идя через двор. — И я это сделаю». Раньше он начинал заикаться, стоило лорду Мормонту только посмотреть на него, но то было раньше, до Кулака Первых Людей, Замка Крастера, до упырей, Холодных Рук и Иного на мертвом коне. Теперь он стал смелее. Он сказал Джону, что Лилли сделала его храбрее, и это правда. Должно быть правдой.

Коттер Пайк был самым страшным из двух, и Сэм пошел к нему первому, пока его запал еще не остыл. Пайк сидел в старом Щитовом Чертоге, играя в кости с тремя своими людьми и рыжим сержантом Станниса.

Сэм попросил разрешения поговорить с ним наедине, и все прочие по приказу Пайка вышли, забрав кости и монеты.

Коттера Пайка никто не назвал бы красавцем, но под его кожаным нагрудником и домоткаными бриджами угадывалось твердое, жилистое и сильное тело. Маленькие глазки сидели у самого сломанного носа, волосы спускались на лоб мысом, острым, как наконечник копья. Оспа оставила у него на лице рытвины, плохо скрываемые жидкой бородкой.

— Сэм Смертоносный? — сказал он вместо приветствия. — Ты уверен, что зарезал Иного, а не снежную бабу?

Хорошее начало, нечего сказать.

— Его убило драконово стекло, милорд, — слабым голосом ответил Сэм.

— Ясное дело. Ладно, Смертоносный, выкладывай. Тебя мейстер послал?

— Мейстер? — Сэм сглотнул. — Я… только что от него, милорд. — Это не совсем ложь, и Пайк, быть может, теперь будет слушать его более внимательно. Сэм набрал в грудь воздуха и принялся излагать свою просьбу.

Пайк прервал его, не успел он сказать и двадцати слов.

— Ты хочешь, чтобы я стал на колени и поцеловал край Маллистерова нарядного плаща, так, что ли? Мне следовало догадаться. Все вы, лордики, норовите держаться стадом, как овцы. Передай Эйемону, что он даром тратит твои слова и мое время. Если кому-то и отказываться, пусть это будет Маллистер. Слишком он стар для такой работы, так ему и скажи. Если мы его выберем, придется нам через год выбирать кого-то другого.

— Да, он стар, но зато опытен… — проговорил Сэм.

— Над картами сидеть у себя в башне, вот и весь его опыт. Может, он собирается упырям письма писать? Он рыцарь, это так, но он не боец, и мне наплевать, кого он там выбил из седла на турнире полсотни лет назад. Все победы за него одерживал Полурукий, это и слепому должно быть ясно. А мы, как никогда, нуждаемся в бойце как раз теперь, когда на нас насел этот треклятый король. Нынче ему понадобились развалины и пустые поля, а завтра чего захочется? Думаешь, у Маллистера хватит духу возражать Станнису Баратеону и этой красной суке? Я так не думаю.

— Так вы отказываетесь поддержать его? — уныло спросил Сэм.

— Ты кто, Смертоносный или Глухой Дик? Да, я отказываюсь. Пойми вот что, парень. — Пайк нацелил палец Сэму в лицо. — Меня эта работа не прельщает и никогда не прельщала. Я лучше дерусь на палубе, чем верхом на коне, а Черный Замок слишком далеко от моря. Но пусть мне раскаленный меч всадят в задницу, раньше чем я отдам Ночной Дозор этому общипанному орлу из Сумеречной Башни. Так и передай этому старикану, если он спросит. — Пайк встал. — А теперь ступай с глаз долой.

Сэм вложил в свой вопрос все оставшееся у него мужество.

— Но, м-может быть, вы согласились бы поддержать кого-то другого?

— Кого? Боуэна Мурша? Ему бы только ложки считать. Отелл хорошо делает то, что ему велят, но командовать не умеет. Слинт? Его людям он по нраву, и почти что стоило бы запихнуть его в королевскую глотку и поглядеть, как Станнис это скушает, но нет. В нем слишком много от Королевской Гавани. Жаба отрастила крылья и возомнила себя драконом. Кто еще остается? Хобб? Можно и его, только кто же вам суп варить будет? Ты, похоже, любишь поесть как следует, Смертоносный?

Больше Сэму нечего было сказать. Он пробормотал прощальные слова и удалился. С сиром Деннисом у меня лучше выйдет, говорил он себе, идя по замку. Сир Деннис рыцарь высокого рода, с правильной речью, и он очень учтиво обошелся с Сэмом, встретив его и Лилли на дороге. Сир Деннис выслушает его. Должен выслушать.

Командир Сумеречной Башни, рожденный под Гулкой башней Сигарда, был Маллистер до мозга костей. Воротник и рукава его черного бархатного дублета были оторочены соболем, складки плаща скреплял серебряный орел. Борода его побелела как снег, волос на голове почти не осталось, лицо покрылось морщинами — что правда, то правда. Но он сохранил живость движений и зубы во рту, и годы не повлияли ни на ясность его серо-голубых глаз, ни на учтивость манер.

— Милорд Тарли, — воскликнул он, когда стюард ввел Сэма в его покои в Копье, где помещались люди из Сумеречной Башни. — Рад видеть, что вы уже оправились после ваших испытаний. Могу я предложить вам чашу вина? Я помню, что ваша леди-мать — урожденная Флорент. Когда-нибудь я расскажу вам, как выбил из седла обоих ваших дедов на одном и том же турнире. Но сегодня у нас есть более неотложные дела. Вы, конечно, пришли от мейстера Эйемона. Он хочет предложить мне какой-то совет?

Сэм глотнул вина и ответил, тщательно подбирая слова:

— Присяжный мейстер не может оказывать прямого влияния на выбор лорда-командующего.

— Вот почему он не пришел ко мне сам, — улыбнулся старый рыцарь. — Я все понимаю, Сэмвел. Мы с Эйемоном оба старые люди и умудрены в подобных делах. Говорите, что хотели сказать.

Вино имело приятный вкус, и сир Деннис в отличие от Пайка слушал Сэма серьезно и сдержанно. Но выслушав все до конца, он покачал головой.

— Я согласен: день, когда королю придется самому назначить нам лорда-командующего, станет черным в нашей истории. Особенно этому королю. Долго он свою корону не удержит. Но отказаться должен Пайк. У меня больше голосов, и я лучше гожусь для этой должности.

— Верно, — согласился Сэм, — но и Пайк тоже неплох. Говорят, он хорошо проявил себя в битвах. — Сэм не хотел обижать сира Денниса, расхваливая его соперника, но как иначе убедить рыцаря отказаться?

— Многие из наших братьев проявили себя хорошими воинами, но этого недостаточно. Не все дела решаются боевым топором. Мейстер Эйемон это понимает, а вот Коттер Пайк — нет. Лорд-командующий Ночного Дозора — в первую очередь лорд. Он должен уметь говорить с другими лордами… и с королями тоже. Должен заслуживать уважения. — Сир Деннис подался вперед. — Мы оба с вами сыновья знатных лордов и знаем, как много значат происхождение, кровь и то раннее воспитание, которое ничем не заменишь. Я стал оруженосцем в двенадцать лет, рыцарем в восемнадцать, победителем турнира в двадцать два, и вот уже тридцать три года, как я командую гарнизоном Сумеречной Башни. Кровь и воспитание — вот что делает меня способным говорить с королями. А Пайк… вы сами слышали, как он спросил утром, не хочет ли его величество подтереть ему задницу. Не в моих привычках, Сэмвел, говорить дурно о ком-либо из братьев, но будем откровенны: Железные Люди — порода пиратов и воров, и Коттер Пайк, еще не выйдя из мальчишеских лет, насиловал и убивал. И пишет, и читает за него мейстер Хармун — уже много лет. Мне неприятно разочаровывать мейстера Эйемона, но Пайку я, право же, уступить не могу.

На этот раз Сэм приготовился заранее.

— А кому-нибудь другому? Более подходящему?

Сир Деннис поразмыслил.

— Я никогда не желал этой чести ради нее самой. На прошлых выборах я охотно уступил лорду Мормонту, а до него — лорду Кворгилу. Пока Ночной Дозор в хороших руках, я спокоен. Но ни Боуэн Мурш, ни Отелл Ярвик не годятся для этой задачи, а так называемый лорд Харренхолла — это отродье мясника, вылезший наверх благодаря Ланнистерам. Неудивительно, что это продажная душа.

— Есть еще один, — выпалил Сэм. — Лорд Мормонт доверял ему, и Донал Нойе, и Куорен Полурукий. Он не столь высокого рода, как вы, но происходит от древней крови. Он родился и вырос в замке; военному мастерству его учил рыцарь, а грамоте — мейстер из Цитадели. Отец его был лордом, а брат королем.

Сир Деннис погладил свою длинную белую бороду.

— Пожалуй, — после долгих раздумий сказал он. — Он очень молод, но… это возможно. Он годится, я это признаю, хотя я подошел бы лучше. Не сомневаюсь, что самым мудрым выбором был бы я.

Джон сказал, что ложь допустима, если она служит благому делу.

— Если мы не выберем лорда-командующего этим вечером, — сказал Сэм, — король Станнис назначит Коттера Пайка. Он сам так сказал мейстеру Эйемону утром, когда вы все ушли.

— Понятно. — Сир Деннис встал. — Я должен подумать. Благодарю вас, Сэмвел, и поблагодарите от меня мейстера Эйемона.

Сэм весь дрожал, выходя из Копья. Что он наделал? Что он сказал? Если его разоблачат, то… что с ним, собственно, тогда сделают? Пошлют его на Стену? Выпустят ему кишки? Превратят в упыря? Глупости. Ему ли бояться Коттера Пайка с Деннисом Маллистером после ворона, клевавшего мертвое лицо Малыша Паула?

Пайк обрадовался его возвращению.

— Опять ты? Давай поскорее, ты мне уже надоел.

— Всего два слова, — пообещал Сэм. — Вы сказали, что не откажетесь от борьбы ради сира Денниса, но могли бы отказаться ради кого-нибудь еще.

— Кого ты предложишь на этот раз, Смертоносный? Себя?

— Нет. Настоящего бойца. Донал Нойе оставил Стену на него, когда пришли одичалые, и он был оруженосцем Старого Медведя. Одно плохо: он бастард.

— Седьмое пекло, — засмеялся Пайк. — Вот было бы копье в задницу Маллистеру, а? Ради одного этого стоит попробовать. Но я лучше мальчишки. Я — как раз то, что надо, что всякому дураку ясно.

— Верно, всякому — даже мне. Но… я не должен вам этого говорить… но король Станнис хочет навязать нам сира Денниса, если мы сегодня не выберем кого-нибудь сами. Он сам так сказал мейстеру Эйемону, когда вы все ушли.

Джон

Железный Эммет, долговязый, сильный и выносливый молодой разведчик, был первым фехтовальщиком Восточного Дозора. После поединков с ним Джон всегда уходил избитый и просыпался весь в синяках, но именно это ему и требовалось. Если все время сражаться с такими, как Атлас, Конь или даже Гренн, ничему научиться нельзя.

Обычно Джон, как ему хотелось думать, неплохо отвечал Эммету, но только не сегодня. Ночью, проворочавшись около часа, он отказался от всякой попытки уснуть, поднялся на Стену и пробыл там до рассвета, размышляя над предложением Станниса Баратеона. Теперь недосыпание сказывалось, и Эммет беспощадно гонял его по двору, молотя при этом мечом, а время от времени еще и щитом добавляя. Обе руки у Джона совсем онемели, и учебный меч казался тяжелее с каждым мгновением.

Он уже собрался сдаться, когда Эммет сделал низкий финт и нанес поверх щита удар, угодивший Джону в висок. Джон зашатался, голова и шлем у него гудели, и перед глазами все плыло.

Время повернуло вспять, и он снова оказался в Винтерфелле, одетый в стеганую кожаную безрукавку вместо кольчуги и панциря. Меч его стал деревянным, а противник из Железного Эммета преобразился в Робба.

Они каждое утро упражнялись вместе, с тех пор как научились ходить. Сноу и Старк рубились во всех дворах Винтерфелла с криком и смехом, а порой и со слезами, если никто не видел. Сражаясь, они из мальчиков делались рыцарями и прославленными героями. «Я принц Эйемон, Драконий Рыцарь», — выкрикивал, бывало, Джон, и Робб откликался: «А я Флориан-Дурак». Если же Робб объявлял себя Молодым Драконом, Джон отвечал: «А я сир Раэм Редвин».

В то утро Джон крикнул первым:

— Я лорд Винтерфелла! — Он так уже сто раз говорил, но на этот раз Робб ответил:

— Не можешь ты быть лордом Винтерфелла: ты бастард. Моя леди-мать говорит, что ты никогда не будешь лордом.

Джон думал, что давно забыл об этом. Во рту у него стоял вкус крови от полученного удара.

Потом Халдер с Конем еле оттащили его от Железного Эммета, повиснув каждый на одной руке. Разведчик сидел на земле ошеломленный, с изрубленным щитом и съехавшим набок забралом, а меч валялся в шести ярдах от него.

— Хватит, Джон! — кричал Халдер. — Он уже лежит, ты его обезоружил, хватит!

Нет. Не хватит. Никогда не хватит. Джон бросил наземь свой меч и сказал:

— Извини, Эммет. Ты не ранен?

Эммет снял свой помятый шлем.

— У тебя, видно, язык не поворачивается сказать «сдаюсь», Лорд Сноу. — Но сказал он это не со зла — Эммер был парень незлобивый и любил песню мечей. — Помоги мне, Воин, — простонал он, — теперь я знаю, каково пришлось Куорену Полурукому.

Это было уж слишком. Джон вырвался от друзей и один ушел в оружейную. В голове до сих пор звенело от удара Эммета. Сев на скамью, он зарылся лицом в ладони. Почему он так зол? Нет, это глупый вопрос. Он может теперь стать лордом Винтерфелла. Наследником своего отца.

Но сейчас он видел перед собой не лорда Эддарда, а леди Кейтилин. Своими темно-голубыми глазами и плотно сжатым ртом она немного походила на Станниса. Чугун — твердый, но хрупкий. Она смотрела на него так же, как бывало в Винтерфелле, когда он побеждал Робба на мечах, в арифметике или еще в чем-нибудь. Кто ты? — всегда говорил этот взгляд. Тебе здесь не место. Зачем ты здесь?

Его друзья оставались во дворе, но Джон не чувствовал в себе сил выйти к ним. Он покинул оружейную через заднюю дверь и спустился по крутой лестнице в «червоточины», подземные ходы, соединявшие между собой все строения. Дойдя одним из коридоров до бани, он погрузился в холодную воду, чтобы смыть с себя пот, а потом залез в горячую ванну. От тепла боль в мышцах унялась, и ему вспомнились горячие пруды Винтерфелла, бурлящие в богороще. Теон сжег и порушил замок, но он все восстановит. Отец, конечно, хотел бы этого, и Робб тоже. Их огорчило бы, если бы замок остался в руинах.

«Не можешь ты быть лордом Винтерфелла, ты бастард», — снова услышал он голос Робба, и каменные короли заворчали гранитными языками: «Тебе здесь не место. Не место». Джон закрыл глаза и увидел сердце-дерево с бледными ветвями, красными листьями и мрачным ликом на стволе. Чардрево — сердце Винтерфелла, лорд Эддард всегда говорил так… но Джон, чтобы спасти замок, должен вырвать это сердце с древними его корнями и скормить голодному огненному богу красной женщины. Нет у него такого права. Винтерфелл принадлежит старым богам.

Эхо голосов под сводчатым потолком вернуло его в Черный Замок.

— Ну, не знаю, — с явным сомнением говорил кто-то. — Если бы я еще знал этого человека получше… Лорд Станнис не очень-то хорошо о нем отзывается.

— Когда это Станнис Баратеон говорил о ком-то хорошо? — Кремневый голос сира Аллисера Джон узнал сразу. — Если мы позволим Станнису выбрать нам лорда-командующего, мы станем его знаменосцами во всем, кроме имени. Тайвин Ланнистер нам этого не забудет, а вы сами знаете, что в конце концов верх одержит он. Он уже побил Станниса однажды на Черноводной.

— Лорд Тайвин поддерживает Слинта, — боязливо вставил Боуэн Мурш. — Я могу показать вам его письмо, Отелл. «Наш верный друг и слуга» — вот как он его называет.

Джон сел в ванне, и трое мужчин замерли, услышав плеск.

— Милорды, — с холодной вежливостью сказал он.

— Ты что здесь делаешь, бастард? — спросил Торне.

— Моюсь. Но я не хочу мешать вашему заговору и потому ухожу. — Он вылез из воды, вытерся оделся и вышел.

Не представляя, куда деваться теперь, он прошел мимо сгоревшей башни лорда-командующего, где когда-то спас Старого Медведя от мертвеца; мимо места, где с печальной улыбкой на лице умерла Игритт; мимо Королевской башни, где они с Атласом и Глухим Диком Фоллардом ждали магнара с его теннами; мимо остатков большой деревянной лестницы. Внутренние ворота были открыты, и он вошел в туннель под Стеной. Толща льда над головой давила его. Он миновал место, где сразились и вместе погибли Донал Нойе и Мег Могучий, и через новые внешние ворота снова вышел на бледный, холодный солнечный свет.

Лишь тогда он разрешил себе остановиться, перевести дух и подумать. Отелл Ярвик — человек не слишком твердых убеждений, не считая того, что касается дерева, камня и известки. Старый Медведь это знал. Торне с Муршем наверняка заморочат ему голову, он поддержит лорда Яноса, и лорд Янос станет лордом-командующим. Что тогда останется Джону, кроме Винтерфелла?

Ветер, налетая на Стену, трепал его плащ. Ото льда шел холод, как жар идет от огня. Джон опустил капюшон на лоб и пошел дальше. Солнце уже клонилось к закату. В ста ярдах виднелось место, где король Станнис содержал своих пленников-одичалых, окруженное рвами, острыми кольями и высоким деревянным забором. Слева помещались три большие ямы, где победители сожгли всех погибших под Стеной вольных людей — от волосатых великанов до маленьких Рогоногих. Ничейная полоса осталась той же выжженной пустыней, покрытой застывшей смолой, но люди Манса оставили на ней свои следы: порванную шкуру, бывшую частью палатки, великанскую палицу, колесо от повозки, сломанное копье, кучу мамонтового навоза. На опушке Зачарованного леса, где прежде стояли шатры, Джон нашел дубовый пень и сел на него.

Игритт хотела, чтобы он стал одичалым, Станнис хочет, чтобы он стал лордом Винтерфелла. Чего же хочет он сам? Солнце садилось за Стену там, где она проходила по западным холмам. Джон смотрел, как ледяная громада окрашивается в красные и розовые тона заката. Что он предпочтет: быть повешенным лордом Яносом как предатель или отречься от своих обетов, жениться на Вель и стать лордом Винтерфелла? Когда думаешь об этом такими словами, выбор кажется очень простым… а будь Игритт жива, он был бы еще проще. Вель ему чужая. Она, конечно, красавица, и ее сестра была королевой Манса, но все-таки…

Ему придется ее украсть, чтобы она его полюбила, и у них могут родиться дети. Придет день, когда он возьмет на руки своего родного сына. Сын — это то, о чем Джон Сноу даже мечтать не смел с тех пор, как решил провести свою жизнь на Стене. Он мог бы назвать его Роббом. Вель, конечно, захочет оставить у себя сына своей сестры, и он вырастет в Винтерфелле, как и мальчик Лилли. Сэму не придется лгать отцу, Лилли они тоже найдут место, и Сэм сможет приезжать к ним каждый год. Сыновья Манса и Крастера будут братьями, как когда-то Джон и Робб.

Джон сознавал, что хочет этого. Он еще ничего на свете так не хотел. Ему всегда этого хотелось, признавался он себе виновато. Да простят его за это боги. В нем проснулся голод, острый, как драконово стекло. Он нуждался в еде, в мясе, в красном олене, пахнущем страхом, или в большом лосе, гордом и неуступчивом. Ему требовалось убить и наполнить живот парным мясом и горячей темной кровью. У него текла слюна при одной мысли об этом.

Джон не сразу понял, что с ним творится, а поняв, тут же вскочил на ноги.

— Призрак!! — Он повернулся к лесу, и волк тихо вышел к нему из зеленого сумрака, дыша теплым белым паром. — Призрак! — Волк пустился бегом. Он похудел, но и подрос тоже. Он бежал почти бесшумно, только палая листва тихо шуршала под его лапами. Волк прыгнул на Джона, и они покатились по бурой траве и длинным теням, под зажигающимися звездами. — Где же ты пропадал, волчара? — спрашивал Джон, пока Призрак теребил его за руку. — Я уж думал, ты умер, как Робб, Игритт и все остальные. Я совсем тебя не чувствовал с тех пор, как перелез через Стену, даже во сне. — Лютоволк, не отвечая, лизал лицо Джона похожим на мокрую терку языком, и глаза его, отражая последний свет дня, сияли, как большие красные солнца.

Красные глаза, но не такие, как у Мелисандры. Глаза чардрева. Красные глаза, красная пасть, белый мех. Кровь и кость, совсем как у сердце-дерева. Этот зверь тоже принадлежит старым богам. Единственный белый из всех лютоволков. Шестерых волчат нашли они с Роббом в снегу позднего лета — пятерых серых, черных и бурых для Старков и одного, белого как снег, для Сноу.

Джон получил свой ответ.

Люди королевы под Стеной разводили свой костер. Вот и Мелисандра вышла из ворот вместе с королем — возглавить молитву, которая, как она верит, отгонит тьму.

— Пошли, Призрак, — сказал Джон. — Ты голоден, я знаю. Я это чувствую. — Они вместе припустили к воротам, далеко обойдя костер, уже вонзивший свои когти в черное брюхо ночи.

Люди короля, наводняющие дворы Черного Замка, при виде Джона с волком останавливались и пялили на них глаза. Джон сообразил, что они ни разу не видели лютоволка: Призрак вдвое больше обыкновенных волков, которые водятся в их зеленых южных лесах. На пути к оружейной Джон, случайно подняв глаза, увидел в окне башни Вель. «Прости, — подумал он, — я не тот человек, который выкрадет тебя отсюда».

На учебном дворе ему встретилось около дюжины людей короля с факелами и длинными копьями. Их сержант при виде Призрака нахмурился, а двое солдат наставили копья, но командовавший ими рыцарь сказал:

— Отойдите и пропустите их. Ты опаздываешь на ужин, — заметил он Джону.

— Тогда дайте нам пройти, сир, — ответил Джон, и рыцарь посторонился.

Еще на лестнице Джон услышал шум. Братья громко говорили, перебранивались и стучали по столам. Его появления почти никто не заметил. Скамьи были заполнены до отказа, но еще больше народу стояло. Никто не ужинал, да еды и не было на столах. Что здесь происходит? Янос Слинт орал что-то об измене, Железный Эммет влез на стол с обнаженным мечом в руке, Трехпалый Хобб ругался с разведчиком из Сумеречной Башни, какой-то брат из Восточного Дозора дубасил кулаком по столу, требуя тишины, чем только усугублял стоящий в трапезной гвалт.

Пип первым заметил Джона. Он ухмыльнулся при виде Призрака, сунул два пальца в рот и свистнул так, как только скоморох способен свистеть. Пронзительный звук прорезал гомон, как мечом. Многие братья теперь тоже увидели Джона и смолкли. Тишина распространилась по залу. Слышно было только, как стучат по каменному полу сапоги Джона и трещат поленья в очаге.

Молчание нарушил сир Аллисер Торне.

— Предатель почтил нас наконец своим присутствием.

Лорд Янос побагровел и весь трясся.

— Зверь! — выдохнул он. — Глядите, вот зверь, который растерзал Полурукого. Среди нас оборотень, братья, оборотень! Подобное чудовище не может быть нашим главой! Его нельзя оставлять в живых!

Призрак оскалил зубы, а Джон, опустив руку ему на голову, спросил:

— Милорд, не скажете ли, что тут происходит?

Вместо Слинта с другого конца зала ответил мейстер Эйемон.

— Тебя, Джон, предлагают на место лорда-командующего.

Это было так нелепо, что Джон не сдержал улыбки.

— Кто предлагает? — Он поискал взглядом своих друзей. Не иначе как это очередная шуточка Пипа. Но Пип пожал плечами, а Гренн потряс головой. Зато Скорбный Эдд Толлетт встал и сказал:

— Я. Нехорошо, конечно, делать другу такую гадость, но лучше уж ты, чем я.

— Это неслыханно, — снова завопил лорд Янос. — Этого парня следует повесить. Да! Повесить за измену и колдовство вместе с его дружком Мансом-Разбойником. Лорд-командующий! Нет, это уж слишком. Я этого не потерплю!

— Не потерпишь, значит? — поднялся Коттер Пайк. — Я знаю, ты приучил своих золотых плащей лизать тебе задницу, но теперь на тебе черный плащ.

— Любой брат может предложить нам на обсуждение любого другого брата, если тот принес присягу, — вставил сир Деннис Маллистер. — Толлетт в своем праве, милорд.

Десять человек заговорили разом, стараясь перекричать друг друга, и в зале снова поднялся шум. Теперь на стол вскочил сир Аллисер Торне и воздел руки, призывая к тишине.

— Братья! — вскричал он. — Этак мы ни к чему не придем. Давайте голосовать. Король, занявший Королевскую башню, поставил стражу у всех дверей с тем, чтобы мы не могли ни поесть, ни разойтись, пока не сделаем своего выбора. Пусть так! Мы будем выбирать всю ночь, пока не получим своего лорда… но я думаю, что прежде наш первый строитель хотел бы нам что-то сказать.

Отелл Ярвик, поднявшись медленно и хмуро, потер свою длинную челюсть и сказал:

— Я снимаю свое имя. Вы могли бы уже десять раз выбрать меня, если хотели, однако не выбрали. Во всяком случае, подали за меня недостаточно много голосов. Я собирался сказать голосовавшим за меня братьям, что им следует выбрать лорда Яноса…

Сир Аллисер кивнул.

— Лорд Слинт — лучший из всех возможных…

— Я еще не закончил, Аллисер, — прервал его Ярвик. — Мы все знаем, что лорд Слинт командовал городской стражей Королевской Гавани и что он лорд Харренхолла…

— Да он этого Харренхолла и в глаза не видел, — выкрикнул Коттер Пайк.

— Это так, — согласился Ярвик. — Теперь я и сам не пойму, почему Слинт казался мне таким хорошим выбором. Сделав командующим его, мы крепко досадили бы королю Станнису, но нам-то какой от этого прок? Сноу, пожалуй, лучше. Он дольше пробыл на Стене, он племянник Бена Старка и служил в оруженосцах у Старого Медведя. — Ярвик пожал плечами. — Впрочем, выбирайте кого хотите, лишь бы не меня, — закончил он и сел.

Янос Слинт побагровел еще сильнее, зато сир Аллисер побледнел. Брат из Восточного Дозора снова замолотил по столу: на этот раз он требовал котла.

— Котел! — подхватили его друзья. — Котел! Котел! КОТЕЛ!

Котел, большой, черный, с двумя ручками и тяжелой крышкой, стоял в углу у очага. По слову мейстера Эйемона Сэм с Клидасом подтащили его к столу. Братья уже строились в очередь к бочонкам с марками. Клидас снял крышку, чуть не уронив ее себе на ноги, и из котла вдруг выпорхнул большой ворон. Он захлопал крыльями, ища то ли стропила, то ли окно, но в этом подвале не было ни окон, ни стропил. С громким криком он стал кружить по залу.

— Я знаю эту птицу! — воскликнул Сэмвел Тарли. — Это ворон лорда Мормонта!

Ворон, старый, грязный и взъерошенный, уселся на стол рядом с Джоном.

— Сноу, — каркнул он. — Сноу, Сноу. — Дошел до конца стола и взлетел Джону на плечо.

Янос Слинт тяжело плюхнулся на сиденье. Сир Аллисер насмешливо расхохотался.

— Сир Хрюшка принимает нас всех за дураков, братья. Он сам научил птицу этому фокусу! У него все вороны талдычат «сноу»: взойдите на вышку и убедитесь сами. А птица Мормонта знает много слов, не только это.

Ворон склонил голову набок, глядя на Джона, и с надеждой произнес:

— Зерно. — Не дождавшись ни зерна, ни ответа, он заговорил снова: — Котел! Котел! Котел!

Вслед за этим хлынули наконечники для стрел, целый поток, затопивший последние немногочисленные камешки, ракушки и медные монетки.

Подсчет марок закончился, и братья окружили Джона. Одни хлопали его по спине, другие преклоняли перед ним колено, как перед всамделишным лордом. Атлас, Оуэн Олух, Халдер, Жаба, Пустой Сапог, Великан, Малли, Ульмер из Королевского леса, Милашка Доннел Хилл и еще полсотни человек толкались, пробираясь к нему. Дайвин, клацнув деревянными зубами, сказал:

— Боги, наш лорд-командующий еще из пеленок не вышел.

— Надеюсь, это не помешает мне отдубасить вас на следующем поединке, милорд, — ввернул Железный Эммет. Трехпалый Хобб желал знать, будет ли Джон по-прежнему есть вместе с остальными или прикажет подавать еду к себе в горницу. Даже Боуэн Мурш заявил, что с радостью будет и далее исполнять должность лорда-стюарда, если лорд Сноу того пожелает.

— Если оплошаете, лорд Сноу, — сказал Коттер Пайк, — я вырву у вас печенку и съем ее сырую с луком.

— Молодой Самвел попросил меня о недюжинной жертве, — признался старый рыцарь Деннис Маллистер. — Когда выбрали лорда Кворгила, я сказал себе: «Ничего, он был на Стене дольше, чем ты, твое время еще придет». Когда настал черед лорда Мормонта, я подумал: «Он силен и свиреп, но стар, не все еще потеряно». Но вы совсем еще юноша, лорд Сноу, и я должен вернуться в Сумеречную Башню, зная, что мое время никогда уже не придет. Не дайте мне умереть, сожалея об этом, — устало улыбнулся он. — Ваш дядя, ваш лорд-отец и ваш дед были великими людьми. От вас я жду не меньшего.

— Точно, — сказал Коттер Пайк. — Для начала можете сказать королевским людям, что дело сделано и мы хотим ужинать.

— Ужин! — крикнул ворон. — Ужин, ужин.

Люди короля сняли стражу, и Трехпалый Хобб с полудюжиной помощников отправился на кухню за едой. Джону есть не хотелось. Он вышел и побрел по замку, спрашивая себя, не грезит ли он. Ворон сидел у него на плече, Призрак бежал по пятам. Пип, Гренн и Сэм шли за ним, но Джон не слышал ни слова из их разговора, пока Гренн не сказал:

— Это все Сэм устроил.

— Точно, Сэм. — Пип потянул из винного меха, который захватил с собой, и запел: — Сэм, Сэм, Сэм-волшебник, Сэм-кудесник, это сделал он. Только когда ты успел спрятать ворона в котле и откуда ты мог знать, что он полетит к Джону? С тем же успехом он мог сесть на башку Яносу Слинту и испортить все дело.

— Я тут ни при чем, — заверил Сэм. — Когда он вылетел из котла, я чуть штаны не намочил.

Джон засмеялся, удивляясь, что еще помнит, как это делается.

— Вы все дураки безмозглые, известно вам это?

— Это мы-то дураки? — возразил Пип. — Не нас ведь выбрали девятьсот девяносто восьмым лордом-командующим! Хлебни-ка лучше винца, лорд Джон, оно тебе не повредит.

Джон взял у него мех и глотнул, но только раз. За Стену отныне отвечал он, ночь была темна, и ему предстояла встреча с королем.

Санса

Она проснулась внезапно, напряженная, как струна, и не сразу вспомнила, где находится. Ей снилось, что она еще маленькая и спит в одной комнате со своей сестрой Арьей. Но рядом спала служанка, а не ее сестра, и это было Орлиное Гнездо, а не Винтерфелл. Да и она теперь не Санса, а внебрачная дочь Алейна Стоун. В комнате царили холод и тьма, хотя под одеялом было тепло. Рассвет еще не настал. Иногда ей снился сир Илин Пейн, и она просыпалась с колотящимся сердцем, но на этот раз она видела во сне дом.

В Гнезде она не дома. Этот замок не больше крепости Мейегора, и его белые стены выходят на гору, по которой неверная дорога вьется мимо Небесного, Снежного и Каменного замков к Воротам Луны на дне долины. Здесь негде гулять и почти нечего делать. Старые слуги говорят, что эти чертоги звенели от смеха, когда ее отец и Роберт Баратеон воспитывались здесь у Джона Аррена, но те дни давно миновали. Слуг у тетушки мало, и гостей не часто пропускают в Ворота Луны. Одиночество Сансы, если не считать пожилой горничной, скрашивает только лорд Роберт, восьмилетний мальчик, которому больше трех не дашь.

И Мариллон, вечный Мариллон. Играя для них за ужином, молодой певец часто обращается как будто к ней одной. Тетушка этим очень недовольна. Леди Лиза души не чает в Мариллоне и уже прогнала двух служанок и одного пажа за то, что они дурно говорили о нем.

Тетя не менее одинока, чем Санса. Ее новый муж проводит больше времени у подножия горы, чем на ее вершине. Вот и теперь он поехал к Корбреям, и уже четыре дня, как его нет. Из обрывков подслушанных разговоров Санса знала, что знаменосцы Джона Аррена возмущены браком Лизы и не желают признавать Петира лордом-протектором Долины. Старшая ветвь Ройсов открыто выражает недовольство тем, что Лиза не оказала военной помощи Роббу, а Уэйнвуды, Редфорты, Бельморы и Темплтоны поддерживают Ройсов. Горные кланы беспокойны, и старый лорд Хантер умер столь внезапно, что два его младших сына обвинили старшего в убийстве отца. Худших бедствий войны Долина Аррен избежала, но она далеко не тот мирный уголок, каким изображает ее леди Лиза.

Санса поняла, что с такой сумятицей в мыслях ей больше не уснуть. Нехотя откинув одеяло, она подошла к окну и открыла ставни.

На Орлиное Гнездо падал снег.

Снежинки опускались с небес мягко и безмолвно, как воспоминания. Не от этого ли она проснулась? Снег уже засыпал сад, укрыл траву, запорошил кусты, статуи и ветви деревьев. Это зрелище вернуло Сансу в давние холодные ночи и в долгое лето ее детства.

В последний раз она видела снег, когда уезжала из Винтерфелла. Тогда он был не таким густым и таял на волосах обнявшего ее Робба, а снежок, который Санса хотела слепить, рассыпался у нее в руках. Санса с болью вспоминала, как счастлива она была в то утро. Халлен подсадил ее на коня, и она в пляске снежных хлопьев отправилась смотреть мир. Ей казалось, что ее песня только начинается, а на деле она подходила к концу.

Санса, оставив ставни открытыми, стала одеваться. Она знала, что на дворе будет холодно, хотя башни, окружавшие сад, защищали его от горных ветров. Она надела шелковые панталоны, полотняную сорочку, теплое платье из мягкой голубой шерсти, две пары чулок, сапожки со шнуровкой до колен, толстые кожаные перчатки и меховой плащ из белой лисы.

Снег летел в окно, и служанка, не просыпаясь, поплотнее закуталась в одеяло. Санса открыла дверь и спустилась по лестнице. В саду было так красиво, что она затаила дыхание, опасаясь нарушить эту безупречную красоту. Снег падал все так же тихо, укрывая землю. Из мира исчезли все краски, кроме белой, черной и серой. Белый снег, белые башни и статуи, черные тени и деревья, серое небо сверху. Чистый мир. Ей в нем не место.

Но Санса все-таки вышла, беззвучно погрузившись в снег по щиколотки. Она двигалась мимо замерзших кустов и темных деревьев будто во сне. Снежинки касались ее лица, как поцелуи влюбленного, и таяли на щеках. На середине сада, у разбитой, наполовину ушедшей в землю статуи плачущей женщины, она подняла лицо к небу и закрыла глаза. Снег оседал на ее ресницах, таял на губах. Это был вкус Винтерфелла, вкус невинности, вкус мечты.

Открыв глаза вновь, Санса увидела, что стоит на коленях. Она не помнила, как это произошло. Небо как будто стало чуть светлее. Рассвет. Еще один новый день — а она молится о том, чтобы вернулись старые. Вот только кому молиться? Она знала, что этот сад когда-то предназначался под богорощу, но ни одно чардрево не прижилось на тонкой, каменистой почве. Богороща без богов, пустая, как душа Сансы.

Она зачерпнула пригоршню снега и смяла ее в руке. Снег, тяжелый и мокрый, хорошо лепился. Санса начала лепить снежки, стараясь придать им безупречно круглую форму. Она помнила летний снег в Винтерфелле, когда Арья с Браном подстерегли ее при выходе из замка и закидали снежками. Бран засел на крыше мостика, вне досягаемости, но за Арьей Санса гналась через всю конюшню и вокруг кухни, пока они обе совсем не выдохлись. Она бы догнала Арью, но поскользнулась на льду и упала. Сестра вернулась посмотреть, не ушиблась ли она. Увидев, что все в порядке, Арья залепила ей в лицо еще одним снежком, но Санса схватила ее за ногу, повалила и возила головой по снегу, пока их со смехом не растащил Джори.

На что ей снежки теперь? Санса оглядела свой грустный маленький арсенал. Не в кого их бросать. Она выронила тот, который лепила. Можно, правда, сделать снеговика. Или даже…

Она скатала три снежка вместе и придала получившемуся кому форму цилиндра. Поставив его торчком, она проделала пальцем окна. Осталось слепить зубцы на верхушке — и получилась башня. Теперь нужны стены и главное здание замка. Санса принялась за работу.

Снег падал, а замок рос. В нем было уже две стены высотой по щиколотку — внутренняя выше наружной. Были башни и башенки, дома и лестницы, круглая кухня и квадратная оружейная, конюшни вдоль западной стены. Когда Санса начинала, это был просто замок, но теперь она поняла, что это Винтерфелл. Веточки, найденные под снегом, превратились в деревья богорощи, кусочки коры — в кладбищенские надгробия. Ее перчатки и сапожки обросли снеговой броней, руки покалывало от холода, ноги промокли насквозь, но она не обращала на это внимания. Замок был важнее. Кое-что ей было трудно вспомнить, но остальное вспоминалось легко, как будто она только вчера это видела: Библиотечная башня с крутой наружной лестницей, караульная, два огромных бастиона с аркой между ними, с зубцами поверху…

А снег все шел, наметая сугробы вокруг нее и воздвигаемых ею зданий. Работая над заостренной крышей Великого Чертога, она услышала чей-то голос и увидела, что горничная зовет ее из окна. Все ли у миледи хорошо? Не хочет ли она позавтракать? Санса потрясла головой и приделала на крышу трубу.

Рассвет прокрался в ее сад, словно вор. Небо посветлело еще больше, а деревья и кусты стали темно-зелеными под снежным покровом. Слуги порой выходили и смотрели на нее, но она не обращала на них внимания, и они возвращались в тепло. Леди Лиза тоже некоторое время наблюдала за ней с балкона, завернувшись в синий бархатный халат с лисьей оторочкой, но вскоре ушла. Тощий мейстер Колемон выглядывал с вороньей вышки, ежась от холода.

Плохо, что мосты у нее все время рушились. Один крытый мостик соединял оружейную с главным чертогом, а другой вел с четвертого этажа колокольной башни на второй этаж вороньей вышки, но они не желали держаться, как она ни старалась. Когда они обвалились в третий раз, она громко выбранилась и с досадой плюхнулась в снег.

— Облепи снегом палочку, Санса.

Она не знала, давно ли он следит за ней и когда он успел вернуться из Долины.

— Палочку?

— Думаю, это укрепит их, — сказал Петир. — Вы разрешите мне войти в ваш замок, миледи?

— Но только… — встревожилась Санса.

— Поосторожнее? — улыбнулся он. — Винтерфелл видывал более свирепых врагов, чем я. Ведь это Винтерфелл, не так ли?

— Да, — призналась Санса.

Петир прошел вдоль наружной стены.

— Он мне снился в те годы, когда Кет уехала на север с Эддардом Старком. В моих снах там всегда было темно и холодно.

— Нет, там всегда было тепло, даже когда снег шел. В стенах были проложены трубы, по которым бежала вода из горячих источников, а в теплице стояла жара, как летом. — Санса поднялась над своим белым замком. — Не знаю, как мне сделать стеклянную кровлю для теплицы.

Мизинец погладил голый подбородок — Лиза попросила его сбрить бородку.

— Стекло ведь вставляется в рамы, верно? Используйте прутики. Положите их крест-накрест и свяжите вместе корой. Сейчас покажу как. — Он принялся собирать веточки и прутики, стряхивая с них снег. Потом он переступил через обе стены и присел на корточки посреди двора. Санса придвинулась, чтобы посмотреть, что он делает. Своими ловкими руками он мигом смастерил из прутиков решетку, очень похожую на застекленную крышу.

— Стекло, конечно, придется себе вообразить.

— Точ-в-точь как надо, — сказала Санса.

— И это тоже. — Он коснулся ее лица.

— Что? — не поняла она.

— Ваша улыбка, миледи. Хотите, еще раму сделаю?

— Если вам не трудно.

— Ничто не может доставить мне большего удовольствия.

Она возвела стены теплицы, Мизинец пристроил сверху крышу, а после он помог ей продолжить стены и выстроить казарму. Облепленные снегом палочки-мосты держались хорошо, как он и обещал. Первая Твердыня представляла собой простую круглую башню, но с горгульями на ее вершине у Сансы опять вышла заминка. Петир и тут пришел на помощь.

— В вашем замке выпал снег, миледи, — заметил он. — Как выглядят горгульи, покрытые снегом?

Санса зажмурила глаза, припоминая.

— Просто как снежные холмики.

— Вот-вот. Горгулий лепить трудно, а холмики легко. — Так и вышло.

С Горелой башней оказалось еще проще. Они вместе возвели высокую башню, стоя рядом на коленях, а потом Санса проломила ее верхушку. Набранную при этом горсть снега она кинула в Петира. Снег попал ему за шиворот, и он заверещал.

— Это не по-рыцарски, миледи.

— А привозить меня сюда, когда вы клялись доставить меня домой, — это по-рыцарски?

Любопытно, откуда она набралась мужества говорить с ним так откровенно? «От Винтерфелла, — решила Санса. — Его стены делают меня сильнее».

Его лицо стало серьезным.

— Да, в этом я вас обманул… и еще кое в чем.

— В чем же?

— Я сказал, что для меня нет большего удовольствия, чем помогать вам строить ваш замок. Боюсь, я и тут солгал. Есть нечто еще более приятное. — Он сделал шаг к Сансе. — Вот это.

Не успела Санса отпрянуть, как он обнял ее и стал целовать. Она делала слабые попытки вырваться, но он только крепче прижимал ее к себе. Его губы, прижатые к ее рту, не давали ей сказать ни слова. От него пахло мятой. На мгновение Санса уступила ему, но тут же отвернулась и наконец освободилась из его рук.

— Что вы делаете?

— Целую снежную деву, — поправив плащ, сказал Петир.

— Вы ее должны целовать. — Санса бросила взгляд на опустевший балкон Лизы. — Вашу леди-жену.

— Это самое я и делаю. Лизе не на что жаловаться. Жаль, что вы себя не видите, миледи. Вся в снегу, словно медвежонок, но щеки пылают, и вы едва переводите дух. Давно ли вы здесь? Совсем замерзли, должно быть. Позвольте согреть вас, Санса. Снимите перчатки и дайте мне ваши руки.

— Нет. — Петир сейчас очень походил на Мариллона в ту свадебную ночь, но теперь Лотор Брюн не явится ей на помощь. Сир Лотор — человек Петира. — Вы не должны меня целовать. Я могла бы быть вашей дочерью…

— Да, могла бы, — с грустной улыбкой признал он. — Но этого не случилось. Вы дочь Эддарда Старка и Кет. И вы еще красивее, чем была ваша мать в таком же возрасте.

— Петир, прошу вас, — слабо вымолвила она. — Прошу…

— Замок! — воскликнул вдруг тонкий ребячий голос, и Мизинец отвернулся от Сансы.

— Лорд Роберт, — сказал он с легким поклоном, — почему вы не надели рукавичек?

— Это вы построили снежный замок, лорд Мизинец?

— Большей частью это работа Алейны, милорд.

— Я хотела, чтобы он походил на Винтерфелл, — сказала Санса.

— Винтерфелл? — Роберт был мал для своих восьми лет, очень худ, с пятнистой кожей и вечно слезящимися глазами. Под мышкой он держал обшарпанную тряпичную куклу, с которой никогда не расставался.

— Винтерфелл — это усадьба дома Старков, — объяснила Санса своему будущему мужу. — Великая твердыня Севера.

— Подумаешь, твердыня. — Мальчик стал на коленки перед воротами. — Сейчас придет великан и сломает ее. — Он поставил свою куклу в снег. — Топ-топ, я великан! Открывайте ворота, не то я их разнесу, хо-хо! — Двигая куклу, он сшиб караульную башню над воротами, а потом еще одну.

Этого Санса не могла вынести.

— Роберт, ну-ка перестань. — Но мальчик, орудуя кукольной ногой, уже сломал стену. Санса хотела поймать его за руку, но вместо этого схватилась за куклу. Ветхая ткань затрещала, и голова куклы осталась у нее в руке, а набивка из тряпок посыпалась на снег.

У лорда Роберта задрожали губы.

— Ты его убиииииила, — завыл он. Его затрясло, и он повалился прямо на замок, судорожно дергая руками и ногами. Белые башни и снежные мосты рушились. Санса окаменела от ужаса, но Петир схватил мальчика за руки и стал громко звать мейстера.

Стражники и служанки, сбежавшись со всех сторон, помогли ему держать мальчика. Вскоре подоспел и мейстер Колемон. Падучая болезнь Роберта Аррена обитателям Гнезда была не в новинку, и леди Лиза приучила всех бросаться опрометью на первый же крик мальчика. Мейстер, придерживая голову маленького лорда и шепча успокаивающие слова, дал ему выпить полчаши сонного вина. Припадок понемногу стал утихать, и у мальчика только слегка подрагивали руки.

— Отнесите его ко мне, — приказал Колемон стражникам. — Пиявки помогут ему успокоиться.

— Это все из-за меня. — Санса показала мейстеру кукольную голову. — Я нечаянно порвала его куклу.

— Милорд ломал ее замок, — вставил Петир.

— Это не я ломал, — с рыданиями пролепетал мальчик. — Это великан. А она его убила! Ненавижу ее! Она незаконная дочка! Не хочу, чтобы мне пиявки ставили!

— Надо сделать вашу кровь пожиже, милорд, — сказал мейстер. — Дурная кровь заставляет вас гневаться, а гнев вызывает припадки. Пойдемте.

Мальчика унесли. «Мой лорд-муж», — сказала себе Санса, созерцая руины Винтерфелла. Снег перестал, и на дворе похолодало. А вдруг лорда Роберта и на свадьбе трясучка схватит? Джоффри по крайне мере был здоров. Безумная ярость охватила ее. Санса схватила ветку и принялась молотить оторванную кукольную голову, а потом затолкала ее в снег на месте разрушенной караульной башни. Слуги пришли в ужас, но Мизинец только посмеялся.

— Если верить сказкам, это не первый великан, сложивший голову у стен Винтерфелла.

— Это всего лишь сказки, — ответила Санса и ушла.

У себя в спальне она сняла плащ и мокрые сапожки и села у огня. Она не сомневалась, что ее заставят держать ответ за припадок лорда Роберта. Может быть, тетя Лиза ее прогонит. Леди Аррен быстро избавляется от людей, которыми она недовольна, особенно от тех, кто, по ее мнению, недостаточно хорошо обращается с ее сыном.

Санса встретила бы изгнание с радостью. В Воротах Луны места куда больше, чем в Гнезде, и жить там намного веселее. Лорд Нестор Ройс с виду суров, но в замке хозяйничает его дочь Миранда, слывущая большой забавницей. Даже мнимое незаконное происхождение Сансы там, внизу, не будет иметь особого значения. У лорда Нестора служит одна из побочных дочерей короля Роберта, и говорят, что они с леди Мирандой дружны, как сестры.

«Скажу тете, что не хочу выходить за Роберта», — решила Санса. Даже верховный септон не вправе объявить женщину чьей-то женой, если она отказывается произнести свой обет. Она не нищенка, что бы там тетка ни говорила. Ей тринадцать, она взрослая замужняя женщина и наследница Винтерфелла. Санса порой жалела своего маленького кузена, но становиться его женой ей вовсе не хотелось. Лучше уж Тирион, чем Роберт. Если тетя Лиза узнает об этом, она уж верно ее прогонит… и она избавится от капризов, трясучки и слезящихся глаз Роберта, от липких взглядов Мариллона и поцелуев Петира. Она скажет тете все. Все как есть.

Леди Лиза послала за ней только к вечеру. Санса весь день копила мужество, но как только у ее двери появился Мариллон, все ее сомнения вернулись.

— Леди Лиза требует вас в Высокий Чертог. — Певец раздевал ее глазами, но к этому Санса уже привыкла.

Он хорош собой, с этим не поспоришь: по-мальчишески стройный, с гладкой кожей, песочными волосами и чарующей улыбкой. Но в Долине его ненавидят все, кроме тетки и маленького лорда Роберта. Судя по разговорам слуг, Санса не первая девушка, к которой он пристает, только у других не было Лотора Брюна, чтобы защитить их, а жалоб на него леди Лиза слушать не желает. Певец стал ее любимцем сразу, как появился в Гнезде. Он каждый вечер пел колыбельные лорду Роберту и высмеивал в своих куплетах поклонников леди Лизы. Тетушка роскошно одевает его и дарит ему то золотой браслет, то пояс с лунными камнями, то хорошего коня. Она отдала ему даже любимого сокола своего покойного мужа. Поэтому Мариллон неизменно учтив с леди Лизой и держится чрезвычайно нагло со всеми остальными.

— Благодарю, — холодно сказала ему Санса. — Я знаю дорогу.

— Я должен сопроводить вас, миледи.

Сопроводить? Сансе не понравилось это слово.

— Разве вы стражник? — Мизинец сместил здешнего капитана стражи и назначил на его место Лотора Брюна.

— А вы разве под стражей содержитесь? — небрежно бросил Мариллон. — Я сейчас сочиняю новую песню, столь сладостную и печальную, что она растопит даже ваше ледяное сердце. Я назову ее «Роза у дороги». Это песня о незаконнорожденной девушке, такой прекрасной, что она чарует каждого мужчину, который взглянет на нее.

«Я Старк из Витерфелла», — хотелось сказать Сансе, однако она молча, сопровождаемая им, спустилась с башни и перешла через мост. С самого ее приезда в Гнездо Высокий Чертог был закрыт. Зачем тетушке вздумалось отпирать его? Обыкновенно леди Лиза сидела в своей уютной горнице или в теплой приемной лорда Аррена, выходящей на водопад.

Двое гвардейцев в небесно-голубых плащах стояли с копьями по обе стороны резных дверей Высокого Чертога.

— Никто не должен входить сюда, пока Алейна будет беседовать с леди Лизой, — сказал им Мариллон.

— Будет исполнено. — Гвардейцы пропустили их и тут же скрестили копья. Мариллон закрыл за собой двери и запер их изнутри третьим копьем, длиннее и толще, чем у стражников. Сансе почему-то стало не по себе.

— Зачем вы это сделали?

— Миледи ждет вас.

Санса нерешительно огляделась. Леди Лиза сидела одна на возвышении, на резном, с высокой спинкой стуле из чардрева. Справа стоял второй стул, выше, чем у нее, с голубыми подушками на сиденье, но лорд Роберт, которому он принадлежал, отсутствовал. Санса надеялась, что мальчику лучше, но не хотела спрашивать о нем Мариллона.

Санса прошла по голубой шелковой дорожке между тонких, как копья, колонн. Пол и стены Высокого Чертога были выложены молочно-белым мрамором с голубыми прожилками. Бледный дневной свет проходил сквозь узкие закругленные окна в восточной стене. Факелы, вставленные в гнезда между окнами, оставались пока незажженными. Ковер глушил шаги Сансы, за стенами уныло свистел холодный ветер.

Среди такого обилия белого мрамора даже солнечный свет казался холодным… но не столь холодным, как тетя Лиза. Она облачилась в платье из кремового бархата и ожерелье из сапфиров и лунных камней. Толстую золотисто-рыжую косу она перекинула через плечо. Она смотрела сверху вниз на идущую к ней племянницу, и лицо ее под слоем краски и пудры было красным и одутловатым. Позади нее висело огромное знамя — луна и сокол дома Арренов, кремовые на голубом.

Санса, дойдя до помоста, присела.

— Вы посылали за мной, миледи. — К свисту ветра примешивались тихие аккорды, которые брал Мариллон на том конце зала.

— Я все видела, — сказала леди Лиза.

Санса разгладила юбку.

— Надеюсь, лорду Роберту стало лучше? Я не хотела рвать его куклу. Он стал ломать мой снежный замок, и я…

— Нечего разыгрывать передо мной скромницу. Я говорю не о кукле Роберта. Я видела, как ты целовалась.

В Высоком Чертоге как будто сразу похолодало. Его пол, стены и колонны казались сделанными изо льда.

— Это он меня целовал.

— А с чего ему вздумалось это делать? — раздула ноздри Лиза. — У него есть любящая жена — взрослая женщина, не какая-нибудь девчонка. Такие, как ты, ему и даром не надобны. Признайся, что ты сама к нему приставала — ведь так?

— Это неправда, — сказала, попятившись назад, Санса.

— Куда это ты? Боишься? За столь дурное поведение следует наказывать, но я не буду сурова с тобой. У Роберта есть мальчик для порки, как это заведено в Вольных Городах. Здоровье моего сына не допускает телесных наказаний. Вместо тебя тоже высекут какую-нибудь простолюдинку, но сначала ты должна сознаться в том, что совершила. Лжи я не потерплю, Алейна.

— Я строила снежный замок, и лорд Петир стал помогать мне, а потом поцеловал меня. Вот и все, что вы видели.

— Ты в самом деле столь бесчестна или принимаешь меня за дуру? — резко осведомилась тетка. — Да, так оно и есть — ты думаешь, что я непроходимая дура. Думаешь, что можешь получить любого мужчину, оттого что ты молода и красива. Я хорошо вижу, какие взгляды ты бросаешь на Мариллона. Мне известно все, что происходит в Гнезде, юная леди, а такие, как ты, мне и раньше встречались. Но ты ошибаешься, думая завоевать Петира с помощью больших глаз и бесстыдных улыбочек. Он мой. — Лиза поднялась с места. — Они все пытались отнять его у меня. Мой лорд-отец, мой муж, твоя мать… Кейтилин больше всех старалась. Ей тоже нравилось целовать моего Петира, еще как нравилось.

Санса отступила еще на шаг.

— Матери это нравилось?

— Да, твоей матери, твоей ненаглядной матушке, моей милой сестрице Кейтилин. Нечего прикидываться невинной, злая маленькая лгунья. В Риверране она обращалась с Петиром, как с игрушкой. Завлекала его улыбками, и нежными словами, и бесстыдными взглядами, а по ночам обрекала на муки.

— Неправда. — Она умерла, хотелось крикнуть Сансе. Она была твоей сестрой, и ее больше нет в живых. — Не делала она этого.

— Откуда тебе знать? Разве ты там была? — Лиза, шурша юбками, сошла с помоста. — Разве ты была при том, как лорд Бракен и лорд Блэквуд приехали присягать на верность моему отцу? Певец лорда Бракена играл нам, и Кейтилин протанцевала с Петиром шесть раз — целых шесть, я считала! Лорды начали спорить, и отец увел их в приемную палату, поэтому нам никто не мешал. Эдмар, совсем еще мальчишка, напился вдрызг, а Петир хотел поцеловать Кейтилин, да только она ему не позволила. Она посмеялась над ним. Он так расстроился, что сердце разрывалось смотреть, и тоже напился до того, что свалился под стол. Дядя Бринден отнес его в постель, чтобы отец не видел его пьяным. Но ты этого не помнишь, верно? Так или нет?

Что она — тоже пьяна или безумна?

— Я тогда еще не родилась, миледи.

— Верно, не родилась, поэтому не перечь мне и не говори, что правда, а что нет. Ты его целовала!

— Это он целовал меня, — не уступала Санса. — Я не хотела…

— Молчи. Я не разрешала тебе говорить. Ты соблазняла его, в точности как твоя мать тогда в Риверране своими улыбками и танцами. Думаешь, я забыла? В ту самую ночь я прокралась к нему в постель, чтобы утешить его. Он сделал мне больно, но это была сладкая боль. Потом он сказал, что любит меня, назвав меня Кет, и тут же уснул опять. Но я все равно оставалась с ним до рассвета. Твоя мать не заслуживала такой любви. Она даже в знаке своего отличия отказала ему, когда он дрался с Брандоном Старком. Я-то отдала бы ему все, что угодно. Это самое я и сделала, и теперь он мой. Не сестрин и не твой.

Решимость Сансы увяла под натиском тетки. Лиза пугала ее не меньше, чем королева Серсея.

— Конечно же, он ваш, миледи, — как можно мягче и покорнее сказала она. — Могу я теперь уйти, с вашего разрешения?

— Нет. Не можешь. — От тетки пахло вином. — Не будь ты тем, кто ты есть, я попросту прогнала бы тебя. Отправила бы к лорду Нестору в Ворота Луны или обратно в Персты. Как бы тебе понравилось жить на этом унылом берегу, среди грязного мужичья и овечьего помета? Именно такую участь мой отец уготовил Петиру. Все думали, что он сделал это из-за того глупого поединка с Брандоном Старком, но причина была в другом. Отец сказал, чтобы я благодарила богов за то, что такой знатный лорд, как Джон Аррен, соглашается взять меня испорченной, но я-то знала, что он идет на это из-за мечей. Мне поневоле пришлось выйти за Джона, иначе отец выгнал бы меня из дома, как выгнал своего брата, но суженым моим был Петир. Я рассказываю тебе все это, чтобы ты поняла, как мы любили друг друга, как долго страдали и мечтали друг о друге. Вместе мы зачали ребенка, нашего чудесного ребеночка. — Лиза прижала руки к животу, как будто ребенок до сих пор лежал там. — Когда его отняли у меня, я поклялась, что больше такого не допущу. Джон хотел отправить моего милого Роберта на Драконий Камень, а этот пьянчуга-король — отдать его Серсее Ланнистер, но я им не позволила… и Петира у меня отнять тоже не позволю. Слышишь ты меня, Алейна, Санса или как тебя там? Слышишь, что я говорю?

— Слышу. Клянусь, я никогда больше не буду целовать его и… и соблазнять. — Санса полагала, что тетке хочется услышать именно это.

— Вот ты и созналась! Я так и думала, что это ты. Ты так же распутна, как и твоя мать. — Лиза схватила Сансу за руку. — Пойдем-ка со мной: я хочу показать тебе кое-что.

— Вы делаете мне больно, — съежилась Санса. — Прошу вас, тетя Лиза, я ни в чем не виновата, клянусь.

— Мариллон! — крикнула тетка, глухая к ее мольбе. — Ты мне нужен!

Певец тут же прибежал на ее зов.

— Миледи?

— Сыграй нам песню «Правда и ложь».

Пальцы Мариллона забегали по струнам.

— «Лорд из замка уехал дождливым днем, хей-нонни, хей-нонни-хей…»

Лиза тянула Сансу за руку, и той поневоле приходилось идти, чтобы удержаться на ногах. Между двумя колоннами в мраморной стене виднелась белая, выточенная из чардрева дверь. Три тяжелых бронзовых засова удерживали ее закрытой, но Санса видела, что за ней бушует ветер. Заметив врезанный в дерево полумесяц, она уперлась ногами в пол.

— Лунная Дверь! Зачем вы ведете меня к Лунной Двери?

— Теперь ты пищишь, как мышка, зато в саду была куда как смела! Там, на снегу!

— «А леди его села шить под окном, — пел Мариллон. — Хей-нонни, хей-нонни, хей-ннони-хей».

— Открой дверь, — приказала Лиза. — Открывай, не то я кликну стражу. — Она толкнула Сансу вперед. — Твоя мать по крайней мере была храброй. Сними засовы.

«Если я послушаюсь, она отпустит меня», — подумала Санса и вынула из скоб первый засов. За ним звякнули о мраморный пол второй и третий. Едва Санса притронулась к щеколде, тяжелая дверь отворилась вовнутрь, со стуком ударив в стену. Снег ворвался в проем вместе с ветром, и Сансу пробрала дрожь. Она попыталась отойти, но стоявшая сзади тетка схватила ее одной рукой за талию, а другой уперлась ей в спину, толкая Сансу к открытой двери.

Кроме белого неба и снежных хлопьев, за дверью не было ничего.

— Посмотри вниз, — велела Лиза. — Посмотри вниз, говорят тебе.

Санса хотела вырваться, но пальцы тетки впились в нее, как клещи. Лиза толкнула племянницу еще ближе к двери, и Санса закричала. Ее левая нога скользнула по наметенному внутрь снегу. Снаружи был только воздух, и в шестистах футах ниже вилась по склону горы дорога в замок.

— Не надо! — крикнула Санса. — Мне страшно! — Мариллон позади пел, бренча на арфе:

— «Хей-нонни, хей-нонни, хей-нонни-хей».

— Хочешь, чтобы я разрешила тебе уйти? Этого ты хочешь?

— Нет. — Санса всеми силами подалась назад, но тетка не сдвинулась с места. — Не сюда. Прошу вас. — Она шарила по дверному косяку, но зацепиться было не за что. Ноги скользили по мокрому мрамору. Лиза неумолимо толкала ее вперед, и весила тетка на три стоуна больше, чем племянница.

— «Тут леди на сено легла нагишом», — пел Мариллон.

Санса рванулась вбок, обезумев от страха, и одна ее нога ушла в пустоту.

— «Хей-нонни, хей-нонни, хей-нонни-хей».

Ветер задрал ей юбки и впился холодными зубами в голые ноги. На щеках таяли снежинки. Санса, отчаянно размахивая руками, ухватилась за толстую теткину косу.

— Пусти меня! Пусти! — завопила Лиза. Она балансировала на самом краю. Где-то далеко стражники дубасили копьями в дверь, требуя, чтобы их впустили. Мариллон оборвал свою песню.

— Лиза! Что это значит?! — донеслось до Сансы сквозь плач, визг и тяжелое дыхание. Гулкое эхо чьих-то шагов раздалось в чертоге. — Да отойди же оттуда! Лиза, что ты делаешь? — Стражники по-прежнему долбили в дверь. Мизинец прошел через другую — через дверь лордов за помостом.

Лиза повернулась, немного ослабив хватку, и Санса сумела вырваться. Она упала на колени, и тут Петир увидел ее. Он замер на месте.

— Алейна! В чем дело?

— В ней. — Лиза схватила Сансу за волосы. — В ней все дело. Она с тобой целовалась.

— Скажите ей, — взмолилась Санса. — Скажите, что мы просто строили замок…

— Молчать! — взвизгнула тетка. — Я тебе слова не давала. Плевать я хотела на твой замок.

— Она еще дитя, Лиза. Дочь Кет. Что ты творишь, скажи на милость?

— Я хотела выдать ее за Роберта! Она неблагодарная. Развратная. Ты не ее, чтобы тебя целовать. Не ее! Я собиралась проучить ее, вот и все.

— Понятно. — Петир погладил подбородок. — По-моему, она уже все поняла, — правда, Алейна?

— Да, — прорыдала Санса. — Я поняла.

— Не хочу, чтобы она здесь оставалась. — Глаза тетки блестели от слез. — Зачем ты привез ее в Долину, Петир? Ей здесь не место. Не место.

— Ну так отошлем ее назад. В Королевскую Гавань, если хочешь. — Петир сделал шаг в их сторону. — А теперь отпусти ее, и отойдите обе от двери.

— НЕТ! — Лиза еще крепче вцепилась Сансе в волосы. Их юбки шумно хлопали на ветру. — Не может быть, чтобы ты хотел ее. Она глупая, пустоголовая девчонка. Она не любит тебя так, как я. Я тебя всегда любила. Я доказала это, разве не так? — Слезы струились по ее отекшему красному лицу. — Я подарила тебе свою невинность. И сына бы подарила, но они убили его лунным чаем, ромашкой, пижмой и мятой, с ложкой меда и капелькой блоховника. Я не знала — я просто выпила то, что дал мне отец…

— Все это в прошлом, Лиза. Лорд Хостер умер, и его старый мейстер тоже. — Мизинец подошел чуть поближе. — Ты снова пила? Напрасно ты говоришь так много. Мы ведь не хотим, чтобы Алейна знала больше, чем ей полагается? Или Мариллон?

— Кет тебе никогда ничего не давала, — не слушая его, продолжала Лиза. — Я устроила тебя на твою первую должность, я заставила Джона взять тебя ко двору, чтобы ты был рядом. Ты говорил, что никогда этого не забудешь.

— Я не забыл. Теперь мы вместе, как ты всегда хотела, как мы замышляли. Отпусти Сансу.

— Нет! Я видела, как вы целовались на снегу. Она такая же, как ее мать. Кейтилин целовалась с тобой в богороще, да только не всерьез — ты не был ей нужен. А ты любил ее больше, чем меня-а-а-а!

— Нет, любимая. — Петир сделал еще шаг. — Ты же видишь — я здесь. — Он протянул ей руку. — Ты плачешь напрасно.

— Напра-а-асно, — рыдала она. — Ты и в Королевской Гавани то же самое говорил. Добавь слезы Джону в вино, сказал ты, и я это сделала. Ради Роберта и ради нас! И написала Кейтилин, что моего лорда-мужа убили Ланнистеры, как ты мне велел. Как умно… ты всегда был умен, я и отцу говорила, что Петир взлетит высоко, что он хороший и что я ношу его ребенка… Зачем ты целовал ее? Зачем? Мы соединились наконец после стольких лет, а ты целуешь ее-е!

— Лиза, — вздохнул Петир, — тебе следовало бы больше доверять мне после всех бурь, что мы пережили. Клянусь, что больше не отойду от тебя, пока мы оба живы.

— Правда? — рыдая, спросила она. — Нет, правда?

— Правда. Отпусти девочку и поцелуй меня.

Лиза бросилась в объятия Мизинца, а Санса на четвереньках отползла от Лунной Двери и ухватилась за ближнюю колонну. Сердце болезненно билось. В волосы набился снег, правый башмак отсутствовал — должно быть, упал вниз. Санса, содрогнувшись, еще крепче обхватила колонну.

Мизинец дал Лизе выплакаться у него на груди и легонько поцеловал ее.

— Милая моя, глупая ревнивая женушка. Ты же знаешь: я всю жизнь любил только одну женщину.

— Одну? — с дрожащей улыбкой повторила Лиза. — Ты клянешься, Петир? Только одну?

— Да. Только Кет, — сказал он и толкнул ее.

Лиза отлетела назад, поскользнулась на мокром мраморе и вдруг пропала. Она даже крикнуть не успела — за дверью слышался только шум ветра.

— Вы… вы… — ужаснулся Мариллон.

Стражники молотили в дверь своими копьями. Петир поднял Сансу на ноги.

— Ты цела? Тогда беги открой стражникам. Быстрее: время терять нельзя. Певец убил мою леди-жену.

Эпилог

Дорога к Старым Камням делала два оборота вокруг холма, прежде чем достигнуть вершины. Ее состояние даже в хорошую погоду оставляло желать лучшего, а теперь она к тому же раскисла от ночного снегопада. Снег осенью в речных землях — это противоречит природе. Снег, правда, продержался только одну ночь и почти весь растаял, когда взошло солнце, однако Меррет счел его дурной приметой. Дожди, половодье, пожары и война лишили их двух урожаев и доброй части третьего, ранняя же зима грозила голодом всем речным землям. Да, голодать будут многие, а некоторые даже умрут. Меррет надеялся, что не войдет в их число, хотя с его удачей все может быть.

Нижние склоны холма под руинами замка заросли таким густым лесом, что в нем свободно могла укрыться целая сотня разбойников. Может быть, они все это время следят за ним. Меррет смотрел по сторонам, но не видел ничего, кроме дрока, крапивы, чертополоха и ежевики, растущих между соснами и серо-зелеными страж-деревьями. Толстые стволы перемежались хилым молодым дубняком, ясенями и вязами. Впрочем, если он не видит разбойников, это еще ничего не значит. Они умеют прятаться лучше, чем честные люди.

Меррет, по правде сказать, от души ненавидел леса, а разбойников не любил еще больше. «Они загубили мою жизнь», — жаловался он в подпитии. По мнению отца, он бывал в подпитии слишком часто и слишком при этом шумел. Что ж, это верно. В Близнецах надо хоть чем-то отличаться от других, иначе о тебе вовсе забудут, но репутация самого большого пьянчуги во всем замке ничего доброго ему не сулила. А ведь когда-то он надеялся стать самым славным рыцарем из всех, когда-либо державших копье. Боги лишили его этой надежды — так отчего бы ему не выпить время от времени? Это помогает от головной боли. Жена у него сварливая, отец его презирает, от детей никакой радости — чего же ради ему оставаться трезвым?

Теперь, однако, он был трезв. Он выпил пару рогов эля, когда завтракал, и маленькую чашу красного, когда пустился в путь, но это единственно ради того, чтобы в голове не стучало. Меррет чувствовал, как боль копится позади глаз — дай ей только случай, и в голове разбушуется настоящая буря. Тогда он только и мог, что лежать в темной комнате с влажной повязкой на глазах, кляня свою судьбу и безымянного разбойника, повинного во всем этом.

Даже мысль о недомогании вызвала у него тревогу. Сейчас он никак не может позволить себе болеть. Если он благополучно доставит Петира домой, вся его судьба переменится. Все, что нужно, — это доехать до вершины, встретиться с проклятыми головорезами в развалинах замка и уплатить выкуп. Проще некуда. Даже он тут ничего не сможет напортить… если только голова у него не разболится и даст ему усидеть на коне. К закату он должен прибыть на место встречи, а не валяться в слезах у обочины дороги. Меррет потер двумя пальцами висок. Еще один оборот вокруг холма, и он на месте. Когда пришло письмо и Меррет вызвался отвезти выкуп, отец прищурился и сказал: «Ты, Меррет?» И засмеялся в нос этим своим мерзким «хе-хе-хе». Пришлось чуть ли не на коленях ползать, чтобы ему доверили это треклятое золото.

В кустах у дороги что-то шевельнулось. Меррет натянул поводья и схватился за меч, но оказалось, что это всего лишь белка. Дурак, сказал он себе, вдвинув меч обратно в ножны. У разбойников хвостов нет. Седьмое пекло, Меррет, держи же себя в руках. Сердце у него колотилось, как у зеленого юнца в первом сражении. Это не Королевский лес, и ему предстоит встреча не с былым Братством, а всего только с жалкой шайкой лорда-молнии. На миг у него возникло искушение повернуть назад и доехать до ближайшего кабака. На это золото можно купить много эля — хватит, чтобы начисто забыть о Петире Прыще. Пусть его вешают, если охота, — сам виноват. Тот, кто бежит, высунув язык, за первой попавшейся шлюхой, ничего лучшего не заслуживает.

В висках уже начинало стучать — пока не сильно, но он знал, что скоро станет хуже. Меррет потер переносицу. Нет, он не вправе так дурно думать о Петире — ведь с ним самим случился такой же грех, когда он был в его возрасте. Меррет, правда, отделался только оспой, но все равно осуждать других ему не пристало. У шлюх есть свои достоинства, особенно когда у тебя рожа, как у Петира. Бедняга женат, но в жене-то все и горе. Мало того, что она вдвое старше Петира, она еще и с его братом Уолдером спит, если верить слухам. В Близнецах слухов всегда полным-полно, и далеко не все из них правдивы, но в этом случае Меррет склонен был поверить. Уолдер Черный всегда берет то, что хочет, будь это даже жена родного брата. С женой Эдвина он тоже спал, это всем известно, и Уолда Светлая иногда бегала к нему в постель, а кое-кто говорит даже, что с седьмой леди Фрей он был знаком куда лучше, чем ему полагалось. Неудивительно, что он отказывается жениться: зачем покупать корову, когда можно доить чужих?

Ругаясь про себя, Меррет ударил лошадь каблуками. Мысль о том, чтобы пропить золото, сильно соблазняла его — но если он вернется назад без Петира, ему лучше не возвращаться вовсе.

Лорду Уолдеру скоро стукнет девяносто два года. Он стал туг на ухо, почти ничего не видит, и подагра так его скрючила, что он передвигается только в носилках. Все его сыновья сходятся на том, что долго он не протянет. Когда же он умрет, начнутся перемены — и нельзя сказать, чтобы к лучшему. Отец сварлив и упрям, у него железная воля, а язык как осиное жало, но свое потомство он заботой не оставляет. Даже тех, в ком он разочаровался. Даже тех, кого не помнит по именам. Но как только его не станет…

Когда в наследниках ходил Стеврон, все обстояло по-другому. Старик натаскивал Стеврона добрых шестьдесят лет, вбивая ему в голову, что кровь — не водица. Но Стеврон умер, отправившись с Молодым Волком на запад — «от ожидания, не иначе», сострил Лотар Хромой, когда ворон принес весть о его кончине. А его сыновья и внуки — Фреи совсем другого пошиба. Теперь наследником стал сын Стеврона, сир Риман — тупоголовый, упрямый и жадный. А за Риманом следуют его сыновья, Эдвин и Уолдер Черный, которые будут еще почище. «К счастью, — сказал как-то Лотар, — друг дружку они ненавидят еще больше, чем нас».

Меррет не был уверен, что это к счастью, а Лотар, если на то пошло, еще опаснее, чем они оба. Перебить Старков на свадьбе Рослин приказал сам лорд Уолдер, но придумал это Лотар вместе с Русе Болтоном — вплоть до того, какие песни следует играть на пиру. За чашей вина с Лотаром очень весело, но Меррет не такой дурак, чтобы поворачиваться к нему спиной. В Близнецах быстро учишься доверять только родным братьям и сестрам, да и то с оглядкой.

По всей видимости, со смертью старика все его сыновья будут сами за себя, и дочери тоже. Новый лорд переправы, конечно, оставит в Близнецах некоторое количество дядюшек, племянников и кузенов — тех, кому он доверяет, а еще вернее, тех, кого сочтет для себя полезными — а остальных вышвырнет вон.

Это беспокоило Меррета больше, чем можно выразить словами. Меньше чем через три года ему минет сорок. Не те годы, чтобы начинать жизнь межевого рыцаря… если бы он даже был рыцарем, которым так и не стал. У него нет ни земель, ни собственного состояния. То, что на нем — вот и все его имущество, даже конь, на котором он едет, ему не принадлежит. Он недостаточно умен для мейстера, недостаточно благочестив для септона, недостаточно свиреп для наемника. Из всех даров боги наделили его только одним — происхождением, да и тут поскупились. Что толку быть сыном богатого и могущественного дома, если ты девятый сын? Если взять в расчет всех внуков и правнуков, Меррет скорее получит сан верховного септона, чем унаследует Близнецы.

Не везет ему. Никогда не везло. Он хорошо сложен, широк в плечах и груди, хотя ростом не слишком высок. За последние десять лет он сильно обрюзг, но в молодые годы почти не уступал сиру Хостину, своему старшему брату, который слыл самым большим силачом из всего потомства лорда Уолдера. Еще мальчишкой его отправили служить пажом к Кракехоллам, в семью его матери. Когда старый лорд Самнер сделал его оруженосцем, все полагали, что вскорости он станет сиром Мерретом, но разбойники из Королевского леса разрушили эту мечту. В то время как его собрат-оруженосец Джейме Ланнистер покрыл себя славой, Меррет сперва подцепил оспу от лагерной шлюхи, а после умудрился попасть в плен к женщине, разбойнице по прозвищу Белая Лань. Лорд Самнер выкупил его у разбойников, но в следующем же бою Меррет получил удар палицей, проломившей ему шлем, и две недели провалялся без памяти. Никто уже не чаял, что он выживет.

Меррет выжил, но его боевые дни остались позади. Даже самый легкий удар по голове вызывал у него режущую, доводившую до слез боль. Лорд Самнер мягко объяснил ему, что при таких обстоятельствах о рыцарской стезе нечего и думать, и его отправили обратно в Близнецы, где он стал жертвой ядовитых насмешек лорда Уолдера.

После этого все пошло еще хуже. Отец как-то выхлопотал ему хорошую партию и женил его на одной из дочерей лорда Дарри, когда Дарри были еще в милости у короля Эйериса. Но не успел Меррет лишить невинности молодую жену, как Эйерис лишился трона. Дарри в отличие от Фреев открыто поддерживали Таргариенов, что стоило им половины их земель, большей части состояния и почти всякой власти. Сама леди-жена горько разочаровала Меррета: несколько лет подряд она рожала одних только девочек. Три из них выжили, одна родилась мертвой, одна умерла в младенчестве, и лишь потом жена наконец разрешилась сыном. Старшая дочь выросла потаскухой, средняя обжорой. Когда Ами застали на конюшне сразу с тремя конюхами, Меррету пришлось выдать ее за жалкого межевого рыцаря. Хуже уж, кажется, и быть не могло — но тут сир Пейт решил завоевать себе славу, победив сира Григора Клигана, и овдовевшая Ами вернулась домой, к унынию своего отца и бурному восторгу всех конюхов замка.

Когда Русе Болтон выбрал в жены его Уолду в предпочтение ее более пригожим кузинам, Меррет возомнил было, что удача наконец обернулась к нему лицом: ведь союз с Болтоном много значил для дома Фреев. Но отец быстро поставил его на место. «Он ее выбрал потому, что она толстая, — сказал лорд Уолдер. — Не льсти себе мыслью, что Болтон жаждал иметь своим тестем Меррета Безмозглого. Твоя Уолда — корова, потому он на ней и женился, и не жди, что я скажу тебе за это спасибо. Мы могли бы добиться этого брака за вдвое меньшую цену, если бы твой поросеночек пореже работал ложкой».

Окончательное унижение Меррет испытал, когда Уолдер Хромой назначил ему его роль на свадьбе Рослин. «Мы все будем действовать сообразно нашим талантам, — сказал ему сводный брат. — У тебя, Меррет, будет одно-единственное дело, и надеюсь, что ты его не запорешь. Я хочу, чтобы ты напоил Большого Джона Амбера так, чтобы он на ногах стоять не мог, не то чтобы драться».

И даже с этим Меррет не справился. Вином, которое он влил в огромного северянина, можно было убить трех человек, но когда Рослин уложили в постель, Большой Джон сумел еще выхватить меч у первого напавшего на него человека и сломать ему руку. Понадобилось восемь других, чтобы заковать Амбера в цепи, причем двое из них были ранены, один убит, а бедный старый лис Леслин Хэй лишился половины уха. Опутанный по рукам и ногам, Большой Джон стал кусаться.

Меррет ненадолго остановился и закрыл глаза. Казалось, что в голове стучит тот проклятый барабан, в который били на свадьбе. Меррету стоило труда удержаться в седле. Надо ехать дальше, сказал он себе. Привезя назад Петира Прыща, он заслужит себе благосклонность сира Римана. Петир, может, и лопух, но он не так холоден, как Эдвин, и не так горяч, как Уолдер Черный. Он будет благодарен Меррету, а его отец поймет, что Меррет — человек преданный и надежный.

Но это произойдет лишь в том случае, если он доставит золото куда следует на закате. Меррет взглянул на небо. Он успеет как раз вовремя — надо только, чтобы руки не дрожали. Он отцепил от седла мех и хлебнул из него. Вино, густое и сладкое, почти черное, было чертовски приятным на вкус.

Крепостная стена Старых Камней некогда венчала вершину замка, как корона голову короля. Теперь она разрушилась до основания, и на ее месте виднелись лишь покрытые лишайником кучи камня. Меррет проехал вдоль бывшей стены до бывших ворот. Здесь камней было больше, и ему пришлось спешиться, чтобы провести через них коня. Солнце на западе скрылось за грядой облаков. Сорные травы внутри разрушенного замка доходили до пояса. Меррет пошатал меч в ножнах настороженно глядя вокруг, но никого не увидел. Может, он перепутал день? Он потер виски, но давление позади глаз от этого не уменьшилось. А, седьмое пекло…

Откуда-то из недр замка до него донеслась слабая музыка.

Меррета пробрала дрожь, несмотря на плащ. Он снова откупорил мех и выпил еще глоток. Вот сесть сейчас на коня, поехать в Старомест и пропить золото. Из сделок с разбойниками никогда ничего путного не выходит. Эта подлая сука Венда выжгла оленя у него на заднице, пока он был у нее в плену. Неудивительно, что жена его так презирает. Нет, он должен довести дело до конца. Петир Прыщ в один прекрасный день может стать лордом переправы. У Эдвина сыновей нет, у Черного Уолдера одни бастарды. Петир запомнит, кто приезжал выкупить его. Меррет глотнул еще раз, заткнул мех и повел коня через дрок, битые камни и тощие деревца на звуки музыки.

Палая листва устилала землю, как мертвые тела поле битвы. На выветренной каменной гробнице сидел человек в залатанном и выцветшем зеленом наряде, перебирая струны арфы. Меррет узнал эту тихую, печальную мелодию. «Призраки с Дженни танцуют в чертогах былых королей…»

— Слезь, — сказал Меррет. — Ты сидишь на короле.

— Старый Тристифер не возражает против моей тощей задницы. Наш Молот Правосудия давненько не слыхал новых песен. — Разбойник соскочил вниз. Тощий, лицо острое, лисье, зато рот до ушей. Жидкие каштановые волосы упали ему на лоб. Он отвел их свободной рукой и спросил: — Вы меня помните, милорд?

— Нет. А должен?

— Я играл на ее свадьбе, и неплохо играл. Пейт, за которого она вышла, был мой кузен. Мы в Семи Ручьях все родня. Это не помешало ему зажать деньгу, когда пришло время платить. Почему ваш лорд-отец больше не зовет меня играть в Близнецах? Я произвожу слишком мало шума на вкус его милости? Он, я слышал, любит громкую музыку.

— Золото привез? — спросил сзади другой голос, погрубее.

У Меррета пересохло в горле. Проклятые разбойники, вечно прячутся в кустах. Вот и в Королевском лесу было то же самое. Ты думаешь, что поймал пятерых, а тут откуда ни возьмись выскакивает еще десяток.

Обернувшись, он увидел вокруг себя всю шайку — от сморщенных старцев до пареньков моложе Петира, в домотканом рванье, вареной коже и разрозненных доспехах, снятых с мертвецов. Среди них была женщина, закутанная в плащ с капюшоном втрое шире себя. Меррет слишком растерялся, чтобы сосчитать их, но разбойников было не меньше дюжины, может быть, два десятка.

— Я задал тебе вопрос, — сказал здоровенный бородатый детина с кривыми зелеными зубами и сломанным носом, выше Меррета, но не с таким объемистым животом. Его голову покрывал полушлем, плечи — желтый заплатанный плащ. — Где наше золото?

— У меня в сумке. Сто золотых драконов. — Меррет прочистил горло. — Вы получите его, когда я увижу, что Петир…

Приземистый одноглазый разбойник, не дав ему договорить, залез в его седельную сумку и достал мешок. Меррет хотел помешать ему, но передумал. Разбойник развязал тесемки, достал монету и попробовал ее на зуб.

— Вкус подходящий. — Он взвесил мешок на ладони. — И вес тоже.

Они заберут золото, а Петира оставят себе, в панике подумал Меррет.

— Здесь весь выкуп, как вы просили. — Он вытер вспотевшие ладони о штаны. — Который из вас Берик Дондаррион? — Дондаррион был лордом до того, как стать разбойником — быть может, он еще не забыл, что такое честь.

— Да это я и есть, — сказал одноглазый.

— Врешь ты все, Джек, — сказал бородач в желтом плаще. — Нынче моя очередь быть лордом Бериком.

— А я, выходит, Торос? — засмеялся певец. — Как это ни грустно, милорд, но у лорда Берика есть дела в другом месте. Времена у нас смутные, и сражаться приходится то и дело. Но мы поступим с вами так же, как поступил бы он, можете не опасаться.

Меррет, однако, опасался как нельзя больше, и в голове у него стучало. Еще немного — и он заплачет.

— Вы получили свое золото — отдайте мне моего племянника, и мы уедем. — Петир на самом деле доводился ему внучатым племянником, но им об этом знать незачем.

— Он в богороще, — сказал человек в желтом плаще. — Мы проводим тебя к нему. Нотч, подержи его коня.

Меррет неохотно отдал уздечку — что ему еще оставалось?

— Мех, — неожиданно для себя сказал он. — Глоток вина, чтобы успокоить…

— Мы с такими, как ты, не пьем, — коротко ответил Желтый Плащ. — Ступай за мной.

Листья шуршали под ногами, и каждый шаг пронзал болью висок. Они шагали молча, и ветер налетал на них. При свете закатного солнца Меррет перебрался через замшелый холмик на месте главных чертогов замка. За холмиком начиналась богороща.

Петир Прыщ висел на дубу с петлей вокруг длинной тощей шеи. Выпученные глаза обвиняюще смотрели на Меррета с черного лица. Ты пришел слишком поздно, как будто говорили они. Но это неправда. Он не опоздал. Он приехал в назначенное время.

— Вы убили его, — выдавил из себя Меррет.

— Ишь, приметливый какой, — сказал одноглазый.

В голове у Меррета топотали зубры. Матерь, смилуйся надо мной.

— Я привез вам золото.

— Очень любезно с вашей стороны, — сказал певец. — Мы позаботимся, чтобы оно было истрачено с пользой.

Меррет отвернулся от Петира. К горлу подступила желчь.

— Вы… не имели права.

— У нас веревка была, — сказал Желтый Плащ. — Нам и этого хватило.

Двое разбойников связали Меррету руки за спиной. Он был слишком потрясен, чтобы сопротивляться.

— Нет, — только и сумел выговорить он. — Я приехал, чтобы выкупить Петира. Вы сказали, что если золото будет у вас на закате, ему не причинят зла…

— Тут вы нас поймали, милорд, — сказал певец. — Мы немножко солгали.

Одноглазый, подойдя к Меррету с кольцом пеньковой веревки, накинул один конец ему на шею и завязал над ухом крепкий узел. Другой конец он перекинул через ветку дуба, и Желтый Плащ взялся за него.

— Что вы делаете? — Меррет понимал, что глупо спрашивать, но ему до сих пор не верилось в происходящее. — Вы не посмеете повесить Фрея.

— Тот, прыщавый, то же самое говорил, — засмеялся Желтый Плащ.

Нет. Не может быть.

— Отец вам заплатит. За меня дадут хороший выкуп. Больше, чем за Петира. Вдвое больше.

— Лорд Уолдер наполовину слеп и страдает подагрой, — вздохнул певец, — но он не так глуп, чтобы дважды попасться на ту же удочку. Боюсь, что в другой раз он пошлет к нам сто мечей вместо ста драконов.

— Да, пришлет! — Меррет старался говорить сурово, но голос его не слушался. — Он пришлет тысячу мечей, и вас всех перебьют.

— Пусть сначала нас поймает. — Певец взглянул на беднягу Петира. — И дважды он нас повесить не сможет, правда? — Он извлек печальный звук из своей арфы. — Ладно, погоди класть в штаны. Ответь мне на один вопрос, и тебя отпустят.

Ради спасения своей жизни Маррет готов был ответить на что угодно.

— Что ты хочешь знать? Я скажу правду, клянусь.

Певец ободряюще улыбнулся ему.

— Мы, видишь ли, ищем одного беглого пса.

— Пса? Какого еще пса?

— Он откликается на имя Сандор Клиган. Торос сказал, что он ехал в Близнецы. Мы нашли паромщиков, которые перевезли его через Трезубец, и бедолагу, которого он ограбил на Королевском тракте. Ты его, случаем, на свадьбе не видел?

— На Красной Свадьбе? — Меррету казалось, что череп у него сейчас лопнет, но он попытался вспомнить. Там была большая неразбериха, но кто-то должен был сказать, что пес Джоффри рыщет около Близнецов. — У нас на пиру его не было. Может быть, он побывал у бастардов или в лагерях, но кто-нибудь непременно сказал бы нам…

— С ним был ребенок, — сказал певец. — Худенькая девочка лет десяти или мальчик того же возраста.

— Нет. Об этом я ничего не знаю.

— Нет? Жалость какая. Придется тебя вздернуть.

— Нет, — завопил Меррет. — Я ответил тебе — ты обещал за это меня отпустить.

— Я сказал только, что тебя отпустят. Отпусти его, Лим, — обратился певец к Желтому Плащу.

— Да пошел ты, — кратко ответил тот.

Певец беспомощно пожал плечами и заиграл «Когда вешали Черного Робина».

— Прошу вас. — Остатки Мерретова мужества стекали вниз по ноге. — Я ничего вам не сделал. Я привез вам золото. Я ответил на ваш вопрос. У меня дети!

— Зато у Молодого Волка их никогда не будет, — сказал одноглазый.

Меррет не мог думать из-за стука в голове.

— Он опозорил нас, выставил на посмешище перед всем королевством. Мы должны были смыть это пятно с нашей чести. — Отец много раз это повторял.

— Может, оно и так. Что может корявое мужичье смыслить в господской чести? — Желтый Плащ намотал веревку на руку. — Зато в убийстве мы кое-что смыслим.

— Это не убийство. Это была месть. Мы имели право отомстить. Это война. А наш Эйегон, Динь-Дон, бедный безобидный дурачок? Леди Старк ему горло перерезала. Мы потеряли полсотни человек в лагере. Погибли сир Гарс Гудбрук, муж Киры, и сир Титос, сын Джареда… кто-то размозжил ему голову топором. Лютоволк Старка убил четырех наших волкодавов и оторвал руку мастеру над псарней, хотя был уже весь утыкан стрелами от арбалетов…

— А потом вы пришили его голову на плечи убитому Роббу Старку, — сказал Желтый Плащ.

— Это сделал мой отец. Я ничего не делал, только пил. Нельзя же убивать человека за пьянство. — Тут Меррету вспомнилось нечто, могущее спасти его. — Говорят, что лорд Берик всегда судит человека и никогда не убивает того, чья вина не доказана. У вас ничего нет против меня. Красную Свадьбу придумали мой отец, Риман и лорд Болтон. Лотар подстроил так, что палатки рухнули, и поставил арбалетчиков на галерее вместе с музыкантами. Бастард Уолдер возглавил атаку на лагерь… вот кто вам нужен, а не я. Я только пил. У вас даже свидетелей нет.

— Вот тут ты как раз ошибаешься. — Певец повернулся к закутанной в плащ женщине. — Миледи…

Разбойники молча расступились, и она вышла вперед. Она откинула капюшон, и в груди Меррета сжалось что-то, не давая ему дышать. Нет. Нет. Он же видел, как она умерла. Она была мертва целые сутки, прежде чем ее раздели донага и бросили в реку. Раймунд располосовал ей горло от уха до уха. Она умерла.

Ворот плаща скрывал рану, нанесенную братом Меррета, но лицо ее было еще страшнее, чем ему запомнилось. В воде оно разбухло и приобрело цвет прокисшего молока. Половины волос не стало, а оставшиеся стали белыми и ломкими, как у старухи. Там, где она раздирала себе лицо ногтями, запеклась черная кровь. Но страшнее всего были глаза. Они смотрели на него, и в них была ненависть.

— Она не может говорить, — сказал Желтый Плащ. — Вы, проклятые ублюдки, слишком сильно повредили ей горло. Но она помнит. Что скажете, миледи? — спросил он мертвую. — Участвовал он в этом или нет?

Леди Кейтилин, не сводя глаз с Меррета, кивнула.

Меррет Фрей открыл рот, но петля пресекла его речь. Его ноги оторвались от земли, веревка врезалась в мягкое горло. Корчась и дрыгая ногами, он поднимался все выше и выше.

Пир стервятников

Пролог

— Драконы… — Молландер подобрал с земли сморщенное яблоко и перекидывал его с руки на руку.

— Подбрось его, — попросил Аллерас-Сфинкс, достав стрелу из колчана.

— Хотел бы я увидеть дракона, — сказал Рун, самый младший в компании — до взрослого возраста ему недоставало двух лет. — Очень хотел бы.

А я хотел бы уснуть в объятиях Рози, подумал Пейт, беспокойно ерзая на скамье. К утру девушка вполне могла бы достаться ему. Он увез бы ее из Староместа за Узкое море, в Вольные Города. Там мейстеров нет, и никто бы его ни в чем не стал обвинять.

Наверху, за ставнями, смеялась Эмма и слышался голос ее клиента. Из прислужниц «Пера и кружки» она самая старшая, ей уже все сорок стукнуло как пить дать, но она еще хороша, если кому нравятся женщины в теле. Рози, ее дочке, пятнадцать, и она только что расцвела. Эмма оценила ее невинность в один золотой дракон. Пейт скопил девять серебряных оленей и целый горшок медяков, но раньше настоящий дракон вылупится, чем у него наберется золотой.

— Поздновато ты родился для драконов, малыш, — сказал кандидат Армин. На шее у Армина кожаный шнурок со звеньями его будущей цепи — оловянным, жестяным, свинцовым и медным, — и он, как все кандидаты, думает, что у каждого школяра на плечах репа вместо головы. — Последний из них умер еще при короле Эйегоне Третьем.

— Последний в Вестеросе, — уточнил Молландер.

— Кинь яблоко, — снова попросил Аллерас. Он смазливый парень, их Сфинкс. Все служанки на него заглядываются. Даже Рози норовит коснуться его руки, когда приносит вино. Пейт в таких случаях стискивал зубы и притворялся, будто ничего не заметил.

— Как в Вестеросе, так и на всем свете, — упорствовал Армин. — Это всем известно.

— Яблоко, — повторил Аллерас. — Если ты, конечно, не собираешься его съесть.

— Сейчас. — Молландер, волоча ногу, подскочил и запустил яблоко в туман, нависший над Медовичкой. Не будь он колченогим, он стал бы рыцарем, как и его отец. Силы ему не занимать — руки у него мощные, плечи широкие. Яблоко улетело далеко… но стрела настигла его, стрела в ярд длиной из золотого дерева, с алым оперением. Пейт не видел, как она попала в яблоко, но услышал над рекой слабое «чмок», а потом всплеск.

— Прямо в середку, — присвистнул Молландер. — Красота.

Что они понимают в красоте? Красота — это Рози. Пейт любил ее ореховые глаза и грудки-бутончики, любил ямочки у нее на щеках. Иногда она прислуживала босая, чтобы побегать по траве, и это он тоже любил. Любил ее запах, чистый и свежий, любил завитки волос у нее за ушами. Любил даже пальцы у нее на ногах. Как-то ночью она дала ему поиграть с ними, и он про каждый сочинил смешную историю — Рози хихикала без передышки.

Может, им лучше не переправляться за Узкое море. На скопленные деньги он купит осла, и они с Рози будут путешествовать по Вестеросу, садясь на него по очереди. Эброз счел, что он не заслуживает серебра, но Пейт умеет вправлять кости и ставить пиявки от лихорадки. Простые люди будут благодарны ему за помощь. Если научиться еще стричь волосы и брить бороды, он даже цирюльником может стать. «Этого мне хватит, — думал он, — лишь бы Рози была со мной. Рози — все, что мне нужно на свете».

Так было не всегда. Раньше Пейт мечтал быть мейстером в замке. Щедрый лорд из уважения к мудрости Пейта пожалует ему белого коня, и Пейт будет гордо разъезжать повсюду, улыбаясь встречным простолюдинам…

Однажды в таверне, после второй кружки ужасно крепкого сидра, Пейт хвастливо заявил, что не всегда будет школяром. «Верно, не всегда, — ответил ему Лео Ленивец. — Скоро тебя прогонят и отправят свиней пасти».

Терраса «Пера и кружки» казалась островком света в море тумана. Ниже по реке светил, как размытая оранжевая луна, маяк на башне Хайтауэров, но на душе у Пейта было темно.

Алхимику пора бы уже прийти. Может, он зло подшутил над Пейтом? Или с ним что-то приключилось? Судьба уже не впервые поворачивается к Пейту спиной. Он почитал себя счастливцем, когда его назначили помогать старому архимейстеру Валгрейву при воронах. Разве он знал, что ему придется носить старику еду, убирать его комнаты и одевать его по утрам? Все говорили, что ни один мейстер не знает о воронах столько, сколько Валгрейв успел забыть, и Пейт думал, что уж чугунное-то звено ему обеспечено, — однако не тут-то было. Валгрейв продолжает называться архимейстером из одной лишь учтивости. Под его облачением теперь частенько скрываются замаранные подштанники, а с полгода назад кандидаты застали его в библиотеке плачущим — он забыл дорогу в свои покои. Вместо него в чугунной маске заседает теперь мейстер Гормен — тот самый, кто однажды обвинил Пейта в краже.

На яблоне у реки запел соловей. Сладко его слышать после воплей и карканья воронов, с которыми Пейт возится день-деньской. Белые вороны знают его по имени и бормочут «Пейт, Пейт, Пейт», как только завидят его, — самому заорать в пору. Эти редкостные белые птицы — гордость архимейстера Валгрейва. Он хочет, чтобы они склевали его, когда он умрет. Пейт начинал подозревать, что и ему уготована такая же участь.

Может, виной всему здешний крепкий сидр. Пейт не хотел пить, но Аллерас сегодня обмывает свое медное звено, да и нечистую совесть как-то угомонить надо. Ему казалось, будто соловей выводит «золото за чугун, золото за чугун». Это самое сказал незнакомец в ту ночь, когда Рози их познакомила. «Кто ты?» — спросил его Пейт, а он ответил: «Алхимик. Превращаю чугун в золото». И по его костяшкам запрыгала, мерцая при свечах, золотая монета. С одной стороны — трехглавый дракон, с другой — голова давно умершего короля. «Золото за чугун, — звучало в ушах у Пейта, — такого тебе никто не предложит. Хочешь ее? Любишь ее?» «Я не вор, — сказал Пейт самозваному алхимику. — Я школяр Цитадели». Тот почтительно склонил голову и сказал: «Если передумаешь, я вернусь сюда через три дня — вместе с драконом».

Три дня миновали, и Пейт, так и не решив ничего окончательно, пришел в «Перо и кружку» — но вместо алхимика нашел здесь Молландера, Армина, Сфинкса и Руна в придачу. Если бы он не подсел к ним, это вызвало бы подозрения.

«Перо и кружка» никогда не бывает закрыта. Шестьсот лет она стоит на своем островке посреди Медовички, и ни разу ее двери не закрывались. Ее высокий сруб слегка накренился в сторону юга — говорят, это потому, что пьяные школяры вечно приваливаются к стенке с другой стороны, — но она, пожалуй, простоит еще шестьсот лет и будет потчевать вином, элем и ужасно крепким сидром лодочников и моряков, кузнецов и музыкантов, священников и принцев, а также, само собой, школяров и кандидатов из Цитадели.

— Старомест — еще не весь мир, — чересчур громко провозгласил Молландер. Он сын рыцаря и к тому же крепко набрался. С тех пор, как его известили о гибели отца на Черноводной, он пьет почти каждую ночь. Даже здесь, за безопасными стенами Староместа, Война Пяти Королей как-то коснулась их всех… хотя архимейстер Бенедикт утверждает, что название это неправильное, поскольку Ренли Баратеона убили еще до того, как Бейлон Грейджой объявил себя королем. — Мой отец всегда говорил, что мир больше, чем замок любого лорда. В Кварте, Асшае и Йи Ти можно найти не только драконов, но и много такого, что нам даже не снилось. Моряки рассказывают…

— Вот именно, — перебил его Армин. — Моряки, мой дорогой Молландер. Сходи в гавань, и они тебе расскажут, как спали с русалками или провели год в брюхе огромной рыбы.

— Почем ты знаешь, что это неправда? — Молландер шарил в траве, отыскивая яблоки. — Вот если б ты сам побывал в брюхе той рыбы, то мог бы утверждать, что их там не было. Над байками одного моряка посмеяться можно, но когда гребцы с четырех разных кораблей на четырех разных языках рассказывают одно и то же…

— Совсем не одно и то же, — упорствовал Армин. — Драконы в Асшае, драконы в Кварте, драконы в Миэрине, дотракийские драконы, драконы, освобождающие рабов… они все рассказывают по-разному.

— Разница только в мелочах. — Молландер, и всегда-то упрямый, выпив, становился совсем несговорчивым. — Они все говорят о драконах и прекрасной молодой королеве.

Единственный дракон, занимающий мысли Пейта, был сделан из желтого золота. Что стряслось с этим алхимиком? Он сказал, что через три дня будет здесь. «Я не вор», — сказал ему Пейт, но когда дракон заплясал, подмигивая…

— Вон еще одно, прямо у тебя под ногами, — сказал Молландеру Аллерас. — А у меня в колчане еще две стрелы.

— Да иди ты со своими стрелами. Червивое, — проворчал Молландер, подбирая яблоко, но все-таки метнул его вверх. Стрела рассекла яблоко на две ровные половинки. Одна упала на крышу башенки, скатилась с навеса и хлопнулась рядом с Армином.

— Если разрезать червяка надвое, получится два червяка, — поведал им кандидат.

— Кабы с яблоками получалось то же самое, никому бы не пришлось голодать, — со своей мягкой улыбкой ответил Аллерас. Сфинкс всегда улыбается, точно какой-то шутке, известной только ему. Это вместе с острым подбородком, залысинами на лбу и коротко остриженными черными кудряшками придает ему лукавый вид.

Аллерас непременно будет мейстером. Он в Цитадели всего только год, но уже успел выковать три звена своей будущей цепи. У Армина, может, и больше, но он извел год на каждое. Впрочем, и он тоже будет мейстером. Только Рун и Молландер остаются голошеими школярами, но Рун совсем еще юнец, а Молландер предпочитает книге бутылку.

Сам же Пейт…

Он в Цитадели уже пять лет, а шея у него такая же голая, как и в тот день, когда он, тринадцатилетний, пришел сюда с запада. Дважды он думал, что готов сдать экзамен. В первый раз он попытался рассказать архимейстеру Ваэллину об устройстве небес — но лишь узнал на собственном опыте, что Ваэллина недаром прозвали Уксусным. Целых два года Пейт набирался мужества для новой попытки. На этот раз он предстал перед добрым архимейстером Эброзом, известным своим тихим голосом и ласковыми руками, но вздохи Эброза оказались ничем не лучше ехидных придирок Ваэллина.

— Последнее, — пообещал Аллерас, — и я скажу вам, что думаю об этих драконах.

— Что ты можешь такого знать, чего я не знаю? — Молландер, углядев яблоко на ветке, подпрыгнул, сорвал его и метнул. Аллерас натянул тетиву до самого уха, грациозно повернулся, следя за полетом мишени, и пустил стрелу, как только яблоко начало падать.

— В последний раз ты всегда промахиваешься, — сказал Рун. Яблоко, невредимое, плюхнулось в реку. — Вот видишь?

— Когда больше не делаешь промахов, перестаешь совершенствоваться. — Аллерас ослабил тетиву и убрал лук в кожаный футляр. Лук у него из златосерда, сказочного дерева, растущего на Летних островах. Пейт однажды попытался согнуть его и не смог. Сфинкс только с виду хлипкий, а руки у него сильные. Аллерас, усевшись верхом на скамью, взял со стола чашу с вином и сказал нараспев, по-дорнийски:

— У дракона три головы.

— Это что, загадка? — спросил Рун. — Сфинксы в сказках всегда говорят загадками.

— Нет, не загадка. — Аллерас пригубил вино. Все прочие дули из кружек знаменитый здешний сидр, и только он один предпочитал сладкие вина тех диковинных стран, где родилась его мать. Такие даже в Староместе стоят недешево.

Сфинксом его прозвал Лео Ленивец. В сфинксе всего намешано: лицо у него человеческое, тело львиное, крылья как у ястреба. Вот и Аллерас такой же. Отец у него дорниец, а мать — чернокожая островитянка. Он и сам темен, как орех, а глаза у него из оникса, как у зеленых мраморных сфинксов на воротах Цитадели.

— Трехглавые драконы бывают только на щитах и знаменах, — заявил Армин-кандидат. — Это геральдический знак, не более. Притом Таргариены все вымерли.

— Не все, — возразил Аллерас. — У Короля-Попрошайки была сестра.

— Я думал, ей голову разбили о стену, — сказал Рун.

— Нет. Это маленькому Эйегону, сыну принца Рейегара, разбили о стену голову бравые ребята Ланнистера. А мы говорим о сестре Рейегара, рожденной на Драконьем Камне перед падением острова. О принцессе Дейенерис.

— Да, точно. Бурерожденная. Вспомнил теперь. — Молландер запрокинул кружку, чтобы допить остатки. — За нее! — провозгласил он, брякнув пустой кружкой о стол, и вытер рот. — А где же Рози? За нашу законную королеву не мешало бы выпить еще по одной, что скажешь?

— Тише ты, дурень, — забеспокоился Армин. — Никогда не шути такими вещами. Откуда тебе знать, кто тебя слышит. У Паука везде уши.

— А ты уж и штаны намочил. Я призываю к выпивке, не к восстанию.

За спиной у Пейта кто-то хихикнул, и тихий голос сказал:

— Я всегда знал, что ты изменник, Прыг-Скок. — Лео Ленивец неслышно подкрался к ним через старый дощатый мост. Наряд на нем атласный, в зеленую и золотую полоску, короткий плащ из черного шелка заколот на плече хризолитовой розой. Судя по пятнам у него на груди, этой ночью он пил красное вино, прядь пепельных волос падает на один глаз.

Молландер при виде него ощетинился.

— Убирайся. Никто тебя сюда не звал. — Аллерас примирительно положил руку Молландеру на плечо, Армин нахмурился.

— Милорд Лео? Я думал, тебе запрещено покидать Цитадель еще…

— Еще три дня. — Лео пожал плечами. — Перестин утверждает, что миру сорок тысяч лет, Моллос — что пятьсот. Что такое по сравнению с этим три дня, я вас спрашиваю? — На террасе стояло с дюжину пустых столов, но Лео подсел к ним. — Поставь мне чашу борского золотого, Прыг-Скок, — тогда я, быть может, не скажу отцу про твой тост. Я нынче проигрался в «Клетчатой доске», а последнего оленя истратил на ужин. Молочный поросенок в сливовом соусе, начиненный каштанами и белыми трюфелями. А у вас тут что?

— Вареная баранья нога, — неохотно пробурчал Молландер. — На всех.

— Уверен, это сытное блюдо. Сын лорда должен быть щедрым, Сфинкс. Ты, кажется, получил свою медь? Я бы выпил за это.

— Я угощаю только друзей, — не переставая улыбаться, ответил Аллерас. — И я не сын лорда, я тебе уже говорил. Моя мать была простая торговка.

Карие глаза Лео сверкали от вина и от злости.

— Твоя мать была обезьяна с Летних островов. Дорнийцы любят всякую тварь, лишь бы дырка на нужном месте была. Не обижайся — ты хоть и черен, но все-таки моешься, не то что наш Чушка. — И он махнул рукой в сторону Пейта.

Дать бы ему кружкой по морде, да так, чтоб сразу половину зубов выбить. Чушка Пейт-свинопас — герой бесчисленных озорных историй, добродушный олух. Его глупость на поверку оборачивается хитростью: он побивает жирных лордов, надменных рыцарей, елейных септонов, а в конце концов садится на высокое место лорда и спит с рыцарской дочкой. Но это в сказках — в жизни свинопасам такое не светит. Мать, должно быть, люто его ненавидела, коли наградила его таким имечком.

Аллерас больше не улыбался.

— Извинись сейчас же, — сказал он.

— Не могу — очень уж в глотке сухо.

— Ты позоришь свой дом каждым словом, которое произносишь. И Цитадель позоришь — одним своим пребыванием среди нас.

— Да, да. Поставь же мне вина, чтобы я мог смыть свой позор.

— Я когда-нибудь вырву твой поганый язык, — посулил Молландер. — С корнем.

— Тогда мне нечем будет вам рассказать о драконах. Наш дворняга не соврал: дочь Безумного Короля жива, и у нее вывелось три дракона.

— Три? — ахнул Рун.

— Больше двух, меньше четырех. — Лео потрепал его по плечу. — На твоем месте я погодил бы держать экзамен на золотое звено.

— Оставь его в покое, — сказал Молландер.

— Как скажешь, о благородный Прыг-Скок. На всех кораблях, что прошли больше ста лиг от Кварта, толкуют об этих драконах. Некоторые даже уверяют, что видели их своими глазами, и Маг склонен им верить.

— Мнение Марвина мало что значит, — поджал губы Армин. — Архимейстер Перестин первый скажет тебе об этом.

— Архимейстер Раэм тоже так говорит, — вставил Рун.

— Море мокрое, солнце теплое, — зевнул Лео, — а наша верхушка на дух не выносит мастифа.

У него для каждого прозвище припасено. Пейт, однако, не мог отрицать, что Марвин в самом деле больше похож на мастифа, чем на мейстера. Смотрит так, точно укусить тебя хочет. Он не такой, как другие мейстеры. Говорят, что он водит компанию со шлюхами и бродячими шарлатанами, что он разговаривает с волосатыми иббенийцами и черными жителями Летних островов на их родном языке и приносит жертвы чужим богам в маленьких портовых молельнях. Его видели в самых грязных притонах вместе с лицедеями, певцами, наемниками и даже с нищими. Поговаривают даже, что он однажды одними кулаками убил человека.

Восемь лет Марвин провел на востоке — наносил на карту неизвестные земли, искал старинные книги, водился с чародеями и заклинателями теней. Когда он вернулся в Старомест, Уксусный Ваэллин прозвал его Магом, и это имя, к большому раздражению Ваэллина, вскоре разнеслось по всему городу. «Оставь молитвы и заклинания жрецам и септонам и направь свой ум на познание истин, которым человек может доверять», — посоветовал как-то Пейту архимейстер Раэм. Но у Раэма кольцо, маска и жезл золотые, и в его мейстерской цепи недостает звена из валирийской стали.

Армин бросил на Лео надменный взгляд. Нос у него как раз подходящий для таких взглядов — длинный, тонкий и острый.

— Архимейстер Марвин верит во множество странных вещей, но доказать, что драконы существуют, способен не больше Молландера. Это всего лишь матросские байки.

— Ошибаешься, — сказал Лео. — У Мага в комнатах горит стеклянная свечка.

На террасе стало тихо. Армин со вздохом покачал головой, Молландер засмеялся, Сфинкс впился в Лео своими черными глазищами, Рун вконец растерялся.

Пейт знал про стеклянные свечи, хотя никогда не видел, чтобы они горели. В Цитадели это самый большой секрет. Говорят, их привезли в Старомест из Валирии за тысячу лет до Рокового Дня. Всего их, как Пейт слышал, четыре: одна зеленая, остальные черные, и все они высокие и витые.

— Что это за стеклянная свечка? — спросил Рун.

Армин прочистил горло.

— Перед тем, как принести свои обеты, кандидат должен совершить ночное бдение в склепе. При этом ему не дают ни лампы, ни факела — только обсидиановую свечу. Если он не сумеет ее зажечь, то просидит всю ночь в темноте. Самые глупые и упрямые, особенно те, что занимались так называемыми тайными науками, пробуют это сделать. При этом они часто ранят себе пальцы, ибо витки на этих свечах остры, как бритва. Так, с изрезанными пальцами, в размышлениях о своей неудаче, они и встречают рассвет. Те, кто поумней, просто ложатся спать или проводят ночь в молитве, но каждый год кто-нибудь да пытается.

— Верно. — То же самое слышал и Пейт. — Но что проку от свечи, если она не дает света?

— Это урок, — важно ответил Армин, — последний, который мы должны усвоить, прежде чем возложить на себя мейстерскую цепь. Стеклянная свеча, вещь редкостная, прекрасная и хрупкая, служит здесь символом истины и знания. Стеклу недаром придана форма свечи — это напоминает нам, что мейстер должен быть источником света везде, где бы он ни служил, а острые грани говорят о том, что знание может быть опасным. Мудрецы могут возгордиться своей мудростью, но мейстер должен всегда оставаться смиренным. Стеклянная свеча напоминает нам и об этом. Даже принеся обет, надев цепь и отправившись к месту службы, мейстер должен помнить о бдении, проведенном впотьмах, и о тщетных попытках зажечь свечу… ибо и знанию не все доступно.

Лео громко расхохотался.

— Это тебе не все доступно. Я своими глазами видел, как она горит.

— Ты видел, как горит другая свеча, — не сдавался Армин. — Возможно, из черного воска.

— Мне лучше знать, что я видел. Свет у нее яркий, много ярче, чем у сальной или восковой свечки. Он бросал странные тени, и пламя не колебалось, хотя в открытую дверь дуло почем зря.

Армин неуступчиво скрестил руки на груди.

— Обсидиан не горит.

— Драконово стекло, — вставил Пейт. — В народе его называют драконовым стеклом. — Это почему-то казалось ему достойным упоминания.

— Верно, — поддержал его Сфинкс, — и если в мире опять завелись драконы…

— Драконы и кое-что пострашнее, — сказал Лео. — Серые овцы зажмурились, но мастиф видит правду. Древние силы пробуждаются, тени приходят в движение. Грядет век чудес и ужасов, век богов и героев. — Он потянулся, улыбаясь своей ленивой улыбкой. — За это стоит выпить, я бы сказал.

— Мы уже достаточно выпили, — сказал Армин. — Утро настанет скорее, чем нам того хочется, и архимейстер Эброз будет читать о свойствах мочи. Тем, кто намерен выковать серебряное звено, лучше не пропускать его лекции.

— Я нисколько не препятствую тебе отведать мочи, — съязвил Лео, — но сам предпочитаю борское золотое.

— Если уж выбирать между тобой и мочой, то я выбираю ее. — Молландер поднялся из-за стола. — Пошли, Рун.

— Я тоже иду спать. — Сфинкс взял футляр с луком. — Может, мне приснятся драконы и стеклянные свечи.

— Все заодно, да? Ну ничего, зато Рози здесь. Я, пожалуй, разбужу нашу милашку и сделаю из нее женщину.

Сфинкс заметил, какое выражение приняло лицо Пейта, и сказал:

— Раз у него нет медного гроша на чашу вина, то золотого на девушку и подавно не может быть.

— Вот-вот, — подхватил Молландер. — И чтобы сделать девушку женщиной, нужен мужчина. Пошли с нами, Пейт. Старый Валгрейв проснется ни свет ни заря, и тебе придется свести его в нужник.

Если он меня узнает на этот раз. Архимейстер Валгрейв без труда отличает одного ворона от другого, но с людьми у него это получается не столь хорошо. Иногда он принимает Пейта за какого-то Крессена.

— Я еще чуток посижу, — сказал Пейт друзьям. Рассвет близок, но еще не настал. Может, алхимик еще придет, и Пейт непременно должен с ним встретиться.

— Как знаешь, — сказал Армин. Аллерас, пристально посмотрев на Пейта, повесил лук на плечо и пошел с другими к мосту. Молландер так набрался, что брел, опираясь на Руна. Цитадель недалеко, если мерить по прямой, как ворон летит, но они-то не вороны, а Старомест со своими кривыми улочками — настоящий лабиринт. — Осторожно, — донесся до Пейта голос Армина, когда все четверо уже скрылись в тумане, — ночь сырая, и булыжники скользкие.

Лео через стол кисло смотрел на Пейта.

— Как это грустно. Сфинкс унес все свое серебро и оставил меня с Чушкой Пейтом, свинопасом. — Он опять потянулся и протяжно зевнул. — Что-то поделывает сейчас наша крошка Рози?

— Спит, — коротко ответил Пейт.

— Голенькая небось. Думаешь, она в самом деле стоит дракона? Как-нибудь на днях я проверю.

Пейт благоразумно промолчал, но Лео и не нуждался в ответе.

— Когда я ее распечатаю, цена на нее упадет, и даже свинопас сможет себе позволить ею попользоваться. По-хорошему-то ты мне спасибо должен сказать.

По-хорошему тебя бы убить надо, подумал Пейт, но не настолько я пьян, чтобы швыряться собственной жизнью. Лео обучен воинскому ремеслу, и все знают, как мастерски он владеет кинжалом. Если даже Пейт каким-то чудом убьет его, то и сам головы лишится. У Пейта только одно имя, а у Лео два, и второе из них — Тирелл. Его отец — сир Морин Тирелл, командующий городской стражей Староместа, а Мейс Тирелл, лорд Хайгардена и Хранитель Юга, доводится Лео кузеном. Сам староместский голова, лорд Лейтон Хайтауэр, именующийся помимо прочих титулов Защитником Цитадели, состоит в присяжных знаменосцах у дома Тиреллов. Пусть болтает, твердил себе Пейт. Он говорит все это только для того, чтобы меня задеть.

Туман на востоке стал понемногу белеть. Светает, а алхимик так и не пришел. Пейт не знал, плакать ему или смеяться. Будет он по-прежнему считаться вором, если положит взятую вещь на место так, чтобы никто не узнал? Или нет? Вот еще вопрос, на который он должен ответить, вроде тех, которые задавали ему Эброз и Ваэллин.

Он встал, и ужасно крепкий сидр тут же ударил ему в голову — пришлось опереться о стол.

— Оставь Рози, — сказал он все-таки на прощание. — Оставь ее, не то я тебя убью.

Лео Тирелл откинул падающие на один глаз волосы.

— Я не дерусь со свинопасами. Ступай.

И Пейт ушел, стуча каблуками по доскам старого моста. На том берегу он увидел, что небо на востоке порозовело. Мир велик, сказал он себе. Вот куплю осла и буду бродить по Семи Королевствам, ставить пиявки, выбирать вшей из волос. А не то наймусь гребцом на корабль, поплыву в Кварт через Яшмовые Ворота и сам увижу этих хваленых драконов. Не придется мне тогда возвращаться к старому Валгрейву и его воронам.

Он думал об этом, а ноги сами собой несли его к Цитадели.

Как только первый луч солнца пробил облака на востоке, в Портовой септе зазвонили утренние колокола. Миг спустя к ней присоединилась Господская септа, следом отозвалась Седмица в садах за рекой, и последней вступила Звездная септа, бывшая кафедральным собором верховного септона тысячу лет, пока король Эйегон не высадился в Королевской Гавани. Мощная музыка, но маленький соловей все равно поет слаще.

За звоном колоколов Пейту слышалось пение. Красные жрецы каждое утро встречают солнце у своего скромного храма в гавани. Ибо ночь темна и полна ужасов… Пейт много раз слышал, как они выкликают эти слова, моля своего бога Рглора спасти их от тьмы. Ему самому и Семерых хватало, но Станнис Баратеон, говорят, теперь тоже молится у ночных костров. Даже на знаменах у него огненное сердце Рглора вместо прежнего коронованного оленя. Если он завоюет Железный Трон, нам всем придется выучить слова этой песни, думал Пейт, но это вряд ли. Тайвин Ланнистер разбил Станниса вместе с его Рглором на Черноводной. Скоро он окончательно их добьет и взденет голову претендента на пику над воротами Королевской Гавани.

Ночной туман таял, и призрачный Старомест постепенно обретал очертания вокруг Пейта. Школяр никогда не видал Королевской Гавани, но знал, что она из глины слеплена, из досок сколочена, соломой крыта, и улицы в ней немощеные. Старомест выстроен из камня и вымощен булыжником весь, до последнего закоулка. А всего прекрасней он на рассвете. К западу от Медовички высятся, как дворцы, строения Гильдии. Выше по течению на обоих берегах, соединенных тесно застроенными каменными мостами, встают купола и башни Цитадели. Ниже, под черными мраморными стенами и закругленными окнами Звездной септы, лепятся дома священнослужителей, как дети, собравшиеся у ног благочестивой вдовы.

А там, где Медовичка впадает в Шепотный залив, светит маяк Хайтауэр, или Высокая Башня. Он стоит на утесах Боевого острова, и его тень перерезает город, как меч. Уроженцы Староместа умеют узнавать по этой тени, который теперь час. Говорят даже, будто с вершины башни видно до самой Стены. Наверно, поэтому лорд Лейтон больше десяти лет не сходит оттуда и правит городом с заоблачной высоты.

Мимо протарахтела тележка мясника, где отчаянно визжали пятеро поросят. Пейт посторонился, и его чуть не окатила какая-то горожанка, выплеснувшая из окошка наверху свой ночной горшок. «Когда я стану мейстером в замке, у меня будет конь», — подумал Пейт, споткнулся и хлопнулся на мостовую. Кого он дурачит? Не носить ему цепь, не сидеть за высоким столом у лорда, не ездить на белом коне. Он проведет свою жизнь, слушая карканье воронов и отскребая дерьмо с подштанников архимейстера Валгрейва.

Пока он пытался отчистить от грязи себя самого, кто-то сказал ему:

— Доброе утро, Пейт.

Рядом стоял алхимик.

— Ты сказал, что на третий день будешь в «Пере и кружке», — заметил Пейт.

— Ты был с друзьями, и я не хотел вторгаться. — На алхимике был простой бурый дорожный плащ с капюшоном. Солнце вставало как раз у него за спиной, и лицо под капюшоном разглядеть было трудно. — Ты уже решил, кто ты?

Неужели непременно надо говорить это вслух?

— Наверно, я вор.

— Я так и думал.

Особенно скверно было лезть под кровать архимейстера Валгрейва, чтобы достать оттуда укладку. Сам сундучок крепкий и окован железом, но замок у него сломан. Мейстер Гормен подозревал, что взлом учинил Пейт, но это неправда. Валгрейв сам сломал замок, когда потерял ключ от него.

Внутри Пейт нашел мешочек с серебряными оленями, обвитый лентой локон желтых волос, миниатюру женщины, похожей на Валгрейва (вплоть до усов), и стальную рыцарскую перчатку. Валгрейв уверял, что она принадлежала принцу, хотя уже не помнил какому. Пейт потряс перчатку, и из нее выпал ключ.

«Если я подберу его, то я вор», — подумал он тогда. Ключ — старый, тяжелый, из черного чугуна — будто бы отпирает любую дверь в Цитадели. Только у архимейстеров есть такие. Другие носят ключи на себе или прячут их в тайниках, но если бы Валгрейв спрятал свой, его бы никто уже не нашел. Пейт взял с пола ключ и пошел было к двери, а потом вернулся и прихватил серебро. Вор есть вор, много он украл или мало. «Пейт, — позвал его один из белых воронов. — Пейт, Пейт, Пейт».

— Ты принес мне дракона? — спросил он алхимика.

— Если ты принес то, что нужно мне.

— Давай сюда. Я хочу посмотреть. — Недоставало еще, чтобы его надули.

— Только не на речной дороге. Пойдем.

И алхимик зашагал прочь, не дав Пейту времени подумать. Либо идти за ним, либо лишиться навсегда и дракона, и Рози. Пейт пошел. Ключ лежал у него в кармашке, пришитом изнутри к рукаву. У мейстеров таких карманов полно — он это знал с самого детства.

Ему приходилось поспешать, чтобы не отстать от широко шагающего алхимика. Они повернули за угол, прошли через старый Воровской рынок, по улице Старьевщиков. Когда алхимик свернул в еще более узкий переулок, Пейт сказал:

— Хватит. Здесь никого. Незачем идти дальше.

— Как хочешь.

— Давай моего дракона.

— Конечно. — Монета опять прошлась у него по костяшкам, как в прошлый раз. Дракон сверкал на утреннем солнце, бросая золотой отсвет на пальцы алхимика.

Пейт схватил его, теплого, и попробовал на зуб, как при нем делали другие. По-настоящему он не знал, зачем это нужно, но и дураком не хотел показаться.

— Ключ? — учтиво спросил алхимик.

Пейт почему-то заколебался.

— Тебе книга нужна? — В подземельях хранятся древние валирийские свитки — говорят, что нигде в мире таких больше нет.

— А вот это уж тебя не касается.

— Да, правда. — Дело сделано. Беги в «Перо и кружку», разбуди Рози поцелуем и скажи ей, что она твоя. Но Пейт все еще колебался. — Покажи мне свое лицо.

— Как скажешь. — И алхимик откинул капюшон.

Лицо как лицо, молодое, пухлощекое, с отросшей щетиной. На правой щеке небольшой шрам. Нос крючком, густые черные волосы завиваются за ушами. Незнакомое лицо.

— Я не знаю тебя, — сказал Пейт.

— Я тебя тоже.

— Кто ты?

— Да никто.

Пейт, не найдя слов, достал ключ и вложил в ладонь незнакомца. Голова кружилась, точно у пьяного. Рози, напомнил он себе, и сказал:

— В расчете.

Он дошел до середины переулка, когда камни у него под ногами зашевелились. Они просто скользкие, подумал он, но дело было не в этом. Сердце в груди стучало как молот.

— Что такое? — сказал он, и ноги отказали ему. — Ничего не понимаю.

— И не поймешь, — грустно произнес кто-то.

Булыжники ринулись ему навстречу. Пейт хотел позвать на помощь, но и голос ему отказал.

Напоследок он успел подумать о Рози.

Пророк

Пророк топил людей на Большом Вике, когда к нему приехали с вестью о смерти короля.

Утро было хмурое, холодное, со свинцовым небом и свинцовым морем. Первые трое бесстрашно отдали свои жизни Утонувшему Богу, но четвертый, веривший недостаточно сильно, начал барахтаться, когда ему недостало воздуха. Эйерон, стоя по пояс в воде, схватил голого парня за плечи и окунул с головой.

— Мужайся. Из моря мы вышли, в море вернемся. Открой рот и вкуси благословение бога. Наполни водой свои легкие, чтобы умереть и вновь возродиться. Не борись, это бесполезно.

Парень либо не слышал его под водой, либо совсем потерял веру. Он бился так, что Эйерону пришлось позвать на помощь. Еще четверо утопленников подошли и пособили ему удержать несчастного.

— Бог, утонувший за нас, — воззвал жрец глубоким, как море, голосом, — возроди раба твоего Эммонда из моря, как возродился ты сам. Благослови его солью, благослови его камнем, благослови его сталью.

Парень наконец перестал пускать пузыри, и сила покинула его тело. Эммонд всплыл лицом вниз, бледный, холодный и смирный.

Лишь тогда Мокроголовый заметил, что к утопленникам на усыпанном галькой берегу прибавилось трое всадников. Эйерон узнал старого Спарра, остролицего, с водянистыми глазами — его шамкающий голос был законом в этой части Большого Вика. Старика сопровождали его сын Стеффарион и еще один юноша в темно-красном, подбитом мехом плаще. Плащ заколот черной с золотом пряжкой в виде боевого рога Гудбразеров — стало быть, это один из сыновей Горольда. Жена родила ему трех парней поздно, после целой дюжины дочек, и говорят, что их одного от другого не отличить. Эйерону, впрочем, и дела особого не было до того, кто такой этот — Грейдон, Горменд или Грен.

По команде жреца утопленники, взяв Эммонда за руки и за ноги, вынесли его на берег выше черты прилива. Эйерон шел за ними, прикрытый только набедренной повязкой из тюленьей кожи. Мокрый, весь в мурашках, он вновь ступил на сушу, на холодный песок и обкатанную морем гальку. Один из утопленников подал ему грубый домотканый хитон, выкрашенный в зеленые, синие и серые пятна — цвета моря и Утонувшего Бога. Эйерон оделся и выпростал наружу длинные черные волосы. Сталь ни разу не касалась их с тех пор, как он вышел живым из моря, — теперь они, как рваное покрывало, падали ниже пояса. В них и в косматой бороде запутались водоросли.

Утопленники, став кружком над телом, читали молитвы. Норьен сводил и разводил руки Эммонда, Рас сидел у него на груди. Когда подошел Эйерон, верующие расступились. Жрец развел пальцами холодные губы юноши и дал ему поцелуй жизни — раз, и другой, и третий, пока море не хлынуло у него изо рта. Парень закашлялся, начал плеваться и раскрыл испуганные глаза.

Вот еще один вернулся — говорят, это знак особого расположения Утонувшего Бога. Все другие жрецы время от времени теряют своих прихожан, даже Тарл Трижды Тонувший, которого когда-то считали до того святым, что доверили ему короновать короля. Все, кроме Эйерона Грейджоя, Мокроголового. Он побывал в водяных чертогах самого бога и вернулся на землю, чтобы рассказать о них.

— Встань, — велел он ожившему, хлопнув его по голой спине. — Ты утонул и вернулся к живым. То, что мертво, умереть не может.

— Но восстает, — зачастил парень, кашляя и отплевываясь. Речь давалась ему с трудом, но так уж устроен мир: чтобы выжить, нужно бороться. — Восстает вновь. — Эммонд, пошатываясь, поднялся на ноги. — Сильнее и крепче, чем прежде.

— Теперь ты принадлежишь богу, — сказал ему Эйерон. Другие утопленники награждали парня дружескими тычками и поцелуями, принимая его в свое братство. Один помог ему надеть пестрый домотканый хитон, другой вручил дубинку, сделанную из плавника. — Ты принадлежишь морю, и море вооружает тебя, — продолжал жрец. — Мы молимся за то, чтобы ты храбро сражался этим оружием против всех врагов нашего бога.

Лишь завершив обряд, он обратил внимание на трех всадников, наблюдавших за всем этим с высоты своих седел.

— Вы приехали, чтобы быть утопленными, милорды?

— Меня уже топили мальчонкой, — ответил Спарр, — и Стеффариона тоже, в день наречения имени.

Эйерон фыркнул. Нет сомнения в том, что Стеффариона вскоре после рождения посвятили Утонувшему Богу. Младенцев при этом окунают в купель с морской водой, едва смочив им волосики. Неудивительно, что Железных Людей, некогда правивших повсюду, где слышался шум прибоя, теперь бьют все и каждый.

— Это не настоящее утопление, — заявил жрец. — То, что не умрет, не может надеяться на возвращение к жизни. Зачем же вы здесь, если не для того, чтобы доказать свою веру?

— Сын лорда Горольда привез вам известие. — Спарр указал на молодого человека в красном плаще. На вид тому было лет шестнадцать, не больше.

— Который из них ты будешь? — спросил его Эйерон.

— Я Горменд. Горменд Гудбразер, с позволения вашей милости.

— Лишь Утонувший Бог может оказать нам милость. Тебя топили, Горменд Гудбразер?

— В день наречения имени. Отец послал меня за вами. Он хочет вас видеть.

— Ну что ж, вот он я. Лорд Горольд может приходить и любоваться мной, сколько ему угодно. — Эйерон взял у Раса кожаный мех со свежей морской водой, откупорил его и отпил глоток.

— Я должен доставить вас в замок, — настаивал молодой Горменд, не сходя с коня.

Боится слезть, чтобы не замочить сапоги.

— Я занят божьим делом. — Эйерон не привык, чтобы мелкие лорды им помыкали.

— К Горольду прилетела птица, — сказал тогда Спарр.

— Мейстерская птица, с Пайка, — подтвердил Горменд.

Черные крылья, черные вести.

— Вороны летают над солью и камнем. Если вам нужно мне что-то сказать, говорите здесь.

— Эта весть предназначена только для твоих ушей, Мокроголовый, — ответил Спарр. — При других я не хочу говорить об этом.

— Эти «другие» — мои утопленники, слуги божьи, как и я сам. У меня нет от них секретов, как и от бога, у чьих священных вод я стою.

Всадники переглянулись.

— Скажи ему, — сказал Спарр. Юноша в красном плаще собрался с духом и брякнул без всяких обиняков:

— Король умер.

Всего два слова, но самое море всколыхнулось, когда он их произнес.

Четверо королей было в Вестеросе, но Эйерон и не спрашивая знал, о ком речь. Железными островами правил Бейлон Грейджой и никто иной. Король умер… как это возможно? И одной луны не прошло, как Эйерон виделся со своим старшим братом, вернувшись после набега на Каменный Берег. Седые волосы Бейлона наполовину побелели, пока его не было, и сгорбился он еще сильнее, чем прежде, но при всем при том совсем не казался больным.

Жизнь Эйерона Грейджоя держалась на двух могучих столпах, и два коротких слова только что подкосили один из них. Теперь у меня остался только Утонувший Бог. Да сделает он меня таким же сильным и неутомимым, как море.

— Расскажите мне, как умер мой брат.

— Его величество упал с моста на Пайке и разбился о скалы внизу.

Твердыня Грейджоев стоит на утесах, торчащих из моря. Ее строения и башни соединяются между собой мостами — и каменными, и веревочными, с настилом из досок.

— Это случилось во время шторма? — спросил Эйерон.

— Да, — сказал юноша.

— Штормовой Бог низверг его в пучину, — объявил жрец. Тысячу тысяч лет между морем и небом идет война. Море породило Железных Людей и рыбу, которая питает их даже зимой, штормы же порождают только горе и скорбь. — Мой брат Бейлон вернул нам былое величие, и это разгневало Штормового Бога. Теперь брат пирует в водных чертогах Утонувшего Бога, и служат ему русалки. Его труд предстоит завершить нам, оставшимся в этой сухой и унылой юдоли. — Жрец снова закупорил пробкой мех с водой. — Я поговорю с твоим лордом-отцом. Далеко ли отсюда до Хаммерхорна?

— Шесть лиг. Вы можете сесть со мной на коня.

— Один скачет быстрей, чем двое. Отдай мне своего коня, и да благословит тебя Утонувший Бог.

— Возьмите моего, — предложил Стеффарион Спарр.

— Нет. У него конь сильнее. Слезай, парень.

Юноша, чуть-чуть поколебавшись, слез и взял коня под уздцы. Эйерон поставил босую темную ногу в стремя и сел. Он не жаловал лошадей — твари с зеленых земель, одно баловство от них, — но необходимость вынуждала его ехать верхом. Черные крылья, черные вести. Он чувствовал, что надвигается шторм, а штормы приносят одно только зло.

— Ждите меня в Пебблтоне, у башни лорда Мерлина, — сказал он утопленникам, поворачивая коня.

Узкая тропа, то и дело исчезавшая под копытами, вела через холмы, леса и каменистые ущелья. Большой Вик, самый крупный из Железных островов, так велик, что из некоторых господских поместий священного моря вовсе не видно. Взять хоть Горольда Гудбразера — его замок стоит в Гольцах, так далеко от царства Утонувшего Бога, как только возможно на островах. Люди Горольда работают в рудниках, глубоко под землей, — кое-кто так и умирает, ни разу не увидав соленой воды. Надо ли удивляться тому, что они и на людей-то мало похожи?

В пути Эйерон думал о своих братьях.

У Квеллона Грейджоя, властителя Железных островов, было девять сыновей. Харлон, Квентон и Донел родились от первой жены, Стонтри. Бейлон, Эурон, Виктарион, Урригон и Эйерон — от второй, из рода Сандерли с Солтклифа. В третий раз лорд Квеллон женился на девице с зеленых земель, которая родила ему хворого и слабоумного сына по имени Робин, о котором лучше забыть. Квентона и Донела, умерших в младенчестве, жрец тоже не помнил, Харлона вспоминал смутно — тот, серолицый, сидел в башне без окон и разговаривал шепотом, а потом и вовсе умолк, когда серая хворь превратила в камень его язык и губы. Когда-нибудь мы попируем в чертогах Утонувшего Бога, думал Эйерон, — мы четверо и Урри.

Девять сыновей родилось от Квеллона Грейджоя, но только четверо из них дожили до взрослых лет. Таков этот холодный край, где мужчины рыбачат в море, копают землю и умирают, а женщины рожают в муках недолговечных детей. Эйерон — последний и самый слабый из четырех кракенов[5], Бейлон — самый старший и самый отважный, живший ради того, чтобы вернуть островитянам древнюю славу. В десять лет он взобрался по Кремневым Утесам к проклятой башне Слепого Лорда, в тринадцать ворочал веслом и плясал боевой танец не хуже, чем взрослый мужчина. В пятнадцать он отплыл с Дагмером Щербатым на Ступени, где пиратствовал все долгое лето. Там он впервые убил и взял себе первых двух морских жен. В семнадцать Бейлон стал капитаном собственного корабля. Настоящий старший брат, всегда смотревший на Эйерона презрительно. «Я был слаб и грешен, — думал Эйерон, — ничего другого я не заслуживал». Лучше, когда тебя презирает Бейлон Смелый, чем когда тебя любит Эурон Вороний Глаз. Годы и беды ожесточили Бейлона, но они же придали ему железную решимость, в которой никто с ним сравниться не мог. Он родился сыном лорда, а умер королем от руки ревнивого бога. Теперь его не стало, и надвигается шторм, которого еще не ведали острова.

Уже давно стемнело, когда жрец увидел вдали железные укрепления Хаммерхорна, когтями вцепившиеся в восходящий месяц. Камни для постройки замка Горольда добывали из того же утеса, на котором замок стоял. Ниже его стен зияли черными беззубыми ртами пещеры и входы в старые рудники. Железные ворота Хаммерхорна уже заперли на ночь. Эйерон стучал в них камнем, пока ему не открыли.

Юноша, впустивший его, как две капли воды походил на Горменда, у которого жрец забрал коня.

— Ты кто? — спросил его Эйерон.

— Грен. Отец ждет вас.

В зале, сыром и мрачном, гуляли сквозняки. Одна из дочерей Горольда подала Эйерону рог с элем, другая поворошила слабый огонь, дающий больше дыма, чем тепла. Сам Горольд Гудбразер разговаривал с худощавым человеком, одетым в серое, с цепью из многих металлов на шее, — мейстером Цитадели.

— А Горменд где? — спросил Горольд при виде нового гостя.

— Он вернется пешком. Отошли своих женщин, милорд, и мейстера тоже. — Эйерон не любил мейстеров. Их вороны — создания Штормового Бога, а их лекарскому искусству он перестал доверять после случая с Урри. Ни один настоящий мужчина не выберет подневольную жизнь и не наденет на себя цепь служителя.

— Гизелла, Гвин, оставьте нас, — приказал Гудбразер. — Ты тоже, Грен. Мейстер Маренмур останется здесь.

— Пусть он тоже уйдет, — настаивал Эйерон.

— Это мой дом, Мокроголовый, и не тебе в нем распоряжаться. Мейстер останется.

Он живет слишком далеко от моря, подумал Эйерон.

— Тогда уйду я, — сказал он и пошел прочь. Тростник на полу шуршал под растрескавшимися подошвами его босых черных ног. Как видно, он зря проделал весь этот путь.

Он уже почти добрался до двери, когда мейстер откашлялся и сказал:

— На Морском Троне сидит Эурон Вороний Глаз.

Мокроголовый, охваченный внезапным холодом, обернулся.

Вороний Глаз сейчас должен быть за полмира отсюда. Бейлон отослал его прочь два года назад и поклялся, что тот не будет жить, если вернется.

— Говори, — хрипло произнес жрец.

— Он прибыл в Лордпорт на другой день после кончины короля и потребовал себе замок и корону как старший из братьев Бейлона, — заговорил Горольд. — Теперь он рассылает воронов, созывая капитанов и лордов со всех островов на Пайк. Они должны склонить перед ним колено и присягнуть ему как своему королю.

— Нет, — не задумываясь над своими словами, возразил Эйерон. — Только благочестивый человек может сидеть на Морском Троне. Вороний Глаз не поклоняется ничему, кроме своей гордыни.

— Ты был недавно на Пайке и виделся с королем, — заметил Гудбразер. — Говорил он тебе что-нибудь о порядке престолонаследия?

Да, говорил. Они вели этот разговор в Морской башне. Ветер выл за окнами, волны плескались внизу. Бейлон в отчаянии понурил голову, услышав от Эйерона рассказ о своем последнем оставшемся в живых сыне. «Волки сделали его слабым, как я и боялся, — сказал король. — Молю бога, чтобы его убили и он не стоял больше на пути у Аши». На этот счет Бейлон был слеп: он видел себя в своей буйной, упрямой дочери и верил, что она станет его наследницей. Он заблуждался, и Эйерон пытался разубедить его. «Ни одна женщина, даже такая, как Аша, не будет править Железными Людьми», — заявил он, но Бейлон был глух к тому, чего не желал слышать.

Не успел Эйерон ответить Гудбразеру, мейстер снова заговорил:

— Морской Трон по праву принадлежит Теону — или Аше, если принц умер. Таков закон.

— Закон зеленых земель, — презрительно бросил Эйерон. — Что он для нас? Мы Железные Люди, сыны моря, избранники Утонувшего Бога. Ни одна женщина и ни один нечестивец не могут быть нашими правителями.

— Ну а Виктарион? — спросил Горольд. — Он командует Железным Флотом. Будет ли он претендовать на трон, Мокроголовый?

— Эурон старше… — начал было мейстер, но Эйерон утихомирил его одним взглядом. В рыбачьих деревнях и в господских замках от взгляда Мокроголового девицы падали в обморок, а дети с визгом кидались к матерям — что уж говорить о рабе с цепью на шее.

— Эурон старше, зато Виктарион набожнее, — сказал жрец.

— Значит, между ними будет война? — спросил мейстер.

— Железные Люди не должны проливать кровь Железных Людей.

— Достойное убеждение, Мокроголовый, — вмешался Гудбразер, — но твой брат не разделяет его. Он утопил Сейвина Ботли за слова о том, что трон по праву принадлежит Теону.

— Если его утопили, крови не пролилось, — заметил Эйерон.

Лорд и мейстер переглянулись.

— Мне нужно отправить на Пайк ответ, и скоро, — сказал Гудбразер. — Дай мне совет, Мокроголовый: признавать нового короля или нет?

Я видел шторм, и его имя — Эурон Вороний Глаз, подумал Эйерон, запустив пальцы в бороду.

— Не отвечай пока ничего. Мне нужно помолиться.

— Сколько бы вы ни молились, закон от этого не изменится, — упорствовал мейстер. — Законный наследник — Теон, а следом за ним идет Аша.

— Молчать! — взревел Эйерон. — Слишком долго на островах слушали блеяние цепных мейстеров о зеленых землях и тамошних законах. Пора нам снова прислушаться к морю. Пора прислушаться к голосу бога. — Его собственный голос в дымном зале гремел так властно, что ни Горольд, ни его мейстер не осмелились возразить. Утонувший Бог со мной, подумал Эйерон. Он указывает мне путь.

Гудбразер предложил ему заночевать в замке, но жрец отказался. Он редко спал в замках, тем более так далеко от моря.

— Я обрету кров в подводных чертогах Утонувшего Бога. Мы рождены для страданий, и они придают нам силу. Мне нужен только свежий конь, чтобы доехать до Пебблтона.

Гудбразер охотно предоставил ему коня и послал своего сына Грейдона показать жрецу кратчайшую дорогу к морю. Рассвет еще не настал, когда они выехали, но крепкие кони даже в темноте ступали уверенно. Эйерон, закрыв глаза, прочел тихую молитву и вскоре начал дремать в седле.

«Урри», — промолвил он, услышав скрип ржавых дверных петель, и очнулся. Здесь нет двери, нет Урри. Топорик, летящий по воздуху, отсек Урри половину пальцев на руке в четырнадцать лет, когда он плясал боевой танец. Отец со старшими братьями тогда ушел на войну. Третья жена лорда Квеллона была урожденная Пайпер из Замка Розовой Девы, с большой мягкой грудью и карими глазами лани. Вместо того чтобы лечить Урри по-старому, огнем и морской водой, она прибегла к помощи своего мейстера, который клялся, что пришьет отрубленные пальцы назад. Он в самом деле пришил их и стал пользовать Урри своими травами да примочками. Но кисть руки омертвела, началась горячка. Пришлось мейстеру отпилить напрочь всю руку, но было уже поздно.

Лорд Квеллон так и не вернулся домой из того последнего похода — Утонувший Бог по милости своей взял его к себе в море. Вместо него вернулся молодой лорд Бейлон с братьями Эуроном и Виктарионом. Услышав о том, что случилось с Урри, Бейлон кухонным тесаком отрубил мейстеру три пальца и велел своей мачехе пришить их. Травы с примочками помогли мейстеру не больше, чем Урри. Он умер в мучениях, а третья жена лорда Квеллона вскоре последовала за ним, родив мертвую дочь. Эйерон порадовался этому. Тот танец они плясали вместе, как подобает братьям, и топорик, искалечивший Урри, принадлежал ему.

Годы после смерти Урри он до сих пор вспоминал со стыдом. В шестнадцать лет он полагал себя мужчиной, но на деле был ходячим винным бурдюком. Он пел и плясал (хотя топора больше никогда не брал в руки), он кривлялся, насмешничал и скоморошничал. Он играл на волынке, жонглировал, скакал верхом и мог выпить больше, чем все Винчи, Ботли и половина Харло. Утонувший Бог каждому дает какой-то талант, дал и ему: Эйерон Грейджой умел пускать струю дольше и дальше всех, что доказывал на каждом пиру. Однажды он поставил свою ладью против стада коз, поспорив, что за один раз погасит этим очаг. Спор он выиграл и целый год объедался козлятиной, а ладью назвал «Золотой шторм», хотя Бейлон грозился повесить его на мачте, узнав, чем братец вознамерился украсить нос своего корабля.

«Золотой шторм» затонул у Светлого острова во время первого восстания Бейлона, перерезанный пополам мощной боевой галеей «Ярость». Станнис Баратеон заманил Виктариона в ловушку и расколотил весь Железный Флот. Но бог пощадил Эйерона и вынес его на берег. Рыбаки взяли его в плен, заковали в цепи, привели в Ланниспорт, и остаток войны он провел в подземельях Бобрового Утеса, доказывая, что кракены способны пускать струю дольше и дальше, чем львы, вепри и куры.

Тот человек теперь умер. Утонув и возродившись из моря, Эйерон стал пророком Утонувшего Бога. Ни один смертный больше не вызывает в нем страха… и ночная тьма тоже, и воспоминания, что служат душе костяком. Скрип заржавленных дверных петель… Эурон вернулся опять, но это ничего. Он теперь жрец, Мокроголовый, избранник бога.

— Неужели у нас будет война? — спросил Грейдон Гудбразер, когда солнце осветило холмы. — И брат пойдет на брата?

— Если будет на то воля Утонувшего Бога. Не может нечестивец сидеть на Морском Троне. — Вороний Глаз, само собой, без борьбы не уступит, и ни одна женщина, даже Аша, не сможет его победить. Женщины созданы для собственных битв на родильном ложе. От Теона, если он жив, тоже толку мало — мальчишка только и может, что дуться или улыбаться. В Винтерфелле он, правда, показал себя, но Вороний Глаз — не мальчик-калека. Палубы его корабля выкрашены красным, чтобы пролитая кровь не бросалась в глаза. Виктарион. Вот кто должен стать королем, иначе шторм никого не оставит в живых.

Грейдон оставил его, когда взошло солнце, — юноше предстояло сообщить о смерти короля своим родственникам в Расселине, Вороньем Шпиле и Мертвом Озере. Эйерон поехал дальше один, поднимаясь на холмы и спускаясь в долины по каменистой тропе, которая по мере приближения к морю становилась все более широкой и наезженной. В каждой деревне и в каждой усадьбе мелкого лорда он останавливался, чтобы произнести проповедь.

— Из моря мы рождены и в море вернемся, — говорил он. Его голос, глубокий, как океан, гремел, как прибой. — Штормовой Бог в гневе своем низверг Бейлона со скал, и теперь он пирует в чертогах Утонувшего Бога. Бейлон умер! — воздевая руки, вещал Эйерон. — Король умер, но он вернется! То, что мертво, умереть не может — оно лишь восстает вновь, сильнее и крепче, чем прежде. Король восстанет!

Некоторые из тех, кто его слышал, бросали свои кирки и мотыги и шли за ним. Когда он услышал шум волн, за его конем следовали около дюжины человек, просветленных богом и возжелавших утопления.

В селении Пебблтон жили несколько тысяч рыбаков, чьи хижины лепились вокруг приземистого дома-башни с маленькой башенкой на каждом углу. Двадцать утопленников Эйерона раскинули на сером песчаном берегу свои шалаши из плавника и тюленьих шкур. Их руки, загрубевшие от соли, от сетей и лесок, от весел, кирок и топоров, теперь держат прочные, как железо, палицы, которыми снабдил их сам бог из своего подводного арсенала.

Укрытие для жреца поставили чуть выше черты прилива. Благополучно утопив новообращенных, он благодарно залез туда. «О мой бог, — молился он, — поговори со мной в рокоте волн и скажи мне, что делать. Капитаны и лорды ждут твоего слова. Кто будет у нас королем после Бейлона? Пусть кит, великан морей, пропоет мне его имя. Скажи мне, о подводный наш властелин, у кого есть сила сразиться со штормом на Пайке?»

Поездка в Хаммерхорн утомила его, но жрец не находил покоя в своем шалаше, крытом черными водорослями. Тучи закрыли луну и звезды. Над морем лежала тьма, как и у него на душе. Бейлон выбрал бы Ашу, плоть от плоти своей, но женщина не может править Железными Людьми. Здесь нужен Виктарион. Девять сыновей было у Квеллона Грейджоя, и Виктарион самый сильный из них, настоящий бык, бесстрашный и верный долгу. Вот то-то и оно. Младший брат должен повиноваться старшему, а Виктарион не такой человек, чтобы пойти против обычая. Хотя Эурона он невзлюбил уже давно, после смерти той женщины.

За храпом утопленников и воем ветра он слышал, как бьются о берег волны — молот бога, зовущего его на битву. Эйерон вылез из шалаша на холод, обнаженным постоял на ветру — бледный, высокий, костистый — и вошел в соленое черное море. Вода обжигала холодом, но он даже не поморщился, принимая ласку своего бога. Волна ударила его в грудь и повалила, следующая разбилась над его головой. Он чувствовал соль на губах. Бог окружал его со всех сторон, и его величавая песнь звенела в ушах Эйерона. Девять сыновей родилось от Квеллона Грейджоя, и он был самым ничтожным из них, слабым и боязливым, как девочка. Но тот человек утонул, и бог дал силу вышедшему из моря. Холодное море обнимало его, пронизывало до костей слабую человеческую плоть. Кости… Кости души. Кости Бейлона и Урри. Правда заключена в костях, ибо плоть разлагается, а кость остается. Кости чертогов Серого Короля до сих пор стоят на холме Нагги.

Эйерон Мокроголовый, бледный, костистый и дрожащий, вышел на берег мудрее, чем был, когда входил в море. Он нашел ответ в своих костях, и путь открылся ему. Было так холодно, что его тело точно дымилось, когда он шел назад к шалашу, но в его сердце пылал огонь, и он в кои-то веки заснул сразу, не слыша больше скрипа заржавленных петель.

Когда он проснулся, стоял ясный ветреный день. Эйерон утолил голод похлебкой из моллюсков и водорослей, состряпанной на костре. Как только он доел, к нему из башни с полудюжиной стражников вышел Мерлин.

— Король умер, — сказал лорду Мокроголовый.

— Да. Ко мне прилетала птица. А теперь еще одна прилетела. — Лысый дородный Мерлин одевался в меха и бархат, как это заведено у лордов зеленых земель. — Один ворон вызывает меня на Пайк, другой — в Десять Башен. У вас, кракенов, много щупальцев — так и норовите человека на куски разорвать. Что скажешь ты, жрец? Куда я должен отправить свои ладьи?

— В Десять Башен, говоришь? — нахмурился Эйерон. — Кто из кракенов вызывает тебя туда? — Десять Башен были поместьем лорда Харло.

— Принцесса Аша. Они направила свои паруса к дому. Чтец рассылает воронов, созывая всех ее друзей к Харло. По его словам, Бейлон желал, чтобы на Морском Троне сидела она.

— Утонувший Бог сам решит, кому сидеть на Морском Троне. Стань на колени, чтобы я мог благословить тебя. — Лорд Мерлин повиновался, и Эйерон, откупорив свой мех, полил соленой водой ему на лысину. — Бог, утонувший за нас, возроди раба своего Мелдреда из моря. Благослови его солью, благослови его камнем, благослови его сталью. — Вода, стекая по толстым щекам Мерлина, намочила его бороду и мантию на лисьем меху. — То, что мертво, умереть не может — оно лишь восстает вновь, сильнее и крепче, чем прежде. — Лорд встал, и Эйерон сказал ему: — Останься и послушай, чтобы передать слово божье другим.

Мокроголовый взошел на гранитный валун, о который разбивались волны, чтобы все его ученики могли видеть и слышать его.

— Из моря мы вышли и в море вернемся, — начал он в сотый раз. — Штормовой Бог в гневе своем низверг Бейлона со скал, и теперь он пирует в подводных чертогах. — Жрец воздел руки к небу. — Железный король умер, но он вернется! Ибо то, что мертво, умереть не может, но восстает вновь, сильнее и крепче прежнего!

— Король восстанет! — хором отозвались утопленники.

— Он восстанет, ибо должен восстать. Но кто он? — Эйерон помолчал, но ответили ему только волны. — Кто будет нашим королем?

Морские палицы застучали одна о другую.

— Мокроголовый! — вскричали утопленники. — Эйерон наш король!

Жрец покачал головой.

— Если отец дает одному сыну топор, а другому невод, кого он предназначает в воины?

— Топор для воина, — ответил Рас, — невод для рыбака.

— Верно. Бог увлек меня глубоко под воду и утопил никчемного бездельника, которым я был. Вернув меня назад, он дал мне глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, и голос, чтобы нести его слово людям. Он сделал меня своим пророком, дабы я учил истине тех, кто забыл ее. Я не создан для того, чтобы сидеть на Морском Троне… как не создан и Эурон Вороний Глаз. Я слышал бога, и он говорит: «Не будет нечестивец сидеть на моем троне!»

Мерлин скрестил руки на груди.

— Кто же тогда? Аша? Или Виктарион? Скажи нам, жрец!

— Утонувший Бог скажет вам кто, но не здесь. — Эйерон протянул палец к жирному белому лицу Мерлина. — Вопрошайте не меня и не законы людские — вопрошайте море. Подними паруса, милорд, опусти весла на воду и отправляйся на Старый Вик вместе с другими капитанами и лордами. Не на Пайк, чтобы склониться перед нечестивым, и не на Харло, чтобы строить козни вместе с женщиной. Правь к Старому Пайку, где стоят чертоги Серого Короля. Именем Утонувшего Бога велю вам: покиньте ваши дома, покиньте хижины и замки и придите на холм Нагги, чтобы собрать там вече!

— Вече? — изумился Мерлин. — Его не созывали уже…

— Слишком долго! — гневно выкрикнул Эйерон. — Но на заре времен Железные Люди всегда прибегали к нему, останавливая свой выбор на самом достойном. Пора нам вернуться к старому закону — он, и только он, вернет нам былую славу. На вече в свое время избрали Урраса Железную Ногу и увенчали его короной из плавника. И Сайласа Плосконосого, и Харрага Седого, и Старого Кракена. Король, избранный на этот раз, завершит дело, начатое Бейлоном, и отвоюет нашу свободу. Повторяю вам: плывите не на Пайк и не на Харло, но на Старый Вик. Ступайте к Нагге, к чертогам Серого Короля. Там, в этом священном месте, когда луна утонет и вновь возродится из моря, изберем мы себе достойного, благочестивого короля. — Жрец снова воздел высоко свои костлявые руки. — Внемлите волнам! Внемлите голосу бога! Он говорит нам: «Да не будет у вас короля, кроме избранного!»

Утопленники взревели и застучали палицами.

— Вече! Вече! — кричали они. — Да не будет короля, кроме избранного! — Они подняли такой шум, что Вороний Глаз, не иначе, слышал его на Пайке, а злобный Штормовой Бог — в своих облачных чертогах. И Эйерон Мокроголовый знал, что поступил правильно.

Капитан гвардии

— Красные апельсины давно перезрели, — устало заметил принц, когда капитан вывез его на террасу, и больше не проронил ни слова.

Насчет апельсинов он верно сказал. Несколько штук упало и лопнуло на бледно-розовом мраморе. Их острый сладкий запах наполнял ноздри Хотаха при каждом вдохе. Принц, без сомнения, тоже чувствует этот запах, сидя под деревьями в кресле, которое сделал для него мейстер Калеотт, — подушки на сиденье набиты гусиным пухом, колеса из черного дерева окованы железом.

Тишина — слышно только, как плещутся дети в прудах и фонтанах. Потом на террасу шлепнулся еще один плод, и капитан услышал издалека, как чьи-то сапоги, ступая по мрамору, приближаются к ним. Обара — он узнал ее походку, ее широкие, торопливые, гневные шаги. Ее конь, должно быть, весь в мыле, и бока у него окровавлены от ее шпор. Она ездит только на жеребцах и будто бы хвасталась, что способна укротить любого коня в Дорне… как и любого мужчину. Капитан слышал также другие шаги, мягкие и шаркающие, — это мейстер Калеотт поспешал за Обарой.

Она всегда ходит чересчур быстро. «Гонится за тем, что ей никогда не поймать», — сказал как-то принц своей дочери в присутствии капитана.

Когда она появилась под тройной аркой, Арео Хотах загородил ей дорогу своей секирой. Древко из горного ясеня насчитывало в длину шесть футов, и она не могла его обойти.

— Ни шагу дальше, миледи, — громыхнул он со своим норвосским акцентом. — Принц не желает, чтобы его беспокоили.

Ее лицо, и без того каменное, сделалось еще тверже.

— С дороги, Хотах. — Обара — старшая из песчаных змеек, ей уже под тридцать, кость у нее широкая, глаза близко посажены, а волосы бурые, как у той староместской шлюхи, что ее родила. Под желто-золотистым плащом из песчаного шелка она вся одета в старую, мягкую, потертую кожу — больше ничего мягкого у нее не найти. На одном бедре свернутый в кольцо кнут, за спиной круглый стальной щит, отделанный медью. Копье она оставила снаружи — и на том спасибо. При всей ее силе и ловкости с Арео ей, конечно, не сладить, но она в отличие от него этого не понимает, а ему не хотелось бы увидеть ее кровь на бледно-розовом мраморе.

Мейстер переступил с ноги на ногу.

— Я же говорил вам, леди Обара…

— Он знает, что мой отец мертв? — спросила Обара у капитана, обращая на мейстера не больше внимания, чем на муху — если бы нашлась муха, достаточно глупая, чтобы жужжать над ее головой.

— Знает, — сказал капитан. — К нему прилетала птица.

Смерть прилетела в Дорн на крыльях ворона, туго свернутая и запечатанная красным воском. Калеотт, видимо, чуял, о чем говорится в письме, потому что отдал его Хотаху для доставки. Принц поблагодарил его, но письма не открывал долго, очень долго. Весь день до самого вечера он сидел с пергаментом на коленях и смотрел, как играют дети. С наступлением вечерней прохлады, когда его обычно увозили с террасы в дом, он стал смотреть на отражение звезд в воде. Лишь после восхода луны он послал Арео за свечой, чтобы прочесть письмо там, в темноте, под апельсиновыми деревьями.

Обара опустила руку на кнут.

— Тысячи людей идут через пески к Костяному Пути, чтобы встретить Элларию, везущую домой тело моего отца. Септы переполнены, красные жрецы зажгли храмовые костры. Женщины в перинных домах обслуживают мужчин бесплатно. Повсюду, повсюду — в Солнечном Копье, на Перебитой Руке, на Зеленой Крови, в горах, в глубине пустыни — женщины рвут на себе волосы, а мужчины кричат от ярости. Один вопрос звучит на всех языках: как поступит Доран? Как намерен принц отомстить за своего убитого брата? А ты говоришь мне, что его нельзя беспокоить!

— Он не желает, чтобы его беспокоили, — повторил Арео Хотах.

Капитан был ровесником принца, которого охранял. Когда-то он приехал сюда из Норвоса плечистым юнцом с копной темных волос. Теперь его волосы побелели, а тело отмечено шрамами после множества битв, но сила осталась при нем, и секиру он точит остро, как учили его бородатые жрецы. «Я не пущу ее», — сказал он себе, а вслух произнес:

— Принц смотрит, как играют дети, и в это время тревожить его не позволяется никому.

— Хотах, — сказала Обара Сэнд, — уйди с дороги, иначе я отберу у тебя секиру и…

— Пропусти ее, капитан. Я поговорю с ней, — хриплым голосом распорядился внезапно принц.

Арео убрал секиру и отступил. Обара, злобно поглядев на него напоследок, прошла мимо, мейстер заторопился за ней. Росточком Калеотт не выше пяти футов и лыс, как яйцо. Возраст по гладкому круглому лицу определить трудно, но он служил здесь еще до капитана, когда мать принца была жива. Несмотря на годы и толщину, он еще довольно прыток, и ума у него палата, вот только характер мягкий. С песчаной змеей такому не справиться.

Принц сидел на своем кресле в тени апельсиновых деревьев — больные ноги составлены ровно, под глазами набрякли мешки, — но трудно сказать, что послужило причиной его бессонницы: горе или подагра. Дети все так же плескались в воде. Младшим из них не больше пяти, старшим лет девять-десять. Девочек и мальчиков поровну. Хотах слышал, как они брызгаются и кричат тонкими голосками.

— Давно ли и ты там играла, Обара, — сказал принц женщине, преклонившей колено перед его креслом.

— Давно. Лет двадцать, не меньше, — отрезала она. — Притом я недолго здесь пробыла. Я ведь отродье шлюхи, забыли? — Не дождавшись ответа, Обара встала и уперла руки в боки. — Мой отец убит.

— Он погиб в поединке, при испытании боем. Закон не считает это убийством.

— Он был вашим братом.

— Да, был.

— Что вы намерены предпринять по поводу его смерти?

Принц повернул свое кресло лицом к Обаре. Доран Мартелл выглядит намного старше своих пятидесяти двух лет. Тело под полотняной одеждой кажется бесформенным, на ноги с распухшими и покрасневшими от подагры суставами лучше не смотреть вовсе. Левое колено похоже на яблоко, правое — на дыню, пальцы ног превратились в переспевшие темно-красные виноградины: тронь — и они лопнут. Даже прикосновение легкого покрывала вызывает у него боль, хотя он терпит ее без жалоб. «Молчание — друг принцев, — сказал он как-то своей дочери. — Слова, Арианна, подобны стрелам. Пустив их, назад уже не вернешь».

— Я написал лорду Тайвину… — начал Доран.

— Написал? Будь ты хотя бы наполовину таким же, как мой отец…

— Я не твой отец.

— Это мне известно, — с величайшим презрением молвила Обара.

— Ты бы хотела, чтобы я выступил на войну.

— Где уж там. Ты даже с этого кресла не встанешь. Позволь мне отомстить за отца. На Принцевом перевале у тебя стоит войско, у лорда Айронвуда на Костяном Пути — еще одно. Отдай мне одно из них, а Ним — другое. Она пойдет по Королевскому тракту, а я выгоню марочных лордов из замков и двинусь с ними на Старомест.

— И как же ты думаешь удержать Старомест?

— Мне хватит нескольких дней, чтобы разграбить его. Богатства Хайтауэров…

— Ты хочешь золота?

— Я хочу крови.

— Лорд Тайвин пришлет мне голову Горы.

— А кто пришлет нам голову лорда Тайвина? Гора всегда был его любимчиком, о чем ты прекрасно знаешь.

Принц показал на пруды.

— Будь так любезна, Обара, посмотри на детей.

— Не желаю быть любезной. У меня другое желание: вогнать копье в брюхо Тайвина. И поискать золото в его кишках под песню «Рейны из Кастамере».

— Посмотри на них, — повторил принц. — Я приказываю.

Несколько детей постарше загорали, лежа лицом вниз на розовом мраморе, другие барахтались в море. Трое строили из песка замок с высоким шпилем наподобие башни Копье в Старом дворце. Не меньше двадцати ребятишек плескались в большом пруду — маленькие, сидя на плечах у больших, старались спихнуть друг дружку в воду. Каждое падение сопровождалось громким хохотом. Одна девочка, орехово-смуглая, как раз в это время сдернула белобрысого мальчугана с плеч его брата.

— Твой отец когда-то тоже играл так, а до него и я, — сказал принц. — Между нами десять лет разницы, и я ушел отсюда, когда он только дорос до игры, но я наблюдал за ним, когда приезжал к матушке. Он даже в детстве был злым. И быстрым, как водяная змея. Зачастую он скидывал в воду мальчиков намного больше себя. Он напомнил мне об этом в тот день, когда уезжал в Королевскую Гавань. И поклялся, что сделает то же самое снова. Иначе я ни за что не отпустил бы его.

— Не отпустил бы? — засмеялась Обара. — Как будто ты мог его удержать. Красный Змей Дорна всегда поступал как хотел.

— Да, верно. Я хотел бы найти какие-то слова утешения…

— Я не за утешением пришла к тебе, — все так же презрительно процедила Обара. — Когда мой отец явился за мной, мать ему воспротивилась. «Она девочка, — говорила мать, — и вряд ли она твоя дочь. У меня было с тысячу других мужчин». Он бросил свое копье мне под ноги и ударил мать по лицу так, что она расплакалась. «Мальчики или девочки, мы все ведем свои битвы, но выбор оружия боги предоставляют нам самим». Сказав это, он указал на копье и на слезы матери — и я подняла копье. «Я же говорил, что она моя», — сказал отец и забрал меня. Через год мать упилась до смерти. Говорят, она плакала, когда умирала. — Обара подступила к самому креслу. — Позволь мне сразиться копьем — большего я не прошу.

— Это серьезная просьба, Обара. Я должен с ней переспать.

— Ты и так уже спал слишком долго.

— Возможно, ты и права. Я пришлю тебе весть в Солнечное Копье.

— Весть о войне — другой мне не надо. — Обара повернулась на каблуках и удалилась столь же гневно, как и пришла, — чтобы взять на конюшне свежего жеребца и пустить его вскачь.

— Вы чувствуете боль в ногах, мой принц? — спросил оставшийся на террасе мейстер.

— Спроси еще, жарко ли греет солнце, — со слабой улыбкой ответил Доран.

— Принести вам питье?

— Нет. Я нуждаюсь в ясном уме.

— Мой принц, стоило ли… — нерешительно промолвил мейстер, — стоило ли разрешать леди Обаре вернуться в Солнечное Копье? Она наверняка будет разжигать простолюдинов своими речами. В народе ваш брат пользовался любовью.

— Как и у всех нас. — Принц прижал пальцы к вискам. — Впрочем, ты прав. Надо и мне вернуться в Копье.

— Благоразумно ли это? — засомневался мейстер.

— Нет, однако необходимо. Пошли гонца — пусть велит Рикассо открыть мои покои в Солнечной башне и уведомит мою дочь Арианну, что я буду там завтра.

Моя маленькая принцесса… Капитан очень скучал по ней.

— Вас увидят, — предостерег мейстер.

Капитан понимал, о чем он. Два года назад, когда они покинули Солнечное Копье ради покоя и уединения Водных Садов, Доран был еще совсем не так плох. Тогда он еще ходил, хоть и медленно, опираясь на палку и гримасничая на каждом шагу. Принц не желал показывать врагам свою нынешнюю слабость, а ведь в Старом дворце и примыкающем к нему городе полным-полно глаз. Глаз и ступеней, которые он одолеть не сможет, думал капитан. Ему пришлось бы взлететь, чтобы добраться до вершины Солнечной башни.

— Пусть видят. Нужно же кому-то вылить масло на бурные воды. Дорну следует напомнить, что у него пока еще есть принц — пусть даже этот принц стар и разбит подагрой.

— В Солнечном Копье вам придется дать аудиенцию принцессе Мирцелле. С ней будет ее белый рыцарь, а он, как вам известно, исправно пишет своей королеве.

— Не сомневаюсь.

Белый рыцарь… Капитан нахмурился. Сир Арис приехал в Дорн со своей принцессой, как он, Арео Хотах, когда-то со своей. Даже имена у них до странности схожи: Арео и Арис, но на этом и конец сходству. Капитан навсегда оставил Норвос и его бородатых жрецов, а сир Арис Окхарт до сих пор служит Железному Трону. Хотах, бывая по делам принца в Солнечном Копье, всегда с некоторой грустью смотрел на этого человека в длинном белоснежном плаще. Он предчувствовал, что им когда-нибудь придется сразиться и что в этот день его секира раздробит череп белому рыцарю. Быть может, этот день уже недалек, подумал капитан, скользнув пальцами по гладкому ясеневому древку.

— Скоро уже и вечер, — сказал принц. — Дождемся утра. Позаботься, чтобы к рассвету мои носилки были готовы.

— Как прикажете. — Мейстер поклонился и поспешно ушел. Хотах слушал, как удаляются его шаги.

— Капитан, — тихо окликнул принц.

Арео подошел. Древко в кулаке было шелковистым, как женская кожа. Капитан стукнул им об пол, давая знать, что он здесь, но принц по-прежнему смотрел только на детей.

— Были у тебя братья, капитан? Там, в Норвосе, когда ты еще был молод? Или сестры?

— Да. Два брата, три сестры. Я был самым младшим. — Младшим и нежеланным. Лишний рот, большой парень, который слишком много ел и быстро вырастал из своих одежек. Неудивительно, что его продали бородатым жрецам.

— А я был старшим, но Морс и Оливар умерли еще в колыбели, и я не надеялся больше, что у меня будут братья. Мне было девять, когда родилась Элия, и я служил оруженосцем на Соленом Берегу. Когда туда прилетел ворон с известием, что мать разрешилась на месяц раньше срока, я был уже достаточно большой и понимал, что дитя не выживет. Лорд Гаргален сообщил мне, что у меня родилась сестра, я же ответил, что она все равно скоро умрет. Но она выжила по милости нашей небесной Матери, а год спустя на свет, вопя и брыкаясь, появился Оберин. Я был взрослым мужчиной, когда они плескались в этих прудах, — однако вот я сижу здесь, а их больше нет.

Арео не знал, что сказать на это. Он всего лишь солдат, и этот край с его семиликим богом даже после стольких лет остался чужим для него. Служить. Повиноваться. Защищать. Он принес эти обеты в шестнадцать лет, в тот день, когда взял в жены свою секиру. Простые обеты для простых душ, как говорили бородатые жрецы. Его не учили утешать горюющих принцев.

Он все еще подыскивал слова, когда на террасу, в каком-нибудь футе от принца, опять шлепнулся апельсин. Доран сморщился, как будто этот звук причинил ему боль, вздохнул и сказал:

— Довольно. Оставь меня, Арео. Я хочу еще немного посмотреть на детей.

Солнце село, стало прохладно, дети ушли в дом ужинать, а принц так и сидел под апельсиновыми деревьями, глядя на тихие пруды и на море. Слуга принес ему пурпурные оливки, лепешки, сыр и разварной сладкий горошек. Принц немного поел и выпил чашу своего любимого крепкого вина, а выпив, налил себе снова. Лишь глубокой ночью он заснул в своем кресле, и только тогда капитан повез его вниз по освещенной луной галерее, мимо стройных колонн, в комнату у самого моря, где ждала застланная свежим полотном большая кровать. Доран застонал, когда капитан переложил его с кресла, но, по милости богов, не проснулся.

Каморка капитана примыкала к спальне принца. Он сел на свою узкую койку, нашел в стенной нише точильный камень, масляную тряпицу и принялся за работу. Держи свою секиру острой, наказывали бородатые жрецы, отмечая его клеймом, и он свято исполнял этот завет.

Он точил и вспоминал Норвос, высокие кварталы на холме и низкие у реки. Он до сих пор помнил голоса трех колоколов — густой бас Нум, пробиравший до самых костей, гордые переливы Нарры, серебряный смех Ниэль. Он ощущал во рту вкус зимней коврижки с имбирем, кедровыми орешками и вишней, а запивали ее нахсой, напитком из перебродившего козьего молока, — его подавали в железных кружках и сдабривали медом. Он видел перед собой мать в платье с высоким воротником — она его надевала только раз в год, когда они ходили смотреть медведей на Шагах Грешника. Он чувствовал запах паленых волос, когда бородатый жрец приложил клеймо к его груди. Боль была такая, что Арео думал, у него сердце не выдержит, но вынес он ее, даже не поморщившись. Волосы на клейме в виде секиры так и не выросли больше.

Отточив оба лезвия до бритвенной остроты, он уложил свою жену из ясеня и железа в постель, зевнул, скинул на пол одежду и лег на соломенный тюфяк сам. Мысли о клейме вызвали у него зуд, и он долго чесал себе грудь. Надо бы собрать опавшие апельсины, подумал он, закрывая глаза, и уснул, воображая их пряный вкус и красный сок, склеивающий пальцы.

Рассвет наступил слишком быстро. У конюшни уже ждали самые маленькие из конных носилок — кедровые, с красными шелковыми занавесками. Капитан отобрал двадцать копейщиков из тридцати, размещенных в Водных Садах — прочие оставались охранять дворец и детей, многие из которых были сыновьями и дочерьми видных лордов и богатых купцов.

Принц говорил, что они оправятся в путь на рассвете, но Арео знал, что дело затянется. Пока мейстер помогал принцу вымыться и бинтовал его суставы, смазанные успокаивающим бальзамом, капитан надел медный чешуйчатый панцирь, подобающий ему по рангу, а сверху — желто-бурый плащ из песчаного шелка, чтобы солнце не нагревало медь. День обещал быть жарким. Капитан давно отказался от тяжелого плаща из конского волоса и кожаного камзола с заклепками, которые носил в Норвосе, — на дорнском солнце во всем этом испечься можно. Железный полушлем с острыми пиками на макушке он сохранил, но подстилал внутрь оранжевый шелк и им же обматывал пики. С раскаленным железом на голове он не доехал бы до дворца.

Принц все еще медлил. Перед отъездом он решил скушать красный апельсин и чаячьи яйца с ветчиной и огненным перцем. После завтрака он пожелал непременно проститься с некоторыми из детей, своими любимцами — маленьким Дальтом, отпрыском леди Блэкмонт, и круглолицей сироткой, чей отец торговал тканями и пряностями на Зеленой Крови. Говоря с ними, принц укрыл ноги красивым мирийским одеялом, чтобы не пугать юные души видом забинтованных распухших колен.

Отправились они только в полдень — принц в носилках, мейстер Калеотт верхом на осле, прочие пешком — пятеро копейщиков впереди, пятеро позади, пятеро справа и пятеро слева. Арео Хотах с секирой на плече занял привычное место по левую руку от принца. Дорога из Водных Садов в Солнечное Копье шла вдоль моря, и прохладный бриз облегчал им путь через красные камни и пески, где росли кривые карликовые деревца.

На полпути их подстерегла вторая по старшинству песчаная змейка.

Леди Ним появилась на гребне дюны, грациозная всадница на золотистой лошади с гривой, как из белого шелка. Ее сиреневое платье мерцало, как море, кремово-медный плащ трепетал на ветру, и казалось, что она вот-вот поднимется в воздух. Нимерия Сэнд, двадцати пяти лет, тонка и гибка, как ива. Прямые черные волосы, заплетенные в косу и перевитые красно-золотой проволокой, на лбу лежат острым мысом, как у отца. Высокие скулы, полные губы, молочно-белая кожа — просто красавица, не в пример старшей сестре… но мать Обары промышляла на улицах Староместа, а Ним родилась от благороднейших кровей старого Волантиса. Дюжина конных воинов с копьями и круглыми, блещущими на солнце щитами спустилась с дюны следом за ней.

Принц откинул и завязал по бокам занавески своих носилок, чтобы морская прохлада проникала к нему беспрепятственно. Леди Ним подъехала к нему, заставив свою красивую золотую кобылу идти вровень с носилками.

— Какая удача, дядя, — пропела она, как будто они встретились по чистой случайности. — Могу я сопровождать вас в Солнечное Копье? — Капитан шел по ту сторону носилок, но слышал каждое ее слово.

— Буду рад, — ответил принц, но капитан не услышал особой радости в его голосе. — Подагра и горе — плохие попутчики. — Капитан знал, что каждый камешек на дороге пронзает иглой его больные суставы.

— Подагра мне не подвластна, — сказала Ним, — а горевать об отце не стоит. Мщение пришлось бы ему больше по вкусу. Правда ли, что Григор Клиган сознался в убийстве Элии и ее детей?

— Он прокричал о своей вине перед всем двором. Лорд Тайвин обещал нам его голову.

— Ланнистеры всегда платят свои долги, — подхватила Ним, — но теперь лорд Тайвин, похоже, намерен расплатиться за наш счет. Наш славный сир Дейемон прислал мне ворона — он клянется, что отец не один раз пощекотал это чудовище во время боя. Если так, то сир Григор все равно что мертв — и не благодаря Тайвину Ланнистеру.

Принц скорчил гримасу — то ли от боли, то ли от слов племянницы.

— Возможно.

— Возможно? Так оно и есть, уверяю вас.

— Обара хочет, чтобы я начал войну.

— Ей не терпится поджечь Старомест, — засмеялась Ним. — Ее ненависть к этому городу не уступает любви, которую питает к нему наша младшенькая.

— А что скажешь ты?

Ним оглянулась через плечо на своих конников, едущих на некотором расстоянии за ними.

— Эта весть дошла до меня, когда я лежала в постели с близнецами Фаулер. Помните девиз Фаулеров? «Воспарим!» Дайте мне воспарить, дядя, — вот все, о чем я прошу. Мне не нужно войска, нужна лишь одна милая сестрица.

— Обара?

— Тиена. Обара слишком криклива, Тиена же так мила и нежна, что ни в одном мужчине не вызовет подозрений. Обара способна превратить Старомест в погребальный костер нашего отца, но я не столь кровожадна. Мне довольно четырех жизней. Золотые двойняшки лорда Тайвина в уплату за детей Элии, старый лев за саму Элию и маленький король — за отца.

— Мальчик не сделал нам ничего плохого.

— Этот мальчик — бастард, рожденный от измены и кровосмешения, если верить Станнису Баратеону. — Ее тон перестал быть игривым, и капитан поймал себя на том, что пристально наблюдает за ней. Ее сестра Обара носит свои кнут и копье на виду, но Ним не менее опасна, хотя хорошо прячет свои ножи. — Только королевская кровь может заплатить выкуп за убийство моего отца.

— Оберин погиб в поединке, сражаясь за дело, не имевшее к нему никакого касательства. Я не могу назвать это убийством.

— Называйте как хотите. Мы послали им лучшего из лучших в Дорне, а они шлют нам обратно его труп.

— Он превысил свои полномочия. «Посмотри, что такое этот малолетний король и его совет, — говорил я ему. Мы сидели с ним на террасе и ели апельсины. — Возьми на заметку их сильные и слабые стороны. Отыщи наших друзей, если таковые имеются. Постарайся разузнать, как умерла Элия, но не раздражай лорда Тайвина сверх меры». Вот что я ему говорил. Оберин рассмеялся в ответ и сказал: «Когда это я раздражал кого-то сверх меры? Предупреди лучше Ланнистеров, чтобы не раздражали меня». Он хотел добиться правосудия в деле Элии, но не желал ждать…

— Он ждал семнадцать лет, — прервала принца леди Ним. — Если бы речь шла о вашей смерти, отец повел бы свои знамена на север до того, как вы успели остыть. Если бы убили вас, копья уже градом сыпались бы на Марках.

— Не сомневаюсь.

— Не сомневайтесь также и в том, мой принц, что мы с сестрами не будем ждать семнадцать лет, чтобы свершить свою месть. — Она дала шпоры лошади и умчалась к Солнечному Копью вместе со своим эскортом.

Принц откинулся на подушки и закрыл глаза, но Арео знал, что он не спит и что его мучает боль в ногах. Капитан хотел уже позвать мейстера Калеотта, но принц сам бы это сделал, будь на то его воля.

Тени сделались длинными, а солнце покраснело и раздулось, как суставы принца, когда на востоке показались башни Солнечного Копья. Сперва стройное Копье высотой в полтораста футов, на чьей вершине сверкало золотом настоящее стальное копье, добавлявшее башне еще тридцать футов; затем мощная Солнечная башня с золоченым хрустальным куполом; наконец, бурый Песчаный Корабль — точно чудовищный галеон, выброшенный на берег и обратившийся в камень.

Между Водными Садами и Солнечным Копьем всего-то три лиги, но они — словно два разных мира. Там на солнышке нагишом резвятся дети, в мощенных плиткой двориках звучит музыка, пахнет лимоном и красными апельсинами. Здесь пахнет пылью, потом, дымом, и даже ночью не смолкает гул голосов. Сады построены из розового мрамора, Солнечное Копье — из глины с соломой, и выкрашено оно в коричнево-желтые тона. Древняя твердыня дома Мартеллов стоит на восточной оконечности мыса из песка и камня, с трех сторон окруженного морем. На западе, в тени массивной стены, лепятся к замку мелкие лавчонки и хижины без окон, как ракушки к корпусу корабля. Еще западнее помещаются конюшни, постоялые дворы, винные погребки и перинные дома — многие из них обведены собственными оградами, и под этими стенами тоже ютятся хибарки. И так далее, и так далее, как сказали бы бородатые жрецы. По сравнению с Тирошем, Миром или Великим Норвосом этот теневой городок очень мал, но у дорнийцев, плохо представляющих себе, что такое город, сходит за большой.

Леди Ним, прибыв в замок на несколько часов раньше, несомненно, предупредила стражу об их приезде, поскольку Тройные Ворота уже стояли открытыми. Только здесь трое ворот, расположенные одни за другими, ведут через три Кривые Стены прямо к Старому дворцу, не заставляя приезжих плутать по узким закоулкам, глухим дворам. И шумным базарам.

Принц закрыл занавески, как только увидел вдали башню Копье, но народ тем не менее приветствовал его криками. Песчаные змейки заварили нешуточную смуту, с тревогой подумал капитан. Кортеж пересек нищенские кварталы внешнего полумесяца и прошел во вторые ворота. Запахло дегтем, соленой водой, гниющими водорослями. Толпа становилась гуще на каждом шагу.

— Дорогу принцу Дорану! — загремел Арео, стукнув по брусчатке тупым концом древка. — Дорогу принцу Дорнийскому!

— Наш принц умер! — завизжала позади какая-то женщина.

— В копья! — заорал с балкона мужчина.

— В копья, Доран! — повторил еще кто-то, явно знатного рода.

Хотах не стал высматривать, кто кричит, — не менее трети напиравшего на них сборища вопило на разные голоса:

— В копья! Отомстим за Змея!

У третьих ворот солдатам пришлось отпихивать горожан от носилок принца, а те вовсю кидались лимонами и апельсинами, крича во всю глотку: «Война! Война! В копья!» Один оборвыш прошмыгнул к самым носилкам с гнилым гранатом в руке, но при виде Арео с секирой наперевес бросил свой снаряд под ноги и живо ретировался. Кому-то из гвардейцев лимон угодил в глаз, капитану шмякнулся на сапог апельсин.

Принц, никак на это не откликаясь, сидел за шелковыми стенками, пока они не оказались внутри более надежных замковых стен. Подъемная решетка со скрежетом опустилась за ними, и крики постепенно заглохли. Принцесса Арианна встречала отца на внешнем дворе, а с ней старый слепой сенешаль Рикассо, кастелян сир Манфри Мартелл, молодой мейстер Милес в сером, с надушенной шелковистой бородкой, и человек двадцать дорнийских рыцарей в разноцветных полотняных нарядах. Маленькая Мирцелла Баратеон стояла со своей септой и королевским гвардейцем сиром Арисом, взопревшим в белой эмалевой броне.

Арианна подошла к носилкам в сандалиях из змеиной кожи со шнуровкой до самых бедер. Вороная грива волос в тугих завитках падала ей до талии, схваченная на лбу обручем из медных солнц. В глазах капитана она так и осталась крошкой, маленькой девочкой. Песчаные змейки все высоченные, Арианна же удалась в мать, чей рост всего пять футов и два дюйма. Но под ее дорогим поясом и свободными одеждами из пурпурного и желтого шелка прячется женское тело, пышное и соблазнительное.

— Отец, — сказала она, когда занавески открылись, — Солнечное Копье ликует по случаю твоего возвращения.

— Да, я слышал. — Принц, слегка улыбнувшись, потрепал дочь по щеке подагрическими пальцами. — Как же ты хороша. Будь добр, капитан, помоги мне слезть.

Арео продел секиру в перевязь за спиной и взял принца на руки очень бережно — но Доран все равно едва не вскрикнул от боли.

— Я велела поварам приготовить все твои любимые блюда для вечернего пира, — продолжала принцесса.

— Боюсь, что не смогу воздать им должное. — Принц медленно обвел взглядом двор. — Я не вижу здесь Тиены.

— Она просит принять ее с глазу на глаз и ожидает тебя в тронном зале.

— Хорошо, — вздохнул принц. — Пойдем, капитан? Чем раньше я с этим покончу, тем скорее смогу отдохнуть.

Арео с ним на руках стал подниматься на Солнечную башню, в большую круглую палату под самым куполом. Последние лучи солнца, падая сквозь толстые цветные стекла, окрасили бледный мрамор пола яркими зайчиками пятидесяти разных тонов. Здесь их ждала третья песчаная змейка.

Она сидела, подвернув ноги, на подушке под возвышением для принца с его супругой, но при виде их встала. В бледно-голубом шелковом платье с рукавами из мирийского кружева она казалась невинной, как сама Дева. В одной руке пяльцы с вышивкой, в другой — золотые иголки. Волосы тоже золотые, глаза — два глубоких синих озера, но капитан находил в них сходство с отцовскими, хотя у Змея глаза были черным-черны. У всех дочек принца Оберина отцовы глаза, змеиные, понял вдруг Арео, — какого бы они ни были цвета.

— Я ждала вас, дядя, — сказала Тиена Сэнд.

— Помоги мне сесть, капитан.

На помосте всего два сиденья, почти одинаковых, — но у одного на спинке выложено золотом копье Мартеллов, а у другого — пылающее ройнарское солнце. Оно украшало мачты кораблей Нимерии, когда те впервые причалили к Дорну. Капитан усадил принца на трон с копьем и отошел.

— Вы так сильно страдаете? — ласково спросила леди Тиена, взойдя на помост. Сладка, что твоя летняя земляничка. Ее мать была септой, вот откуда у Тиены эта небесная непорочность. — Могу я чем-нибудь облегчить вашу боль?

— Говори, что хотела сказать, и позволь мне отдохнуть. Я очень устал, Тиена.

— Это для вас, дядя. — Тиена развернула свою вышивку — принц Оберин на дорнийском коне, в красных доспехах с головы до пят, с улыбкой на губах. — Когда закончу работу, подарю ее вам, чтобы вы всегда его вспоминали.

— Вряд ли я забуду когда-нибудь твоего отца.

— Отрадно слышать это от вас — ведь многие сомневаются.

— Лорд Тайвин обещал нам голову Горы.

— Как он добр… но меч палача — неподобающий конец для храброго сира Григора. Мы так долго молились о его смерти — было бы справедливо, если бы и сам он молил о ней. Я знаю яд, которым пользовался отец, — нет ничего медленнее и мучительнее. Скоро мы даже здесь, в Солнечном Копье, услышим крики Горы.

— Обара требует войны, — вздохнул принц, — Ним готова удовольствоваться убийством. А ты?

— Я тоже желаю войны — но не такой, которой хочет моя сестра. Дорнийцы лучше всего воюют у себя дома — наточим же копья и будем ждать. Когда Ланнистеры с Тиреллами пойдут на нас, мы пустим им кровь на перевалах и зароем их в песок, как делали сто раз прежде.

— Если они пойдут.

— Им придется, иначе государство снова будет расколото, как было раньше, пока мы не поженились с драконами. Так говорил отец. Спасибо Бесу за то, что прислал нам принцессу Мирцеллу, сказал еще он. Она прелесть, вы не находите? Вот бы мне такие локоны, как у нее. Она, как ее мать, создана быть королевой. — На щеках Тиены заиграли ямочки. — Я почла бы за честь подготовить их свадьбу и придумать короны для жениха и невесты. Тристан и Мирцелла — сама невинность. Мне думается, им подошло бы белое золото… с изумрудами, в цвет ее глаз. Впрочем, алмазы и жемчуг тоже сгодятся. Главное — поженить этих детей и короновать их. Затем нам останется только объявить отроковицу Мирцеллой Первой, королевой андалов, ройнаров и Первых Людей, законной наследницей Семи Королевств Вестероса — и ждать, когда львы к нам пожалуют.

— Законной наследницей? — язвительно повторил принц.

— Она старше своего брата, — терпеливо, как слабоумному, пояснила Тиена. — По закону Железный Трон должен перейти к ней.

— Это дорнийский закон.

— Когда добрый король Дейерон женился на принцессе Мории и присоединил нас к своему королевству, было условлено, что Дорн всегда будет жить по своим законам. А Мирцелла, так уж вышло, сейчас находится в Дорне.

— Да, верно, — неохотно признал принц. — Мне нужно подумать.

— Слишком вы много думаете, дядя, — дерзко заметила Тиена.

— В самом деле?

— Так отец говорил.

— Он-то как раз не любил думать.

— Некоторые люди думают, потому что боятся действовать.

— Есть разница между страхом и предосторожностью.

— Буду молиться, чтобы вы не ведали страха, дядя, — не то вы, чего доброго, забудете, что вам надо дышать.

Увидев, что она подняла руку, капитан гулко стукнул древком о мраморный пол.

— Миледи, вы забываетесь. Сойдите с помоста, прошу вас.

— Я ничего дурного не делаю, капитан. Я люблю дядю, как он, я знаю, любил моего отца. — Тиена опустилась на одно колено перед принцем. — Я сказала все, что хотела, дядюшка. Простите, если невольно обидела вас — виной тому мое разбитое сердце. Вы ведь любите меня по-прежнему, правда?

— Как всегда.

— Тогда благословите меня, и я ухожу.

Доран, помедлив долю мгновения, опустил руку на голову племянницы.

— Будь храброй, дитя мое.

— Как же иначе? Ведь я его дочь.

Как только она удалилась, к принцу поспешил мейстер Калеотт.

— Мой принц, она не?.. Позвольте взглянуть на вашу руку. — Он осмотрел ладонь, затем осторожно повернул ее тыльной стороной и понюхал. — Все в порядке. Царапин нет, поэтому…

Принц убрал руку.

— Могу я попросить у вас макового молока, мейстер? Наперстка будет довольно.

— Да. Да, конечно.

— Прямо сейчас, если можно, — мягко поторопил принц, и мейстер засеменил к лестнице.

Солнце село. Яркие пятна на полу быстро гасли, и синие сумерки наполняли зал. Принц сидел на троне, украшенном копьем Мартеллов, с бледным от боли лицом.

— Капитан, — после долгого молчания промолвил он, — насколько преданна мне моя гвардия?

— Она преданна вам. — Арео не знал, как еще на это ответить.

— Полностью? Или только частично?

— Они хорошие парни. Хорошие дорнийцы. Будут делать то, что я прикажу. — Арео снова стукнул секирой об пол. — Я принесу вам голову каждого, кто вздумает вас предать.

— Головы мне не нужны. Мне нужно повиновение.

— Оно у вас есть. — Служить. Повиноваться. Защищать. Простые обеты для простых душ. — Сколько людей вам требуется?

— На твое усмотрение. Несколько верных солдат могут послужить нам лучше, чем два десятка сомнительных. Я хочу, чтобы это было сделано как можно скорее, притом без кровопролития.

— Быстро, тихо и без крови. Слушаюсь. Каков будет приказ?

— Взять дочерей моего брата и поместить их под стражу на вершине Копья.

— Песчаных змеек? — В горле у Арео пересохло. — Всех восьмерых, мой принц? И младших тоже?

Доран поразмыслил.

— Дочки Элларии слишком малы, чтобы представлять опасность, но их могут использовать против меня. Пусть уж лучше будут у нас под рукой. Да, младших тоже… но первым делом Тиену, Нимерию и Обару.

— Как прикажет мой принц, — с тяжелым сердцем ответил Арео. Моей маленькой принцессе это не понравится, думал он. — А Сарелла? Она уже взрослая, ей почти двадцать.

— Если она не вернется в Дорн, делать нечего — остается молиться, чтобы разума у нее оказалось побольше, чем у сестер. Пусть себе… играет. Позаботься об остальных. Я не усну, пока не узнаю, что они благополучно посажены под замок.

— Будет исполнено. — Капитан помедлил. — Когда об этом узнают в городе, подымется вой.

— Вой подымется не только в городе, но и во всем Дорне, — устало бросил Доран Мартелл. — Хорошо бы лорд Тайвин услышал его в Королевской Гавани и понял, какой верный друг у него имеется в Солнечном Копье.

Серсея

Ей снилось, что она сидит на Железном Троне, высоко над всеми.

Придворные сверху — точно разноцветные мыши. Знатные лорды и леди преклонили колени. Отважные рыцари сложили мечи у ног королевы, моля ее одарить их своим вниманием, и она улыбается им. Но тут откуда ни возьмись появляется карлик. Он тычет в нее пальцем и покатывается со смеху. Лорды и леди начинаю хихикать вслед за ним, заслоняя руками рты. Лишь тогда королева замечает, что она голая.

Она в ужасе приседает, чтобы как-то скрыть свой срам, и шипы Железного Трона впиваются в ее плоть. Она хочет встать, но нога соскальзывает в какую-то зазубренную трещину. Чем больше она бьется, тем глубже трон поглощает ее, отрывает куски мяса от живота и грудей, кромсает руки и ноги. Вот уже все ее тело обливается багровой жижей… а ее брат веселится внизу, насмехаясь над ней.

Этот смех все еще звучал в ее ушах, когда кто-то тронул ее за плечо и она проснулась. На долю мгновения ей показалось, что кошмар продолжается, и она отпрянула с криком, но это была всего лишь Сенелла, ее служанка, бледная и испуганная.

Мы здесь не одни, внезапно поняла королева. Чьи-то высокие фигуры обступили ее ложе, под плащами мерцали кольчуги. В чем дело? Где ее стража? В спальне темно, не считая фонаря в руке одного из незваных гостей. Я не должна показывать, что мне страшно, подумала Серсея.

— Что вам здесь надо? — спросила она, откинув назад спутанные со сна волосы. Один человек вышел на свет, и она увидела, что плащ у него белый. — Джейме? — Ей снился один брат, а разбудил ее другой.

— Ваше величество, — произнес чей-то чужой голос, — лорд-командующий прислал нас за вами. — Волосы у него вьются, будто у Джейме, но у брата локоны золотые, как у нее самой, а у этого рыцаря черные и лоснящиеся. Она в недоумении смотрела на него, а он бормотал что-то об отхожем месте, об арбалете и поминал имя ее отца. Я все еще сплю, думала она. Это все тот же кошмар. Сейчас из-под кровати вылезет Тирион и начнет хохотать.

Да нет же, это безумие. Карлик сидит в темнице и должен умереть в этот самый день. Она взглянула на свои руки — крови нет, пальцы на месте. Кожа покрыта мурашками, но совершенно цела. Ноги тоже не тронуты. Сон, всего лишь сон. Я слишком много выпила на ночь, и все эти ужасы порождены винными парами. К вечеру я сама посмеюсь. Моим детям и трону Томмена ничего не будет грозить, а мой уродливый братец станет короче на голову.

Джаселина Свифт подала ей чашу. Серсея, отпив глоток воды, в которую выжали лимон, скривилась и плюнула. Ночной ветер сотрясал ставни, и ее зрение вдруг стало до странности ясным. Джаселина дрожала как лист, испуганная не меньше Сенеллы. У самой кровати стоял сир Осмунд Кеттлблэк, за ним — сир Борос Блаунт с фонарем. У двери теснились гвардейцы Ланнистеров с позолоченными львами на шлемах, тоже охваченные страхом. Неужели? Неужели это правда?

Она встала, и Сенелла накинула ей на плечи халат, прикрыв наготу. Подпоясалась она сама, застывшими, неуклюжими пальцами.

— Моего лорда-отца охраняют днем и ночью. — Язык плохо повиновался ей. Она набрала в рот воды с лимоном и прополоскала, чтобы придать свежесть дыханию. В луч света от фонаря влетела мошка — Серсея слышала, как она жужжит, видела ее бьющуюся о стекло тень.

— Стража не покидала поста, ваше величество, — сказал Осмунд Кеттлблэк. — Мы нашли за очагом потайную дверь. Лорд-командующий отправился посмотреть, куда ведет этот коридор.

— Джейме? — Ужас налетел на нее, как буря. — Джейме полагается быть с королем!

— С его величеством ничего не случилось. Сир Джейме приставил дюжину человек охранять его, и он мирно спит.

Пусть его сны будут слаще, чем мой, а пробуждение не столь бурным.

— Кто хранит покой короля сейчас?

— Этой чести удостоен сир Лорас, ваше величество.

Ее это не удовлетворило. Тиреллы — простые стюарды, возвеличенные королями-драконами. Их тщеславие может сравниться только с их честолюбием. Пусть сир Лорас хорош, как девичья греза, — под его белым плащом таится все тот же Тирелл. Плод этой ночи, вероятней всего, был взлелеян и вызрел в Хайгардене…

Высказать свое подозрение вслух она не отважилась.

— Позвольте мне одеться. Сир Осмонд, вы проводите меня в Башню Десницы, а вы, сир Борос, ступайте в темницу и удостоверьтесь, что карлик на месте. — Она не назвала его имени. Он ни за что не посмел бы поднять руку на отца, твердила она себе, но хотела быть уверенной полностью.

— Как прикажет ваше величество. — Блаунт отдал фонарь сиру Осмунду, и Серсея с удовольствием проводила его глазами. Напрасно отец вернул белый плащ этому трусу.

Когда они вышли из крепости Мейегора, небо налилось глубокой кобальтовой синевой, хотя звезды еще светили. Все, кроме одной. Яркая звезда на западном небосклоне упала, и ночи отныне станут темнее. Серсея остановилась у подъемного моста через сухой ров, глядя на пики внизу. Она знала, что в таком деле ей солгать не посмеют.

— Кто нашел его?

— Один из его гвардейцев, Лам. Он отлучился по зову природы и нашел его милость в отхожем месте.

Быть не может. Львы так не умирают. Королевой владело странное спокойствие. Ей вспомнилось, как у нее когда-то выпал первый молочный зуб. Больно не было, но дырка во рту казалась такой непривычной, что она то и дело трогала ее языком. Теперь дыра образовалась на том месте, где был отец, а дыры нуждаются в заполнении.

Если Тайвин Ланнистер действительно умер, никто больше не может чувствовать себя в безопасности… особенно ее сын на своем троне. Когда гибнет лев, вперед выходят более мелкие звери — шакалы, кормящиеся падалью, и одичавшие псы. Ее попытаются отпихнуть в сторону, как пытались всегда. Надо действовать быстро, вспомнив свои действия после смерти Роберта. Возможно, это сделал наемник Станниса Баратеона, и гибель лорда послужит вступлением к новой атаке на город. Серсея надеялась, что будет именно так. Пусть приходит, думала она. Я разобью его, как разбил отец, и на этот раз он живым не уйдет. Станнис ей страшен не более, чем Мейс Тирелл. Никто ей не страшен. Она дочь Утеса, львица. Теперь уж никто не принудит ее выйти замуж снова. Теперь Бобровый Утес и вся мощь дома Ланнистеров переходят к ней. С этой мощью им поневоле придется считаться. Даже когда Томмен перестанет нуждаться в регенте, она как леди Бобрового Утеса сохранит свою власть.

Восходящее солнце сделало ярко-красными верхушки башен, но под стенами все еще жалась ночь. Как тихо во внешнем дворе — можно подумать, что все его обитатели вымерли. Так бы и следовало. Негоже Тайвину Ланнистеру умирать в одиночестве. Такой человек и в ад должен отправляться со свитой.

У входа в Башню Десницы несли караул четверо стражников в красных плащах, с львами на шлемах.

— Не впускайте и не выпускайте никого без моего разрешения, — распорядилась она с отцовскими стальными нотами в голосе.

Внутри ел глаза дым от факелов, но она не заплакала, как не заплакал бы и отец. У него был один-единственный настоящий сын — она, Серсея. Она поднималась, стуча каблуками по камню, и слышала, как отчаянно бьется мошка в фонаре сира Осмунда. Да умри же ты, раздраженно подумала королева. Сгори, и пусть это кончится наконец.

Наверху стояли еще двое красных гвардейцев. Лестер, один из них, пробормотал нечто соболезнующее. Королева дышала часто, и сердце трепетало в ее груди. Это все лестница, сказала она себе. Проклятая башня чересчур высока. Может, снести ее?

Собравшиеся в зале глупцы говорили шепотом, как будто лорд Тайвин спал и они боялись его разбудить. Стража и слуги расступались перед Серсеей, говоря что-то. Она видела их розовые десны и болтающие языки, но слова имели для нее не больше смысла, чем жужжание умирающей мошки. Что они здесь делают? Откуда узнали? Ей должны были первой сообщить о случившемся. Она королева-регентша — что они, забыли?

У опочивальни десницы стоял сир Меррин Трант в белой броне и белом плаще. Забрало шлема было открыто, и мешки под глазами придавали ему полусонный вид.

— Прогоните отсюда этих людей, — сказала ему Серсея. — Где отец? Все еще в отхожем месте?

— Его перенесли на кровать, миледи. — Сир Меррин открыл перед ней дверь.

Золотые прутья света падали сквозь ставни на устланный тростником пол. Брат Тайвина Киван, преклонив колени рядом с кроватью, пытался произнести молитву, через силу выговаривая слова. У очага толпились гвардейцы. Потайная дверь в задней стенке, о которой говорил сир Осмунд, не больше печной дверцы, стояла нараспашку. Взрослый мужчина мог бы пролезть в нее только ползком, но Тирион носит прозвище «полумуж». Эта мысль рассердила Серсею. Вздор. Карлик заперт в темнице. Станнис, вот кто за этим стоит. У него еще остались сообщники в городе. Он или Тиреллы.

Она часто слышала разговоры о ходах, скрытых внутри Красного Замка. Мейегор Жестокий будто бы убил строителей, чтобы об этих ходах никто не узнал. В скольких еще опочивальнях имеются потайные двери? Серсее представился карлик, вылезающий из-за гобеленов в спальне Томмена с ножом в руке. Томмена хорошо охраняют, мысленно возразила себе она. Но лорда Тайвина тоже хорошо охраняли…

Мертвеца она узнала не сразу. Волосы у него в самом деле как у отца, но это не он, это кто-то другой, гораздо меньше его… и старше. Высоко задранная ночная рубашка обнажала покойника ниже пояса. Стрела из арбалета вошла в низ живота между пупком и чреслами — вошла глубоко, по самое оперение. Кровь запеклась в волосах на лобке, натекла в пупок.

Пахло от него так, что Серсея сморщила нос.

— Вытащите стрелу, — приказала она. — Это все же королевский десница. — И мой отец. Мой лорд-отец. Мне, вероятно, положено рыдать и рвать на себе волосы? Говорят, Кейтилин Старк разодрала себе лицо в клочья, когда Фреи убили ее драгоценного Робба. Пришлось бы это тебе по вкусу, отец? Или ты предпочел бы видеть меня сильной? Плакал ли ты по собственному отцу? Ее дед умер, когда ей было не больше года, но она знала, как это случилось. Лорд Титос сильно растолстел, и однажды, когда он взбирался по лестнице в покои своей любовницы, его сердце не выдержало и лопнуло. Отец в это время был в Королевской Гавани, где служил десницей у Безумного Короля. В детские годы Серсеи и Джейме он там жил постоянно. Если он и плакал, получив известие о смерти отца, то один, без посторонних.

Ногти Серсеи впились в ладони.

— Как вы могли бросить его в таком виде? Отец был десницей трех королей. Семь Королевств не знали более великого мужа. По нем должны звонить колокола, как звонили по Роберту. Его следует обмыть и одеть сообразно его сану — в парчу, горностай и багряный шелк. Где Пицель? Где Пицель? Приведи сюда великого мейстера Пицеля, Пакенс, — велела она одному из гвардейцев. — Пусть позаботится об отце.

— Он уже был здесь, ваше величество, — ответил Пакенс. — И ушел за Молчаливыми Сестрами.

За мной послали в последнюю очередь. Поняв это, Серсея так рассердилась, что ей недостало слов. А Пицель спешит привести помощь, лишь бы не замарать собственные морщинистые руки. Зачем он в таком случае нужен?

— Найдите мейстера Баллабара, — распорядилась она. — Найдите мейстера Френкена. Хоть кого-нибудь. — Пакенс и Корноухий поспешно повиновались. — Где мой брат?

— В потайном коридоре. Там есть шахта с железными ступенями-перекладинами. Сир Джейме хочет проверить, насколько она глубока.

Он однорукий, чуть не закричала она. Туда должен был пойти кто-то из вас. Лазить по лестницам — не его дело. Вдруг убийцы отца затаились там, внизу, и поджидают его? Братец всегда был отчаянным — похоже, даже потеря руки не научила его осторожности. Она уже собралась приказать гвардейцам найти его и доставить назад, но тут вернулись Корноухий и Пакенс, ведя с собой какого-то седого мужчину.

— Ваше величество, — доложил Корноухий, — этот вот заявляет, будто он мейстер.

— Чем я могу служить вашему величеству? — с низким поклоном спросил седой. Его лицо было смутно знакомо Серсее, но она никак не могла вспомнить откуда. Он уже стар, но моложе Пицеля. Какая-то сила в нем еще сохранилась. Высок, хотя немного сутулится, голубые глаза в мелких морщинках смотрят смело.

— Ты не носишь мейстерской цепи, — заметила Серсея.

— Ее отняли у меня. Я Квиберн, с позволения вашего величества. Врачевал руку вашего брата.

— Вернее, культю. — Теперь она его вспомнила — он приехал с Джейме из Харренхолла.

— Я не сумел спасти длань сира Джейме, это верно, — однако спас его руку выше запястья, а возможно, и жизнь. Цитадель отобрала у меня цепь, но знание осталось при мне.

— Пожалуй, сгодишься и ты, — решила Серсея. — Но если оплошаешь, одной цепью не отделаешься. Вынь стрелу из тела отца и приготовь его для Молчаливых Сестер.

— Как прикажет моя королева. — Квиберн подошел к ложу и оглянулся. — А с девушкой что мне делать, ваше величество?

— С девушкой? — Серсея только теперь заметила, что на кровати лежит еще одно тело. Она откинула окровавленные простыни, и мертвая предстала во всей красе — голая, холодная, розовая… не считая лица. Оно у нее почернело, как у Джоффа тогда, на свадебном пиру. Цепь из соединенных вместе золотых рук, обмотанная вокруг ее горла, врезалась глубоко в кожу. — Она-то здесь откуда взялась? — прошипела, как злющая кошка, Серсея.

— Мы нашли ее на постели, ваше величество, — сказал Корноухий. — Это Бесова потаскуха. — Как будто это могло объяснить, почему она здесь лежит.

Мой лорд-отец не имел дела со шлюхами. С тех пор, как умерла мать, он не прикоснулся ни к одной женщине.

— После смерти своего отца, — холодно заговорила Серсея, — лорд Тайвин вернулся в Бобровый Утес и увидел там женщину такого же рода… разодетую в платье его леди-матери и обвешанную ее драгоценностями. Он сорвал с нее все, до последней нитки, и две недели она таскалась голая по улицам Ланниспорта, признаваясь всем встречным мужчинам, что она воровка и шлюха. Вот как лорд Тайвин Ланнистер поступал с продажными женщинами. Он никогда… эта девка оказалась здесь совсем по другой причине.

— Возможно, его милость допрашивал ее об отравительнице, — предположил Квиберн. — Я слышал, что Санса Старк исчезла в ту ночь, когда был убит король.

— Да, верно. — Серсея ухватилась за эту подсказку. — Разумеется, он вызвал ее для допроса. Никакого сомнения. — Перед ней как живой возник Тирион, безносый, с обезьяньей ухмылкой. «Само собой. Первым делом надо раздеть допрашиваемую и раздвинуть ей ноги. Я сам любил допрашивать таким образом».

Королева отвернулась, не желая больше смотреть на нее. Даже находиться с этой женщиной в одной комнате ей стало противно, и она вышла в прихожую.

К сиру Осмунду присоединились его братья — Осни и Осфрид.

— В спальне десницы лежит мертвая женщина, — сказала им Серсея. — Никто не должен узнать о том, что она здесь была.

— Да, миледи. — У сира Осни на щеке виднелись царапины — дело рук другой Тирионовой шлюхи. — Как нам с ней поступить?

— Скормите ее собакам или оставьте себе для утех. Что мне за дело? Ее здесь не было! Я вырву язык любому, кто вздумает утверждать обратное. Поняли?

Осни и Осфрид переглянулись.

— Да, ваше величество.

Она вернулась в комнату вместе с ними и посмотрела, как они заворачивают труп женщины в отцовы окровавленные одеяла. Шая, вот как ее звали. Последний раз Серсея говорила с ней в ночь накануне испытания боем, когда этот улыбчивый дорнийский змей предложил себя в заступники Тириона. Шая лепетала про какие-то драгоценности, подаренные ей Тирионом, и напоминала, что Серсея обещала оставить ей городской дом и выдать ее замуж за рыцаря. Королева поставила вопрос ясно: девка не получит ничего, пока не скажет, куда делать Санса Старк. «Ты ей служила — неужели я поверю, что ты ничего не знала о ее планах?» Шая ушла от нее в слезах.

Сир Осфрид перекинул запеленатое тело через плечо.

— Цепь мне нужна, — предупредила Серсея. — Смотрите не поцарапайте золото. — Осфрид кивнул и пошел к двери. — Нет, не через двор. — Она указала на дверь в очаге. — Там есть колодец, ведущий в темницы. Туда.

Когда Осфрид стал перед очагом на одно колено, за дверью блеснул свет и послышались голоса. Наружу, согнувшись в три погибели, вылез Джейме. Его сапоги взметали золу от последнего огня, согревавшего лорда Тайвина.

— С дороги, — бросил он Кеттлблэкам.

— Ты нашел убийц? — бросилась к нему Серсея. — Сколько их было? — Уж конечно, больше одного. Один человек не смог бы убить ее отца.

— От этой шахты внизу расходится полдюжины коридоров, — устало ответил ее брат-близнец. — Их все перегораживают железные решетки, запертые на замок. Надо найти ключи. — Он обвел взглядом спальню. — Злодеи, возможно, до сих пор сидят где-то здесь, в стенах. Эти ходы — настоящий лабиринт, и там темно.

Она представила себе Тириона, крадущегося в толщи стен подобно чудовищной крысе. Довольно. Что за выдумки. Карлик сидит у себя в темнице.

— Пусть простучат стены. Разбери всю башню, если это необходимо. Убийцы должны быть найдены. Кто бы ни совершил это, я хочу, чтобы их предали смерти.

Джейме прижал ее к себе здоровой рукой. От него пахло пеплом, но утренняя заря зажгла его волосы золотом. Ей хотелось поцеловать его, но она сказала себе: после. Он придет ко мне после и утешит меня.

— Мы его наследники, Джейме, — прошептала Серсея. — Нам с тобой предстоит завершить его труд. Ты должен стать десницей вместо отца. Ты ведь понимаешь, что должен? Ты нужен Томмену…

Он отстранил ее от себя и сунул ей в лицо свой обрубок.

— Десница без десницы? Дурная шутка, сестра. Не проси меня стать правителем.

Дядя слышит их перебранку, и Квиберн тоже. Слышат и Кеттлблэки, протаскивающие свою ношу через очаг. Даже гвардейцы — Пакенс, Хок, Копыто и Корноухий. Еще до ночи об этом узнает весь замок. Серсея почувствовала, как вспыхнули ее щеки.

— Правителем? Об этом я тебя не просила. Правительницей, пока мой сын не достигнет совершеннолетия, буду я.

— Не знаю, кого мне жаль больше — Томмена или Семь Королевств.

Она ударила его по щеке. Джейме загородился с кошачьим проворством — но этому коту недоставало одной лапы. Ее ладонь оставила красный след у него на лице.

Звук оплеухи поднял на ноги дядю Кивана.

— Нашли где ссориться — у смертного одра своего отца! Стыда у вас нет!

— Прости, дядя, — склонил голову Джейме. — Сестра себя не помнит от горя.

За это она чуть не залепила ему еще раз. Я, видно, с ума сошла, решив, что он пригоден быть десницей. Лучше уж вовсе отменить этот титул. Десницы все до единого приносили ей одни только беды. Джон Аррен уложил в ее постель Роберта Баратеона, а перед смертью успел что-то разнюхать о ней и Джейме. Эддард Старк начал прямо оттуда, где остановился Аррен; его вмешательство вынудило ее избавиться от Роберта скорее, чем ей бы хотелось, — раньше, чем она сумела разделаться с его прилипчивыми как чума братцами. Тирион продал Мирцеллу дорнийцам, взял одного ее сына в заложники, а другого убил. А уж когда в Королевскую Гавань вернулся лорд Тайвин…

Следующий десница будет знать свое место, пообещала себе она. Дядя Киван подойдет как нельзя лучше — неутомимый, благоразумный, неизменно послушный. Она сможет на него положиться, как полагался отец. Десница с головой не спорит. Она готова править государством, но в помощь ей понадобятся новые люди. Пицель — выживший из ума льстец, Джейме вместе с правой рукой утратил и мужество, а Мейсу Тиреллу с его приспешниками Редвином и Рованом доверять нельзя. За этим преступлением вполне могут стоять и они. Лорд Тирелл должен был знать, что не будет править Семью Королевствами, пока жив Тайвин Ланнистер.

С ним, однако, следует соблюдать осторожность. Город полон его людьми. Одного сына он умудрился пропихнуть даже в Королевскую Гвардию, а дочку намерен пристроить в постель Томмена. Согласие отца на брак Томмена с Маргери Тирелл до сих пор бесило Серсею. Девчонка вдвое старше своего жениха и дважды вдова. Мейс Тирелл уверяет, что дочь его все еще девственница, но у Серсеи на этот счет большие сомнения. Джоффри не дожил до брачной ночи, но до него Маргери побывала замужем за Ренли… Мужчина может любить сладкое винцо с пряностями, но поставь перед ним кружку эля, и он осушит ее одним духом. Надо сказать лорду Варису — пусть разузнает по этому поводу, что будет возможно.

Вспомнив о нем, она застыла на месте. Почему Вариса нет здесь? Он всегда на месте событий. Что бы ни стряслось в Красном Замке, евнух всегда тут как тут. Джейме сразу явился, и дядя Киван, даже Пицель здесь побывал… а Вариса нет. По спине Серсеи прошел холодок. Вот кто виновник. Он боялся, что отец снимет с него голову, и решил его упредить. Лорд Тайвин всегда недолюбливал сюсюкающего мастера над шептунами. А кому же секреты Красного Замка известны лучше, как не ему? Он, должно быть, стакнулся с лордом Станнисом — ведь они вместе заседали в совете у Роберта…

Серсея подошла к двери, у которой стоял сир Меррин Трант.

— Доставьте сюда лорда Вариса. Силой, если придется, но невредимого.

— Слушаюсь, ваше величество.

Ушедшего королевского гвардейца тут же сменил другой — сир Борос Блаунт, красный и запыхавшийся, бегом поднимался по лестнице.

— Ушел, — выдохнул он, упав на одно колено перед королевой. — Камера Беса открыта. Он исчез бесследно, ваше величество…

Сон оказался в руку.

— Я же приказывала стеречь его днем и ночью!

— Один из тюремщиков, Рюген, тоже отсутствует, — тяжело дыша, доложил Блаунт. — Двое других найдены спящими.

— Спящими? — Она едва сдерживалась, чтобы не сорваться на крик. — Надеюсь, вы не потревожили их, сир Борос. Пусть себе спят.

— Спят? — Он вскинул на нее глаза — щеки обвисли, вид сконфуженный. — Как долго ваше величество намерены…

— Вечно. Пусть они уснут вечным сном, сир. Мне не нужны стражники, спящие на посту. — Он там, в стенах. Он убил отца, как прежде убил мать и Джоффа. Он и к ней придет, как предсказала ей когда-то старуха в темном шатре. Серсея смеялась над ней, но старуха не обманула и показала ей в капле крови ее судьбу. У королевы подкосились ноги. Сир Борос хотел поддержать ее, но она отпрянула. Вдруг и он тоже ставленник Тириона?

— Прочь от меня. Прочь! — вскричала она, упав на скамью рядом.

— Воды, ваше величество? — засуетился Блаунт.

Мне нужна кровь, не вода. Кровь Тириона, мерзкого карлика. Огни факелов плясали перед глазами. Серсея зажмурилась и вновь увидела перед собой ухмылку Беса. Нет. Нет. Еще немного, и я бы избавилась от тебя навсегда. Карлик схватил ее за горло, и она чувствовала, как сжимаются его пальцы.

Бриенна

— Я ищу девицу тринадцати лет, — говорила она деревенской женщине у колодца. — Она знатного рода, очень красивая, голубоглазая, с волосами цвета красного золота. Возможно, она путешествует с грузным рыцарем лет сорока или с шутом. Не видала такую?

— Не припомню что-то, сир, — задумалась женщина, потирая лоб. — Но вперед буду глядеть в оба.

Кузнец ее тоже не видел, и деревенский септон, и свинопас, и девчонка, дергающая лук в огороде, — никто из тех, кого отыскала Бриенна в глинобитном селении Росби. Но она не отступала. Кратчайший путь в Синий Дол пролегает здесь. Если Санса проезжала через эти места, кто-нибудь должен был ее видеть. У ворот замка она задала тот же вопрос двум стражникам с эмблемой дома Росби — три красных шеврона на горностаевом поле.

— В такое-то время да на дороге она недолго пробудет девицей, — сказал тот, что постарше. Второй пожелал узнать, какие волосы у нее внизу — тоже рыжие?

Здесь помощи ждать не приходилось. Садясь в седло, Бриенна увидела в конце деревенской улицы тощего паренька верхом на пегой лошади. Его она еще не спрашивала, но он скрылся за септой, и она решила не гнаться за ним. Он скорее всего знает не больше других, а Санса вряд ли стала бы задерживаться в этой придорожной деревне. Скоро село и замок остались позади. Дорога вела Бриенну на северо-восток, через яблочные сады и ячменные поля. Она настигнет беглянку в Синем Доле — если та, конечно, ехала этим путем.

«Я найду эту девочку и сберегу ее, — пообещала она сиру Джейме в Королевской Гавани. — Ради ее леди-матери и ради тебя». Высокие слова, но сказать проще, чем сделать. Она слишком долго медлила в городе и слишком мало узнала там. Надо было выехать раньше… вот только куда? Санса Старк исчезла в ночь смерти короля Джоффри. Если кто-то видел ее с тех пор или знал, куда она могла подеваться, то Бриенне никто ничего не сказал.

Бриенна склонялась к мысли, что Санса покинула город. Останься она в Королевской Гавани, золотые плащи уже нашли бы ее. Куда бы отправилась сама Бриенна, будь она юной, одинокой, боязливой девицей, над которой нависла угроза смерти? Для нее ответ ясен — на Тарт, к отцу. Но отца Сансы обезглавили на глазах у дочери, а ее леди-мать злодейски убита в Близнецах. Винтерфелл, усадьба Старков, разграблен и сожжен, его домочадцы перебиты. У Сансы нет больше дома, нет отца с матерью, нет братьев. Бежать ей некуда. Она может быть где угодно — и в соседнем городишке, и на борту плывущего в Асшай корабля.

Даже если Санса решилась вернуться домой, как она туда попадет? На Королевском тракте небезопасно, это должен понимать и ребенок. Ров Кейлин на Перешейке держат Железные Люди, в Близнецах сидят Фреи, убившие ее мать и брата. Девушка могла бы поехать морем, будь у нее деньги, но порт Королевской Гавани разрушен, а река запружена сожженными и потопленными кораблями. Бриенна поспрашивала у причалов, но никто не помнил, чтобы в ночь гибели короля оттуда отплыло какое-то судно. В заливе, правда, разгружается несколько торговых барок, сказал ей кто-то, но почти все корабли идут дальше, в Синий Дол, переживающий невиданный ранее расцвет.

Кобыла Бриенны не только с виду была хороша, но и бежала резво. Всадница никак не думала, что на дороге будет столько народу. Брели нищенствующие братья с чашками для подаяния на шее. Проскакал молодой септон на справной, не хуже, чем у лорда, лошадке. Затем Бриенне встретились Молчаливые Сестры, и она задала им свой вопрос, но они лишь покачали головами в ответ. К югу тянулся запряженный волами обоз с грузом зерна и шерсти, свинопас гнал свое маленькое стадо, в конном портшезе ехала старушка в сопровождении верховых. Бриенна всех спрашивала о благородной девице тринадцати лет, голубоглазой, с волосами цвета червонного золота. Никто такую не видел. На расспросы о дороге один прохожий сказал:

— Отсюда до самого Дола, можно сказать, безопасно, но за Долом пошаливают разбойники, а в лесах — беглые солдаты.

Вдоль дороги зеленели только гвардейские сосны и страж-деревья — все лиственные рощи оделись в золотой и красный наряд или вовсе сбросили листву, воздев к небесам голые бурые ветви. Каждый порыв ветра взметал над дорожными колеями вихри палых листьев. Они шуршали у ног гнедой кобылы, которую дал Бриенне Джейме Ланнистер. Найти в этой круговерти один-единственный лист столь же легко, как пропавшую в Вестеросе девочку. Быть может, это поручение — всего лишь жестокая шутка с его стороны? Быть может, Сансу Старк как соучастницу в убийстве короля Джоффри уже зарезали, обезглавили и зарыли где-нибудь в безымянной могиле. Как же лучше скрыть ее смерть, чем послать на ее розыски большую дуру с острова Тарт?

Нет, Джейме не мог поступить так, говорила она себе. Он дал мне меч и назвал его Верным Клятве. И даже его обман ничего бы не изменил. Бриенна поклялась леди Кейтилин вернуть домой ее дочерей, а клятвы, данные умершим, святы. Младшей давно уже нет в живых: Джейме уверяет, что девочка, которую Ланнистеры отправили на север, чтобы выдать за незаконного сына Русе Болтона, — не Арья. Осталась только Санса, и долг Бриенны — найти ее.

Ближе к сумеркам она увидела у ручья костер. Двое мужчин жарили на огне форель, сложив оружие и доспехи под деревом. Один старый, другой чуть помладше, хотя тоже немолодой. Именно он поднялся Бриенне навстречу. Из-под шнуровки его засаленного кожаного кафтана выпирало объемистое брюшко, косматая борода отливала старым золотом.

— Милости просим, сир, — рыбы у нас на троих хватит, — радушно пригласил он.

Далеко не в первый раз Бриенну приняли за мужчину. Она сняла шлем, и ее волосы рассыпались по плечам — желтые, как грязная солома, и почти столь же сухие.

— Благодарю, сир.

Межевой рыцарь, не иначе как близорукий, прищурился.

— Леди? В броне и при оружии? Боги праведные. Глянь-ка, Илли, до чего здорова.

— Я тоже думал, что это рыцарь, — признался старший, поворачивая форель над огнем.

Бриенна, крупная даже для мужчины, для женщины была просто огромна. Всю жизнь она только и слышала о своем безобразии. Плечи широкие, бедра еще шире, толстые руки и ноги. Грудь скорее мускулистая, нежели округлая. Ладони большие, ступни громадные. Лицо лошадиное, конопатое, зубы во рту не помещаются. Нет нужды напоминать ей об этом — она и так знает.

— Сиры, — начала она, — не встречалась ли вам девица тринадцати лет? Глаза голубые, волосы как червонное золото. Ее мог сопровождать дородный краснолицый мужчина лет сорока.

Близорукий рыцарь поскреб голову.

— Не припомню. Червонное золото — это как?

— Рыжевато-каштановые, — пояснил старший. — Нет, мы ее не видали.

— Не видали, миледи, — повторил младший. — Вы бы сошли с коня — рыба почти изжарилась. Проголодались небось?

Ей действительно хотелось есть, но она колебалась, памятуя пословицу: «Межевой рыцарь и разбойник — две стороны одного меча». Эти двое, однако, не казались ей особо опасными.

— Могу я узнать ваши имена, сиры?

— Я имею честь называться сиром Крейтоном Длинный Сук, о котором слагают песни, — заявил пузатый. — Вы, может статься, слышали о моих подвигах на Черноводной. А моего спутника зовут сир Иллифер Бессребреник.

Если о Крейтоне Длинный Сук в самом деле слагали песни, Бриенна их не слыхала. Их имена говорили ей не больше, чем их гербы. Зеленый щит сира Крейтона носит лишь коричневый полукруг в верхней части да вмятину от чьего-то боевого топора. Щит сира Иллифера поделен на доли из золота и горностая — явно единственные золото и горностай, которые он видел в жизни. Лет ему никак не меньше шестидесяти, узкое сморщенное лицо выглядывает из-под капюшона пестрого домотканого плаща. Кольчугу веснушками испятнала ржавчина. Бриенна на голову выше их обоих, а лошадь и все вооружение у нее намного лучше. Если уж таких бедолаг бояться, то проще сразу сменять меч на вязальные спицы.

— Благодарю вас, добрые сиры, — сказала она. — Охотно разделю с вами трапезу. — Бриенна спешилась, расседлала кобылу, напоила ее, стреножила и пустила пастись. Оружие, щит и поклажу она сложила под вязом. Тут и форель поспела. Сир Крейтон подал Бриенне рыбину, и она, поджав ноги, уселась на землю.

— Мы держим путь в Синий Дол, миледи, — сообщил ей Длинный Сук, поедая собственную форель при помощи пальцев. — Вы поступите мудро, если поедете с нами. На дорогах неспокойно.

Бриенна могла бы многое порассказать ему об опасности на дорогах.

— Благодарю, сир, но в вашей защите я не нуждаюсь.

— Я настаиваю. Истинный рыцарь должен оберегать слабый пол.

— Вот мой защитник, сир. — Бриенна тронула рукоять своего меча.

— Что пользы от меча, если к нему не прилагается мужчина.

— Я им неплохо владею сама.

— Как вам угодно. С леди спорить неучтиво. Однако втроем ехать все-таки лучше, чем в одиночку.

Мы выехали из Риверрана втроем, но Джейме лишился руки, а Клеос Фрей — жизни.

— Ваши лошади не угонятся за моей, — заметила она, бросив взгляд на Крейтонова бурого ревматического мерина и заморенного одра сира Иллифера.

— Мой скакун отменно послужил мне на Черноводной, — возразил сир Крейтон. — Я изрубил там дюжину врагов и заработал хороший выкуп. Вы, быть может, знавали сира Герберта Боллинга? Больше вы его не увидите. Я убил его на месте. Когда мечи начинают звенеть, сир Крейтон Длинный Сук всегда в первых рядах.

— Брось, Крей, — хмыкнул старик. — Таким, как она, мы с тобой ни к чему.

— Таким, как я? — Бриенна не совсем понимала, о чем он.

Сир Иллифер показал скрюченным пальцем на ее щит. Краска на дереве облупилась, но черная летучая мышь на поделенном серебряно-золотом поле виднелась достаточно хорошо.

— Вы носите ложный щит, на который не имеете права. Последнего из Лотстонов убил дед моего деда. С тех пор никто не смеет появляться прилюдно с нетопырем, черным, как дела его хозяев. — Этот щит сир Джейме взял из оружейной в Харренхолле, а Бриенна нашла его на конюшне вместе с кобылой, седлом, уздечкой, кольчугой, шлемом, двумя кошельками — с золотом и серебром — и пергаментом, более ценным, чем оба из них.

— Свой щит я потеряла, — объяснила она.

— Истинный рыцарь — вот единственный щит, в котором нуждается дева, — провозгласил сир Крейтон.

— Босой ищет себе сапоги, — будто не слыша их, продолжал сир Иллифер, — а озябший — плащ. Но кто же станет одеваться в позорное рубище? Этот герб носили лорд Лукас Сводник и сир Манфред Черный Колпак, его сын. Я спрашиваю себя: кто захочет взять его себе, если не тот, чей грех еще более тяжек… и более свеж? — Он обнажил свой неказистый кинжал из дешевой стали. — Женщина, не по-людски большая и сильная, скрывающая собственную эмблему… Перед тобой, Крей, Тартская Дева, перерезавшая горло королю Ренли.

— Ложь. — Ренли Баратеон был для нее больше чем королем. Она полюбила его с тех самых пор, как он заехал к ним на Тарт, празднуя свое совершеннолетие. Ее отец устроил пир в его честь и приказал ей быть за столом — иначе она забилась бы в свою комнату, как раненый зверь. В ту пору она была не старше Сансы и боялась издевок пуще мечей. «Они узнают о розе, — сказала она лорду Сельвину, — и посмеются надо мной». Но Вечерняя Звезда настоял на своем.

А Ренли Баратеон держал себя с ней учтиво, точно не замечая, как она безобразна. Даже танцевал с ней. В его руках она чувствовала себя грациозной и будто парила над полом. Другие кавалеры, подражая ему, тоже стали просить ее на танец. С того дня она мечтала лишь об одном: быть рядом с лордом Ренли, служить ему, защищать его. Но в конце концов она его подвела. Ренли умер у нее на руках, хотя она не повинна в его смерти — но эти межевые рыцари ее не поймут.

— Я с радостью отдала бы жизнь за короля Ренли, — сказала она. — Я не причиняла ему вреда — клянусь в том на своем мече.

— На мече вправе клясться лишь рыцарь, — сказал сир Крейтон, а сир Иллифер велел:

— Поклянитесь Семерыми.

— Хорошо. Клянусь Матерью, что не причиняла вреда королю Ренли. Не знать мне ее милосердия, если я лгу. Клянусь Отцом, да рассудит он меня справедливо. Клянусь Девой и Старицей, Кузнецом и Воином. Клянусь Неведомым — пусть заберет он меня, если я солгала.

— Крепкая клятва для девицы, — признал сир Крейтон.

— Ну что ж, — пожал плечами сир Иллифер. — Если она сказала неправду, боги покарают ее. — Он спрятал кинжал обратно. — Первая стража ваша.

Рыцари улеглись спать, а Бриенна расхаживала по маленькому биваку, слушая, как потрескивает костер. Лучше бы мне ехать дальше, думала она, — но не бросать же этих, пусть даже чужих, людей без охраны. По дороге даже ночью ездили всадники, а в лесу слышались шорохи: кто знает, совы это, лисы или что-то другое. И Бриенна несла свой дозор, не отнимая руки от меча.

Ее стража прошла спокойно — хуже стало потом, когда сир Иллифер, проснувшись, сменил ее. Бриенна разостлала одеяло и легла, говоря себе, несмотря на усталость: не стану спать. В присутствии мужчин она всегда один глаз держала открытым. Даже в лагере лорда Ренли ей грозило насилие. Она хорошо усвоила этот урок под стенами Хайгардена и особенно после, когда они с Джейме попали в лапы Бравых Ребят.

Земляной холод, просачиваясь сквозь одеяло, пробирал до костей, сводил мускулы от челюстей до пальцев ног. Быть может, Санса Старк, где бы она ни была, тоже страдает от холода. Санса — нежная душа, говорила леди Кейтилин, она любит лимонные пирожные, шелковые платья и песни о рыцарских подвигах. Но ей довелось видеть, как упала с плеч голова ее отца, а после ее насильно выдали замуж за одного из убийц. Если хотя бы половина россказней о нем правда, этот карлик — самый лютый из всех Ланнистеров. Если Санса в самом деле отравила короля Джоффри, ее рукой водил Бес. При дворе у нее не было ни единого друга. Бриенне удалось разыскать в Королевской Гавани некую Бреллу, одну из горничных Сансы. Та рассказала ей, что нежных чувств между Сансой и карликом не замечалось. Возможно, она бежала не только от подозрения в убийстве, но и от него тоже.

Проснулась Бриенна на рассвете, и сны, если они ей и снились, развеялись без следа. Ноги на холодной земле застыли, как деревянные, но никто на нее не покушался, и ее поклажа осталась нетронутой. Рыцари уже поднялись. Сир Иллифер готовил на завтрак белку, сир Крейтон стоял лицом к дереву, орошая его неспешно и с удовольствием. Межевые рыцари, старые, тщеславные, толстые и близорукие — однако порядочные. Отрадно знать, что на свете еще есть порядочные люди.

Они поели жареной белки, кашицы из желудей и соленых огурчиков. Сир Крейтон при этом поведал, как сразил на Черноводной дюжину грозных рыцарей, о которых Бриенна никогда не слыхала. «Что за бой был, миледи, — говорил он, — настоящая кровавая баня». Он признавал, что Иллифер тоже сражался храбро. Сам Иллифер большей частью помалкивал.

Когда пришло время отправиться в путь, рыцари поместились по обе стороны от Бриенны, как охрана, сопровождающая какую-нибудь знатную даму, хотя дама возвышалась над ними на целую голову и снаряжена была не в пример лучше.

— Когда вы караулили ночью, кто-нибудь проходил мимо? — спросила Бриенна.

— Вроде тринадцатилетней девицы, голубоглазой и с золотистыми волосами? Нет, миледи, никто не проходил, — ответил сир Иллифер, а Крейтон сказал:

— Я видел кое-кого. Проехал крестьянский парень на пегой кляче, а час спустя прошли с полдюжины пеших с кольями и серпами. Они увидели наш костер и долго пялились на наших коней, но я показал им свой клинок и велел проваливать подобру-поздорову. Дюжие ребята и с виду отчаянные, но даже самые отчаянные остерегаются связываться с сиром Крейтоном Длинный Сук.

Где уж там, подумала Бриенна, пряча улыбку. Крейтон, к счастью, был так занят повестью о своей битве с Рыцарем Красных Кур, что ничего не заметил. Хорошо ехать с попутчиками, даже с такими, как эти двое.

В полдень за голыми деревьями послышалось пение.

— Что это за звуки? — осведомился сир Крейтон.

— Молитва. — Бриенна знала этот напев. Они молят Воина защитить их, а Старицу — осветить их путь.

Сир Иллифер придержал коня и достал свой видавший виды клинок, поджидая поющих.

— Они близятся к нам.

Молящиеся, наполнив лес громом своих голосов, вышли впереди на дорогу. Процессию возглавляли нищенствующие братья, заросшие, в грубых рясах и сандалиях, а кто и вовсе босиком. Следом шли около полусотни оборванных людей — мужчины, женщины, дети, — пятнистая свинья и с пяток овец. Несколько мужчин несли топоры, остальные — большие дубины и палицы. Посередине катилась ветхая деревянная тележка, наполненная доверху черепами и разрозненными костями. Поравнявшись с рыцарями, братья остановились, и пение смолкло.

— Да благословит вас Матерь, добрые рыцари, — сказал один.

— И тебя, брат, — ответил сир Иллифер. — Кто вы?

— Бедные люди, — сказал здоровяк с топором. Несмотря на прохладную погоду, он шел без рубашки, и на груди у него была начертана семиконечная звезда. Андальские воины, переплывшие Узкое море и покорившие владения Первых Людей, вырезали когда-то такие звезды на своем теле.

— Мы идем в город, — добавила высокая женщина, шедшая за тележкой. — Чтобы отвезти эти святые мощи к Бейелору Благословенному и просить помощи и защиты у короля.

— Поезжайте с нами, друзья, — предложил щуплый человечек в потертой одежде септона, с кристаллом на шее. — Вестеросу каждый меч пригодится.

— Мы направляемся в Синий Дол, — сказал в ответ сир Крейтон, — но могли бы, пожалуй, проводить вас в Королевскую Гавань.

— Если у вас найдется чем заплатить, — вставил сир Иллифер, даром что бессребреник.

— Воробьям золото ни к чему, — сказал септон.

— Воробьям? — опешил сир Крейтон.

— Воробей — самая скромная и неприметная из всех птиц. Таковы же и мы среди людей. — В бородке септона сквозила густая проседь, волосы стянуты шнурком позади, босые ноги черны и корявы, как древесные корни. — Это кости святых мужей, претерпевших за веру. Они послужили Семерым не только жизнью своей, но и смертью. Они изнуряли себя постом, а порой принимали муки от рук нечестивцев. Ныне служители зла оскверняют септы, насилуют жен и девиц. Даже Молчаливые Сестры подвергаются поруганию. Матерь наша в небесах проливает слезы от горя. Пришла пора всем истинным рыцарям покинуть своих земных владык и вступиться за нашу святую веру. Поезжайте с нами в город, если любите Семерых.

— Я их люблю, — сказал Иллифер, — но есть мне тоже надо.

— Как и всем детям Матери нашей.

— Мы едем в Синий Дол, — безразлично проронил Иллифер.

Кто-то из братьев плюнул, у одной женщины вырвался стон.

— Вы ложные рыцари, — заявил человек со звездой на груди, и дубинки замаячили в воздухе.

— Не судите, — вмешался босоногий септон. — Оставьте суд Отцу нашему. Пусть они едут с миром. Они тоже бедные люди, сирые и неприкаянные.

Бриенна тронула лошадь вперед.

— У меня сестра потерялась. Ей тринадцать лет, и волосы у нее золотистые, очень красивые.

— Все дети Матери нашей красивы. Да сохранит Дева это бедное дитя… и тебя тоже. — Септон взялся за одну из постромок, и тележка двинулась с места. Братья снова затянули молитву. Бриенна и рыцари, сидя на конях, смотрели, как процессия медленно тянется по изрытой дороге к Росби. Пение, затихая, постепенно смолкло вдали.

Сир Крейтон, приподнявшись, почесал себе зад.

— У кого может подняться рука на святого септона?

Бриенна знала, у кого. Она помнила, как Бравые Ребята близ Девичьего Пруда повесили одного септона за ноги и пользовались им, как мишенью для своих стрел. Быть может, и его кости тоже лежат в этой тележке.

— И какой дурак станет насиловать Молчаливую Сестру? — продолжал сир Крейтон. — До нее и дотронуться-то… Говорят, они жены Неведомого, и женское их естество холодно и влажно, как лед. Ох… виноват, — спохватился он, бросив взгляд на Бриенну.

Та, пришпорив свою лошадь, послала ее в сторону Синего Дола. Сир Иллифер ехал следом за ней, Крейтон тащился в хвосте.

Три часа спустя они нагнали купца с его слугами, которые двигались в ту же сторону. Их сопровождал еще один межевой рыцарь. Купец ехал верхом на рябой кобыле, а его повозку тащили слуги: четверо поочередно впрягались в оглобли, еще двое шли по бокам. Заслышав стук копыт, все шестеро обступили повозку, оградив ее целым частоколом из длинных кольев. Купец приготовил арбалет, рыцарь обнажил меч.

— Простите эти меры предосторожности, — сказал купец, — но времена нынче опасные, а защищает меня один только добрый сир Шадрик. Можно спросить, кто вы?

— Как это кто? — обиделся Крейтон. — Я сир Крейтон Длинный Сук, только что побывавший в битве на Черноводной, а это мой спутник, сир Иллифер Бессребреник.

— У нас на уме нет ничего дурного, — присовокупила Бриенна.

Купец оглядел ее с явным сомнением.

— Сидели бы вы дома, миледи. Зачем вы носите этот противный вашей природе наряд?

— Я разыскиваю свою сестру. — Имени Сансы, обвиняемой в убийстве короля, она называть не осмеливалась. — Она красивая девица знатного рода, голубоглазая, с золотистыми волосами. Ее может сопровождать дородный рыцарь лет сорока или же пьяный шут.

— Пьяных шутов и падших девиц полно на дорогах. Дородство же честному человеку трудно сохранить в это голодное время… хотя ваш сир Крейтон, как видно, не голодает.

— У меня просто кость широка, — возразил вышеназванный рыцарь. — Не продолжить ли нам путь вместе? Я не сомневаюсь в доблести сира Шадрика, но он маловат ростом, а три меча лучше, чем один.

Четыре, а не три, подумала Бриенна, но промолчала.

Купец посмотрел на своего охранника.

— Что скажете, сир?

— Этих троих можно не опасаться, — ответил тот, жилистый, с лисьим лицом, острым носом и копной ярко-рыжих волос. Несмотря на маленький рост, держался он уверенно и даже задиристо. — Один стар, другой толст, третий и вовсе женщина, хоть и здоровенная. Пусть едут с нами.

— Ладно. — Купец опустил арбалет.

Когда они тронулись дальше, наемный рыцарь немного отстал и оглядел Бриенну с ног до головы, словно свиную тушу.

— Ох и велики ж вы, доложу я вам.

Насмешки Джейме ранили ее глубоко, но слова этого коротышки ничуть не задели.

— Великанша по сравнению кое с кем.

— Когда надо, я не меньше других, женщина, — засмеялся тот.

— Купец сказал, что вас зовут Шадрик.

— Сир Шадрик из Тенистой Долины, по прозвищу Бешеная Мышь. — Он показал Бриенне свой щит с гербом — большая белая мышь со свирепыми красными глазками над бурой и голубой перевязью. — Бурое обозначает земли, в которых я побывал, голубое — реки, которые я пересек. А мышь — это я сам.

— Выходит, вы бешеный?

— Вот-вот. Обыкновенные мыши бегут от шума и драки, а бешеная сама их ищет.

— Но, как видно, редко находит.

— Весьма часто. Я не дерусь на турнирах, женщина, — я приберегаю свою доблесть для боя.

— В таком случае у вас много общего с сиром Крейтоном.

— Сомневаюсь, — засмеялся сир Шадрик, — а вот с тобой мы могли бы объединиться. Пропавшая сестричка, э? Рыженькая и голубоглазая? Ты не единственный охотник в лесу. Я тоже ищу Сансу Старк.

Бриенна постаралась скрыть свой испуг.

— Кто эта Санса Старк и почему вы ее ищете?

— Причина всегда одна и та же: любовь.

— Любовь? — наморщила лоб Бриенна.

— Угу. Любовь к золоту. Я в отличие от твоего сира Крейтона в самом деле дрался при Черноводной, притом на стороне побежденных, и выкуп меня вконец разорил. Ты, полагаю, знаешь, кто такой Варис? Евнух предлагает пухлый кошель золота за девицу, о которой ты никогда не слыхивала. Я человек не жадный. Если какая-нибудь великанша поможет мне найти эту шкодливую девчурку, я поделюсь с ней паучьими денежками.

— Я думала, тебе этот купец платит.

— Только до Синего Дола. Скаредность Хибальда не уступает его трусости, а трус он большой. Ну так как, женщина?

— Никакой Сансы Старк я не знаю, — упорствовала Бриенна. — Я ищу свою сестру…

— С голубыми глазенками и золотистыми локонами. Как же, как же. А что это за рыцарь, который путешествует вместе с твоей сестрой? Он же и шут? — Сир Шадрик не стал дожидаться ответа — и хорошо, потому что ответить ей было нечего. — Из Королевской Гавани в ночь смерти короля Джоффри пропал некий дурак — толстый такой, с красным носом. Раньше он звался сиром Донтосом Красным из Синего Дола. Как бы твою сестру с ее собственным пьяницей-шутом не приняли за малютку Старк с сиром Донтосом — тогда ей крепко не поздоровится. — И сир Шадрик, покинув Бриенну, рысцой уехал вперед.

Даже при стычках с Джейме Ланнистером Бриенна редко чувствовала себя такой дурой. «Ты не единственный охотник в лесу». Брелла рассказала ей, как Джоффри лишил сира Донтоса рыцарских шпор, а леди Санса умолила короля сохранить ему жизнь. Вот кто помог ей бежать, решила Бриенна, услышав эту историю. Если я найду сира Донтоса, то и Сансу найду. Нет бы сообразить, что и другим может прийти на ум то же самое. Даже намного менее разборчивым, чем сир Шалрик. Остается надеяться, что сир Донтос хорошо спрятал Сансу — но как тогда она сама, Бриенна, ее найдет?

Она ехала хмурая, сгорбив плечи.

К ночи они добрались до гостиницы — высокого бревенчатого строения на берегу реки у старого каменного моста. По словам сира Крейтона, она так и называлась — «Старый каменный мост». Хозяин был его другом.

— Он неплохой повар, и блох в комнатах не больше, чем в любом другом месте, — ручался рыцарь. — Кто за теплую постель на эту ночь?

— Ну, разве что твой приятель даром их раздает, — сказал сир Иллифер. — У нас нет денег ему заплатить.

— Я могу заплатить за нас троих. — В деньгах Бриенна не нуждалась благодаря Джейме. В седельной сумке она нашла кошель, туго набитый серебряными оленями и медяками, еще один с золотыми драконами и грамоту, предписывающую всем верноподданным оказывать содействие Бриенне из дома Тартов, путешествующей по делу его величества. Грамота была подписана детской рукой Томмена, первого этого имени, короля андалов, ройнаров и Первых Людей, властителем Семи Королевств.

Хибальд, тоже желавший ночевать под крышей, велел своим людям поставить возок у конюшни. Сквозь ромбы гостиничных стекол струился теплый желтый свет. Чей-то жеребец подал голос, почуяв кобылу Бриенны. Когда она стала расседлывать лошадь, подбежал парнишка-конюх.

— Позвольте мне, сир.

— Я не сир, но лошадь ты можешь взять. И смотри, чтобы ее вычистили, накормили и напоили как следует.

— Виноват, миледи, — покраснел парень. — Я думал…

— Все так думают. — Она передала ему поводья и вместе с другими вошла в дом — сумки с поклажей через плечо, одеяла под мышкой.

В общей зале с посыпанным опилками полом пахло хмелем, дымом и мясом, которое жарилось на вертеле над огнем. Шестеро местных жителей, беседовавших за столом, умолкли, когда вошли чужие. Бриенна, несмотря на кольчугу, кафтан и плащ, почувствовала себя раздетой под их взглядами.

— Гляньте-ка, — промолвил кто-то, подразумевая определенно не сира Шадрика.

Появился хозяин с тремя кружками в каждой руке, расплескивая эль на пол.

— Есть у тебя комнаты, добрый человек? — спросил купец.

— Найдутся — для тех, у кого есть монета.

— Так-то ты встречаешь старых друзей, Негль? — оскорбился сир Крейтон. — Это ж я, Длинный Сук.

— Вижу, что ты. За тобой должок — семь оленей. Покажи мне свое серебро, и я тебе покажу кровать. — Хозяин поставил кружки на стол одну за другой, расплескав еще больше эля.

— Я плачу. Одна комната для меня, другая для моих спутников. — Бриенна указала на Крейтона с Иллифером.

— Я тоже беру комнату, — сказал купец, — для себя и доброго сира Шадрика. Мои люди переночуют в конюшне, с твоего позволения.

Хозяин оглядел новоприбывших.

— Ну что ж, могу и позволить. Ужинать будете? У меня козленок на вертеле, хороший.

— Насколько он хорош, судить буду я, — заявил Хибальд. — Мои слуги поедят хлеба со шкварками.

Бриенна сунула несколько монет в руку хозяина, поднялась с ним наверх и сложила свое добро во второй из показанных им комнат. Спустившись, она тоже отведала козленка и двух рыцарей угостила — они ведь с ней поделились своей форелью. Рыцари и купец запивали ужин элем, но она ограничилась чашкой козьего молока. Прислушиваясь к разговорам, она вопреки надежде надеялась, что какое-нибудь случайное слово наведет ее на след Сансы.

— Вот вы из Королевской Гавани едете, — обратился один из местных к Хибальду. — Правду говорят, будто Цареубийца теперь калека?

— Это правда. Он потерял правую руку.

— Говорят, ему ее лютоволк отгрыз, — вставил Крейтон. — Забрел сюда с севера. На севере спокон веку ничего хорошего не бывало. У них даже боги, и те чудные.

— Это не волк был, — неожиданно для себя вмешалась Бриенна. — Руку сиру Джейме отсек наемник из Квохора.

— Нелегко, должно быть, драться левой рукой, — заметил сир Шадрик.

— Только не для меня, — заявил сир Крейтон. — Я с одинаковой легкостью владею обеими.

— Не сомневаюсь. — Сир Шадрик отсалютовал ему кружкой.

Бриенна помнила, как сражалась с Джейме в лесу. Ее хватало только на то, чтобы отбиваться. А ведь он тогда ослаб после долгого заключения, и запястья у него были скованы. Будь он в расцвете сил и без цепей, ни один рыцарь Семи Королевств не устоял бы против него. У Джейме на совести много дурных дел, но какой это был боец! Наемники, изувечив его, совершили чудовищную жестокость. Одно дело — убить льва, другое — отрубить ему лапу и бросить беспомощного, растерянного.

Стоящий в зале шум показался ей вдруг нестерпимым. Она пожелала всем доброй ночи и отправилась спать. Войдя с коптилкой в свою комнату, она нагнула голову, чтобы не задеть потолок — очень низкий. Всю мебель там составляла кровать, где вполне могли улечься шесть человек. К подоконнику был прилеплен сальный огарок. Бриенна зажгла его от своей коптилки, заперла дверь, повесила пояс с мечом на столбик кровати. В простых деревянных ножнах, обтянутых облупленной кожей, лежал еще более простой клинок — она купила его в Королевской Гавани взамен меча, отнятого у нее Бравыми Ребятами. Меча Ренли. Она до сих пор страдала из-за того, что не сохранила его.

Был у нее, однако, и другой меч, закатанный в одеяла. Сев на кровать, она развернула его. Золото засверкало при свече, загорелись рубины. Бриенна вынула Верного Клятве из роскошных ножен, и у нее захватило дух. В глубине стали переливалась черно-красная рябь. Валирийская сталь, чародейская. Меч, достойный героя. Когда Бриенна была маленькая, нянька все уши ей прожужжала подвигами сира Галладона из Морна, Флориана-дурака, принца Эйемона Драконьего Рыцаря. У каждого из них был свой прославленный меч. Верный Клятве имеет все права быть причисленным к ним, хотя ей самой среди героев не место.

— Сталь Неда Старка, из которой ты выкован, будет защищать его дочь, — пообещала она мечу.

Став на колени между кроватью и стенкой с мечом в руках, она молча помолилась Старице, чья золотая лампада освещает людям жизненный путь. Приведи меня к цели, молилась Бриенна, освети мне дорогу к Сансе. Она не уберегла Ренли, не уберегла леди Кейтилин — Джейме она не должна подвести. Он доверил ей свой меч и свою честь.

Кровать при всей своей ширине была недостаточно длинной, и Бриенна, поворочавшись, улеглась наискосок. Внизу тарахтели кружки и бубнили голоса собутыльников. Блохи, о которых упоминал Крейтон, не замедлили явиться и мешали ей спать.

Она слышала, как наверх поднялся Хибальд, а за ним вскоре и рыцари.

— Я так и не узнал его имени, — говорил Крейтон, — но на щите он носил кроваво-красную курицу, и с меча его капала кровь… — Где-то открылась и снова закрылась дверь, заглушив его голос.

Свеча Бриенны погасла. Когда в гостинице стало так тихо, что за ее стенами слышался плеск реки, Бриенна встала, собрала свои вещи, приоткрыла дверь и прислушалась. Босиком она спустилась по лестнице, во дворе обулась и пошла седлать кобылу, мысленно прося прощения у сира Крейтона с сиром Иллифером. Один из слуг Хибальда проснулся, когда она проехала мимо, но даже не подумал ее задерживать. Копыта простучали по старому каменному мосту, и Бриенну обступил лес, черный как смола, полный призраков и воспоминаний. Я еду к тебе, леди Санса, думала всадница. Не бойся. Я не дам себе отдыха, пока не найду тебя.

Сэмвел

Читая про Иных, Сэм увидел мышонка.

Сэм твердил себе, что глаза тереть не надо, и все-таки тер. Это от пыли они так чешутся, а здесь внизу везде пыль. Она поднималась в воздух всякий раз, как он переворачивал страницу, а когда он передвигал кипу книг, взвивалась столбом.

Он не знал, сколько времени просидел без сна, но от толстой сальной свечи осталось не больше дюйма. Сэм зажег ее в самом начале своих трудов, принявшись за груду разрозненных, перевязанных бечевкой листов. Устал он смертельно, но как оторваться? Еще одна книга — и все. Еще страница, и он отдохнет, перекусит. Но за страницей следовала другая и третья, а под перелистанной книгой дожидалась новая. Я только гляну, о чем она, думал Сэм — и доходил до середины, разбираясь в ее содержании. В последний раз он ел похлебку из бобов и сала вместе с Пипом и Гренном. Ну, еще хлеб с сыром сжевал, но это так, не в счет. Именно в тот миг он взглянул на пустую тарелку и увидел мышонка, который лакомился хлебными крошками.

Ростом с половину его мизинца, глазки черные, шерстка серая и пушистая. Сэм знал, что должен убить его. Мыши, возможно, предпочитают хлеб с сыром, но и бумагу тоже едят. На полках ему то и дело попадался мышиный помет, и кожаные переплеты некоторых книг они сильно изгрызли.

Но этот такой маленький. И голодный. Крошек, что ли, для него жалко? Да, но книги-то он грызет… От долгого сидения хребет у Сэма стал как доска и ноги почти совсем онемели. Поймать мышонка он не поймает, но пришибить, пожалуй, сумеет. Под рукой у него лежит массивный том «Анналов Черного Кентавра» — подробнейшая летопись септона Йоркена о тех девяти годах, когда лордом-командующим Ночного Дозора служил Орберт Кассель. Каждому дню его служения посвящалась страница, которая всякий раз начиналась примерно так: «Лорд Орберт встал на рассвете и совершил облегчение желудка». Последняя отличалась от всех остальных тем, что уведомляла: «Утром обнаружилось, что лорд Орберт ночью скончался».

Против септона Йоркена ни одна мышь не сдюжит. Сэм очень медленно взялся за книгу левой рукой — но фолиант, очень тяжелый, выскользнул из его пухлых пальцев и хлопнулся на пол. Мышонка как ветром сдуло. Вот и хорошо — прибив это бедное маленькое создание, Сэм плохо бы спал по ночам.

— А книги грызть все равно нельзя, — промолвил он вслух. В следующий раз, пожалуй, надо будет захватить с собой побольше сыру.

Подумать только, как свеча выгорела. Когда он ел эти бобы с салом — сегодня или вчера? Похоже, что вчера, подумал Сэм и зевнул во весь рот. Джон, поди, в толк не возьмет, куда он девался, а вот мейстер Эйемон должен его понять. Мейстер, пока не ослеп, любил книги не меньше, чем он, Сэмвел Тарли. Он понимает, как они затягивают человека — ведь каждая страница открывает перед тобой дверь в иной мир.

Сэм встал и сморщился от боли в затекших икрах. Стул такой твердый, немудрено отсидеть все на свете. Не забыть в другой раз взять подушку. Еще лучше и спать здесь, вон в той каморке, наполовину заставленной четырьмя сундуками, только мейстера Эйемона не годится надолго бросать. В последнее время он ослабел, и ему нужна помощь, особенно с воронами. Есть, правда, еще и Клидас, но Сэм моложе и лучше управляется с птицами.

Захватив левой рукой кучу книг и свитков, а в правой держа свечу, Сэм двинулся по коридорам, которые у братьев звались червоточинами. На каменные ступеньки у выхода из подземелья падал бледный свет — значит там, наверху, день. Сэм оставил свечу в стенной нише и стал подниматься. На пятой ступеньке он запыхался, на десятой остановился переложить книги под правую руку.

Небо цвета белого свинца обещало снег, и Сэму сделалось неуютно. Он хорошо помнил ту ночь на Кулаке Первых Людей, когда упыри пришли к ним вместе со снегом. Ладно, не трусь, сказал он себе. Вокруг тебя твои братья, не говоря уж о Станнисе Баратеоне со всем его рыцарством. Башни и здания Черного Замка казались маленькими рядом с ледяной громадой Стены. Люди, копошась на четверти ее высоты, тянули новую лестницу вверх, к остаткам старой. Лед гулко отражал стук их молотков и визг пил. Строители по приказу Джона работают днем и ночью. Сэм слышал, как они жаловались на это за ужином — при лорде Мормонте, мол, они и вполовину не надрывались так, как теперь. Однако без большой лестницы на Стену подняться нельзя. Разве только в клети, которую поднимают, крутя ворот внизу. Сэм при всей своей ненависти к ступенькам ненавидел эту клеть еще пуще. В ней он всегда закрывал глаза, убежденный, что цепь вот-вот оборвется. Каждый раз, когда железный короб чиркал по льду, сердце у него на миг останавливалось.

Двести лет назад тут были драконы, думал Сэм теперь, глядя, как клеть медленно ползет вниз. Им-то взлететь на верхушку Стены ничего не стоит. Королева Алисанна посещала Черный Замок верхом на своем драконе, а Джейенерис, ее король, летел следом на своем. Может быть, Среброкрылый оставил после себя хотя бы одно яйцо? Или Станнис нашел его на Драконьем Камне? Но даже если яйцо существует, как можно надеяться, что из него вылупится дракон? Бейелор Благословенный молился над драконьими яйцами, другие Таргариены пытались оживить их с помощью колдовства, но все это кончалось либо фарсом, либо трагедией.

— Сэмвел, — произнес чей-то мрачный голос, — я за тобой. Мне велено привести тебя к лорду-командующему.

На нос Сэму упала снежинка.

— Джон хочет меня видеть?

— Насчет этого ничего не знаю, — ответил Скорбный Эдд Толлетт. — Я сам не хотел видеть половину того, что видел, и не видел половину того, что видеть хотел. Думаю, что хотение тут ни при чем, но ты все равно ступай. Лорд Сноу поговорит с тобой, как только закончит разговор с женой Крастера.

— С Лилли.

— Точно, с ней. Будь у меня такая кормилица, я бы до сих пор сиську сосал. У моей борода росла.

— Как у всех дойных коз, — с лету подхватил Пип. Они с Гренном вышли из-за угла, неся длинные луки и колчаны со стрелами. — Ты где был, Смертоносный? Мы еще вчера тебя хватились, за ужином. Целый жареный бык пропал зря.

— Не называй меня Смертоносным. — Подковырку насчет быка Сэм пропустил мимо ушей — Пип он и есть Пип. — Я зачитался, а потом эта мышь…

— Не говори о мышах при Гренне. Он их боится до смерти.

— Скажешь тоже, — вознегодовал Гренн.

— Съесть мышку точно уж побоишься.

— Могу съесть целую кучу. Побольше тебя.

— Когда я был мальчишкой, мы ели мышей только по большим праздникам, — вздохнул Скорбный Эдд. — Мне как младшему одни хвосты доставались, а разве это еда?

— Где твой лук, Сэм? — спросил Гренн. Сир Аллисер давно уже прозвал его Зубром, и Гренн с каждым днем все больше оправдывал это прозвище. В новобранцах это был здоровый, но неповоротливый парень, толстошеий, пузатый и краснолицый. Шея у него до сих пор наливается кровью, когда Пип его дурачит, но благодаря долгим упражнениям с мечом и щитом живот у него подобрался, руки окрепли и грудь раздалась. Теперь он силен — и мохнат, как настоящий зубр. — Ульмер зря прождал тебя у мишеней.

— Ульмер… — огорчился Сэм. Джон Сноу, став лордом-командующим, чуть ли не первым делом обязал весь гарнизон, даже поваров и сардов, ежедневно упражняться в стрельбе из лука. Дозор слишком много значения придает мечу и слишком мало — луку, сказал он. Это пережиток прошлого, когда рыцарем был каждый десятый из братьев, а не каждый сотый, как ныне. Сэм признавал разумность такого указа, но стрельбу не любил наравне с лестницами. В перчатках он не попадал никуда, а если снимал их, на пальцах тут же вздувались мозоли. Эти луки просто опасны. Атласу сорвало тетивой половину ногтя на большом пальце. — Я и забыл.

— Ты разбил сердце принцессы одичалых, Смертоносный, — заметил Пип. У Вель последнее время появилась привычка смотреть на них из своего окна в Королевской башне. — Она про тебя спрашивала.

— Не выдумывай! — Сэм говорил с ней всего два раза, когда мейстер Эйемон приходил к ней проверить, здоровы ли младенцы. Она так хороша, что при ней он то и дело заикается и краснеет.

— А что такого? — не уступал Пип. — Может, она от тебя детей хочет. Надо было нам прозвать тебя «Сэм-Соблазнитель».

Сэм залился краской. Он знал, что у короля Станниса свои планы на Вель: она должна послужить известкой, которая скрепит мир между северянами и вольным народом.

— Стрелять у меня сегодня нет времени. Надо к Джону идти.

— К Джону? Мы знаем кого-нибудь по имени Джон, а, Гренн?

— Это он про лорда-командующего.

— О-о. Великий лорд Сноу. Зачем он тебе? Он даже ушами шевелить не умеет. — Для подкрепления Пип пошевелил своими — большими и красными от холода. — Теперь он настоящий лорд Сноу. Чересчур высоко вознесся для нас, грешных.

— У Джона много обязанностей, — вступился за друга Сэм. — Он отвечает за Стену и за все, что с ней связано.

— Перед друзьями у человека тоже бывают обязанности. Кабы не мы, лордом-командующим мог бы стать Янос Слинт. Лорд Янос посадил бы Сноу голышом на мула и отправил назад в Замок Крастера с наказом привезти ему плащ и сапоги Старого Медведя. Мы спасли его от этой участи, а теперь он, выходит, слишком занят, чтобы выпить с нами чашу подогретого вина?

— Во двор-то он выходит, — поддержал Пипа Гренн. — Что ни день, он там с кем-нибудь бьется.

Сэм вынужден был признать, что это правда. Однажды, когда Джон пришел за советом к мейстеру Эйемону, Сэм спросил его, почему он столько времени уделяет работе с мечом? Старый Медведь себя этим не особенно утруждал. Вместо ответа Джон вручил Сэму Длинный Коготь, дав почувствовать легкость меча, его безупречную балансировку, позволив полюбоваться волнами, играющими в дымчато-темном металле. «Валирийская сталь, — сказал Джон при этом, — волшебная, острая как бритва. Почти ничто в мире не может ее сокрушить. Воин должен быть достоин своего меча, Сэм. Длинный Коготь сделан из валирийской стали, а я — нет. Полурукому убить меня было бы все равно, что тебе комара прихлопнуть».

Сэм вернул ему меч. «Когда я хочу прихлопнуть комара, он всегда улетает. Я хлопаю самого себя по щеке, а потом чешусь».

«Будь по-твоему, — засмеялся Джон. — Все равно что тебе выхлебать миску овсянки». Сэм любил овсянку, особенно если подсластить ее медом.

— Некогда мне тут с вами, — сказал он и зашагал к оружейной, прижимая книги к груди. «Я щит, защищающий царство человека», — вспомнилось ему. Что бы сказали люди, увидев защитников своего царства — Гренна, Пипа и Скорбного Эдда?

Башня лорда-командующего выгорела во время пожара, Королевскую Станнис Баратеон взял себе, и Джон Сноу поместился в скромном жилище Донала Нойе позади оружейной. Лилли как раз выходила от него, завернувшись в старый плащ, который дал ей Сэм при побеге из Замка Крастера. Она чуть не проскочила мимо него, но он поймал ее за руку, уронив на мокрую землю две книги.

— Лилли!

— Сэм, — хрипло отозвалась она. Тоненькая, с карими, как у лани, глазами, она тонула в его плаще с низко надвинутым капюшоном, но вопреки этому вся дрожала, и ее лицо выдавало испуг.

— Что случилось? — спросил ее Сэм. — Как дети?

— Хорошо, Сэм. — Она высвободила руку. — Все хорошо.

— Эти двое тебе и спать-то, поди, не дают. Который из них кричал прошлой ночью? Я думал, он никогда не уймется.

— Даллин. Он всегда кричит, когда хочет есть. Мой-то тихий. Знай себе воркует и… — Глаза Лилли наполнились слезами. — Я пойду. Их давно уж кормить пора. Я промокну насквозь, если не поспешу. — И она побежала через двор, оставив Сэма в недоумении.

Он стал на колени, чтобы подобрать упавшие книги. Зря я набрал столько, подумал он, счищая грязь с «Яшмового ларца» Коллоквия Вотара. Этот пухлый том восточных легенд и сказок мейстер Эйемон наказал ему найти непременно. Книга пострадала не сильно, а вот другой, труду мейстера Томакса, посчастливилось меньше. «Драконова кровь. История дома Таргариенов от изгнания до апофеоза, с рассмотрением жизни и смерти драконов». Падая, она раскрылась, и страницы запачкались, в том числе и красивая цветная картинка с изображением Балериона Черного Ужаса. Сэм обругал себя за неуклюжесть. При Лилли он всегда суетится и чувствует… ну, словом, желание. Брат Ночного Дозора ничего такого чувствовать не должен, но Лилли, особенно когда говорит о кормлении и о своем молоке…

— Лорд Сноу ждет тебя, — сказал Волосатый Хел, один из часовых в черных плащах и полушлемах, стоявших у двери оружейной. Второй, Малли, помог Сэму встать. Сэм наспех поблагодарил и заспешил мимо кузни. Меха, наковальня, наполовину законченная кольчуга на верстаке. Призрак, растянувшись под наковальней, грыз мозговую говяжью кость. Белый лютоволк поднял глаза на Сэма, но не издал ни звука.

За кузницей располагались стойки со щитами и копьями, а еще дальше — горница лорда-командующего. Джон читал какой-то пергамент. Ворон лорда Мормонта у него на плече поглядывал на страницу, как будто тоже читал, но при виде Сэма тут же полетел к нему, крича:

— Зерно! Зерно!

Сэм, перехватив книги, достал из мешка у двери пригоршню зерен. Ворон сел ему на руку и склюнул одно с ладони так сильно, что Сэм ойкнул и дернулся. Ворон опять взвился в воздух, а зерно, желтое с красным, рассыпалось по полу.

— Закрой дверь, Сэм. — Под глазом у Джона еще виднелись шрамы от орлиных когтей. — Эта тварь тебя ранила?

Сэм положил книги и стянул перчатку с руки.

— Ну да. — Ему даже дурно сделалось. — Кровь!

— Мы все проливаем кровь за Дозор. Возьми себе перчатки потолще. — Джон ногой подвинул Сэму стул. — Сядь и прочти.

— Что это? — спросил Сэм, беря от него пергамент. Ворон выклевывал зерно среди тростника на полу.

— Бумажный щит.

Сэм, посасывая ранку на ладони, начал читать. Руку мейстера Эйемона он узнал сразу. Слепой пишет мелко и четко, но порой оставляет кляксы, и чернила кое-где размазаны.

— Письмо королю Томмену?

— В Винтерфелле Томмен сражался с моим братишкой Браном на деревянных мечах. Его так закутали, что он походил на откормленного гуся, и Бран его повалил. — Джон подошел к окну. — Теперь Брана больше нет, а пухленький розовощекий Томмен сидит на Железном Троне с короной на золотых кудряшках.

Бран не умер, хотелось сказать Сэму. Он отправился за Стену с Холодными Руками. Но слова застряли у него в горле — он поклялся, что никому не скажет об этом.

— Здесь нет твоей подписи.

— Старый Медведь сто раз просил Железный Трон о помощи. В ответ они прислали ему Яноса Слинта. Никакое письмо не заставит Ланнистеров проникнуться к нам любовью — особенно когда до них дойдет весть, что мы помогли Станнису.

— Мы не поддерживаем его мятежа, мы защищаем Стену, и только. — Сэм пробежал письмо еще раз. — Тут так и сказано.

— Лорд Тайвин может не разглядеть разницы. — Джон забрал у Сэма письмо. — С чего ему помогать нам теперь, если он не делал этого раньше?

— Пойдут разговоры, что Станнис выступил на защиту государства, пока Томмен забавлялся со своими игрушками. Дом Ланнистеров это не украсит.

— Смерть и разрушение — вот что я хочу принести дому Ланнистеров. Пятна на его репутации мне мало. «Ночной Дозор не принимает участия в войнах Семи Королевств», — вслух прочел Джон. — «Свою присягу мы приносим государству, которое сейчас находится под угрозой. Станнис Баратеон поддерживает нас против врага, обитающего за Стеной, хотя мы и не его люди…»

— Так мы ведь и правда не его люди, — поерзав, заметил Сэм. — Ведь верно?

— Я дал Станнису кров и пищу. Отдал ему Твердыню Ночи. Согласился поселить часть вольного народа на Даре. Только и всего.

— Лорд Тайвин сочтет, что и этого много.

— Станнис полагает, что недостаточно. Чем больше ты даешь королю, тем больше он от тебя хочет. Мы идем по ледяному мосту через бездну. Даже одного короля ублажить трудно, а уж двоих едва ли возможно.

— Да, но… если Ланнистеры одержат верх и лорд Тайвин решит, что мы совершили измену, оказав помощь Станнису, Ночному Дозору придет конец. За ним стоят Тиреллы со всей мощью Хайгардена. И он уже победил лорда Станниса однажды, на Черноводной. — От вида крови Сэму делалось дурно, но как выигрываются войны, он знал. Его отец позаботился об этом.

— Это всего лишь одно сражение. Робб все свои сражения выигрывал, а голову потерял. Если Станнис сумеет поднять Север…

Он хочет убедить сам себя, понял Сэм, но у него плохо получается. Целая туча воронов вылетела из Черного Замка, призывая северных лордов примкнуть к Станнису. Сэм их и отправлял большей частью. Пока что домой вернулась всего одна птица, из Кархолда. Все остальные, кому разосланы письма, безмолвствуют.

Даже если Станнис умудрится привлечь северян на свою сторону, все равно неясно, как он надеется победить соединенные силы Бобрового Утеса, Хайгардена и Близнецов. А без Севера его дело и вовсе обречено. Как обречен и Ночной Дозор, если лорд Тайвин заклеймит их изменниками.

— У Ланнистеров есть свои северяне. Лорд Болтон и его бастард.

— А у Станниса — Карстарки. Если он заполучит еще и Белую Гавань…

— Если, — подчеркнул Сэм. — Если же нет… то даже бумажный щит лучше, чем совсем никакого.

— Пожалуй. — Джон вздохнул, взял перо и нацарапал внизу свою подпись. — Давай воск. — Сэм разогрел на свече палочку черного воска, накапал на пергамент, и Джон оттиснул на черной лужице печать лорда-командующего. — Отнеси это мейстеру Эйемону, когда будешь уходить, и вели ему послать птицу в Королевскую Гавань.

— Хорошо. — Сэм помялся. — Могу я спросить, милорд? Лилли, выходя от тебя, чуть не плакала…

— Вель снова присылала ее просить за Манса.

— А-а. — Вель — сестра Даллы, которую Король за Стеной сделал своей королевой. Станнис и его люди прозвали Вель «принцессой одичалых». Далла умерла во время боя, хотя ни один клинок не коснулся ее, — умерла, рожая сына Мансу-Разбойнику. Сам Манс вскоре тоже последует за ней в могилу, если в разговорах, которые слышал Сэм, есть хоть доля правды. — И что же ты ей ответил?

— Что поговорю о Мансе со Станнисом, хотя вряд ли мои слова его поколеблют. Первый долг короля — защищать королевство, а Манс пошел на это королевство войной. Не думаю, что его величество забудет об этом. Отец, бывало, говорил, что Станнис Баратеон — человек справедливый, но я ни от кого не слыхал, что он способен прощать. Лучше бы я сам отрубил Мансу голову, — нахмурился Джон. — Он служил когда-то в Ночном Дозоре, и жизнь его по праву принадлежит нам.

— Пип говорит, что леди Мелисандра хочет отдать его пламени. Чтобы совершить какое-то колдовство.

— Пипу лучше придержать свой язык. И другие то же самое повторяют. Королевская кровь нужна, чтобы пробудить дракона. Откуда у Мелисандры спящий дракон, никто толком сказать не может. Чепуха это. В Мансе королевской крови не больше, чем во мне. Он не носил короны, не сидел на троне. Он простой разбойник, а у разбойничьей крови никакой власти нет.

— Крровь, — каркнул ворон, поглядев на них с пола.

— Я отсылаю Лилли из замка, — сказал Джон.

— О. Ну что ж… хорошо, милорд. — Хорошо для Лилли — она уедет в теплое, безопасное место, подальше от Стены, где все время воюют.

— Да. Вместе с сыном. Надо будет найти другую кормилицу для его молочного брата.

— Можно козьим молоком кормить, пока не найдем. Для ребенка оно лучше коровьего. — Сэм это вычитал где-то. — А знаешь, милорд, я отыскал в книгах еще одного юного командующего, совсем мальчика. За четыреста лет до Завоевания. Осрика Старка выбрали, когда ему было десять, а прослужил он шестьдесят лет. Это уже четвертый, так что ты далеко не самый юный — всего лишь пятый по счету.

— Эти четверо, что моложе меня, все были сыновьями, братьями или бастардами Короля Севера. Расскажи лучше что-нибудь полезное. О нашем враге.

— Иные… — Сэм облизнул губы. — Они упоминаются в хрониках, хотя не так часто, как я думал. То есть в тех хрониках, которые я уже просмотрел. Многие еще остались непрочитанными. Старые книги просто разваливаются, страницы крошатся, когда их пытаешься перевернуть. А совсем древние либо уже развалились, либо запрятаны так, что я их пока не нашел… а может, их вовсе нет и не было никогда. Самое старое, что у нас есть, написано после прихода андалов в Вестерос. От Первых Людей остались только руны на камне, поэтому все, что мы якобы знаем о Веке Героев, о Рассветных Веках и Долгой Ночи, пересказано септонами, жившими тысячи лет спустя. Некоторые архимейстеры Цитадели подвергают сомнению всю известную нам древнюю историю. В ней полно королей, правивших сотни лет, и рыцарей, совершавших подвиги за тысячу лет до первого появления рыцарей… ну, ты сам знаешь. Брандон Строитель, Симеон Звездный Глаз, Король Ночи. Ты считаешься девятьсот девяносто восьмым командующим Дозора, а в древнейшем списке, который я раскопал, значится шестьсот семьдесят четыре имени — стало быть, его составили…

— Очень давно, — прервал его Джон. — Так что же Иные?

— Я нашел упоминание о драконовом стекле. В Век Героев Дети Леса каждый год дарили Ночному Дозору сотню обсидиановых кинжалов. Иные приходят, когда настают холода, а может, это холода настают, когда приходят они. Иногда они сопутствуют метели и исчезают, когда небеса проясняются. Они прячутся от солнца и являются ночью… или ночь приходит на землю следом за ними. В некоторых сказаниях они ездят верхом на мертвых животных: на медведях, лютоволках, мамонтах, лошадях — им все равно, лишь бы мертвые были. Тот, что убил Малыша Паула, ехал на мертвом коне, так что это по крайней мере верно. Порой в текстах встречаются гигантские ледяные пауки — не знаю, что это. Людей, павших в бою с Иными, следует сжигать, иначе мертвые восстанут и будут делать то, что прикажут они.

— Все это мы уже знаем. Вопрос в том, как с ними бороться.

— Большинство обычных клинков бессильно против брони Иных, если верить легендам, а их собственные холодные мечи легко крушат сталь. Но огонь их пугает, а обсидиан может убить. — Сэм вспомнил того, с кем столкнулся в Зачарованном лесу, — он растаял на глазах от удара обсидианового кинжала, который сделал для Сэма Джон. — В одном предании о Долгой Ночи говорится, что некий герой убивал Иных мечом из драконовой стали. Против нее они будто бы тоже устоять не могут.

— Драконова сталь? Валирийская?

— Я тоже сразу так и подумал.

— Значит, если я просто уговорю лордов Семи Королевств отдать нам свои валирийские клинки, мир будет спасен? Не так уж и трудно, — невесело посмеялся Джон. — Не можешь ли ты сказать, откуда эти Иные взялись и чего им надо?

— Пока еще нет, но я, может быть, просто читал не те книжки. Там есть сотни таких, куда я даже не заглянул. Дай мне время, и я разыщу все, что только возможно.

— Нет у нас времени. — В голосе Джона слышалась грусть. — Собирай вещи, Сэм, — ты поедешь вместе с Лилли.

— Поеду? — опешил Сэм. — Куда, в Восточный Дозор? Или…

— В Старомест.

— В Старомест! — чуть ли не взвизгнул Сэм. Оттуда до Рогова Холма рукой подать. У Сэма даже голова слегка закружилась. Родной дом. Отец.

— Эйемон тоже едет с вами.

— Эйемон? Как же так… ведь ему сто два года! И кто будет ходить за воронами, если мы с ним оба уедем? Лечить больных или раненых?

— Клидас. Он много лет провел рядом с Эйемоном.

— Клидас всего лишь стюард, и зрение у него плохое. Вам нужен мейстер. Притом Эйемон так стар. Путешествие по морю… — У Сэма дыхание сперло при мысли о Боре и особенно о «Летнем солнце».

— Я понимаю, что это опасно для его жизни, Сэм, но здесь ему оставаться еще опаснее. Станнис знает, кто такой Эйемон. Если красной женщине для ее чар нужна королевская кровь…

— Ох, — побледнел Сэм.

— В Восточном Дозоре к вам присоединится Дареон. Надеюсь, что его песни помогут нам завоевать кого-нибудь из южан. «Черный дрозд» доставит вас в Браавос, а оттуда вы своими средствами переправитесь в Старомест. Если ты все еще намерен выдать ребенка Лилли за своего бастарда, отправь ее в Рогов Холм. Если нет, Эйемон пристроит ее в Цитадель служанкой.

— Мой б-бастард… — Да, он говорил это, но… Такое долгое плавание. Запросто можно утонуть. Корабли тонут постоянно, а осень — время штормов. Но с ним будет Лилли, и ребенок вырастет спокойно, без всяких тревог. — Да, мать и сестры помогут Лилли с ребенком. — Можно письмо написать — не обязательно ехать в Рогов Холм самому. — Дареон проводит нас с ней до Староместа. Я… учился стрелять с Ульмером, как ты приказывал, если, конечно, не сидел в подземелье, ведь ты сам велел мне найти что-нибудь про Иных. От лука у меня плечи болят, а на пальцах волдыри появляются. — Сэм показал Джону один, который только что лопнул. — Но я все равно стрелял. Теперь я почти всегда попадаю в мишень, но все-таки остаюсь худшим стрелком на свете. А вот рассказы Ульмера мне нравится слушать. Кто-нибудь должен собрать их и записать в книгу.

— Вот и займись этим. Пергамент и чернила, думаю, в Цитадели найдутся… как и луки со стрелами. Я хочу, чтобы ты продолжал свое учение, Сэм. В Дозоре сотни людей, способных пустить стрелу, но очень мало таких, кто умеет читать и писать. Я хочу, чтобы ты стал моим новым мейстером.

Сэма бросило в дрожь. Нет, отец, я не заговорю больше об этом, клянусь Семерыми. Пожалуйста, выпусти меня, позволь мне выйти.

— Но моя работа здесь… книги…

— Они подождут твоего возвращения.

Сэм поднес руку к горлу, явственно чувствуя, как душит его воображаемая цепь.

— Милорд… в Цитадели тебя заставляют резать трупы. — И носить цепь на шее. «Если хочешь побыть в цепях, пойдем со мной». Три дня и три ночи Сэм прорыдал, прикованный к стене за руки и за ноги. Тугая цепь вокруг горла натирала кожу и не давала дышать, если он неловко поворачивался во сне. — И потом, я не смогу носить цепь.

— Ты будешь ее носить. Мейстер Эйемон стар, слеп, и силы его на исходе. Кто займет его место, когда он умрет? Мейстер Маллин из Сумеречной Башни больше воин, чем ученый, мейстер Хармун из Восточного Дозора чаще бывает пьяным, чем трезвым.

— Если ты попросишь у Цитадели еще мейстеров…

— И попрошу. Лишним никто не будет. Заменить Эйемона Таргариена не так-то легко. Я был уверен, что тебе это понравится, — удивленно произнес Джон. — В Цитадели столько книг, что ни одному человеку за всю жизнь не прочесть. Тебе там хорошо будет, Сэм. Я знаю.

— Нет. Читать я люблю, но м-мейстер должен быть целителем, а я крови боюсь. — В подтверждение Сэм показал Джону свою дрожащую руку. — Я Сэм Боязливый, а не Сэм Смертоносный.

— Ну чего тебе там бояться? Что старики-наставники тебя пожурят? Ты выдержал на Кулаке атаку упырей, Сэм, атаку оживших мертвецов с черными руками и ярко-синими глазами. Ты убил Иного!

— Его д-драконово стекло убило, не я.

— Успокойся. Ты врал и строил козни, чтобы сделать меня лордом-командующим, так что теперь изволь меня слушаться. Ты поедешь в Цитадель, выкуешь свою цепь, и если для этого понадобится резать трупы, ты будешь их резать. Староместские мертвецы возражать по крайней мере не станут.

— Ты не понимаешь. М-мой отец, лорд Рендилл, он, он… мейстер всю жизнь обязан служить. Никто из сыновей дома Тарли не наденет на себя цепь. Мужчины Рогова Холма не кланяются и не прислуживают мелким лордам. — «Если хочешь побыть в цепях, пойдем со мной». — Я не могу ослушаться своего отца, Джон.

Он обращался к Джону, но Джона больше не было. Перед ним сидел лорд Сноу с глазами твердыми, как серый лед.

— Нет у тебя отца. Только братья. Только мы. Твоя жизнь принадлежит Ночному Дозору, поэтому ступай уложи в мешок свои подштанники и прочее, что захочешь взять в Старомест. Вы отправитесь в путь за час до рассвета. Вот тебе еще приказ: не смей с этого дня больше называть себя трусом. За прошлый год ты пережил такое, что другой за всю жизнь не испытает. Ты должен явиться в Цитадель как брат Ночного Дозора. Я не могу приказать тебе быть храбрым, но приказать не показывать своего страха могу. Ты дал присягу, Сэм, — помнишь?

«Я меч во тьме». Но мечом он владеет из рук вон плохо, а темнота пугает его.

— Я… я попробую.

— Никаких проб. Ты выполнишь приказ, вот и все.

— Пр-риказ, — подтвердил ворон Мормонта, захлопав черными крыльями.

— Слушаюсь, милорд. А мейстер Эйемон уже знает?

— Мы с ним задумали это вместе. — Джон открыл перед Сэмом дверь. — Здесь прощаться не будем. Чем меньше народу об этом знает, тем лучше. За час до рассвета, у кладбища.

Сэм не помнил, как вышел из оружейной. Очнувшись, он увидел, что идет по грязи и старому снегу к жилищу мейстера Эйемона. Я мог бы спрятаться, пришло ему в голову. Там, в подземелье, среди книг. Жил бы там вместе с мышами, а ночью воровал бы еду. Безумная мысль — лишь отчаяние могло породить такую. Именно в подземелье его станут искать прежде всего. В последнюю очередь поиски начнут за Стеной, но это еще безумнее. Там его сразу поймают одичалые и сожгут заживо, как красная женщина хочет сжечь Манса-Разбойника.

Найдя мейстера Эйемона на вороньей вышке, Сэм отдал ему письмо и единым духом поведал обо всех своих страхах.

— Он не понимает. — Сэму казалось, что его сейчас вырвет от ужаса. — Если я надену цепь, мой л-лорд-отец…

— Мой отец, когда я избрал путь служения, приводил те же доводы. В Цитадель я попал благодаря деду. Король Дейерон имел четырех сыновей, и у троих уже были свои сыновья. «Избыток драконов столь же опасен, как и их недостаток», — сказал его величество моему лорду-отцу в день моего отъезда. — Эйемон поднес покрытую старческими пятнами руку к цепи из многих металлов, болтавшейся на его тощей шее. — Цепь тяжела, Сэм, но дед мой был прав, как и твой лорд Сноу.

— Сноу, — повторил один из воронов. — Сноу, — отозвался другой. — Сноу, Сноу, Сноу, — заголосили все разом. Этому слову их научил Сэм. Он понимал, что деваться некуда. Их с мейстером приперли к стенке. Он умрет в море, с отчаянием думал Сэм. Не выдержит путешествия. Сынишка Лилли тоже может умереть — он не такой большой и крепкий, как мальчик Даллы. Джон их всех уморить хочет.

Ранним утром Сэм оседлал кобылу, на которой приехал сюда из родного поместья, и повел ее в сторону кладбища у восточной дороги. Переметные сумы он набил колбасой, сыром и сваренными вкрутую яйцами, захватив половину окорока, которую подарил ему на именины Трехпалый Хобб. «Ты из тех, кто способен оценить хорошую кухню, Смертоносный, — сказал при этом повар. — Побольше бы нам таких». Окорок определенно пригодится ему в дороге. До Восточного Дозора ехать долго и холодно, а под Стеной нет ни селений, ни постоялых дворов.

Перед рассветом было темно, и в Черном Замке стояла необычайная тишина. У кладбища Сэм увидел пару двухколесных тележек, Черного Джека Бульвера и еще дюжину разведчиков-ветеранов с крепкими мохнатыми коньками. Кедж Белоглазый выругался, увидев здоровым глазом Сэма.

— Не обращай внимания, Смертоносный, — сказал Черный Джек. — Он проспорил — говорил, что тебя придется тянуть за ноги из-под кровати.

Для мейстера Эйемона, слишком слабого, чтобы ехать верхом, приспособили тележку, выстлав ее мехами и укрепив над ней кожаный верх от дождя и снега. Лилли с ребенком тоже ехали в ней. В другой тележке лежали вещи путников и сундучок с редкими старыми книгами, которые мейстер счел нужным захватить с собой в Цитадель. Сэм разыскивал их до глубокой ночи, но нашел едва ли одну книгу из четырех. Оно и к лучшему, иначе им понадобился бы третий возок.

Появился мейстер, закутанный в медвежью доху втрое шире его самого. Когда Клидас вел его к повозке, налетел ветер, и старик зашатался. Сэм поспешно поддержал его с другой стороны. Еще разок так подует, и он за Стену улетит, чего доброго.

— Держитесь за меня, мейстер. Уже близко.

Слепой кивнул.

— В Староместе всегда тепло. Есть там одна гостиница на островке — я ходил туда школяром. Приятно будет посидеть там опять, попить сидра.

Когда мейстера усадили в тележку, пришла Лилли с завернутым в меха малышом. Глаза ее покраснели от слез. В это же время подошли Джон и Скорбный Эдд.

— Лорд Сноу, — окликнул его мейстер, — у себя в комнатах я оставил для вас одну книгу, «Яшмовый ларец». Ее автор, волантинский путешественник Коллоквий Вотар, посетил все страны на берегах Яшмового моря. Я велел Клидасу заложить место, которое может показаться вам интересным.

— Я непременно прочту, — пообещал Джон.

Мейстер вытер прохудившийся на холоде нос рукавицей.

— Знание — наше оружие, Джон. Вооружись как следует, прежде чем выступать на битву.

— Хорошо. — С неба, медленно кружась, стали падать большие мягкие хлопья. — Поезжайте как можно быстрее, — сказал Джон Черному Джеку, — но без толку не рискуйте. У вас на попечении младенец и старец — присмотри, чтобы они были в тепле и ели досыта.

— И о другом малыше позаботьтесь, милорд, — вмешалась Лилли. — Найдите ему кормилицу, как обещали. Найдите хорошую женщину, чтобы Даллин мальчик… маленький принц… вырос большим и сильным.

— Даю слово, — торжественно произнес Джон.

— И смотрите не давайте ему имени, пока два годочка не минует. Дурная это примета — нарекать их, пока они еще грудь сосут. Вы, вороны, можете не знать этого, но это чистая правда.

— Как скажете, госпожа моя.

— Не называйте меня так, — с внезапным гневом отрезала Лилли. — Никакая я не госпожа. Я дочь Крастера, жена Крастера — и мать.

Скорбный Эдд держал ребенка, пока она усаживалась и укрывала ноги меховой полостью. К этому времени восточный небосклон стал скорее серым, нежели черным. Лью-Левше не терпелось отправиться. Эдд отдал ребенка Лилли. Может быть, я вижу Черный Замок в последний раз, подумал Сэм, садясь на свою кобылу. Сердце у него разрывалось вопреки всей его былой ненависти к этому месту.

— Тронулись, — скомандовал Бульвер. Щелкнул кнут, и тележки покатились по колеям восточной дороги.

— Ну что ж, прощайте, — сказал Сэм Клидасу, Скорбному Эдду и Джону Сноу.

— Счастливо, Сэм, — ответил Эдд. — Надеюсь, ваш корабль не потонет. Кабы я был на борту, другое дело.

— Первый раз я увидел Лилли у стены Замка Крастера, — промолвил Джон, глядя вслед повозкам, — худышку с большим животом. Призрак накинулся на ее кроликов — я думал, она боится, что он вспорет ей живот и сожрет младенца. Но бояться ей следовало совсем не волка, верно?

Да, подумал Сэм. Главной опасностью для нее был Крастер, родной отец.

— У нее больше мужества, чем она полагает.

— У тебя тоже, Сэм. Счастливого тебе пути. Позаботься о ней, об Эйемоне и о ребенке. — Джон улыбнулся странной, грустной улыбкой. — И надень капюшон. Ты весь поседел от снега.

Арья

Вдали, низко над горизонтом, загорелся в морском тумане слабый огонь.

— На звезду похоже, — заметила Арья.

— Это звезда нашего дома, — ответил Денио.

Его отец отдавал приказы, и матросы сновали по трем высоким мачтам, убавляя тяжелые пурпурные паруса. Два ряда гребцов внизу налегали на весла. Палуба накренилась — галеон «Дочь Титана» лег на правый борт и разворачивался.

Звезда дома. Арья стояла впереди, держась за позолоченную носовую фигуру — девушку с чашей фруктов в руках. На мгновение она позволила себе поверить, что там, на берегу, — ее родной дом.

Глупости. Дома у нее больше нет, родители и все братья убиты, кроме одного Джона Сноу на Стене. Именно к нему Арья хотела плыть — так она и сказала капитану, но его даже железная монетка не убедила. Не суждено ей, видно, попасть в те места, куда она направляется. Йорен обещал доставить ее в Винтерфелл, а что из этого вышло? Она оказалась в Харренхолле, а Йорен — в могиле. Потом она убежала из Харренхолла и отправилась в Риверран, но Лим, Энги и Том-Семерка взяли ее в плен и увезли в полый холм. Потом ее украл Пес и насильно повез в Близнецы. В конце концов Арья бросила его умирать у реки и поехала в Солеварни, надеясь купить себе место на корабле, идущем в Восточный Дозор, а вместо этого…

Хотя Браавос, в общем, не так уж и плох. Оттуда родом был Сирио, и Якен тоже может там оказаться. Железную монетку ей дал он, Якен. Он не был по-настоящему ее другом, таким, как Сирио, но какую пользу принесли ей друзья? Они не нужны ей, пока у нее есть Игла. Арья провела большим пальцем по гладкому эфесу меча, загадывая желание.

По правде говоря, она не знала толком, чего пожелать, как не знала и того, что сулит ей далекий свет. Капитан согласился взять ее на борт, но поговорить с ней ему было недосуг. Из матросов одни чурались ее, а другие делали ей подарки — серебряную вилку, перчатки без пальцев, обвисшую шерстяную шляпу с кожаными вставками. Кто-то показал ей, как вязать морские узлы, еще один угощал ее огненным вином из крохотных чашечек. Моряки, настроенные к ней дружелюбно, хлопали себя по груди и повторяли ей свои имена, пока она их не запоминала, а вот ее имени никто не спрашивал. Все называли ее Солинкой, потому что она села на корабль в Солеварнях, близ устья Трезубца. Что ж, имя как имя, не хуже других.

Последние ночные звезды погасли, кроме тех двух, что лежали прямо по курсу.

— Теперь их две.

— Глаза Титана, — сказал Денио. — Он нас видит.

Браавосский Титан. Старая Нэн рассказывала им про него в Винтерфелле. Это великан, большой, как гора. Когда Браавосу грозит беда, он оживает — глаза огнем загораются, каменные члены натужно скрипят. Он входит в море и топит вражеские корабли. «А кормят его браавосцы нежным розовым мясом маленьких девочек из знатных семей», — заканчивала Нэн, и глупышка Санса каждый раз взвизгивала. Но мейстер Лювин сказал им, что Титан — это просто статуя, а рассказы старой Нэн — просто сказки.

Теперь Винтерфелл сожжен, напомнила себе Арья. Мейстер Лювин с Нэн скорее всего мертвы, и Санса тоже. Нечего о них вспоминать. Все люди смертны — эти слова заставил ее выучить Якен Хгар, когда дал ей истертую железную монетку. Во время плавания она выучила и другие браавосские слова — «спасибо», «пожалуйста», «море», «звезда», «огненное вино». Но знать, что «все люди смертны», — самое главное. Почти вся команда «Дочери» с грехом пополам изъясняется на общем языке, знакомом им по отлучкам на берег в Староместе, Королевской Гавани и Девичьем Пруду, но только капитан и его сыновья знают его достаточно хорошо, чтобы разговаривать с Арьей. Денио, пухлый веселый мальчуган двенадцати лет, — самый младший. Почти все время он сидит в отцовской каюте и помогает старшему брату сводить счета.

— Надеюсь, ваш Титан не голодный, — сказала ему Арья.

— Голодный? — не понял Денио.

— Ничего, это я так. — Даже если Титан в самом деле ест розовое мясо маленьких девочек, Арья его не боится. Она тощая, не какой-нибудь лакомый кусочек, и ей скоро одиннадцать — почитай, взрослая девица. Притом Солинка не знатного рода. — Титан — ваш браавосский бог? — спросила она. — Или вы Семерым молитесь?

— В Браавосе чтут всех богов. — О родном городе капитанский сын любил поговорить не меньше, чем об отцовском корабле. — У твоих Семерых там есть септа, Заморская септа, но ходят туда только вестеросские моряки.

Семеро — не ее боги. Они были богами матери, но не помешали Фреям убить мать в Близнецах. Может быть, в Браавосе найдется и богороща с сердце-деревом? Денио должен знать, но Арья не хотела его спрашивать. Откуда девчонке из Солеварен знать о древних богах Севера? Они тоже умерли, старые боги, умерли вместе с отцом, матерью, Роббом, Браном и Риконом. Отец когда-то говорил: холодные ветры несут смерть одинокому волку, но стая живет. Только вышло наоборот. Арья, одинокий волчонок, жива, а всех прочих волков убили и сняли с них шкуру.

— Лунные Певцы указали нам дорогу сюда, чтобы валирийские драконы не могли нас найти, — продолжал Денио. — У них в городе самый большой храм. Мы чтим также Отца Вод, но его дом строится заново всякий раз, как он берет себе новую жену. Все остальные боги обитают на острове посреди города. Там ты найдешь и Многоликого тоже.

Глаза Титана теперь стали ярче и отстояли друг от друга подальше. Арья не знала, что это за Многоликий, но если он прислушивается к молитвам, то такой бог ей и нужен. Сир Григор, произнесла она про себя. Дансен, Рафф-Красавчик, сир Илин, сир Меррин, королева Серсея. Теперь их осталось только шестеро. Джоффри умер, Полливера убил Пес, Щекотуна и глупого прыщавого оруженосца она заколола сама. Мальчишка сам виноват — нечего было хватать ее за руку. Пес был при смерти, когда она бросила его на берегу Трезубца, — рана воспалилась, и лихорадка сжигала его. Надо было даровать ему последнюю милость, вонзив нож в его сердце.

— Гляди вон туда, Солинка! — Денио повернул ее немного вбок. — Видишь?

Нос корабля кроил тающий туман на серые лоскуты. «Дочь Титана» летела по зеленой воде на пурпурных крыльях. Над головой кричали морские птицы. Там, куда показывал Денио, вставала из моря гряда прибрежных утесов, поросших гвардейской сосной и черным ельником. Но в самой ее середине море проделало брешь, и там, прямо над водой, высился Титан с пылающими глазами и длинными зелеными волосами, развеваемыми ветром.

Он стоял, упершись широко расставленными ногами в берега пролива, развернув плечи над верхушками скал. Ноги из того же черного гранита, что и утесы, на бедрах защитный фартук из позеленевшей бронзы, панцирь тоже бронзовый, на голове полушлем. Волосы сделаны из крашеных конопляных веревок, в пещерах глаз горят большие костры. Левая рука охватывает бронзовыми пальцами вершину утеса, правая, воздетая в воздух, держит обломок меча.

Он ненамного больше статуи короля Бейелора в Королевской Гавани, подумала было Арья, но пока галеон приближался к черте прибоя, Титан все рос и рос. Отец Денио зычным голосом отдавал команды, люди на реях убирали паруса. Мы пройдем на веслах между его ногами, поняла Арья. Она уже видела амбразуры для лучников в его бронзовом панцире, пятна от птичьего помета на руках и плечах. Бейелор Благословенный ему и до колен не достанет. Он запросто мог бы перешагнуть через стену Винтерфелла.

Не успела она подумать об этом, Титан взревел.

Этот рев, вернее, скрежет, такой же могучий, как и он сам, заглушил даже голос капитана и грохот прибоя у скал. Тысяча птиц взмыла вверх разом, Арья сморщилась, а Денио засмеялся.

— Он предупреждает Арсенал о нашем приходе, вот и все, — прокричал он. — Не бойся.

— Я и не боюсь, — прокричала она в ответ. — Просто громко очень.

Волны и ветер, завладев «Дочерью Титана», гнали ее в узкий пролив. Гребцы мерно поднимали и опускали весла, вспенивая море. Тень Титана уже упала на них. На миг Арье показалось, что они сейчас разобьются о камни у него под ногами. Она жалась к Денио, соленая водяная пыль орошала лицо. Чтобы увидеть голову Титана, она запрокинула собственную. «Браавосцы кормят его нежным розовым мясом маленьких девочек из знатных семей», — снова вспомнилось ей, но она уже не маленькая, и стыдно ей бояться какого-то истукана.

Тем не менее она не отнимала руки от Иглы. В каменных ляжках тоже виднелись щели для лучников. «Воронье гнездо» на мачте их корабля прошло в добрых десяти футах ниже Титанова фартука, и она разглядела в щелях бледные лица, глядящие на них из-за железных решеток.

Еще немного, и Титан остался позади.

Тень ушла, утесы с обеих сторон расступились, ветер утих, и они оказались в большой лагуне. Впереди из воды, точно сжатый кулак, торчал новый утес, ощетиненный скорпионами, огнеметами и требюшетами.

— Браавосский Арсенал, — объявил Денио с такой гордостью, будто сам построил его. — Здесь могут за один день спустить на воду боевую галею.

Арья видела здесь дюжины галей, стоящих у причалов или на спусковых сходнях. Еще больше раскрашенных носов выглядывало из бесчисленных деревянных укрытий на каменном берегу. Будто гончие в своих конурах, поджарые, злобные и голодные, — только и ждут, когда зарубит охотничий рог. Она попыталась сосчитать их, но не сумела, а на берегу ей открывались все новые причалы и верфи.

Две галеи двинулись им навстречу. Они скользили по воде, как стрекозы, мелькая светлыми веслами. Капитан крикнул им что-то, два других капитана отозвались ему, но Арья не поняла ни слова. Загудел большой рог, и галеи прошли с обоих бортов «Дочери Титана» так близко, что стали слышны барабаны, стучащие у них внутри, — бом-бом-бом-бом, словно живые сердца.

Галеи вместе с Арсеналом отошли назад. Впереди расстилалась ширь горохово-зеленой воды, покрытая рябью, словно лист цветного стекла. Посреди этого простора на ста островах лежал собственно город, скопление куполов, башен, мостов, серый, золотой, красный.

Мейстер Лювин рассказывал им о Браавосе, но Арья почти все позабыла. Она видела издали, что город плоский, не то что Королевская Гавань на трех своих высоких холмах. Здесь единственными возвышенностями были дома, возведенные из кирпича, гранита, бронзы и мрамора. Арья не сразу поняла, чего еще недостает в этом городе: у него не было стен. Она сказала об этом Денио, но он только посмеялся в ответ.

— Стены у нас деревянные и выкрашены багровой краской. Это наши галеи — другие стены нам ни к чему.

Палуба заскрипела под тяжелыми шагами — к ним подошел отец Денио в длинном капитанском кафтане из красной шерсти. Торговый капитан Тернесио Терис не носил бакенбард. Коротко остриженные седые волосы обрамляли квадратное обветренное лицо. Арья часто видела, как он шутит с командой, но когда он хмурился, люди боялись его пуще шторма. Сейчас он был хмур.

— Наше путешествие подходит к концу, — сказал он Арье. — Мы идем в Таможенный порт, где к нам поднимутся служители Морского Начальника для осмотра трюмов. Они пробудут на борту полдня, как обычно, но тебе нет нужды дожидаться, когда они закончат. Собери свои вещи. Орко свезет тебя в шлюпке на берег.

На берег… Арья прикусила губу. Она переплыла Узкое море по собственной воле, но если бы капитан спросил, она призналась бы, что хочет остаться на корабле. Она слишком мала, чтобы управляться с веслом, но может научиться сплеснивать концы, брать рифы на парусах и прокладывать курс в море. Однажды она вместе с Денио залезла в «воронье гнездо», и ей ни капельки не было страшно, хотя палуба сверху казалась совсем крохотной. Она и считать умеет, и в каюте прибирать.

Но второй юнга на галеоне не нужен, и стоит только посмотреть на капитана, чтобы понять, как ему не терпится избавиться от нее.

— Хорошо, — послушно сказала Арья, хотя на берегу ее ждала полная неизвестность.

— Валар дохаэрис. — Капитан приложил два пальца ко лбу. — Прошу тебя не забывать Тернесио Териса и услугу, которую он тебе оказал.

— Хорошо, — тихо повторила Арья. Ветер дергал ее за плащ призрачными пальцами. Пора уходить.

Капитан велел собрать вещи, но ей особенно нечего собирать. Только то, что на ней, маленький кошелек с монетами, подарки матросов, кинжал на левом бедре да Игла на правом.

Шлюпку уже спустили, и Орко сидел на веслах. Он тоже капитанский сын, но старше Денио и не такой дружелюбный. А с Денио-то я так и не попрощалась, спохватилась она, уже спустившись в лодку. Нехорошо. Кто знает, увидимся ли мы когда-нибудь снова.

С каждым ударом весел «Дочь Титана» уходила назад, а город, наоборот, приближался. В гавани, справа от них, толпились грузные китобойные суда из Иббена, похожие на лебедей корабли с Летних островов и опять-таки столько галей, что сосчитать невозможно. А вот еще одна гавань, слева, за полузатопленной стрелкой, где из воды торчат одни только крыши домов. Арья никогда еще не видела столько высоких зданий в одном месте. В Королевской Гавани есть Красный Замок, Септа Бейелора и Драконье Логово, но в Браавосе наберется штук двадцать храмов, башен и дворцов — таких же больших и еще больше. Быть мне опять мышью, мрачно думала она, как в Харренхолле, пока я оттуда не убежала.

От статуи Титана город представлялся одним большим островом, но теперь стало видно, что он состоит из множества мелких островков, связанных гнутыми каменными мостами над бесчисленными каналами. За гаванью впритык стояли серые каменные дома. Арье они показались странными — в четыре или пять этажей, но очень узкие, с черепичными крышами вроде остроконечных шляп. Ни тростниковых, ни соломенных кровель, а деревянных срубов, таких как в Вестеросе, очень мало. И деревья здесь не растут, заметила вдруг она. Браавос весь из камня, серый город в зеленом море.

Орко повернул к северу от порта, в устье большого канала. Широкая зеленая дорога вела в самое сердце города. Лодка прошла под мостом, который украшали резные рыбы, крабы и осьминоги. Впереди показался второй, изукрашенный кружевными каменными лозами, а за ним третий, глядящий на них тысячью нарисованных глаз. В канал с обеих сторон впадали другие, более мелкие, а в те — совсем узенькие. Некоторые дома стояли прямо в воде, превращая каналы в подобие водяных коридоров. Мимо них сновали стройные лодки в виде морских змей, с раскрашенными головами и поднятыми хвостами. Гребцы, работающие не веслами, а шестами, стояли на корме в серых, коричневых и мшисто-зеленых плащах. Проплывали также огромные плоскодонные баржи, груженные ящиками и бочками, — там у каждого борта стояло по двадцать человек с шестами. Встречались и целые плавучие дома с цветными фонариками, бархатными занавесками и медными статуями. Вдали, над домами и каналами, уходила на юг серая каменная дорога, поддерживаемая мощными трехъярусными арками.

— Что это? — спросила Арья, показав на нее.

— Водовод, — ответил Орко. — По нему бежит пресная вода с материка через илистые отмели и солончаки. Хорошая пресная вода для фонтанов.

Оглянувшись, она увидела, что гавань и лагуна скрылись из глаз. На обоих берегах канала появились статуи — суровые каменные мужи в длинных бронзовых одеждах, сильно засиженные птицами. В руках они держали книги, кинжалы и молотки. Один поднимал ввысь золотую звезду, из опрокинутого каменного флакона в перстах другого лилась в канал бесконечная струйка воды.

— Это кто, боги? — спросила Арья.

— Морские Начальники. Остров Богов будет дальше. На правом берегу, через шесть мостов. Это вот — храм Лунных Певцов.

Арья еще в лагуне увидела эту белоснежную мраморную громаду, увенчанную посеребренным куполом. Вставленные в купол окна из молочного стекла изображали все фазы луны. Две мраморные девы у ворот, ростом с Морских Начальников, поддерживали перемычку в виде полумесяца.

Рядом стоял другой храм, из красного камня, напоминающий крепость. На его башне в чугунной жаровне двадцатифутовой ширины пылал огонь. По обе стороны бронзовых дверей тоже горели огни, но поменьше.

— Красные жрецы любят огонь, — сказал Орко. — Их бог — Владыка Света, красный Рглор.

Это Арья знала. Ей вспомнился Торос из Мира в разрозненных доспехах поверх одежд, до того вылинявших, что ему подобало называться скорее розовым жрецом, а не красным. Однако его поцелуй вернул жизнь лорду Берику. Глядя на проплывающий мимо храм Красного Бога, она думала, могут ли эти браавосские жрецы сотворить такое же чудо.

Следом возникло кирпичное, обросшее лишайником здание. С виду Арья приняла его за лабаз, но Орко сказал:

— Это Убежище, где поклоняются забытым богам. Вскоре ты услышишь, что его называют еще и Крольчатником. — Они проплыли через туннель под угрюмыми сводами Крольчатника и снова вышли на свет. Справа и слева показались новые храмы.

— Вот не знала, что на свете столько богов.

Орко в ответ проворчал что-то. За поворотом возник еще мост, а слева от него — скалистый пригорок, где стоял темно-серый храм без единого окна. Каменные ступени спускались от его дверей к маленькой крытой пристани.

Орко притабанил, и лодка торкнулась в каменные столбы причала. Придерживаясь за железное кольцо, он сказал:

— Здесь я тебя оставлю.

Пристань была сумрачная, ступени крутые. Черная заостренная крыша храма торчала вверх, как у домов на канале. Арья прикусила губу. Сирио приехал к ним на север из Браавоса. Может быть, он посещал этот храм, поднимался по этим ступеням. Арья взялась за кольцо и вылезла на причал.

— Мое имя ты знаешь, — сказал Орко из шлюпки.

— Да. Орко Терис.

— Валар дохаэрис. — Он оттолкнулся веслом и выплыл на середину канала. Арья смотрела, как он гребет в обратную сторону, пока лодка не скрылась в тени под мостом. Плеск весел затих, и ей послышался стук собственного сердца. Как будто она не здесь, а где-то еще… в Харренхолле с Джендри или в лесу у Трезубца с Псом. Не глупи, Солинка, сказала она себе. Я волк и ничего не боюсь. Хлопнув на счастье по рукояти Иглы, она зашагала наверх через две ступеньки — пусть все видят, что ее нелегко напугать.

Наверху ее ждали резные деревянные двери двенадцатифутовой вышины. Левая створка из чардрева, бледного как кость, правая — из блестящего черного дерева. Посередке вырезана полная луна — на светлой стороне черная, на черной — белая. При виде ее Арья почему-то вспомнила сердце-дерево в богороще Винтерфелла. Эти двери как будто следили за ней. Она толкнула их обеими руками в перчатках, но они не сдвинулись с места. Заперто.

— Откройтесь сейчас же, глупые, — сказала Арья. — Я приплыла из-за Узкого моря. — Она постучалась в дерево кулаком. — Так мне Якен велел. У меня есть железная монета. — Арья достала ее из кошелька на поясе и подняла вверх. — Видите? Валар моргулис.

Двери ничего не ответили ей, однако открылись.

Отворились внутрь, тихо, без прикосновения человеческих рук. Арья сделала шаг, за ним другой. Двери закрылись за ней, и она на миг ослепла. Игла сама собой оказалась в руке — она не помнила, как достала ее.

Несколько свечей у стен давали так мало света, что Арья не видела даже собственных ног. Ей слышался чей-то шепот, слишком тихий, чтобы разобрать слова, и чей-то плач. Чьи-то кожаные подошвы легко прошагали по камню, где-то открылась и снова закрылась дверь. И еще вода. Воду слышно.

Ее глаза постепенно привыкли к мраку. Изнутри храм казался гораздо просторнее, чем снаружи. Вестеросские септы все семистенные, с семью алтарями для семи богов, но здесь богов куда больше. Их изваяния, массивные и грозные, стояли вдоль стен. У ног мигали красные свечи, тусклые, как далекие звезды. Ближе всех была двенадцатифутовая мраморная женщина. Настоящие слезы падали из ее глаз в чашу, которую она держала в руках. Дальше мужчина с головой льва восседал на троне черного дерева. По обе стороны от дверей вздыбились два огромных коня из бронзы и чугуна. Арья различила еще чье-то большое каменное лицо, бледного младенца с мечом, косматого черного козла ростом с зубра, мужчину в капюшоне, опершегося на посох. Остальные фигуры скрывались во мраке. Между богами располагались темные ниши, в редкой из которых горела свеча.

Тихая, как тень, с мечом в руке, Арья шла между рядами каменных скамеек. Ноги говорили ей, что пол здесь каменный — не из полированного мрамора, как в Великой Септе Бейелора, а грубый, шероховатый. Кучка женщин, которых она миновала, шептались о чем-то. От тепла и духоты Арья зевнула. Свечи источали незнакомый ей аромат, но в глубине храма вдруг запахло снегом, сосновой хвоей и горячей мясной похлебкой. Эти славные запахи придали Арье храбрости, и она спрятала Иглу в ножны.

В самой середине она нашла воду, которую слышала, — чернильно-черный пруд десяти футов в поперечнике, освещенный теми же тускло-красными свечами. Сидящий на его берегу молодой человек в серебристом плаще тихо плакал. Он опустил руку в воду, и по пруду побежала алая рябь. Видя, как он обсасывает пальцы один за другим, Арья подумала, что он хочет пить, зачерпнула воды одной из стоящих тут же каменных чаш и подала ему. Юноша посмотрел на нее долгим взглядом и сказал:

— Валар моргулис.

— Валар дохаэрис, — ответила Арья.

Он напился, бросил чашу в пруд с тихим «плюх» и встал, пошатываясь, держась за живот. Ей показалось, что он сейчас свалится. Только теперь она разглядела темное пятно ниже его пояса.

— Ты ранен, — вырвалось у нее, но он, не отвечая, добрел до стены и лег на твердую каменную лежанку в нише. Осмотревшись, Арья увидела стариков, спящих кое-где в других нишах.

Нет, прошептал у нее в голове полузабытый голос. Они мертвы или умирают. Смотри своими глазами.

Кто-то тронул ее за плечо.

Она резко обернулась и увидела бледную девочку, совсем утонувшую в широком балахоне, черном с правой стороны, белом с левой. Под капюшоном пряталось щуплое личико с впалыми щеками и темными, большими как блюдца глазищами.

— Не трогай меня, — остерегла ее Арья. — Одного мальчишку я убила за это.

Девочка произнесла что-то непонятное.

— Ты разве не знаешь общего языка?

— Я знаю, — сказал кто-то позади.

Ей не нравилось, что они подкрадываются к ней бесшумно. Высокий мужчина был одет в такую же черно-белую хламиду, что и девочка. Под капюшоном виднелись только глаза, отражавшие красный огонь свечей.

— Что это за место? — спросила его Арья.

— Обитель мира, — ответил ласковый голос. — Здесь ты в безопасности. Это Черно-Белый Дом, дитя, но ты еще слишком юна, чтобы просить милости у Многоликого Бога.

— Он такой же, как бог южан с семью лицами?

— С семью? Нет. Его ликам нет числа, малютка, их много, как звезд на небе. В Браавосе все верят, во что хотят, но в конце каждой дороги ждет Многоликий. Ты тоже придешь к нему, не сомневайся. Не нужно бросаться в его объятия раньше времени.

— Я пришла сюда, чтобы найти Якена Хгара.

— Это имя мне незнакомо.

У Арьи упало сердце.

— Он из Лората. Волосы у него с одной стороны белые, а с другой — рыжие. Он сказал, что научит меня разным тайнам, и дал мне вот это. — Железная монетка, которую она держала в кулаке, прилипла к потной ладони.

Жрец посмотрел на монету, не касаясь ее. Девочка-призрак с большими глазами тоже смотрела.

— Назови мне свое имя, дитя, — сказал наконец мужчина.

— Солинка из Солеварен в устье Трезубца.

Не видя его лица, она почему-то почувствовала, что он улыбается.

— Нет. Назови свое имя.

— Голубенок, — сказала она.

— Настоящее имя, дитя мое.

— Мать назвала меня Нэн, но чужие кликали Лаской.

— Твое имя.

— Арри, — сглотнула она. — Меня зовут Арри.

— Это уже ближе. А теперь скажи правду.

Страх ранит глубже, чем меч.

— Арья, — прошептала она и повторила громко, прямо ему в лицо: — Арья из дома Старков.

— Верно, — сказал он, — но Черно-Белый Дом не место для Арьи из дома Старков.

— Не гоните меня, — взмолилась она. — Мне некуда больше идти.

— Боишься ли ты смерти?

— Нет, — сказала она и прикусила губу.

— Посмотрим. — Жрец откинул свой капюшон. Лица под ним не было — только желтый череп с лоскутьями кожи. Из одной глазницы вылезал белый червь. — Поцелуй меня, дитя. — Его голос теперь походил на предсмертный хрип.

Пугает он меня, что ли? Арья чмокнула его в костяную переносицу, а червя хотела отправить в рот, но он растаял, как тень, у нее в руке.

Желтый череп тоже растаял. Под ним ей улыбался старичок — таких добрых людей она еще в жизни не видывала.

— Никто еще до сих пор не пытался съесть моего червяка. Ты, должно быть, изголодалась.

Да, подумала она, но не по хлебу.

Серсея

Холодный дождь делал стены Красного Замка темными, словно кровь. Королева, держа короля за руку, вела его через грязный двор, где их ждали крытые носилки с эскортом.

— Дядя Джейме сказал, что я мог бы ехать верхом и бросать монетки простому люду, — капризничал мальчик.

— Простудиться хочешь? — Не станет она рисковать: здоровьем Томмен был всегда слабее, чем Джоффри. — Твой дед желал бы видеть тебя на своих похоронах истинным королем. Нельзя являться в Великую Септу мокрыми и забрызганными грязью. — Довольно и того, что ей пришлось опять надеть траур. Черное ей никогда не шло. Со своими светлыми волосами она в нем сама точно покойница. Она поднялась еще до рассвета, чтобы принять ванну и сделать прическу, — недоставало еще позволить дождю загубить все ее труды.

Томмен забрался в носилки и устроился поудобнее, глядя на дождь.

— Это боги оплакивают дедушку. Леди Джаселина так говорит.

— Джаселина Свифт просто дура. Будь боги способны лить слезы, они оплакали бы твоего брата. Это всего лишь дождь. Закрой занавески, чтобы он не попадал внутрь. Хочешь промочить свою соболью манию?

Томмен молча повиновался. Его послушание тревожило мать. Король должен быть сильным. Джоффри на месте брата заспорил бы — его всегда приходилось уговаривать.

— Не разваливайся так, — сказала она. — Сядь, как королю подобает. Выпрямись, поправь корону. Не хочешь же ты, чтобы она свалилась у тебя с головы при всех твоих лордах.

— Нет, матушка. — Мальчик сел прямо и поправил корону. Венец Джоффа слишком велик для него. Томмен всегда был полноват, но сейчас как будто осунулся. Хорошо ли он ест? Не забыть спросить стюарда. Нельзя допустить, чтобы Томмен расхворался теперь, когда Мирцелла в руках у дорнийцев. Пока корона Джоффа не станет ему впору, надо изготовить другую, поменьше, которая не проваливалась бы до самых ушей. Она обсудит это с золотых дел мастерами.

Носилки медленно тронулись вниз с холма Эйегона. Впереди ехали двое королевских гвардейцев — в белом, на белых конях. Промокшие белые плащи тяжело свисали с их плеч. Позади следовала полусотня гвардейцев Ланнистера в багрянце и золоте.

Томмен смотрел в щелку на пустые улицы.

— Я думал, будет много народу. Когда умер отец, все горожане вышли на улицы и глазели на нас.

— Дождь их разогнал по домам. — В Королевской Гавани лорда Тайвина никогда не любили, да он и не старался завоевать любовь — чью бы то ни было. «Любовью сыт не будешь, и коня на нее не купишь, и дом она не согреет в холодную ночь», — сказал он при ней Джейме, когда они с братом были не старше Томмена.

У великолепной мраморной септы на вершине холма Висеньи стояла жалкая кучка скорбящих — их было меньше, чем золотых плащей, выстроенных сиром Аддамом Марбрандом по ту сторону площади. Ничего, подойдут еще, сказала себе Серсея, выходя из носилок с помощью сира Меррина Транта. На утреннюю службу допущены только знатные лорды и их вассалы — днем состоится еще одна, для простых горожан, а вечером помолиться смогут все, кто пожелает. Ей тоже придется присутствовать, чтобы народ видел ее скорбь. Толпа должна получить свое зрелище. Что за докука — будто у нее и без того мало дел. Надо назначать людей на вакантные должности, вести войну, управлять государством. Отец бы понял ее.

Верховный септон встречал их на верху лестницы. Ветхий старец с жидкой седой бороденкой так согнулся под тяжестью шитых золотом риз, что его глаза пришлись вровень с грудью королевы, но воздушная корона из кристаллов и золотых нитей прибавляла ему добрых полтора фута.

Эту корону дал ему лорд Тайвин взамен утраченной — та потерялась, когда чернь убила прежнего верховного септона. Жирного глупца вытащили из носилок и растерзали на части в тот самый день, когда Мирцелла отплыла в Дорн. Он был большой обжора и легко поддавался уговорам. Этот… Серсея вдруг вспомнила, что он ставленник Тириона, и ей стало не по себе.

Пятнистая рука старца наподобие куриной лапы торчала из рукава, расшитого золотом и кристаллами. Серсея, преклонив колени на мокром мраморе, поцеловала ее и подала Томмену знак сделать то же самое. Что он обо мне знает? Много ли рассказал ему карлик? Верховный септон улыбался ей, сопровождая в септу… но как знать, скрывается за этой улыбкой тайное знание или впалые губы старика кривятся просто так, по привычке?

Она вела Томмена за руку по Чертогу Лампад, под цветными хрустальными сферами. Трант и Кеттлблэк шли по бокам, капая на пол водой с мокрых плащей. Верховный септон ковылял, опираясь на посох из чардрева, увенчанный хрустальным шаром. Семеро Праведных, сопровождавших его, мерцали серебряной парчой. Томмен под собольей мантией был одет в золотую парчу, королева — в старое платье из черного бархата с горностаевой отделкой. Новое шить не было времени, а то, что она носила по Джоффри или в чем хоронила Роберта, Серсея надеть не могла.

Зато уж по Тириону ей траур носить не придется. По такому случаю она нарядится в золото и багряный шелк, а волосы украсит рубинами. Она объявила, что сделает лордом человека, который принесет ей голову карлика, какого бы низкого происхождения он ни был. Вороны разнесут это обещание по всем Семи Королевствам, а вскорости весть перекинется через Узкое море в Девять Вольных Городов и земли, что лежат еще дальше. Добеги Бес хоть до края света, от нее ему не уйти.

Король с королевой прошли по внутреннее святилище и двинулись по одному из семи широких проходов, пересекавшихся под куполом. Знатные особы справа и слева опускались на колени. Здесь присутствовали многие знаменосцы ее отца и рыцари, сражавшиеся рядом с лордом Тайвином в полусотне битв. Их вид придал Серсее уверенности. У нее еще есть друзья.

Под величественным куполом из стекла, хрусталя и золота покоился на ступенчатом мраморном помосте лорд Тайвин Ланнистер. В головах у него нес бдение Джейме, охватив единственной рукой рукоять длинного золотого меча, чье острие упиралось в пол. Плащ с капюшоном бел, как свежевыпавший снег, чешуйчатая кольчуга — из перламутра с золотом. Лорд Тайвин предпочел бы, чтобы он оделся в багряно-золотой наряд Ланнистера. Он всегда гневался, видя Джейме в белом. К тому же брат снова начал отпускать бороду, и отросшая щетина придает ему грубый, неряшливый вид. Мог подождать хотя бы, пока кости отца не обретут покой под Утесом.

Серсея и Томмен, взойдя по трем пологим ступеням, преклонили колени. В глазах мальчика стояли слезы.

— Плачь потихоньку, — наказала ему мать. — Ты король, а не плаксивый ребенок. Твои лорды на тебя смотрят. — Томмен смахнул слезы рукой. Глаза у него материнские, изумрудно-зеленые, большие и ясные, как у Джейме в том же возрасте. Каким он был красавчиком, ее брат… но и злющим тоже, настоящим львенком, совсем как Джоффри. Серсея обняла Томмена за плечи, поцеловала его золотые локоны. Она нужна ему, чтобы научить его править и уберечь его от врагов. Некоторые из них стоят вокруг в это самое время, прикидываясь друзьями.

Молчаливые Сестры снарядили лорда Тайвина, как на последнюю битву. Он лежал в своих лучших стальных доспехах, крытых темно-красной эмалью. Раструбы перчаток, поножи и панцирь инкрустированы золотом. Нагрудные диски — золотые солнца, на каждом плече — золотая львица, на гребне шлема, стоящего рядом с его головой, — гривастый лев. Руки в золоченых кольчужных перчатках скрещены на рукояти меча в золоченых, с рубинами, ножнах. Черты его и в смерти сохранили свое благородство, вот только губы… Уголки рта слегка приподняты вверх, словно в тайном веселье. Куда смотрел Пицель? Надо было ей самой сказать Молчаливым Сестрам, что лорд Тайвин Ланнистер не улыбался никогда в жизни. От этого Пицеля проку, как от сосков на панцире. Полуулыбка вкупе с закрытыми глазами лишала лорда Тайвина обычного грозного вида. Под взглядом этих светло-зеленых, почти прозрачных, с золотыми искрами глаз все чувствовали себя неуютно. Они проникали тебе в самую душу, видя всю твою слабость, никчемность и безобразие. Такой взгляд не мог пройти незамеченным.

Серсее невольно вспомнился пир, данный королем Эйерисом, когда она только-только приехала ко двору, зеленая, как весенняя мурава. Старый Мерривезер, мастер над монетой, бубнил что-то о повышении налога на вино, и тут лорд Риккер сказал: «Если нам требуется золото, проще посадить лорда Тайвина на горшок». Эйерис вместе со своими прихлебателями громко расхохотался, отец же тяжело уставился на Риккера поверх чаши с вином. Смех давно утих, а он все смотрел. Риккер сперва отвернулся, потом притворился, что ему все равно, выпил кружку эля и вышел, весь красный, побежденный одним только взглядом.

Теперь глаза лорда Тайвина закрылись навеки. Отныне они будут ежиться от моего взгляда, пугаться моего нахмуренного чела. Я тоже из рода львов.

Из-за пасмурного неба в септе стоял полумрак. Если дождь когда-нибудь прекратится, солнце, пройдя сквозь висячие кристаллы, оденет мертвого радугами. Лорд Бобрового Утеса заслужил их сполна. Он был великим человеком. Но я превзойду тебя, думала она. Тысячу лет спустя мейстеры в своих летописях помянут тебя лишь как родителя королевы Серсеи.

— Матушка, — дернул ее за рукав Томмен, — что это так плохо пахнет?

Мой лорд-отец.

— Смерть, — ответила она вслух, сама морщась от легкого запаха разложения. Семеро септонов в серебряных одеждах, стоя в ногах, молили Отца Небесного рассудить лорда Тайвина по справедливости. Когда они завершили молитву, семьдесят семь септ собрались перед алтарем Матери, моля ее о милосердии. Томмен начать ерзать, у Серсеи тоже ломило колени. Она взглянула на Джейме. Ее брат-близнец стоял, точно высеченный из камня, и не смотрел ей в глаза.

У скамьи — придавленный горем дядя Киван рядом со своим сыном. Лансель сам мог бы сойти за покойника. Ему семнадцать, а на вид все семьдесят. Лицо серое, глаза и щеки ввалились, волосы высохли и побелели, как мел. Почему он жив, а Тайвин Ланнистер мертв? Неужто боги лишились рассудка?

Лорд Джайлс кашляет сильнее обычного, закрывая лицо красным шелковым платком. Запах и его донимает. У великого мейстера Пицеля закрыты глаза. Если он уснул, клянусь, что велю его высечь. Справа от помоста — коленопреклоненные Тиреллы: лорд Хайгардена, его страшенная матушка, бесцветная жена, сын Гарлан и дочь Маргери. Королева Маргери, вдова Джоффри и невеста Томмена. Дважды побывавшая замужем и якобы сохранившая невинность, что весьма подозрительно. Очень похожа на своего брата, Рыцаря Цветов. Возможно, между ними есть и еще нечто общее? У нашей розочки много фрейлин, не покидающих ее ни днем, ни ночью. Они и теперь здесь, чуть ли не дюжина. Серсея обвела любопытным взглядом их лица. Кто из них самая пугливая, самая разгульная, самая падкая на милости? У кого самый длинный язык? Надо будет этим заняться.

Пение, к счастью, наконец-то умолкло, но запах, идущий от тела, как будто усилился. Почти все присутствующие из учтивости делали вид, что ничего не замечают, лишь двое кузин Маргери вовсю морщили свои тирелловские носики. Пока Серсея шла назад по проходу с Томменом, ей послышалось, будто кто-то сказал «нужник» и фыркнул, — но, повернув голову, она увидела перед собой море торжественноскорбных лиц. При его жизни никто бы не осмелился отпускать подобные шутки. Они бы сами обгадились под его взглядом.

В Чертоге Лампад все зажужжали вокруг них, как мухи, наперебой высказывая свои пустые соболезнования. Братья-близнецы Редвин приложились к руке Серсеи, их отец расцеловал ее в обе щеки. Галлин-Пиромант пообещал, что в день, когда усопший отбудет на запад, над городом загорится огненная десница. Лорд Джайлс, перебарывая кашель, поведал, что нанятый им ваятель поставит памятник лорду Тайвину, дабы тот нес вечное бдение у Львиных ворот. Сир Ламберт Торнберри, с нашлепкой на правом глазу, поклялся, что не снимет ее, пока не принесет королеве голову злодея-карлика.

Не успела Серсея отвязаться от этого дурня, как ее атаковала Фалиса Стокворт вместе с мужем, сиром Бальманом Берчем.

— Моя леди-мать шлет свои соболезнования вашему величеству. У Лоллис вот-вот начнутся роды, и матушка не может оставить ее. Она молит вас о прощении и просит… она ведь так почитала вашего покойного батюшку… Если у сестры будет мальчик, дозволит ли ваше величество назвать его Тайвином?

Серсея опешила.

— Вашу полоумную сестру обесчестила половина Королевской Гавани, а Танда хочет назвать ее ублюдка в честь моего лорда-отца? Ну уж нет.

Фалиса отпрянула назад, словно получила пощечину, но ее муж, разгладив густые белокурые усы, молвил невозмутимо:

— Я так и сказал леди Танде. Мы подыщем сыну Лоллис более подходящее имя, даю вам слово.

— Уж потрудитесь, сир. — Серсея отвернулась от них и увидела, что Томмен попал в тиски Маргери Тирелл и ее бабки. Королеву Шипов из-за ее малого роста она в первый миг тоже приняла за ребенка. Спеша освободить сына из цепких розовых кустов, она оказалась лицом к лицу с дядей. Серсея напомнила ему, что они должны встретиться позже, и сир Киван, устало склонив голову, попросил разрешения удалиться. Лансель мог служить живой картинкой к поговорке «одной ногой в могиле». Неясно лишь, выкарабкивается он наверх или скоро ляжет в нее окончательно.

Серсея заставила себя улыбнуться.

— Рада видеть тебя в столь добром здравии, Лансель. Мейстер Баллабар приносил нам неутешительные вести, и мы опасались за твою жизнь. Но теперь, пожалуй, ты скоро отправишься в Дарри, чтобы вступить в права лорда. — Ее отец, желая умаслить своего брата Кивана, сделал Ланселя лордом после битвы на Черноводной.

— Пока еще нет. В моем замке засели разбойники, — ответил кузен голосом хлипким, как усики над его верхней губой. Волосы у него побелели, но усики сохранили песочный цвет. Серсея часто видела их вблизи, пока мальчик добросовестно трудился, лежа на ней. Точно грязью намазаны — она, бывало, все грозилась поплевать и стереть их. — Отец говорит, что речные земли нуждаются в твердой руке.

Жаль в таком случае, что им достанешься ты.

— К тому же тебе предстоит жениться, — произнесла она вслух с улыбкой.

Изнуренное лицо молодого рыцаря помрачнело.

— На девице Фрей, и не по моему выбору. Вернее, даже не на девице — на вдове. С материнской стороны она Дарри. Отец говорит, что крестьяне благодаря этому будут больше меня любить, но ведь они все перебиты, крестьяне. — Он сделал движение, чтобы взять ее за руку. — Это жестоко, Серсея. Ваше величество знает мою любовь…

— К дому Ланнистеров, — договорила она за него. — Никто в ней не сомневается, Лансель. Пусть жена подарит тебе крепких сыновей. — Однако будет лучше, если свадьбу устроит не ее лорд-дедушка. — Я знаю, ты свершишь много славных дел в Дарри.

Лансель с несчастным видом кивнул.

— Когда все думали, что я при смерти, отец привел ко мне верховного септона. — Глаза ее кузена влажно блестели — глаза ребенка на лице старика. — Это святой человек. Он сказал, что Матерь помиловала меня, дабы я мог искупить свои грехи.

Любопытно, как он намерен искупать ее грехи. Она совершила ошибку, посвятив его в рыцари, и еще больше ошиблась, когда легла с ним в постель. Лансель — слабый тростник, и его новообретенная святость ей совсем не по вкусу. Он был куда забавнее, когда строил из себя Джейме. Что этот плакса наговорил верховному септону? И что он расскажет маленькой Фрей, оказавшись с ней в темноте под одним одеялом? Если он исповедался, что спал с ней, это еще полбеды. Мужчины любят прилгнуть о своих победах — можно приписать это похвальбе юнца, сраженного ее красотой. Но если он вздумает болтать о Роберте и чаше с крепким вином…

— Грех лучше всего искупается молитвой, — сказала она. — Тихой молитвой. — И, оставив Ланселя, выступила на битву с Тиреллами.

Маргери поцеловала ее как сестру — Серсея нашла это бесцеремонным, но не делать же ей выговор здесь и сейчас. Леди Алерия и кузины ограничились почтительным лобызанием пальцев. Беременная на сносях леди Грейсфорд попросила разрешения назвать дитя Тайвином, если будет мальчик, или Ланной, если будет девочка. Еще одна, едва не застонала Серсея. Скоро вокруг разведется полным-полно Тайвинов. Вслух она дала милостивое согласие, изобразив на лице восторг.

А вот леди Мерривезер порадовала ее по-настоящему.

— Ваше величество, — сказала она со страстными мирийскими придыханиями, — я отправила письма своим друзьям за море с просьбой схватить Беса, как только он покажет свою безобразную личину в Вольных Городах.

— А друзей у вас, полагаю, немало?

— Да, в Мире. И в Лиссе тоже, и в Тироше. Все люди влиятельные.

Серсея в этом не сомневалась. Уж очень она хороша, мирийка: длинноногая, полногрудая, гладкая оливковая кожа, чувственные губы, огромные темные глаза, а густые черные волосы всегда выглядят так, будто она только что встала с постели. Она источает аромат греха, как редкостный заморский цветок.

— Мы с лордом Мерривезером всей душой желаем послужить вашему величеству и юному королю, — промурлыкала мирийка, обещая взглядом не менее, чем леди Грейсфорд своим чревом.

У нее честолюбивые замыслы, а ее лорд горделив, но беден.

— Мы еще вернемся к этому разговору, миледи. Таэна, не так ли? Вы очень добры. Я чувствую, мы с вами станем близкими подругами.

Тут на Серсею обрушился лорд Хайгардена.

Мейс Тирелл старше ее всего лет на десять, но она всегда думала о нем как о ровеснике своего отца. Ростом он ниже покойного лорда Тайвина, но во всем прочем крупнее — грудь колесом, живот выпирает еще пуще. Волосы каштановые, но в бороде уже сквозит проседь. К мясистому лицу то и дело приливает кровь.

— Лорд Тайвин был великим мужем, какие редко являются в этот мир, — провозгласил он, чмокнув ее в обе щеки. — Боюсь, мы больше не увидим его подобия.

Оно перед тобой, дурень. Ты говоришь с его дочерью. Но без поддержки Хайгардена Томмен на троне не усидит, поэтому в ответ Серсея произнесла:

— Нам будет очень недоставать его.

Тирелл положил руку ей на плечо.

— Никто из живых не достоин носить доспехи лорда Тайвина, это так. Но королевство не может жить без правителя. Если я могу чем-то послужить государству в этот горестный час, вашему величеству стоит только сказать.

Если набиваешься в десницы, милорд, имей мужество заявить об этом прямо. Серсея улыбнулась — пусть толкует это как хочет.

— Милорд, конечно же, нужен Простору?

— Мой сын Уиллас — способный парень. — Мейс явно отказывался понимать ее весьма прозрачный намек. — Нога у него покалечена, зато ума не занимать. А Гарлан скоро возьмет Брайуотер, и если я буду нужен где-то в другом месте, Простор окажется в двух парах надежных рук. Государство прежде всего, как говаривал наш лорд Тайвин. И я счастлив поведать вашему величеству, что на этот счет у меня есть хорошая новость. Мой дядя Гарт согласен стать мастером над монетой, как было желательно вашему лорду-отцу. Он уже едет в Старомест, чтобы сесть на корабль. С ним его сыновья — лорд Тайвин хотел и им приискать какие-то должности, возможно, в городской страже.

От застывшей на лице улыбки у Серсеи заныли зубы. Гарта Тучного — в малый совет, двум его бастардам — золотые плащи… уж не думают ли Тиреллы, что я им все королевство поднесу на золотом блюде? Просто дух захватывает от такой наглости.

— Гарт был сенешалем у моего отца, а затем у меня, — продолжал Мейс, — и отменно послужил нам обоим. У Мизинца был нюх на золото, не отрицаю, но Гарт…

— Милорд, — прервала Серсея, — боюсь, здесь вышло недоразумение. Я просила лорда Джайлса Росби быть нашим новым мастером над монетой, и он оказал мне честь, дав согласие.

— Росби? Этот чахоточный? — уставился на нее Мейс. — Но как же быть с Гартом, ваше величество? Он уже выехал в Старомест.

— Пошлите ворона к лорду Хайтауэру и попросите его задержать вашего дядю. К чему понапрасну подвергать Гарта опасностям плавания по осеннему морю, — с любезной улыбкой предложила Серсея.

Толстая шея Тирелла побагровела.

— Но ваш лорд-отец заверил меня… — начал он, брызгая слюной.

Матушка лорда живо просунула руку ему под локоть.

— Похоже, лорд Тайвин не поделился своими планами с королевой-регентшей. Не знаю уж почему, однако наседать на ее величество не годится. Королева совершенно права: ты должен написать лорду Лейтону, пока еще Гарт не сел на корабль. От морской болезни его стало бы пучить еще сильнее. — Леди Оленна осклабилась в беззубой улыбке. — С лордом Джайлсом в зале совета будет лучше пахнуть, хотя меня кашель способен привести в исступление. Мы все обожаем милого старого дядю Гарта, но ветры он горазд пускать, что верно, то верно. Уж очень я не люблю, когда дурно пахнет. — Старушка сморщила свое морщинистое личико еще больше. — Здесь, в святой септе, тоже попахивает, вы не находите?

— Нет, — холодно процедила Серсея. — Как вы сказали — попахивает?

— Скажу больше: воняет.

— Вероятно, вам недостает ваших осенних роз. Мы слишком долго удерживали вас здесь. — Надо как можно скорее избавить двор от леди Оленны. Лорд Тирелл, несомненно, отрядит немалое число рыцарей, чтобы сопроводить свою родительницу домой, и чем меньше тирелловских мечей останется в городе, тем крепче будет спать королева.

— Признаюсь, что в самом деле тоскую по ароматам Хайгардена, — отвечала старушка, — но разве я могу уехать, пока мою милую Маргери не поженят с вашим славным маленьким Томменом?

— Я не с меньшим нетерпением жду этого дня, — вставил Тирелл. — Мы с лордом Тайвином собирались уже назначить его. Быть может, мы теперь обсудим это с вашим величеством?

— Позже.

— Что ж, пока довольно и этого, — легонько фыркнула леди Оленна. — Пойдем, Мейс, оставим ее величество наедине с ее… горем.

Я еще и тебя похороню, старушонка, мысленно пообещала Серсея, глядя, как она семенит между двумя здоровенными телохранителями семифутового роста, которых прозвала Правым и Левым. Поглядим, какой ты станешь, когда упокоишься. Эта женщина вдвое умнее своего лорда-сына, можно не сомневаться.

Вызволив сына от Маргери и ее кузин, Серсея двинулась к выходу. Дождь наконец перестал, в осеннем воздухе пахло свежестью. Томмен снял корону, но мать велела ему:

— Надень обратно.

— У меня от нее шея болит, — пожаловался мальчик, однако надел. — А я скоро женюсь? Маргери говорит, мы уедем в Хайгарден, как только поженимся.

— В Хайгарден ты не поедешь, однако до замка можешь доехать верхом. — Серсея поманила к себе сира Меррина Транта. — Коня его величеству — и пригласите лорда Джайлса сесть в носилки вместе со мной. — События развивались быстрей, чем она предвидела, и времени не приходилось терять.

Томмен был счастлив сесть на коня, а лорд Джайлс, разумеется, согласился — но когда она предложила ему занять пост мастера над монетой, он раскашлялся так, что она испугалась, как бы он не помер прямо в носилках. Но по милости Матери Небесной лорд оправился настолько, что смог выразить свое согласие и стал выкашливать имена тех, кого бы желал заменить, — назначенных Мизинцем таможенников, факторов и даже одного хранителя ключей.

— Называйте любую корову, лишь бы молока было вдосталь. И если спросят, говорите, что я ввела вас в совет вчера.

— Вчера… — Лорд скрючился в новом припадке кашля. — Да, конечно. — Он откашливался в платок из красного шелка, явно желая скрыть кровь. Серсея сделала вид, будто не замечает этого.

Когда он умрет, она найдет ему замену. Возможно, отзовет обратно Мизинца. Вряд ли Петир Бейлиш после смерти Лизы Аррен останется лордом-протектором Долины надолго. Лорды Долины уже начинают волноваться, если верить словам Пицеля. Как только у лорда Петира отнимут этого несчастного мальчугана, он сразу приползет назад.

— Ваше величество… — Лорд Джайлс утер рот. — Могу я узнать… кто будет… королевским десницей?

— Мой дядя, — рассеянно отвечала Серсея. Впереди, к ее счастью, уже показались ворота Красного Замка. Передав Томмена на попечение его оруженосцев, она удалилась в свои покои.

Не успела она скинуть туфли, робко вошедшая Джаселина доложила, что Квиберн нижайше просит принять его.

— Пусть войдет, — сказала королева. Правителям отдых неведом.

У Квиберна, уже немолодого годами, в волосах все еще оставалось больше пепла, чем снега, а смешливые морщинки вокруг рта делали его похожим на доброго дедушку. Небогатого дедушку — воротник длинной хламиды обтрепан, один рукав оторван и неумело пришит.

— Прошу прощения за мой вид, ваше величество. Я был в темницах, расследовал побег Беса, как вы изволили приказать.

— И что же ты обнаружил?

— В ту ночь, когда лорд Варис и ваш брат исчезли, пропал еще один человек.

— Да, знаю. Тюремщик. И что же?

— Его звали Рюген, и он ведал каменными мешками. По описанию главного надзирателя, он был грузен, небрит и груб на язык. Он служил в тюрьме со времен старого короля, Эйериса. Приходил и уходил, когда вздумается. Последние годы каменные мешки не часто бывали заняты. Другие ключари, кажется, боялись его, но толком о нем никто ничего не знает. Ни друзей, ни родственников он не имел, не пил, не посещал публичных домов. Спал в сырой каморке на заплесневелой соломе. Судно выносил очень редко.

— Все это мне известно. — Джейме побывал в жилище Рюгена, а золотые плащи сира Аддама осмотрели его еще раз.

— Точно так — но известно ли вашему величеству, что под этим зловонным судном имелся расшатанный камень, а под ним углубление? Тайник, в каком человек обычно хранит свои ценности?

— Ценности? Золото, ты хочешь сказать? — Она с самого начала подозревала, что Тирион как-то подкупил этого тюремщика.

— Вне всяких сомнений. Сейчас тайник, разумеется, пуст — свои неправедно нажитые сокровища Рюген забрал с собой. Но, осветив дыру факелом, я увидел, что там что-то блестит, покопался в грязи и выскреб вот это. — Квиберн разжал ладонь. — Золотой.

Верно, золотой, но какой-то странный на вид. Слишком маленький, слишком тонкий. Истерся от старости. На одной стороне профиль какого-то короля, на другой изображение раскрытой руки.

— Это не дракон, — сказала Серсея.

— Нет, — подтвердил Квиберн. — Монету отчеканили еще до Завоевания. Король на ней — Гарт Двенадцатый, а рука — печать дома Гарденеров.

Печать Хайгардена. Серсея зажала монету в кулак. Нет ли тут измены? Мейс Тирелл был одним из судей Тириона и громко требовал казни преступника. Не для отвода ли глаз? Быть может, он все это время состоял в сговоре с Бесом, замышляя убить лорда Тайвина? С уходом Ланнистера десницей почти наверняка должен стать Тирелл, однако…

— Не говори никому об этом, — приказала Серсея.

— Ваше величество может положиться на мою скромность. Любой, кто вступает в шайку наемников, должен научиться держать язык за зубами, если не хочет его потерять.

— То же самое относится и к моим слугам. — Серсея убрала монету, чтобы подумать о ней на досуге. — Что скажешь о другом нашем деле?

— Сир Григор… — Квиберн пожал плечами. — Я осмотрел его по вашему приказанию и головой ручаюсь, что Змей смазал свое копье ядом мантикора.

— Пицель иного мнения. Он сказал моему лорду-отцу, что яд мантикора убивает жертву, как только достигнет сердца.

— Так и есть. Но этот яд как-то сгустили, чтобы оттянуть смерть Горы.

— Применив какое-то другое снадобье?

— Возможно, и так, ваше величество, хотя зачастую такое вмешательство лишь делает яд менее сильным. Быть может, здесь воспользовались… не столь естественным средством. Чарами, ваше величество.

Неужели и он такой же дурак, как Пицель?

— Ты хочешь сказать, что Гора умирает от черной магии?

Квиберн пропустил насмешку мимо ушей.

— Он умирает от яда, но медленно и в невероятных мучениях. Мои попытки облегчить его страдания оказались столь же бесплодными, как усилия Пицеля. Боюсь, что мак на сира Григора уже не действует. Его оруженосец говорит, что рыцаря посещали сильные головные боли и он глушил маковое молоко, как другие — эль. Как бы там ни было, все вены в его теле сделались черными, моча загрязнена гноем, а в боку яд проел дырку величиной с мой кулак. По правде сказать, это чудо, что он еще жив.

— Григор очень велик, — хмуро произнесла королева. — И очень глуп, потому и не понимает, что пришло время умирать. — Она подставила чашу, и Сенелла подлила ей вина. — Его крики пугают Томмена, а порой будят по ночам и меня. Давно пора позвать к нему Илина Пейна.

— Быть может, перенести сира Григора в темницы, ваше величество? Там он вас не побеспокоит, и я смогу заняться им как подобает.

— Заняться? — рассмеялась она. — Пусть им займется сир Илин.

— Как вашему величеству будет угодно, но хорошо бы изучить этот яд получше. В народе говорят: хочешь убить рыцаря — пошли рыцаря, хочешь убить лучника — пошли лучника. Чтобы сразиться с черной магией… — И Квиберн умолк, улыбаясь Серсее.

Нет, он не Пицель, это ясно.

— За что Цитадель отняла у тебя цепь?

— Все архимейстеры в душе трусы. Серые овцы, как называет их Марвин. Я был не менее искусным целителем, чем Эброз, но мечтал превзойти его. В Цитадели веками вскрывают трупы, чтобы постичь суть жизни. Я желал постичь суть смерти и вскрывал живые тела. За это серые овцы осрамили меня и послали в изгнание… но я постиг природу жизни и смерти лучше всех остальных в Староместе.

— В самом деле? — Это заинтриговало Серсею. — Хорошо. Гора твой. Делай с ним что хочешь, лишь бы за пределами темниц об этом не знали. Когда он умрет, принесешь мне его голову. Отец обещал отослать ее в Дорн. Принц Доран, несомненно, предпочел бы убить Григора сам, но всех нас в этой жизни ждут разочарования.

— Слушаюсь, ваше величество, только… — Квиберн откашлялся. — Я оснащен не столь хорошо, как Пицель. Мне понадобятся кое-какие…

— Я велю лорду Джайлсу дать тебе золота, сколько потребуется. Заодно купи себе новую одежду, а то ты словно с Блошиного Конца явился. — Она посмотрела ему в глаза, прикидывая, насколько может довериться этому человеку. — Нужно ли говорить, что тебе придется худо, если хоть слово о твоих… трудах просочится за эти стены?

— Нет нужды, ваше величество, — ободряюще улыбнулся он. — Со мной ваши тайны будут в сохранности.

Когда он ушел, Серсея сама налила себе вина и подошла к окну, глядя, как ползут по двору тени. Монета… Золото Простора. Откуда у тюремщика из Королевской Гавани такое золото, если не за помощь в убийстве лорда Тайвина?

Она никак не могла представить себе отцовское лицо без этой глупой посмертной улыбки, и дурной запах, идущий от его тела, не оставлял ее. Может, и за этим стоит Тирион? Карлик на все способен. Не мог ли он сделать Пицеля своим орудием? В свое время он отправил великого мейстера в темницу — как раз в те камеры, которыми ведал Рюген. Все нити этого дела перепутаны между собой. Верховного септона тоже назначал Тирион, вспомнилось ей, а тело отца всю ночь было на его попечении.

Дядя Киван пришел точно в срок, на закате, в стеганом угольно-черном дублете, мрачном, как и он сам. Сир Киван светлокож и светловолос, как все Ланнистеры, хотя волосы у него к пятидесяти пяти годам почти все выпали. Красавцем он никогда не слыл — мешковатый, узкоплечий, квадратный подбородок, плохо прикрытый желтой бородкой, выдается вперед. Ни дать ни взять старый сторожевой пес, но верный сторож — именно то, что ей сейчас нужно.

Они скромно поужинали кровавым мясом и свеклой, запив еду красным дорнийским вином. Сир Киван говорил мало и почти не притрагивался к винной чаше. Мрачные думы ему во вред, решила Серсея. Надо задать ему работу, чтобы помочь пережить горе.

Так она и сказала ему, когда слуги убрали со стола и вышли.

— Я знаю, как полагался на тебя отец, дядя, и намерена пойти по его стопам.

— Тебе нужен десница, а Джейме отказывается.

Он говорит без обиняков — тем лучше.

— Да, Джейме… Смерть отца так меня потрясла, что я едва помню, какие слова говорила. Джейме отважен, но, откровенно говоря, глуповат. Томмену нужен человек, умудренный опытом, старше годами…

— Мейс Тирелл старше.

— Ни за что. — Серсея, раздув ноздри, откинула прядь со лба. — Уж очень они загребущие, эти Тиреллы.

— Ты поступила бы глупо, сделав Мейса своим десницей, — признал сир Киван, — но еще глупее делать его своим врагом. Я слышал, что произошло в Чертоге Лампад. Мейс оплошал, вздумав обсуждать такие дела прилюдно, но и ты совершила промах, осрамив его перед половиной двора.

— Лучше уж так, чем терпеть в совете еще одного Тирелла. — Дядин упрек привел Серсею в раздражение. — Росби вполне пригоден быть мастером над монетой. Ты видел, какие у него лошади, видел его резные носилки с шелковыми занавесками. Его лошади одеты роскошнее многих рыцарей. Такой богач должен изыскивать золото без труда. Что до десницы, то кто же лучше завершит дело отца, чем его брат, заседавший с ним вместе в совете?

— Каждому нужен кто-то, кому можно довериться. У Тайвина были я и твоя покойная мать.

— Он очень ее любил. — Серсея запрещала себе думать о мертвой шлюхе в отцовской постели. — Я знаю, теперь они вместе.

— Я молюсь об этом. — Дядя пристально посмотрел на нее и сказал: — Ты многого у меня просишь, Серсея.

— Не больше, чем мой отец.

— Я устал. — Киван взял чашу с вином и отпил глоток. — Жены я не видел уже два года, один мой сын погиб, другой собирается жениться и вступить в права лорда. Надо отстроить замок Дарри, наладить оборону его земель, распахать и засеять заново сожженные поля. Лансель нуждается в моей помощи.

— И Томмен тоже. — Серсея не думала, что придется его уговаривать. С отцом он никогда не ломался. — И королевство.

— Да, королевство. И дом Ланнистеров. — Он сделал еще глоток. — Хорошо. Я останусь и послужу его величеству…

— Вот и отлично, — начала было Серсея, но сир Киван повысил голос.

— В том случае, если ты назначишь меня не только десницей, но и регентом, а сама уедешь в Бобровый Утес.

Долю мгновения она молча смотрела на него, а затем напомнила:

— Королева-регентша — я.

— Ты была ею. Тайвин не намеревался оставлять тебя в этой роли. Он говорил мне, что хочет отправить тебя в Утес и найти тебе нового мужа.

— Он и мне говорил об этом, — в приливе гнева признала Серсея. — Но я ответила, что не желаю снова выходить замуж.

— Если ты настроена против замужества, я не стану тебя принуждать, — невозмутимо произнес дядя. — Что до отъезда, то ты теперь леди Бобрового Утеса. Твое место там, а не здесь.

«Как ты смеешь?» — хотелось завизжать ей, но она сдержалась и ответила:

— Помимо этого я остаюсь регентшей, и место мое — рядом с сыном.

— Твой отец думал иначе.

— Отца больше нет.

— К прискорбию моему и всего королевства. Открой глаза, Серсея. Страна превратилась в руины. Тайвин мог бы поправить дела, но…

— Их буду поправлять я! — И она добавила более мягко: — С твоей помощью, дядя. Если ты будешь служить мне столь же верно, как и отцу…

— Ты не твой отец. А своим полноправным наследником Тайвин всегда считал Джейме.

— Джейме дал обет! Он не умеет думать, смеется над всем на свете и говорит вслух все, что только придет ему в голову. Безмозглый красавчик, вот он кто.

— Однако десницей первым делом ты хотела выбрать его. Кто же после этого ты, Серсея?

— Говорю же тебе, я голову потеряла от горя, я не думала…

— Верно, не думала. Вот почему тебе следует вернуться в Бобровый Утес и оставить короля на попечение тех, кто думает.

— Король — мой сын! — Серсея вскочила на ноги.

— Да — и, судя по Джоффри, ты столь же негодная мать, как и правительница.

Она выплеснула остаток вина из чаши ему в лицо.

— Ваше величество, — сир Киван с достоинством поднялся из-за стола, — могу ли я удалиться? — Вино стекало у него по щекам в короткую бороду.

— По какому праву ты ставишь условия мне? Ты, простой рыцарь моего лорда-отца?

— Да, землями я не владею, но кое-какой доход у меня имеется, и золото в сундуках припрятано. Мой собственный отец никого из детей не забыл перед смертью, да и Тайвин умел награждать за хорошую службу. Я кормлю двести рыцарей и могу удвоить это число, коли будет нужда. Найдутся вольные всадники, которые встанут под мое знамя, и наемникам мне есть из чего платить. Ваше величество поступит разумно, приняв меня всерьез, — и еще разумнее, не враждуя со мной.

— Ты угрожаешь мне?

— Я даю вам совет.

— Мне следует бросить тебя в темницу.

— Нет. Тебе следует уступить мне регентство. Если же ты отказываешься, сделай меня кастеляном Бобрового Утеса, а десницей возьми Матиса Рована или Рендилла Тарли.

Оба — знаменосцы Тирелла, сообразила Серсея, на миг утратив дар речи. Подкуплен он, что ли? Взял золото Тиреллов за предательство дома Ланнистеров?

— Матис Рован человек рассудительный, и народ его любит, — как ни в чем не бывало продолжал дядя. — А Рендилл Тарли лучший солдат в королевстве. Неважный десница для мирного времени, но теперь, когда Тайвина нет, войну лучше него никто не закончит. Лорд Тирелл не обидится, если ты назначишь десницей кого-то из его знаменосцев. Тарли и Рован оба люди способные… и преданные. Кого бы ты ни выбрала, он будет твой безраздельно. Ты станешь крепче, Хайгарден слабее, а Мейс тебя еще и поблагодарит. Вот тебе мой совет, — пожал плечами Киван, — а дальше дело твое. По мне, хоть Лунатика в десницы бери. Мой брат умер, женщина, и я хочу проводить его прах домой.

Предатель, думала она. Перевертыш. Сколько же Мейс Тирелл тебе заплатил?

— Ты бросаешь своего короля, когда он нуждается в тебе больше всего. Бросаешь Томмена.

— У Томмена есть его мать. — Зеленые глаза Кивана смотрели на нее, не мигая. Последняя капля вина, повиснув на его подбородке, скатилась вниз. Он помолчал и добавил тихо: — И отец тоже, я полагаю.

Джейме

Сир Джейме Ланнистер, весь в белом, стоял у погребального отцовского ложа, сомкнув пальцы на рукояти золотого меча.

Великая Септа Бейелора в сумерках вызывала странное чувство. Последний свет дня проникал в высокие окна, одевая красным заревом величественные изваяния Семерых. Вокруг алтарей мигали ароматические свечи, но тени уже собирались в приделах и слались по мраморному полу. Последние молящиеся покидали храм, и эхо песнопений затихало под сводами.

Рядом с Джейме остались только Бейлон Сванн и Лорас Тирелл.

— Никто не может нести бдение семь дней и семь ночей, — сказал сир Бейлон. — Когда вы спали в последний раз, милорд?

— Когда мой лорд-отец был еще жив.

— Позвольте мне заменить вас нынешней ночью, — попросил сир Лорас.

— Это не ваш отец. — И убил его не ты. Это я сделал. Стрелу из арбалета в него пустил Тирион, но Тириона из тюрьмы выпустил я. — Оставьте меня.

— Как прикажете, — сказал Сванн. Лорас, похоже, собрался спорить, но сир Бейлон взял его под руку и увел. Джейме слышал, как удаляются их шаги. Теперь он снова остался наедине со своим лордом-отцом, среди свечей, кристаллов и тошнотворно-сладкого запаха смерти. Спина ныла под тяжестью доспехов, ног он почти не чувствовал. Он переступил на месте, чтобы немного размять их, и сжал рукоять еще крепче. Мечом он владеть не способен, но по крайней мере может держать его. Отсутствующую руку дергало болью. Не смешно ли? Эту утраченную руку он чувствует больше, чем все остальное, оставшееся при нем.

Моя десница тоскует по мечу. Надо скорее убить кого-то. Вариса для начала, но попробуй найди камень, под которым он прячется.

— Я велел евнуху проводить его на корабль, а не в твою опочивальню, — сказал Джейме покойнику. — Его руки не меньше запятнаны кровью, чем… чем у Тириона. — «Чем у меня», — хотел сказать он, но слова застряли у него в горле. Варис, как бы велика ни была его вина, исполнял его, Джейме, приказание.

Решив наконец, что не даст умереть младшему брату, он ждал евнуха в его комнатах. Чтобы скоротать время, он точил одной рукой свой кинжал, находя странное успокоение в скрежете стали о камень. Заслышав шаги, Джейме стал у двери. Вошел Варис, благоухая пудрой и лавандой. Джейме подставил ему ногу, повалил, надавил коленом на грудь и приставил кинжал к мягкому белому горлу.

«Вот не думал встретить вас здесь, лорд Варис».

«Сир Джейме… Вы меня напугали».

«Я того и хотел. — Он слегка повернул клинок, и по нему заструилась кровь. — Думаю, вы могли бы помочь мне освободить брата, пока сир Илин не отрубил ему голову. Голова, конечно, не из красивых, но другой-то у него нет».

«Хорошо… как хотите… уберите нож… осторожней только, прошу вас… — Евнух потрогал шею и уставился на окровавленные пальцы. — Не выношу вида собственной крови».

«Зрелище станет еще невыносимее, если откажетесь мне помочь».

Варис с усилием сел. «Ваш брат… если Бес исчезнет из темницы ни с того ни с сего, в-возникнут вопросы. Я оп-пасаюсь за свою жизнь…»

«Твоя жизнь в моих руках. Мне наплевать на кучу секретов, которые ты знаешь. Если мой брат умрет, ты переживешь его ненадолго, ручаюсь тебе».

«Ох. — Евнух слизнул кровь с пальцев. — Вы просите меня сделать ужасное — освободить Беса, который убил нашего любимого короля… или вы верите, что он невиновен?»

«Виновен он или нет, — как дурак, сказал Джейме, — Ланнистеры всегда платят свои долги».

С тех пор он не сомкнул глаз. Он все время видел перед собой лицо брата с обезображенным носом, видел, как тот ухмыляется при пляшущем свете факела. «Бедный ты, глупый калека. Серсея — лживая шлюха, она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать. А я именно то чудовище, которым меня все считают. Да, это я убил твоего мерзкого сына».

Он не сказал, однако, что намерен убить отца. Если бы он сказал, я остановил бы его. Я пролил бы родную кровь, а не он.

Где же скрывается Варис? У мастера над шептунами, конечно, достало ума не возвращаться в свои покои, и при обыске Красного Замка его нигде не нашли. Возможно, он сел на корабль вместе с Тирионом, боясь неизбежных вопросов. Если так, то они давно уже вышли в море и распивают в каюте борское золотое.

А может статься, братец убил заодно и Вариса, оставив труп гнить где-нибудь в подземелье. Там внизу можно годами искать, прежде чем обнаружатся его кости. Джейме спустился туда с дюжиной гвардейцев, взяв факелы, фонари и веревки. Много часов они шарили в извилистых коридорах с потайными дверями, скрытыми лестницами колодцами, уходящими в кромешную тьму. Редко Джейме чувствовал свое увечье так сильно. Две свои руки человек принимает как должное — когда надо лазать по лестницам, скажем. Даже ползать однорукому трудно — не зря ведь говорится «на четвереньках». Другие, карабкаясь по перекладинам, держали факел в свободной руке, а вот он не мог.

И все понапрасну. Ничего, кроме тьмы, пыли и крыс. И драконов. Он вспомнил, как тлели угли в пасти железного чудища. Жаровня обогревала помещение на дне шахты, где сходилось с полдюжины туннелей. На полу Джейме увидел трехглавого дракона дома Таргариенов, выложенного черной и красной плиткой. «Я тебя знаю, Цареубийца, — будто бы говорил он. — Давно жду, когда ты придешь ко мне». Джейме узнал этот голос, эти стальные ноты — так говорил Рейегар, Принц Драконьего Камня.

Когда он прощался с Рейегаром во дворе Красного Замка, дул сильный ветер. Принц облачился в полночно-черные доспехи с трехглавым драконом, выложенным рубинами на груди.

«Ваше высочество, — умолял его Джейме, — пусть с королем на этот раз останется Дарри или сир Барристан. Их плащи столь же белы, как и мой».

«Твоего отца мой августейший родитель боится больше, нежели нашего кузена Роберта, — отвечал принц. — И по этой причине держит тебя при себе. Я не посмею лишить его этой подпорки в решающий час».

Джейме охватил гнев.

«Я не подпорка. Я рыцарь Королевской Гвардии».

«В таком случае охраняй короля, — рявкнул сир Джон Дарри. — Надев этот плащ, ты дал обет послушания».

Рейегар положил руку на плечо Джейме.

«После битвы я намерен созвать совет. Произойдут перемены. Я давно уже собирался… впрочем, что толку забегать вперед. Поговорим, когда я вернусь».

Это были последние слова, которые он услышал от Рейегара Таргариена. Одна рать ждала за воротами, другая уже выступила на Трезубец. Принц сел на коня, надел черный высокий шлем и отправился навстречу своей судьбе.

Вышло так, что он сказал чистую правду. После битвы действительно произошли перемены.

— Эйерис думал, что с ним ничего не случится, если я буду у него под рукой, — сказал Джейме покойнику. — Забавно, правда? — Лорд Тайвин, видимо, разделял его мнение — улыбка у него на лице сделалась еще шире. Похоже, ему нравится быть мертвым.

Джейме, как ни странно, не ощущал горя. Где слезы? Где ярость? В последней он недостатка никогда не испытывал.

— Ты сам говорил мне, отец, что слезы у мужчины — признак слабости. Поэтому не жди, что я стану плакать по тебе.

Утром перед помостом прошла тысяча лордов и леди, днем — несколько тысяч простолюдинов. Они шли в трауре, с печальными лицами, но Джейме подозревал, что втайне многие радуются падению великого мужа. Даже на западе лорд Тайвин пользовался скорее уважением, чем любовью, а в Королевской Гавани ему до сих не забыли разграбление города.

Великий мейстер Пицель, судя по всему, скорбел больше всех.

«Я служил при шести королях, — сказал он Джейме после второй службы, озабоченно принюхиваясь к запаху разложения, — но сейчас передо мною лежит самый великий из всех известных мне людей. Лорд Тайвин не носил короны, но был королем по сути своей».

Без бороды Пицель казался не столько старым, сколько ветхим. Тирион, побрив его, поступил крайне жестоко. Кто-кто, а Джейме знал, что значит потерять часть себя — ту часть, которая и делала тебя тобой. Борода Пицеля, белоснежная и мягкая, будто шерсть ягненка, доходила почти до пояса. Великий мейстер любил поглаживать ее, рассуждая о важных материях. Она придавала ему облик мудреца и скрывала разные неприглядные вещи: отвисшую кожу на подбородке, капризный маленький рот, недостающие зубы, бородавки, морщины, старческие пятна. Сейчас Пицель пытался отрастить ее заново, но это плохо удавалось ему. Из морщинистых щек и слабого подбородка торчали редкие волоски, не прячущие пятнистой розовой кожи.

«На своем веку я повидал много страшного, сир Джейме, — сказал старец. — Войны, битвы, ужаснейшие убийства. В Староместе, когда я был мальчиком, серая чума выкосила половину города и три четверти Цитадели. Лорд Хайтауэр сжег все стоявшие в порту корабли, запер ворота и приказал страже убивать всех, кто попытается убежать, будь то мужчина, женщина или младенец у матери на руках. Но как только чуме пришел конец, убили его самого. В тот день, когда он сызнова открыл порт, его стащили с коня и перерезали ему горло, а с ним погиб и его маленький сын. Городские невежды до сих пор плюются при упоминании его имени, однако Квентон Хайтауэр поступил как должно. Такого же рода человеком был ваш отец. Он всегда поступал как должно».

«Не потому ли он кажется таким довольным собой?»

Дух, идущий от тела, вышибал из глаз Пицеля слезы.

«Когда плоть усыхает, мышцы натягиваются и приподнимают уголки губ. Это не улыбка, а лишь следствие… усыхания. — Пицель смигнул слезы. — Прошу извинить меня, я очень устал». Опираясь на трость, он побрел прочь из септы. Скоро и этот умрет. Неудивительно, что Серсея называет его никчемным. Впрочем, сестрица половину придворных считает либо никчемными, либо изменниками: Пицеля, Королевскую Гвардию, Тиреллов, самого Джейме… даже сира Илина Пейна, безмолвного рыцаря и королевского палача. За темницы в качестве Королевского Правосудия отвечал именно Пейн. Лишившись в свое время языка, он передоверил их своим подчиненным, но Серсея все равно винила его за побег Тириона. «Он ни при чем, это все я», — едва не сказал ей Джейме. Вместо этого он пообещал вытрясти все, что можно, из главного надзирателя, скрюченного старика по имени Реннифер Лонгуотерс.

«Я гляжу, вы дивитесь, что это за имя такое? — проскрипел старикан. — Стародавнее оно у меня. Не люблю бахвалиться, но во мне течет королевская кровь. Я происхожу от принцессы. Отец рассказал мне эту историю, когда я еще мальцом был. — С тех пор прошло порядочно времени, судя по пятнам на лысине старика и белой щетине на подбородке. — Она была самой прекрасной из всех, заключенных в Девичьем Склепе. Лорд Окенфист, верховный адмирал, любил ее без памяти, хотя и женился на другой. Их незаконнорожденного сына она назвала Уотерс, или «водный», в честь отца. С возрастом он стал славным рыцарем, а сын его, тоже славный рыцарь, поставил «Лонг» перед Уотерс» в знак того, что сам он родился в законном браке. Так что во мне тоже есть частица дракона».

«Угу. Я чуть не спутал тебя с Эйегоном Завоевателем, — ответил на это Джейме. Уотерсами называли всех бастардов на Черноводном заливе, и предком старого тюремщика был скорее всего какой-нибудь незначительный рыцарь. — Меня, однако, занимает дело менее древнее, чем твоя родословная».

«Сбежавший узник», — кивнул Лонгуотерс.

«И пропавший тюремщик».

«Да, Рюген. Занимался третьим ярусом, каменными мешками».

«Расскажи мне о нем». Что за дурацкий фарс. Джейме хорошо знал, кто такой Рюген, хотя Лонгуотерс мог и не знать.

«Грязный, вечно небритый, сквернослов. Я, признаться, его недолюбливал. Когда я пришел, двенадцать лет тому, Рюген здесь уже был. На должность его назначал король Эйерис. В тюрьме он почитай что не появлялся. Я упоминал об этом в моих донесениях, милорд. Слово чести, слово отпрыска королевской крови».

Если не перестанешь долдонить про свою кровь, я пущу ее тебе, подумал Джейме.

«Кто читал твои донесения?»

«Одни шли мастеру над монетой, другие мастеру над шептунами. Но сперва все они подавались смотрителю тюрьмы и Королевскому Правосудию. Так у нас в темницах заведено. Правда, когда в нем нужда появлялась, Рюген всегда был на месте. Каменные мешки редко бывают заняты. Пока к нам не прислали брата вашей милости, там погостил немного великий мейстер, а до него изменник лорд Старк. Были еще трое, простого звания, но их лорд Старк отдал в Ночной Дозор. Я не считал разумным их отпускать, но что делать, раз бумага составлена надлежащим образом. Об этом я тоже упомянул в донесении, могу вас заверить».

«Расскажи теперь о двух надзирателях, которых нашли спящими».

«Какие они надзиратели, — фыркнул старик, — ключари просто. Корона выплачивает жалованье двадцати ключарям, милорд, но при мне здесь никогда не было больше дюжины. Надзирателей полагается иметь шестерых, по два на каждый ярус, а у нас только трое».

«Считая тебя?»

«Я главный надзиратель, милорд, — снова фыркнул Лонгуотерс. — Начальник над ними. Моя обязанность — вести счета. Если милорд пожелает заглянуть в мои книги, то увидит, что цифры все правильные. — Лонгуотерс сверился с раскрытым перед ним пухлым томом. — Сейчас у нас четверо заключенных наверху да один на втором ярусе, да еще брат вашей милости. Он, правда, сбежал, — нахмурился старый тюремщик. — Надо его вычеркнуть». И стал оттачивать перо, чтобы исполнить свое намерение.

Шестеро узников, кисло подумал Джейме, а платим мы двадцати ключарям, шести надзирателям, главному надзирателю, смотрителю и Королевскому Правосудию.

«Мне надо допросить этих двух ключарей».

Реннифер Лонгуотерс заострил перо и посмотрел на Джейме с сомнением.

«Допросить, милорд?»

«Ты не расслышал, что я сказал?»

«Нет, милорд, конечно, расслышал, но… не мне указывать милорду, кого допрашивать, а кого нет… только, не обессудьте за дерзость, вряд ли они станут отвечать вашей милости. Они мертвы, милорд».

«Мертвы? Кто приказал умертвить их?»

«Я думал, что вы, милорд… а может, король. Я не спрашивал. Задавать вопросы королевским гвардейцам — не мое дело».

Джейме воспринял это как соль на рану. Серсея использовала для грязной работы его людей — их и своих ненаглядных Кеттлблэков.

«Дураки безмозглые, — накинулся он чуть позже на Бороса Блаунта и Осмунда Кеттлблэка в подземелье, пропахшем кровью и смертью. — Что вы такое творите?»

«То, что нам приказывают, милорд, — сказал сир Борос, ниже Джейме, но более крепко сбитый. — Так распорядилась ее величество, ваша сестра».

Сир Осмунд просунул большие пальцы за пояс.

«Пусть уснут вечным сном, сказала она, и мы с братьями позаботились об этом».

Хорошо позаботились. Один тюремщик упал лицом вниз на стол, будто хмельной гость на пиру, но под головой у него растекалась не винная, а кровавая лужа. Второй успел вскочить со скамьи и достать кинжал, но чей-то меч рубанул его по ребрам. Его постигла более долгая смерть. Джейме сказал Варису, что при побеге никто не пострадает… но забыл сказать то же самое брату с сестрой.

«Вы поступили дурно, сир».

«Кому нужна эта шваль, — пожал плечами сир Осмунд. — Бьюсь об заклад, они были замешаны — как и тот, что пропал».

Нет, мог бы ответить Джейме. Варис подмешал им в вино сонного зелья.

«Если так, мы имели возможность выжать из них правду. (Она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать…) Будь я подозрителен по натуре, я бы задумался, почему вы так спешили убрать концы в воду, пока этих двоих никто не успел допросить. Быть может, вы заткнули им рот, чтобы скрыть собственное участие в побеге?»

«Мы? — поперхнулся Кеттлблэк. — Мы всего лишь исполнили приказ королевы. Клянусь в этом как ваш брат по Гвардии».

Джейме, сжав в кулак утраченные пальцы, сказал:

«Вызовите сюда Осни, Осфрида и уберите грязь, которую развели. Когда моя дражайшая сестра снова прикажет вам кого-то убить, обратитесь ко мне, но без крайней надобности не попадайтесь мне на глаза, сир».

Эти слова звучали у него в голове и теперь, среди теней и шорохов септы. Окна почернели, и он видел в них далекие звезды. Солнце зашло окончательно. Запах смерти крепчал, несмотря на ароматические свечи. Это напоминало Джейме перевал под Золотым Зубом, где он одержал блистательную победу в первые дни войны. Утром после битвы воронье слетелось клевать и побежденных, и победителей. Рейегар Таргариен на Трезубце тоже послужил пищей для ворон. Много ли стоит корона, если принцем лакомится ворона?

Ему казалось, что они и теперь кружат над семью башнями и куполом Септы Бейелора — бьют черными крыльями, стараются попасть внутрь. Все стервятники Семи Королевств должны поклониться тебе, отец. Ты накормил их досыта, от Кастамере до Черноводной. Эта мысль, как видно, пришлась лорду Тайвину по вкусу, ибо он заулыбался еще пуще прежнего. Проклятие. Ухмыляется, как жених перед брачной ночью.

Глядя на это, Джейме рассмеялся помимо воли.

Смех прокатился по всему храму, как будто мертвые, погребенные в стенах, тоже смеялись. Почему бы и нет? Это смешнее всякого скоморошьего представления — я, соучастник в убийстве отца, несу бдение у его тела, я рассылаю людей на розыски брата, которого сам же освобождал. Джейме особо наказывал сиру Аддаму Марбранду поискать на Шелковой улице. «Загляните под все кровати — вы знаете, как мой брат любил посещать притоны разврата». Надо думать, у девок под юбками золотые плащи буду искать старательнее, чем под кроватями. Любопытно знать, сколько бастардов народится после такого обыска.

Его мысли неожиданно обратились к Бриенне Тарт. Упрямая, глупая страхолюдина. Где-то она сейчас? Дай ей силы, Отец. К кому обращена эта молитва — к богу, чье золоченое изваяние мерцает в огнях свечей, или к мертвому на помосте? Впрочем, какая разница. Они все равно не послушают, ни тот, ни другой. Богом Джейме с тех пор, как он дорос до настоящего меча, всегда был Воин. Мужчина может быть отцом, сыном, мужем — любой, только не золотоволосый Джейме Ланнистер с золотым мечом. Он был воином и никем другим быть не желал.

Надо было сказать Серсее правду, признаться, что это я выпустил из тюрьмы нашего младшего братца. Тирион полной мерой отплатил мне за правду. «Я убил твоего мерзкого сына, а теперь и отца убью». Джейме слышал, как смеется во мраке Бес. Он повернул голову — но нет, это его собственный смех вернулся к нему. Джейме смежил глаза и тут же снова раскрыл их. Спать нельзя. Еще, чего доброго, сон привидится. Ох, как издевался над ним Тирион… лживая шлюха… спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком…

В полночь заскрипели Отцовы Двери, и вошли септоны — много, несколько сотен. Одни, Праведные, в серебряных одеждах и кристальных тиарах, другие, смиренные иноки, с кристаллами на шее и в белых рясах, подпоясанных семью шнурами, каждый разного цвета. Через Материнские Двери с тихим пением, по семеро в ряд, входили белые септы. Молчаливые Сестры, служительницы смерти, вереницей спускались по Ступеням Неведомого. На их закрытых платками лицах виднелись только глаза. Явились также нищие братья в бурых, песочных, а то и вовсе не крашеных домотканых хламидах, с вервием вместо пояса. У них на шее висели либо железные молотки Кузнеца, либо чаши для подаяния.

Святые люди, не обращая на Джейме никакого внимания, обходили септу по кругу и молились перед каждым алтарем, воздавая почести всем семи воплощениям божества. Каждому из Семерых приносили дары, каждому пели гимн. Под стройное пение Джейме закрыл глаза, но его шатнуло, и он снова раскрыл их. Он устал больше, чем ему представлялось.

С его последнего бдения прошли годы. Тогда ему было всего-то пятнадцать лет. Он совершал обряд без доспехов, в одном только белом хитоне. Септа, где он провел ночь, втрое уступала величиной любому из семи приделов Великой Септы. Джейме водрузил свой меч на колени Воина, сложил доспехи к его ногам и опустился на неровный каменный пол. К утру он стер колени до крови. «Все рыцари проливают кровь, Джейме, — сказал ему, заметив это, сир Эртур Дейн. — Кровь — знак нашего посвящения». Своим мечом, Рассветом, он ударил юношу по плечу. Бледный клинок был таким острым, что даже плашмя прорвал хитон, и на плече тоже проступила кровь, но Джейме ничего не почувствовал. Он преклонил колени мальчиком, а встал рыцарем. Не Цареубийцей — Молодым Львом.

Но это было давно. Того мальчика больше нет на свете.

Он не заметил, как закончилась служба — возможно, он все-таки уснул стоя. Священнослужители вышли, и септу вновь наполнила тишина. Свечи пылали, как звезды, и пахло смертью. Джейме перехватил рукоять золотого меча. Зря он, пожалуй, не уступил свой пост сиру Лорасу. Серсея сильно разгневалась бы, узнав о такой замене. Рыцарь Цветов еще наполовину мальчишка, заносчивый и тщеславный, но есть в нем задатки славного воина. Он способен свершить дела, достойные Белой Книги.

Белая Книга, раскрытая на столе, с немым укором ждет, когда завершится бдение. Лучше изрубить ее на куски, чем вписывать в нее лживые строки. Но если он не солжет, что может он написать, кроме правды?

Перед ним появилась женщина.

Снова дождь пошел, подумал он, видя, как промок ее плащ. Вода, стекая с него, собиралась в лужицу под ногами. Как она попала сюда? Шагов он не слышал. Плащ плохо выкрашен и обтрепался внизу — такой могла бы носить прислужница из таверны. Лицо пряталось под капюшоном, но в зеленых озерах глаз отражались свечи, и Джейме узнал ее.

— Серсея, — произнес он медленно, точно пробуждаясь от сна. — Который час?

— Час волка. — Она откинула капюшон, скорчила рожицу. — Волка-утопленника скорее всего. Помнишь, как я пришла к тебе вот так в первый раз? — Она одарила его лучистой улыбкой. — В какую-то захудалую гостиницу в Ласкином переулке. Я оделась служанкой, чтобы обмануть отцовскую стражу.

— Помню. Это был Угревой переулок. — Джейме знал, что она пришла неспроста. — Зачем ты здесь в такой час? Чего тебе надо? — «Надо-адо-адо-адо», затихая, покатилось по септе. На миг он позволил себе надеяться, что она просто ищет утешения в его объятиях.

— Тише. — Ее голос звучал странно, почти испуганно. — Киван мне отказал, Джейме. Не пожелал быть десницей. Он дал понять, что знает о нас с тобой.

— Отказал? — удивился Джейме. — Но откуда он может знать? Он, конечно, читал письмо Станниса, но это не…

— Об этом знал Тирион, — напомнила Серсея. — Неизвестно, что и кому наболтал злобный карлик. Дядя Киван — еще полбеды, а вот верховный септон… Тирион назначил его, когда толстяка убили. Вдруг и он знает? — Она подступила ближе. — Десницей Томмена должен стать ты. Мейсу Тиреллу я не верю. Что, если он сговорился с Тирионом и приложил руку к смерти отца? Возможно, Бес сейчас едет в Хайгарден…

— Нет. Не едет.

— Будь моим десницей, — взмолилась она, — и мы станем править вместе, как король с королевой.

— Ты была королевой Роберта, а моей быть не захотела.

— Я не осмелилась. Но наш сын…

— Томмен не мой сын, и Джоффри им не был. Их ты тоже сделала детьми Роберта.

— Ты клялся, что будешь любить меня вечно. Что это за любовь, если тебя приходится умолять?

Джейме чувствовал запах ее страха даже сквозь гнилостный дух разложения. Обнять бы ее, расцеловать, зарыться лицом в ее золотые кудри, сказать, что не даст ее никому в обиду… только не здесь, не в присутствии богов и отца.

— Нет, — сказал он. — Я не могу. Я не сделаю этого.

— Ты нужен мне. Я беспомощна без своей второй половины. — Дождь стучал по окнам над ними. — Ты — это я, а я — это ты. Мне необходимо, чтобы ты был со мной. Во мне. Прошу тебя, Джейме. Прошу.

Джейме взглянул на лорда Тайвина — не восстал ли тот с помоста в праведном гневе? Но нет, отец лежал все так же, холодный и недвижимый.

— Я создан для ратного поля, не для совета. А теперь от меня и в поле никакой пользы.

Серсея вытерла слезы бурым потрепанным рукавом.

— Хорошо. Раз ты создан для ратного поля, я его тебе предоставлю. — Она сердито надвинула капюшон. — Дура я была, что пришла сюда. Дура была, что тебя любила. — Ее шаги гулко застучали по мрамору, оставляя цепочку мокрых следов.

Рассвет нагрянул нежданно. Купол как-то вдруг просветлел, и радуги замерцали под ним, одев многоцветным сиянием лорда Тайвина. Покойный десница гнил на глазах. Провалившиеся глаза образовали черные ямы на зеленоватом лице. Щеки потрескались, из сочленений великолепных багровых доспехов сочилась мерзкая белая жижа.

Септоны, пришедшие к утренней службе, заметили это первыми. Морща носы, они пропели положенные молитвы. Одному сделалось дурно, и его пришлось вывести. Явившиеся после них служки начали кадить так усердно, что помост скрылся за пеленой благовонного дыма. Даже радуги погасли в этом тумане, но запах, стоявший у Джейме в горле, никуда не пропал.

Когда двери септы открылись, Тиреллы вошли в числе первых, сообразно своему рангу. Маргери возложила к ногам лорда Тайвина большой букет золотистых роз, но одну оставила и, заняв место на скамье, не отнимала ее от носа. Девица столь же умна, как и хороша собой. Томмену могла достаться королева и похуже нее. Далеко ходить не надо. Фрейлины Маргери последовали ее примеру.

Серсея дождалась, когда все рассядутся, и лишь тогда вошла вместе с Томменом. Рядом вышагивал сир Осмунд Кеттлблэк в белом эмалевом панцире и белом плаще.

…Она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, откуда мне знать…

Джейме видел Кеттлблэка голым в бане — черные волосы на груди, поросль между ног еще гуще. Он представил себе, как эта шерсть колет мягкие груди его сестры. Нет, она ни за что не стала бы. Бес солгал. Золотые завитки, мокрые от пота, перепутались с черными. Кеттлблэк стискивает челюсти при каждом рывке. Серсея стонет. Нет! Все это ложь. Ложь.

Бледная, с красными глазами, Серсея взошла по ступеням, преклонила колени, поставила рядом Томмена. Мальчик отпрянул при виде покойника, но мать схватила его за руку и удержала на месте.

— Молись, — прошипела она. Томмен зашевелил губами, но для ребенка восьми лет лорд Тайвин был слишком ужасен. Король всхлипнул и разрыдался. — Перестань! — приказала Серсея. Томмен отвернулся, скрючился пополам, и его вырвало. Упавшая с головы корона покатилась по полу. Серсея в приступе отвращения отпустила его, и король бросился к двери во всю прыть своих детских ног.

— Сир Осмунд, смените меня, — крикнул Джейме Кеттлблэку, побежавшему догонять корону. Передав рыцарю свой золотой меч, он устремился за королем. Томмена он настиг в Чертоге Лампад, на глазах у двадцати перепуганных септ.

— Извините, — прорыдал мальчик. — Завтра я выдержу лучше. Матушка говорит, что король должен показывать всем пример. Но там пахнет так, что меня стошнило.

Нет, так не пойдет. Слишком много тут любопытных глаз и ушей.

— Давайте-ка выйдем, ваше величество, — сказал Джейме и вывел мальчика на воздух — свежий, насколько это возможно в Королевской Гавани. Сорок золотых плащей, расставленные вокруг площади, охраняли лошадей и носилки. Джейме отошел в королем в сторону и усадил его на мраморные ступени.

— Я совсем не боялся, — убеждал его Томмен. — Меня просто стошнило. А вас разве не тошнит? Как вы только терпите, сир дядя?

Я нюхал собственную гниющую руку, которую повесил мне на шею Варго Хоут.

— Человек может вытерпеть почти все, если нужда заставит, — сказал Джейме своему сыну. — Я чуял запах поджаренной плоти, когда король Эйерис испек человека в его собственных доспехах. — На свете много страшного, Томмен. Можно бороться с ужасом, можно над ним смеяться… можно смотреть, не видя… уйти в себя…

Томмен задумался.

— В себя… Да, я уже делал это, когда Джоффи…

— Джоффри. — Перед ними возникла Серсея. Ветер хлопал ее юбками. — Твоего брата звали Джоффри, и он никогда бы не осрамил меня так, как ты.

— Я нечаянно. Я совсем не боялся, матушка, но от вашего лорда-отца так пахнет…

— Думаешь, мне так приятно это нюхать? У меня тоже есть нос. — Серсея взяла сына за ухо и подняла на ноги. — И у лорда Тирелла есть. Но он не блюет в святой септе, а леди Маргери не хнычет, как дитя малое.

Джейме тоже встал.

— Довольно, Серсея.

Ее ноздри раздулись.

— А вы зачем здесь, сир? Вы, насколько я помню, поклялись не покидать отца, пока не закончится бдение.

— Оно закончилось. Поди посмотри на него.

— Я сказала, что оно будет длиться семь дней и семь ночей. Надеюсь, лорд-командующий помнит, как считать до семи. Загни пальцы на одной руке и прибавь два.

Придворные, спасаясь от зловония, тоже выходили из септы.

— Тише, Серсея, — предостерег Джейме. — Лорд Тирелл идет сюда.

Это подействовало. Когда Мейс Тирелл склонился перед ней, она обнимала сына за плечи.

— Надеюсь, его величество здоров? — спросил лорд.

— Король во власти горя, — сказала Серсея.

— Как и все мы. Если я могу сделать хоть что-то…

Высоко над ними каркнула ворона. Она сидела на статуе короля Бейелора и гадила святому на голову.

— Вы могли бы сделать для Томмена очень многое, милорд, — сказал Джейме. — Не угодно ли вам поужинать с ее величеством после вечерней службы?

Серсея испепелила брата взглядом, но в кои-то веки у нее достало благоразумия промолчать.

— Поужинать? — опешил Тирелл. — Да, разумеется… почту за честь… вместе с моей леди-женой.

Королева с деланной улыбкой произнесла нечто любезное. Но когда Тирелл удалился, а Томмена увел сир Аддам Марбранд, она напустилась на брата.

— Вы пьяны, сир, или бредите? С какой стати я должна ужинать с этим алчным глупцом и его пустоголовой женой? — Ветер шевелил ее золотые волосы. — Я никогда не назначу его десницей, если ты это…

— Тирелл нужен тебе, — перебил ее Джейме, — но не здесь. Попроси его взять Штормовой Предел. Польсти ему, скажи, что тебе необходим сильный полководец взамен отца. Мейс воображает себя славным воином. Либо он возьмет эту крепость, либо провалит дело и выставит себя дураком. Выигрыш в любом случае будет за тобой.

— Штормовой Предел? — Серсея задумалась. — Да, но он ясно дал понять, что не уедет из Королевской Гавани, пока Томмена с Маргери не поженят.

— Так пожени их, — вздохнул Джейме. — Пройдут годы, прежде чем Томмен сможет осуществить свои супружеские права… а до тех пор брак всегда можно будет расторгнуть. Утешь Тирелла этой свадьбой и отправь его поиграть в войну.

На лице Серсеи проглянула улыбка.

— Осада тоже бывает опасной. Наш лорд Хайгарденский, чего доброго, может и жизни лишиться.

— Такая опасность есть, — признал Джейме. — Особенно если терпение на сей раз изменит ему и он вздумает штурмовать ворота.

— Знаешь, — пристально посмотрев на него, сказала Серсея, — ты сказал это в точности как отец.

Бриенна

Ворота Синего Дола были заперты наглухо. Городские стены белели в предрассветном сумраке. Над ними, как призрачные часовые, плыли прядки тумана. Около дюжины повозок, запряженных лошадьми и волами, стояло у ворот, ожидая восхода солнца. Бриенна заняла очередь за возом, груженным репой. Икры у нее болели от долгой езды, и она с удовольствием спешилась, чтобы размять ноги. Из леса, грохоча, выкатилась еще одна телега. К тому времени, как небо стало светлеть, хвост вытянулся на четверть мили.

Крестьяне поглядывали на нее с любопытством, но разговор завязать не пытались. Ей следовало бы заговорить первой, но она всегда стеснялась заводить речь с незнакомыми, даже в детстве, а долгие годы пренебрежения только усугубили ее застенчивость. Но спрашивать нужно — как же иначе она найдет Сансу? Бриенна прочистила горло и обратилась к селянке, сидевшей на возу с репой:

— Добрая женщина, не встречала ли ты на дороге мою сестру? Девушка, совсем юная, тринадцати лет, и очень красивая — глаза голубые, волосы золотисто-рыжие. Ее мог сопровождать подвыпивший рыцарь.

Женщина потрясла головой, а ее муж заметил:

— Ну тогда она, поди, уж не девушка. А имя у нее есть, у бедняжки?

Бриенне ничего не шло в голову. Надо было придумать имя заранее, любое, какое ни на есть.

— Нету? Ну, безымянных на дорогах полно.

— А на кладбище еще больше, — вставила женщина.

Когда рассвело, на стене появились стражники. Возчики взобрались на козлы, разобрали вожжи. Бриенна, сев на лошадь, оглянулась. Все больше крестьяне, едущие на рынок с грузом фруктов и овощей. Пара зажиточных горожан на крепких лошадках и тощий парень на пегой кляче. Ни межевых рыцарей, ее попутчиков, ни сира Шадрика Бешеная Мышь не видно.

Повозки стража пропускала почти не глядя, но с Бриенной вышла заминка.

— А ну стой! — приказал капитан, и двое стражей в кольчугах скрестили перед ней копья. — С какой целью едете в город?

— Мне нужен лорд Синего Дола или его мейстер.

Капитан посмотрел на ее щит.

— Черный нетопырь Лотстонов. Этот герб пользуется дурной репутацией.

— Это не мой герб. Я намерена перекрасить щит.

— Вот как? — Он поскреб заросший подбородок. — Моя сестра как раз этим занимается. Вы найдете ее в доме с расписной дверью, наискосок от «Семи мечей». Пропустите, ребята. Это женщина.

Рынок располагался прямо за воротами, и торговцы, проехавшие в город раньше нее, уже выкликали свой товар — ячмень, репу и лук. Другие продавали оружие и доспехи — очень дешево, судя по называемым ценам. Явные мародеры, налетающие на поле недавней битвы заодно с вороньем. Бриенна ехала мимо кольчуг с запекшейся кровью, помятых шлемов, выщербленных мечей. Попадались также сапоги, меховые плащи, запачканные камзолы с подозрительными прорехами. Многие эмблемы были знакомы ей: кольчужный кулак, голова лося, белое солнце, обоюдоострый топор. Все это были гербы северян, но их противники, люди Тарли и жители штормовых земель, тоже погибли на этом поле. Бриенна видела зеленые и красные яблоки, щит с тройной молнией Лейгудов, попону с муравьями Амброзов. Шагающий охотник самого лорда Тарли то и дело встречался ей. Стервятники не разбирают, кто ты — друг или враг.

Сосновые и липовые щиты можно было купить за гроши, но Бриенна на них не польстилась. Ей хотелось сохранить свой, из крепкого дуба, тот, который ей дал Джейме и которым он сам пользовался в дороге от Харренхолла до Королевской Гавани. У соснового щита есть свои преимущества. Он не такой тяжелый, и вражеский топор или меч легко вязнет в мягком дереве. Но дуб, если воин достаточно силен для него, защищает лучше.

Синий Дол строился вокруг гавани. К северу от города высились меловые утесы, на юге скалистый мыс загораживал стоящие на якоре корабли от штормов Узкого моря. Замок с главной прямоугольной башней и несколькими круглыми стоял над портом, видный с любой точки города. По булыжным улочкам, где толпился народ, было легче идти, чем ехать, поэтому Бриенна пристроила лошадь в одну из платных конюшен и пошла дальше пешком — щит за спиной, свернутые одеяла под мышкой.

Капитанову сестру найти оказалось нетрудно. «Семь мечей» были самой большой гостиницей в городе. Четырехэтажное здание возвышалось над всеми прочими, и расписные двери дома напротив сразу бросались в глаза. Картина изображала замок, стоящий в осеннем лесу, среди золотой и ржавой листвы. Стволы старых дубов обвивал плющ, и даже желуди мастер выписал с большим тщанием. Присмотревшись, Бриенна разглядела и живность: хитрую рыжую лису, двух ласточек на ветке, вепря в чаще.

— Какие красивые у вас двери, — сказала она темноволосой женщине, открывшей на ее стук. — Чей это замок?

— Да ничей. Сама я видела только один — Данфорт, что около гавани. Этот, нарисованный, я из головы выдумала. Драконов я ведь тоже никогда не видала, и грифонов, и единорогов. — Она говорила весело, но при виде щита Бриенны ее лицо омрачилось. — В детстве матушка мне говорила, что большие нетопыри вылетают из Харренхолла в безлунные ночи и уносят плохих детей к Безумной Данелле, а она из них варит похлебку. Порой я слышу, как они скребутся в ставни. — Женщина цыкнула зубом и деловито спросила: — Что вместо него рисовать будем?

Герб Тартов, поделенный на четверти, розовые и лазурные, имеет в себе желтое солнце и полумесяц, но Бриенна после того, как ее обвинили в убийстве, не смела носить его.

— Ваши двери напомнили мне один старый щит, виденный у отца в оружейной. — И Бриенна описала его как могла лучше.

— Могу сделать прямо сейчас, — кивнула женщина, — но краска должна просохнуть. Советую вам занять комнату в «Семи мечах», а щит я вам принесу завтра утром.

В намерения Бриенны не входило ночевать в Синем Доле, но, может быть, это и к лучшему. Как знать, в замке ли сейчас лорд и согласится ли он принять ее. Поблагодарив мастерицу, она перешла на ту сторону улицы. Вывеской гостинице служили семь деревянных мечей под железной пикой. Известка, которой они были выбелены, сильно облупилась, но Бриенна знала, что они обозначают семерых сынов Дарклина, носивших плащи Королевской Гвардии, — ни один другой дом Вестероса не мог похвалиться таким количеством белых рыцарей. Они прославили свой род, а теперь висят над дверью гостиницы. Войдя в общую залу, Бриенна попросила комнату и горячую ванну.

Хозяин провел ее на второй этаж. Служанка с красным родимым пятном на лице притащила лохань и принялась носить ведрами воду.

— А что, Дарклины до сих пор живут в Синем Доле? — спросила, усевшись в лохань, Бриенна.

— Есть у нас Дарки, я сама из них. Тут, коли плюнешь, непременно попадешь в Дарка, Дарквуда или Даргула, но самих лордов Дарклинов давно уже нет. Лорд Денис, глупенький, был последним. Известно ли вам, что до прихода андалов они были королями Синего Дола? По мне не скажешь, но королевская кровь и в моих жилах течет. «Ваше величество, — кричат они мне, бывало, — еще кружку эля. Ваше величество, соблаговолите вынести ночную посуду и приволочь хвороста, а то огонь гаснет». — Женщина со смехом вытрясла из ведра последние капли. — Ну вот. Горячо ли?

— Сойдет. — Вода была еле теплая.

— Я бы еще принесла, да она выльется через край. Очень уж вы большая.

Или кадка у вас маловата. В Харренхолле ванны огромные и вырублены из камня. В купальне от воды пар стоит, и Джейме шел в этом пару нагишом — полумертвец-полубог. Бриенна залилась краской, вспомнив, как он залез в ее ванну. Схватила кусок щелочного мыла и стала тереть под мышками, пытаясь представить себе лицо Ренли.

Кое-как вымывшись, пока вода окончательно не остыла, она облачилась в ту же одежду и опоясалась мечом, но кольчугу и шлем надевать не стала, чтобы не пугать обитателей Данфорта. У ворот замка стояли часовые в кожаных колетах с эмблемой боевых молотов, скрещенных поверх белого косого креста.

— Я хочу поговорить с вашим лордом, — сказала Бриенна.

— Громко же вам придется кричать, — засмеялся один, а второй пояснил:

— Лорд Риккер уехал в Девичий Пруд с Рендиллом Тарли. А присматривать за леди Риккер и ребятишками оставил кастеляна, сира Руфуса Лека.

К Леку ее и сопроводили. У сира Руфуса, седобородого крепыша, недоставало левой ноги.

— Извините, что не встаю, — сказал он. Бриенна предъявила ему свою грамоту, но он, не умея читать, отослал гостью к пожилому мейстеру с пятнами на лысине и жесткими рыжими усами.

Услышав имя «Холлард», мейстер нахмурился.

— Сколько раз мне еще петь ту же песню?

Мое лицо выдает меня, решила Бриенна.

— Думаете, вы первая, кто ищет Донтоса? Скорее уж двадцать первая. На днях здесь побывали золотые плащи по делу об убийстве короля, с бумагой от лорда Тайвина. А у вас что есть?

Бриенна показала ему свою, с печатью и детской подписью Томмена. Мейстер долго хмыкал, разглядывая печать, и наконец вернул бумагу Бриенне.

— В порядке как будто. — Он сел на высокий табурет и указал Бриенне на другой. — Сира Донтоса я не знаю. Из Синего Дола он уехал еще ребенком. Некогда Холларды были славным родом. Знаете их герб? Поперечные полосы, красные и розовые, с тремя золотыми коронами, на голубом поле. Трое Дарклинов, здешних королей Века Героев, были женаты на девицах из дома Холлардов. Позже это маленькое королевство перестало существовать, но Дарклины остались, и Холларды продолжали служить им… даже в пору мятежа. Знаете его историю?

— Слышала. — Их собственный мейстер рассказывал ей, что король Эйерис лишился разума именно из-за Синедольского мятежа.

— В Синем Доле до сих пор любят лорда Дениса, несмотря на все горе, которое он принес. Всю вину возлагают на леди Сорелу, его жену-мирийку. Прозвали ее Кружевной Змеей. Если бы, мол, лорд взял жену из Стаунтонов или Стоквортов… ну, вы знаете, как в народе говорят. Кружевная Змея лила в уши своему мужу мирийский яд, говорят они, пока лорд Денис не взбунтовался против своего короля и не взял его в плен. При захвате короля сир Саймон Холлард, бывший у Дениса мастером над оружием, зарубил сира Гвейна Тощего из Королевской Гвардии. Полгода Эйериса держали вот в этих стенах, а королевский десница стоял у города с большим войском. Лорд Тайвин мог в любое время взять город приступом, но лорд Денис пригрозил, что убьет короля при первых признаках штурма.

Что было дальше, Бриенна помнила.

— Но Барристан Смелый вызволил короля.

— Верно. Лорд Денис, лишившись заложника, тут же открыл ворота и сдался, чтобы лорду Тайвину не пришлось брать Синий Дол. Он преклонил колено и молил о милосердии, но король не соизволил простить его. Лорд Денис сложил голову на плахе, а с ним его братья, сестра, дядья, кузены — весь род Дарклинов. Кружевную Змею, бедняжку, сожгли заживо, вырвав ей перед тем язык и женское естество, которым она будто бы поработила своего лорда. Половина Синего Дола до сих пор уверена, что Эйерис поступил с ней чересчур мягко.

— А Холларды?

— Их взяли под стражу и вывели всех под корень. В то время я выковывал свою цепь в Цитадели, но позже прочел записи о суде над ними. Сир Джон Холлард, стюард, был женат на сестре лорда Дениса. Его казнили вместе с нею и с маленьким сыном, наполовину Дарклином. Робин Холлард, оруженосец, который скакал вокруг пленного короля и дергал его за бороду, умер на дыбе. Сира Саймона Холларда убил, спасая короля, сир Барристан. Земли у Холлардов отобрали, их замок снесли, их деревни предали огню. Дому Холлардов пришел конец, как и дому Дарклинов.

— Всем, кроме Донтоса.

— Верно. Донтос был сыном сира Стеффона Холларда, брата-близнеца сира Саймона. Тот уже несколько лет как умер от лихорадки и в мятеже не участвовал. Эйерис тем не менее казнил бы и мальчика, но сир Барристан попросил сохранить ему жизнь. Король не мог отказать своему спасителю, и Донтоса взяли в Королевскую Гавань оруженосцем. Насколько я знаю, в Синий Дол он ни разу не возвращался, да и зачем? Здесь у него не осталось ни земель, ни родных, ни замка. Если Донтос и эта юная северянка замешаны в убийстве нашего славного короля, они, думается мне, постараются уйти как можно дальше от правосудия. Ищите их в Староместе, ищите за Узким морем. Ищите в Дорне и на Стене. Одним словом, не здесь. — Мейстер встал. — Меня зовут мои вороны. Позвольте пожелать вам доброго дня.

Дорога обратно в гостиницу показалась Бриенне длиннее, чем дорога в Данфорт, — возможно, из-за угнетенного настроения. В Синем Доле ей Сансу Старк не найти, это ясно. Если сир Донтос увез ее в Старомест или за Узкое море, как, похоже, предполагает мейстер, то дело Бриенны проиграно. Но этот мейстер не знал Сансу, как не знал он и Холларда. Зачем ей было ехать в Старомест, к чужим людям?

Бывшая служанка Сансы Брелла, отысканная Бриенной в Королевской Гавани, теперь работала прачкой в публичном доме. «До миледи Сансы я служила у лорда Ренли, и оба оказались изменниками, — горько сетовала она. — Теперь меня ни один лорд не возьмет, вот и стираю на шлюх. — На вопросы Бриенны о Сансе она ответила: — Скажу вам то, что сказала и лорду Тайвину. Эта девушка без конца молилась. Днем ходила в септу и ставила свечи, как подобает леди, а чуть ли не каждую ночь бегала в богорощу. Она вернулась на север, вот что. Там ее боги живут».

Но север велик, и Бриенна не имела понятия, кому из знаменосцев своего отца Санса доверилась бы в первую очередь. Возможно, она предпочла родных? Братья ее и сестра убиты, но дядя и побочный брат служат в Ночном Дозоре. Другой дядя, Эдмар Талли, сидит в плену в Близнецах, а его собственный дядя, сир Бринден, все еще держит Риверран. Есть еще младшая сестра леди Кейтилин, правительница Долины. Кровные узы — самые крепкие. Санса могла направиться к кому-то из них, но к кому?

До Стены далеко, притом это место мрачное и суровое. Чтобы добраться до Риверрана, Сансе пришлось бы пересечь речные земли, разоренные войной и наводненные солдатами Ланнистеров. Напрашивается Долина, где леди Лиза наверняка дала бы приют своей племяннице…

Бриенна, задумавшись, свернула не туда и оказалась в тупике, на грязном дворе, где рылись в земле три свиньи. Одна завизжала, и вышедшая во двор старуха подозрительно осведомилась:

— Вам чего?

— Я ищу «Семь мечей».

— Это вам в обратную сторону. Как дойдете до септы, поверните налево.

— Спасибо.

Бриенна зашагала обратно и за первым углом налетела на какого-то человека. Встречный, совсем мальчишка, с прямыми тонкими волосами и ячменем на глазу, от столкновения плюхнулся задом в грязь.

— Прошу прощения. — Бриенна подала ему руку, чтобы помочь встать, но парень проворно отполз от нее. Лет ему было от силы десять-двенадцать, однако он носил кольчугу, а за спиной у него висел длинный меч. — Я тебя знаю? — Его лицо казалось ей смутно знакомым, но она никак не могла вспомнить откуда.

— Нет. Не знаете. Мы никогда… — Паренек вскочил на ноги. — П-простите меня, миледи. Я не смотрел, куда иду. То есть смотрел, но вниз. Под ноги. — Он повернулся и стремглав припустил обратно.

Все это показалось Бриенне подозрительным, но не гнаться же за ним по улицам Синего Дола. У городских ворот утром, вот где я его видела, вспомнила вдруг она. Верхом на пегой лошади. И еще где-то, только вот где?

Когда она снова отыскала гостиницу, народу в зале было полным-полно. Ближе всего к огню сидели четыре септы в грязных с дороги рясах. На прочих скамьях местные жители заедали хлебом горячую крабовую похлебку. От ее запаха у Бриенны в животе заурчало, но она не могла найти ни одного свободного места.

— Садитесь сюда, миледи, — предложил кто-то сзади. Человек соскочил со скамьи, и лишь тогда Бриенна увидела, что это карлик не более пяти футов ростом. Нос весь в красных прожилках, зубы красные от кислолиста. Одет в бурый балахон нищего брата, на толстой шее железный молоток кузнеца.

— Сидите, — сказала она. — Я вполне могу постоять.

— Лучше уж я — моя-то голова вряд ли о потолок стукнется. — Он говорил грубым голосом, однако учтиво. Бриенна видела сверху его выбритую макушку. Многие монахи носят такие тонзуры. По словам септы Роэллы, этим они показывают, что им нечего скрывать от Отца. «А через волосы Отец разве не видит?» — спросила как-то Бриенна. Глупый вопрос. Она с детства туго соображала — септа Роэлла часто ей пеняла на это. Сейчас, чувствуя себя почти столь же глупо, она заняла место карлика на конце скамейки, знаком попросила подать ей похлебку и спросила человечка в рясе:

— Вы служите при какой-нибудь обители в Синем Доле, брат мой?

— Наша обитель стояла ближе к Девичьему Пруду, но волки пожгли нас, — ответил карлик, жуя горбушку. — Мы отстроили ее, как могли, и тут явились наемники. Не знаю, чьи это были люди, но они забрали наших свиней и поубивали всю братию. Я сам спрятался в пустом чурбаке, другие же там не могли поместиться. Чтобы похоронить их всех, понадобилось много времени, но Кузнец дал мне силы. Исполнив это, я раскопал тайник, где наш настоятель хранил немного монет, и ушел.

— Я встречала на дороге братьев, идущих в Королевскую Гавань.

— Их, воробьев, теперь на дорогах сотни. И братия, и септоны, и простой люд. Может, я и сам воробей — вон каким маленьким сделал меня Кузнец, — ухмыльнулся карлик. — А какова ваша печальная повесть, миледи?

— Я ищу свою сестру, дочь знатного дома, тринадцати лет. Прекрасную собой, голубоглазую, с золотистыми волосами. Ее мог сопровождать рыцарь, а может быть, шут. — Бриенна помялась. — Я дам золота тому, кто поможет найти ее.

— Золота? — Карлик выставил в улыбке красные зубы. — С меня довольно и миски вот этой похлебки, но боюсь, что не смогу вам помочь. Дураков я встречал в изобилии, а вот прекрасных дев нет. — Он пораздумал, склонив голову набок. — Помню, видел шута в Девичьем Пруду — очень грязного и оборванного, но лохмотья на нем были пестрые.

Носил ли Донтос Холлард шутовской наряд? Бриенна ни от кого об этом не слышала… но и против никто ничего не сказал. Когда он, однако, успел так обтрепаться? Они с Сансой испытали какие-то злоключения после бегства из Королевской Гавани? Очень может быть, когда на дорогах так опасно. Может также быть, что это был вовсе не Донтос.

— А нос у того шута был красный?

— Не могу поклясться. Я, признаться, его не разглядывал. Я пришел в Девичий Пруд, только что схоронив своих братьев, и думал найти там корабль, который отвез бы меня в Королевскую Гавань. Дурак мне встретился в гавани, и я заметил, что он старательно избегает солдат лорда Тарли. Потом я увидел его снова, в «Смердящей гуске».

— В «Смердящей гуске»?

— Место не из пристойных, — признал карлик. — В гавани там несут караул люди лорда Тарли, а в «Гуске» всегда полно матросов, которые за хорошую плату охотно проводят желающих на свои корабли. Тот дурак договаривался о провозе трех человек через Узкое море. Я часто видел, как он там толкует с гребцами, а порой слышал, как он поет.

— Трех человек? Не двух?

— Трех, миледи. В этом я могу вам поклясться хотя бы и Семерыми.

Трое, думала Бриенна. Санса, сир Донтос… а кто же третий? Бес?

— И что же, сговорился он с кем-нибудь?

— Этого я сказать не могу, но однажды ночью люди лорда Тарли наведались в «Гуску», разыскивая его, а пару дней спустя один человек хвастал, что обдурил дурака, и показывал золото в доказательство. Он был крепко пьян и всех угощал элем.

— Обдурил дурака… Что он хотел сказать этим?

— Опять-таки не знаю, миледи. Помню только, что звали его Дик-Пройдоха. Боюсь, это все, что я вам могу предложить, кроме разве молитвы грешного человека.

Бриенна, верная слову, заказала ему еще миску похлебки, и свежего горячего хлеба, и чашу вина. Пока он ел, стоя рядом с ней, она думала над его рассказом. Мог ли Бес присоединиться к ним? Если за исчезновением Сансы стоял Тирион Ланнистер, а не Донтос Холлард, понятно, что все трое решили уйти через Узкое море.

Человечек между тем расправился со своей порцией, а заодно доел и то, что осталось в миске Бриенны.

— Вам надо побольше есть, — заметил он. — Такая большая женщина должна хорошенько поддерживать свои силы. До Девичьего Пруда ехать недалеко — только опасно, по правде сказать.

Еще как опасно. На этой самой дороге погиб сир Клеос Фрей, а их с Джейме захватили в плен Кровавые Скоморохи. Джейме тогда чуть ее не убил, несмотря на худобу, слабость и скованные запястья. Вот каким он был до того, как Золло отсек ему правую руку. Этот Золло, и Рорж, и Шагвелл раз сто надругались бы над Бриенной, если бы Джейме не сказал им, что за нее дадут столько сапфиров, сколько она весит.

— Вы что-то загрустили, миледи. Думаете о вашей сестре? — Карлик похлопал ее по руке. — Не страшитесь: Старица осветит вам дорогу к ней, а Дева ее сохранит.

— Вашими бы молитвами.

— Вот увидите, они сбудутся. Однако мне пора, — с поклоном добавил он. — До Королевской Гавани путь неблизкий.

— Есть у вас лошадь? Или мул?

— Я путешествую на своих двоих. Они несут меня, куда мне захочется. — Карлик засмеялся, поклонился еще раз и вразвалку направился к двери.

Бриенна осталась сидеть, задумавшись над чашей разбавленного вина. Вино она пила лишь в тех редких случаях, когда хотела унять тревогу. Куда же теперь податься? В Девичий Пруд, чтобы найти человека по имени Дик-Пройдоха в месте под названием «Смердящая гуска»?

Когда она видела Девичий Пруд в последний раз, город был разорен, лорд заперся в своем замке, жители, не считая убитых, разбежались или сидели в укрытиях. Ей помнились пустые улицы, сожженные дома, выломанные ворота. Одичавшие собаки украдкой следовали за всадниками. В родниковом пруду, давшем городу имя, плавали, точно чудовищные кувшинки, раздутые трупы. Джейме запел «Шесть юных дев в пруду искристом» и засмеялся, когда Бриенна велела ему замолчать. Теперь в Девичьем Пруду Рендилл Тарли — еще одна причина, по которой ей не следует туда ехать. Лучше сесть на корабль до Чаячьего города или Белой Гавани. Два этих дела, впрочем, можно и совместить. Заехать в «Смердящую гуску», поговорить с Диком-Пройдохой, а затем отплыть дальше на север. Обедавшие начинали понемногу расходиться. Бриенна, разломив хлебную краюху надвое, стала слушать разговоры за соседними столами. Почти все они касались смерти лорда Тайвина Ланнистера.

— Говорят, его родной сын убил, — сказал мужчина, по виду сапожник. — Злобный карлик.

— А король-то совсем еще мал, — добавила старшая из четырех септ. — Кто же будет нами править, пока он не вырастет?

— Брат лорда Тайвина, — предположил стражник. — А может, лорд Тирелл. Или Цареубийца.

— Только не этот клятвопреступник, — плюнул в огонь хозяин гостиницы. Бриенна положила хлеб и смахнула крошки с колен. С нее было довольно.

Ночью, во сне, она снова оказалась в шатре у Ренли. Все свечи погасли, вокруг стоял холод. В зеленой тьме шевелилось что-то, мерзкое и ужасное, грозившее ее королю. Бриенна рвалась защитить его, но все ее члены застыли и онемели — она даже руки не могла поднять. Когда же теневой меч рассек зеленый стальной ворот и хлынула кровь, она увидела, что павший король — вовсе не Ренли, а Джейме Ланнистер, которого она не сумела спасти.

Капитанова сестра застала ее в общей зале, над чашей молока с медом и тремя размешанными сырыми яйцами.

— Прекрасная работа, — похвалила Бриенна, когда женщина показала ей свежерасписанный щит. Это был даже не герб, а настоящая картина, вернувшая Бриенну в прошлое, в прохладный сумрак отцовской оружейной. Она заново почувствовала, как ее пальцы прикасаются к растрескавшейся краске, к зеленым листьям дерева, к падающей звезде.

Бриенна заплатила живописице в полтора раза больше условленного. Когда она покидала гостиницу, закупив на дорогу муки, сухарей и сыра, щит висел у нее за плечом. Из города она выехала через северные ворота и медленно двинулась через поля и деревни. Здесь происходили самые жестокие бои, когда волки пришли к Синему Долу.

Армией Джоффри, составленной из жителей Запада, штормовых земель и Простора, командовал Рендилл Тарли. Его воинов, павших в бою, похоронили как героев, в склепах под септами Синего Дола. Убитых северян, куда более многочисленных, свалили в общую яму у моря. «ЗДЕСЬ ЛЕЖАТ ВОЛКИ» — написали победители на грубо вытесанном деревянном столбе, что стоял над могилой. Бриенна, остановившись рядом, безмолвно помолилась за павших, за Кейтилин Старк и ее сына Робба и за всех, кто погиб вместе с ними.

Она хорошо помнила ночь, когда Кейтилин узнала о смерти двух своих младших сыновей, мальчиков, которых она оставила в Винтерфелле ради их безопасности. Бриенна, чувствуя неладное, спросила, нет ли у леди Старк каких-то вестей о них. «У меня нет больше сыновей, кроме Робба», — ответила Кейтилин так, будто в животе у нее повернули нож. Бриенна протянула руку через стол, желая утешить ее, — и остановилась, боясь, что та отшатнется. Леди Кейтилин обратила к ней свои изрезанные кинжалом ладони и завела разговор о своих дочерях. «Санса всегда была маленькой леди, — говорила она, — вежливой и стремящейся всем угодить. Она любила истории о доблестных рыцарях. Когда она вырастет, то будет гораздо красивей меня, вот увидишь. Я часто сама расчесывала ей волосы, такие густые и мягкие, цвета осенних листьев… при свете факелов они блестят, словно медь».

Она говорила и об Арье, своей младшей дочери, но Арья давно пропала и скорее всего мертва. Санса же… «Я найду ее, миледи, — поклялась Бриенна неуспокоенной тени леди Кейтилин. — Никогда не перестану искать. Не пожалею ни жизни, ни чести, если придется, забуду свои мечты, но найду ее».

За полем недавней битвы дорога потянулась по берегу, между взволнованным серо-зеленым морем и низкими известковыми холмами. Здесь то и дело встречались рыбачьи деревни, чьи жители по этой дороге возили свой улов в город. Одна семья, рыбачка и ее дочери, как раз возвращалась домой, неся на плечах пустые корзины. Бриенну в доспехах они приняли за рыцаря, но, увидев ее лицо, девушки начали перешептываться и бросать на нее любопытные взгляды.

— Не видали ли вы на дороге благородную девицу тринадцати лет? — спросила она. — С голубыми глазами и золотистыми волосами? — После встречи с сиром Шадриком она стала осторожнее, но нужда заставляла ее расспрашивать всех. — Ее мог сопровождать шут. — Но рыбачки только головами качали да посмеивались, заслоняя ладонями рот.

В первой деревне за ней увязались босоногие мальчишки. Опасаясь новых насмешек, Бриенна надела шлем, и ее снова приняли за мужчину. Один мальчонка предлагал ей моллюсков, другой крабов, третий свою сестру.

Она купила у второго трех крабов. На выезде из деревни ее застал дождь. Поднялся ветер. Шторм идет, решила она, посмотрев на море. От лупивших по шлему капель звенело в ушах, но все лучше, чем оказаться сейчас в лодке среди волн.

Час спустя она приехала к развилке у руин небольшого замка. Правая дорога вилась по берегу к мысу Раздвоенный Коготь, болотистому и заросшему сосняком, левая вела через холмы, леса и поля к Девичьему Пруду. Дождь полил еще пуще. Бриенна спешилась и повела лошадь в руины, надеясь найти там укрытие. За ежевикой, бурьяном и молодыми вязами еще просматривалось, где стояли прежние крепостные стены, но камни, из которых они были сложены, валялись между двух дорог, как детские кубики. Главное строение уцелело только наполовину. На верхушках трех башен, построенных из серого гранита, как и весь замок, виднелись зубцы из желтого песчаника. Три короны, поняла Бриенна, глядя на них сквозь струи дождя. Три золотые короны. Замок Холлардов. Здесь, по всей вероятности, и родился сир Донтос.

Бриенна, ступая по щебню, шла вместе с лошадью к главному входу. От дверей остались только ржавые петли, но кровля еще держалась, и внутри было сухо. Бриенна привязала кобылу к сенному светильнику, сняла шлем, распустила волосы. Отыскивая какое-нибудь топливо для костра, она услышала перестук копыт другой лошади и безотчетно отступила в тень, чтобы ее не заметили с дороги. На этой самой дороге ее с сиром Джейме взяли в плен. Недоставало еще снова подвергнуться этой участи.

Всадник был невелик ростом. Бешеная Мышь, предположила она с первого взгляда. Умудрился меня как-то выследить. Рука Бриенны легла на меч. Сир Шадрик, как видно, посчитал ее легкой добычей потому только, что она женщина. Кастелян лорда Грандисона совершил когда-то ту же ошибку. Этого горделивого старика шестидесяти пяти лет с ястребиным носом и пятнистым черепом звали Хамфри Вагстафф. В день их помолвки он заявил Бриенне, что после свадьбы она должна будет вести себя как истая женщина. «Я не потерплю, чтобы моя леди-жена разъезжала повсюду в мужской кольчуге. Если же вы меня ослушаетесь, мне придется вас наказать».

Ей было шестнадцать, и она уже неплохо владела мечом, однако страдала крайней застенчивостью. Тем не менее она набралась мужества сказать сиру Хамфри, что подчинится лишь тому мужчине, который победит ее в единоборстве. Старый рыцарь побагровел, но все же облачился в доспехи, дабы указать женщине ее место. Они сражались турнирным оружием, и булава Бриенны не имела шипов. Сломав сиру Хамфри ключицу и два ребра, она поломала заодно и помолвку. Их трех ее женихов он оказался последним. Больше отец не настаивал.

Если это в самом деле сир Шадрик, то ей, очень возможно, предстоит еще один бой. Бриенна не собиралась объединяться с ним и не желала привести его к Сансе без своего ведома. Он держит себя как искусный боец, но при этом мал и тщедушен. Бриенна полагала, что окажется не только выше, но и сильнее его.

Она не слабее многих рыцарей, а их старый мастер над оружием говаривал, что она намного проворнее, чем можно ожидать от женщины ее роста. Боги наградили ее также выносливостью, которую сир Гудвин почитал великим достоинством. Биться с мечом и щитом — дело утомительное, и победа зачастую достается более терпеливому. Сир Гудвин учил ее драться осмотрительно и беречь силу, предоставляя врагу расходовать свою в яростных атаках. «Мужчины будут тебя недооценивать, — говорил он, — и в гордыне своей захотят победить тебя сразу, чтобы никто не сказал, что баба их загоняла». Отправившись в странствия, Бриенна убедилась в правоте его слов. Даже Джейме Ланнистер в лесу под Девичьим Прудом повел себя таким образом. То же самое, по милости богов, будет и с Бешеной Мышью. Возможно, он опытный воин, однако не Джейме Ланнистер. Бриенна наполовину вынула меч из ножен.

На развилке дорог, однако, появился не гнедой скакун сира Шадрика, а старая пегая лошадь с тощим пареньком на спине. Тот самый мальчишка, поразилась Бриенна, разглядев под капюшоном его лицо. Тот, которого я сбила с ног в Синем Доле.

На разрушенный замок мальчик даже не смотрел — он, видно, раздумывал, какую дорогу выбрать. После недолгого колебания он повернул в холмы, скрывшись за пеленой дождя, и тут Бриенна вспомнила, что видела его в Росби. Следит за мной, догадалась она, но в эту игру и по-другому можно сыграть. Она отвязала кобылу и пустилась за ним вдогонку.

Мальчишка смотрел вниз, изучая наполненные водой колеи. Дождь, а вдобавок и капюшон мешали ему расслышать погоню. Он ни разу не оглянулся, пока Бриенна, подъехав к нему вплотную, не хлопнула плашмя его лошадь по крупу своим мечом.

Лошадь сделала свечку, наездник же взвился в воздух, хлопая плащом, словно крыльями, и шлепнулся в грязь. Привстав с полным ртом земли и сухой травы, он увидел над собою Бриенну. Мальчишка, без сомнения, был тот же самый — она узнала ячмень.

— Ты кто? — осведомилась она.

Мальчишка с глазами как блюдца зашевелил губами.

— П-по… — только и выговорил он. Его трясло так, что кольчуга позвякивала. — П-по…

— Ты хочешь сказать «пожалуйста»? — Бриенна приставила меч к его горлу. — Пожалуйста, скажи мне, кто ты такой и зачем меня преследуешь.

— П-под… — Он выковырнул изо рта комок грязи и сплюнул. — Это меня так зовут. П-подрик П-пейн.

Бриенна опустила меч, почувствовав жалость к этому мальчугану. Ей вспомнился Вечерний Замок и молодой рыцарь с розой в руке. Роза предназначалась Бриенне — так сказала ей септа. Чтобы ее получить, нужно было всего лишь приветствовать его у входа в отцовский замок. Восемнадцатилетний рыцарь с рыжими волосами до плеч и она, двенадцати лет, затянутая в нарядное, расшитое гранатами платье. Они были одного роста, но она не могла ни взглянуть на него, ни произнести простых слов, которым ее научила септа: «Добро пожаловать в замок моего лорда-отца, сир Роннет. Я рада, что вижу вас наконец воочию».

— Почему ты меня преследуешь? — повторила она. — Тебя послали шпионить за мной? Кому ты служишь, Варису? Королеве?

— Нет. Не ему. И не ей.

Бриенна полагала, что ему десять лет, но она плохо умела определять возраст детей. Они всегда казались ей младше, чем были на самом деле, — может быть, потому, что сама она в детстве всегда была очень большой. Настоящая дылда, говорила септа Роэлла. Здоровенная и мужеподобная.

— Ребенку опасно путешествовать одному, — сказала она.

— Я не ребенок. Оруженосец. Десницы.

— Лорда Тайвина? — Бриенна убрала меч в ножны.

— Нет. Другого десницы. Старого. Его сына. Мы с ним сражались вместе. И все кричали: «Полумуж! Полумуж!»

Бес. Бриенна не знала даже, что у него имелся оруженосец. Ведь Тирион Ланнистер — не рыцарь. У него мог быть слуга — паж или чашник, кто помогал бы ему одеваться. Но оруженосец?

— Зачем ты следил за мной? Что тебе нужно?

— Найти его леди. — Паренек поднялся с земли. — Которую ищете вы. Мне Брелла сказала. Она его жена. Не Брелла, леди Санса. — Лицо мальчика, мокрое от дождя, внезапно скривилось в приступе горя. — Я его оруженосец, а он меня бросил.

Санса

Однажды, когда она была маленькой, в Винтерфелл пришел странствующий певец и прожил с ними полгода. Он был стар, с обветренным лицом и белыми волосами, но пел о доблестных рыцарях и прекрасных дамах. Когда он уходил, Санса горько плакала и просила отца не отпускать его. «Он уже трижды пропел все песни, которые знает, — мягко сказал дочери лорд Эддард. — Я не могу держать его здесь против воли. — Не надо плакать, к нам придут другие певцы».

Но минуло больше года, а они все не приходили. Санса молилась Семерым в септе и старым богам под сердце-деревом, прося их вернуть старика, а еще лучше прислать другого певца, молодого и красивого. Но боги не отвечали ей, и в чертогах Винтерфелла по-прежнему было тихо.

Тогда она была маленькой и глупой, теперь она взрослая девушка — и молит о тишине среди песен, звучащих каждую ночь.

Будь Орлиное Гнездо таким же, как другие замки, только крысы да тюремщики слышали бы пение мертвеца. Стены темниц надежно глушат и песни, и крики. Но небесные камеры открываются прямо в воздух, и каждый аккорд мертвеца отражается эхом от каменных плеч Копья Гиганта. А как он поет! О Пляске Драконов, о прекрасной Джонквиль и ее дураке, о Дженни из Старых Камней и Принце Стрекоз. Поет об изменах, о жестоких убийствах, о повешенных и кровной мести. Горе и печаль, вот о чем все его песни.

Нет в замке такого места, где Санса могла бы спастись от его музыки. Звуки поднимаются за ней по ступенькам винтовой лестницы, вторят плеску воды в ее ванне, ужинают с ней вечером и пробираются в спальню, когда она наглухо запирает ставни. Они пронизывают ее холодом, как здешний разреженный воздух. Снегопада в Гнезде не было со дня падения леди Лизы, но по ночам стоят жестокие холода.

Голос певца, красивый и сильный, стал даже как будто лучше, чем прежде, — боль, страх и тоска обогатили его. Санса не понимала, за что боги наделили таким голосом этого подлого человека. Он взял бы ее силой в Перстах, если бы Петир не приставил сира Лотора охранять ее. Он играл, заглушая крики Сансы, когда тетя Лиза хотела убить ее.

Санса постоянно напоминала себе об этом, но слушать его песни по-прежнему было невыносимо.

— Пожалуйста, — взмолилась она, придя к лорду Петиру, — заставьте его замолчать!

— Я дал ему слово, милая. — Петир Бейлиш, лорд Харренхолла, верховный лорд Трезубца, лорд-протектор Гнезда и Долины Аррен, поднял глаза от письма. После падения леди Лизы он написал не меньше ста писем. Санса видела, как улетают и прилетают вороны. — Уж лучше терпеть его песни, чем слушать его рыдания.

Да, пусть уж лучше поет, но…

— Но не всю же ночь напролет, милорд. Лорд Роберт плачет, потому что не может уснуть…

— Он горюет по матери — но что ж делать, раз она умерла. — Лорд Петир пожал плечами. — Осталось недолго. Завтра сюда поднимется лорд Нестор.

Санса уже встречалась однажды с лордом Нестором Ройсом после того, как Петир женился на ее тетке. Ройс — хранитель Ворот Луны, самого большого замка у подножия горы, охраняющего подходы к Гнезду. Свадебный кортеж остановился у него на всю ночь, прежде чем подняться к себе. Лорд Нестор едва взглянул на нее, но его предстоящий приезд вселял в Сансу ужас. Он к тому же Высокий Стюард Долины, доверенный вассал Джона Аррена и леди Лизы…

— Вы ведь… не допустите лорда Нестора к Мариллону, правда?

Петир отложил перо — видимо, лицо Сансы красноречиво выражало ужас, который она испытывала.

— Напротив. Буду настаивать, чтобы лорд его посетил. — Он жестом пригласил Сансу сесть рядом с собой. — Мы с Мариллоном пришли к согласию. Морд умеет убеждать весьма хорошо. Если же наш певец вопреки ожиданиям пропоет песенку, которая нам не придется по вкусу, мы с вами попросту скажем, что он лжет. Кому, по-вашему, лорд Нестор скорее поверит?

— Нам? — Сансе очень хотелось в это поверить.

— Ну конечно. Наша ложь ему только на пользу.

Огонь весело трещал в натопленной горнице, но Санса дрожала.

— Да… но что, если…

— Если лорд Нестор поставит честь выше выгоды? — Петир обнял Сансу за плечи. — Если он предпочтет истину и захочет воздать по закону за смерть своей госпожи? Я хорошо знаю лорда Нестора, милая. Не думаешь же ты, что я позволю ему причинить вред моей дочери?

Я не ваша дочь, думала Санса. Я Санса Старк из Винтерфелла, дочь лорда Эддарда и леди Кейтилин. Но вслух она этого не сказала. Если бы не Петир Бейлиш, это она, а не Лиза Аррен, улетела бы в холодное синее небо и разбилась о камни шестьюстами футами ниже. Он такой смелый — ей бы его отвагу. Сансе хотелось одного — лечь в постель, забиться под одеяло, спать и не просыпаться. После смерти Лизы она не проспала толком ни одной ночи.

— А не могли бы вы сказать лорду Нестору, что я нездорова или…

— Он захочет выслушать твои показания относительно гибели Лизы.

— Милорд, если Мариллон скажет, что было на самом деле…

— То есть солжет?

— Солжет? Ну да, если он солжет… это будет мое слово против его, а лорд Нестор посмотрит мне в глаза и увидит, как я напугана…

— Страх в твоем случае вполне уместен, Алейна, ведь ты видела нечто ужасное. Нестор будет тронут. — Петир сам посмотрел ей в глаза, будто видел их в первый раз. — У тебя глаза твоей матери, честные и невинные. Голубые, как море в солнечный день. Многие мужчины будут тонуть в них, когда ты подрастешь немного.

Санса не нашлась с ответом, и Петир добавил:

— Все, что от тебя требуется, — это сказать лорду Нестору то же самое, что ты сказала лорду Роберту.

Но Роберт — маленький мальчик, а лорд Нестор — зрелый муж, суровый и подозрительный… Роберта, слабого здоровьем, приходится оберегать от всего, даже от правды. «Порой мы вынуждены лгать из любви», — убеждал ее Петир.

— Лорду Роберту мы солгали, щадя его, — напомнила ему Санса.

— А на сей раз солжем, щадя себя. Иначе нам с тобой придется покинуть Гнездо через ту же дверь, что и Лиза. — Петир снова взялся за перо. — Мы попотчуем его ложью и борским золотым, а он проглотит все это и попросит еще, ручаюсь тебе.

Он и меня потчует ложью, подумала Санса, хотя и с самыми лучшими намерениями, желая утешить. Утешительная ложь не так уж страшна — если бы только в нее можно было поверить…

То, что наговорила ей тетка перед тем, как упасть, до сих пор не давало Сансе покоя. «Бред, — уверял ее Петир. — Моя жена была сумасшедшая, ты сама убедилась в этом». Да, верно. Я ничего не сделала, только построила замок из снега, а она хотела выбросить меня в Лунную Дверь. Меня спас Петир. Он любил мою мать и…

И ее тоже любит? Как может она сомневаться в этом? Он ведь спас ее.

Он спасал Алейну, свою дочь, нашептывал Сансе внутренний голос. Да, но ведь Алейна в то же время и Санса… а порой ей кажется, что и в самом лорде-протекторе живут два человека. Он Петир, ее защитник, умеющий развеселить и успокоить… и в то же время Мизинец, лорд, знакомый ей по Королевской Гавани — лорд, с хитрой улыбкой поглаживающий бороду и нашептывающий что-то королеве Серсее. Тот, Мизинец, не был ей другом. Когда Джофф велел побить Сансу, за нее вступился Бес, не Мизинец. Когда чернь хотела надругаться над ней, ее увез Пес, не Мизинец. Когда Ланнистеры против воли выдали ее за Тириона, ее утешал сир Гарлан Галантный, а не Мизинец. Мизинец ни разу даже пальцем не шевельнул ради нее, даже мизинцем.

А потом устроил ее побег. Она думала, что это придумал Донтос, старый пьяница, ее бедный Флориан, но замысел с самого начала принадлежал Петиру. Мизинец — всего лишь маска, которую он вынужден был носить. Санса, правда, порой затруднялась определить, где маска, а где истинное лицо. Они так похожи, Мизинец и лорд Петир. Она бы охотно сбежала от них обоих, но куда ей бежать? Винтерфелл сожжен, Бран и Рикон мертвы, Робб предательски убит в Близнецах вместе с их леди-матерью. Тирион осужден на смерть за убийство Джоффри — если Сансе вздумается вернуться в Королевскую Гавань, королева казнит и ее. Тетя, на чью помощь и защиту она надеялась, чуть не стала ее убийцей. Дядя Эдмар в плену у Фреев, двоюродный дед, Черная Рыба, осажден врагами в Риверране. Нет у нее места на всей земле, кроме Долины, и ни единого друга нет, кроме Петира.

В эту ночь мертвец спел «День, когда вешали Черного Робина», «Материнские слезы» и «Рейны из Кастамере». Потом замолчал, но, как только Санса начала засыпать, музыка полилась снова. Он спел «Шесть скорбей», «Опавшие листья» и «Алисанну» — грустные песни, одна грустнее другой. Санса представляла себе Мариллона в небесной келье, как он жмется в углу под шубой, подальше от черного неба, прижимая к груди свою лютню. Не нужно его жалеть, говорила она себе. Он тщеславен, жесток, и его ждет скорая смерть. Избавить его от этой участи она все равно не может, да и зачем? Он хотел взять ее силой. Петир спас ее не однажды, а дважды. Ложь порой бывает необходима. Только ложь и позволила ей остаться живой в Королевской Гавани. Если бы она не лгала Джоффри, его королевские гвардейцы избили бы ее в кровь.

После «Алисанны» певец снова умолк, и это позволило Сансе урвать час спокойного сна. Но как только рассвет проник сквозь ставни, ее разбудил тихий перебор струн. «Туманным утром» — песня для женского голоса, жалоба матери, отыскивающей единственного сына среди павших наутро после жестокой битвы. Понятно, однако, почему Мариллон ее выбрал. Мать оплакивает своего сына, а он — свои пальцы, свои глаза. Слова пронзали Сансу, как стрелы.

Скажите, где мальчик мой, добрый сир?

Где сын мой русоголовый?

Он обещал, что вернется ко мне,

В наш дом под соломенной кровлей…

Санса накрыла голову подушкой, чтобы не слышать больше, — но она уже проснулась, и настал день, когда лорд Нестор Ройс должен был подняться на гору.

Высокий Стюард со своими присными добрался до Гнезда во второй половине дня. Долина, золотая и алая, лежала внизу, ветер крепчал. С лордом приехал его сын сир Албар, не считая дюжины рыцарей и двадцати латников. Санса всматривалась в лицо незнакомых ей людей, гадая, друзья они или враги.

Петир встречал гостей в черном бархатном дублете с серыми рукавами и в серых бриджах. Черное делало его зеленовато-серые глаза чуть более темными. Рядом стоял мейстер Колемон с цепью, висящей свободно на длинной костлявой шее. Несмотря на то что мейстер был много выше, все взоры притягивал к себе лорд-протектор. От улыбок ради такого дня он решительно отказался. Выслушав имена рыцарей, которых представлял ему Ройс, он сказал:

— Добро пожаловать в замок, милорды. Мейстера Колемона вы знаете, а лорд Нестор, думаю, помнит и Алейну, мою побочную дочь.

— Разумеется. — Лорд Нестор, с наметившейся плешью, бычьей шеей, выпуклой грудью и сединой в бороде, на полдюйма склонил голову в знак приветствия.

Санса молча, боясь сказать что-нибудь не то, сделала реверанс. Петир помог ей встать.

— Будь умницей, милая, приведи лорда Роберта в Высокий Чертог для приема гостей.

— Да, отец, — ответила она тонким и напряженным голосом. Голос лгуньи, говорила себе она, торопливо поднимаясь по лестнице и проходя по галерее в Лунную башню. Голос преступницы.

Гретчель и Мадди помогали Роберту Аррену натянуть бриджи. Лорд Орлиного Гнезда плакал снова. Глаза покраснели, ресницы слиплись, под распухшим носом блестели сопли, а нижнюю губу он прикусил до крови. Нельзя, чтобы лорд Нестор видел его таким, в отчаянии подумала Санса.

— Принеси мне тазик для умывания, Гретчель. — Она взяла мальчика за руку и села с ним на кровать. — Хорошо ли мой зяблик спал нынче ночью?

— Плохо. — Роберт шмыгнул носом. — Совсем не спал, Алейна. Он опять пел, а мою дверь заперли! Я кричал, чтобы открыли, но никто ко мне не пришел. Они меня заперли!

— Как нехорошо. — Она обмакнула мягкую тряпицу в теплую воду и стала вытирать ему лицо — с большой осторожностью. Если тереть сильно, у мальчика начнется трясучка. Он слаб и очень мал для своего возраста. Ему уже восемь, но Санса видела пятилетних, которые были больше его.

— Я хотел пойти спать к тебе, — с дрожащими губами проговорил Роберт.

Знаю, что хотел. Зяблик привык забираться в постель к своей матери, пока она не вышла за лорда Петира. Когда она умерла, он стал бродить по Гнезду в поисках другого убежища. Постель Сансы он предпочитал всем остальным, потому она и попросила сира Лотора Брюна запереть его дверь прошлой ночью. Если бы он просто спал у нее, это еще ничего, но он все время старается зарыться носом ей в грудь, а во время припадков мочится прямо в кровать.

— Лорд Нестор Ройс приехал повидаться с тобой. — Санса вытерла мальчику нос.

— Не хочу. Хочу сказку. Про крылатого рыцаря.

— После. Сначала ты должен увидеться с лордом Нестором.

— У него бородавка. — Роберт съежился — он боялся родимых пятен и бородавок. — Мама говорила, он страшный.

— Бедный мой зяблик. — Санса пригладила ему волосы. — Ты скучаешь по ней, я знаю. И лорд Петир тоже скучает, он ведь любил ее, как и ты. — Снова ложь, и опять утешительная. Единственной женщиной, которую Петир любил, была покойная мать Сансы. Он сам так сказал леди Лизе, прежде чем вытолкнул ее в Лунную Дверь. Она лишилась разума и стала опасна. Она убила своего лорда-мужа и меня убила бы, если б не подоспел Петир.

Но Роберту этого знать не надо. Он всего лишь болезненный мальчик, который любил свою мать.

— Ну вот, теперь ты у нас настоящий лорд. Принеси его плащ, Мадди.

Санса закутала Роберта поверх кремового камзола в небесно-голубой плащ из шерсти ягненка, теплый и мягкий, застегнула его на плече серебряной пряжкой-полумесяцем. Мальчик вопреки обыкновению пошел с ней без капризов.

Высокий Чертог был закрыт со дня смерти Лизы, и Санса содрогнулась, войдя в него снова. Многие, возможно, нашли бы этот длинный бледный зал красивым — многие, но не она. Здесь даже в лучшие времена слишком бело и холодно. Тонкие колонны похожи на костистые пальцы, белый мрамор с голубыми прожилками заставляет вспомнить старушечьи ноги. При том, что на стенах имелось пятьдесят серебряных светильников, сейчас в чертоге горело меньше дюжины факелов. Тени плясали по мраморным плитам и скапливались в каждом углу. Шаги вошедших звучали гулко, и Санса слышала, как сотрясает ветер Лунную Дверь. Не надо смотреть туда, говорила она себе, иначе меня затрясет, как Роберта.

С помощью Мадди она усадила Роберта на его трон из чардрева, снабженный грудой подушек, и послала доложить, что его милость готов к приему гостей. Двое часовых в голубых плащах растворили двери на нижнем конце, и Петир во главе процессии двинулся по голубой ковровой дорожке между рядами бледных колонн.

Мальчик приветствовал лорда Нестора пискляво, но вполне вежливо, не сказав ни слова о его бородавке. Когда Высокий Стюард задал ему вопрос о его леди-матери, руки Роберта слегка задрожали.

— Мариллон погубил матушку. Выбросил ее в Лунную Дверь.

— Ваша милость видели это своими глазами? — спросил сир Марвин Бельмор, долговязый и рыжий. Он служил у Лизы капитаном гвардии, пока Петир не взял на его место сира Лотора Брюна.

— Алейна видела. И мой лорд-отчим.

Лорд Нестор, сир Албар, сир Марвин, мейстер Колемон — все смотрели на Сансу. Она была моей тетей, но хотела убить меня. Она подтащила меня к Лунной Двери и пыталась вытолкнуть из нее. Я не просила меня целовать. Я строила снежный замок. Санса обхватила себя руками, чтобы унять дрожь.

— Извините ее, милорды, — тихо промолвил Петир. — Ей до сих пор еще снятся кошмары. Неудивительно, что ей тяжело говорить об этом. — Он встал позади Сансы, положил ей руки на плечи. — Я знаю, как это трудно, Алейна, но наши друзья должны знать правду.

— Да. — В горле так пересохло, что речь давалась ей почти с болью. — Я видела… я была с леди Лизой, когда… — По щеке у нее скатилась слеза. Это ничего. Слезы здесь даже к месту. — Когда Мариллон… толкнул ее. — И она поведала всю историю заново, почти не слыша собственных слов.

На середине ее рассказа Роберт залился слезами, и подушки под ним разъехались.

— Он убил мою матушку. Пусть теперь сам полетит! — Руки у него тряслись все сильнее, голова дергалась, зубы стучали. — Пусть полетит! Полетит! Полетит! — Лотор Брюн подошел как раз вовремя и подхватил мальчика, соскользнувшего с трона. Мейстер Колемон, которого рыцарь опередил только на шаг, ничего поделать не мог.

Санса наблюдала припадок, беспомощная, как и все остальные. Роберт задел ногой сира Лотора по лицу. Брюн выругался, но не отпустил бьющегося в судорогах ребенка, даже когда тот обмочился. Приезжие молчали. Лорду Нестору, во всяком случае, уже доводилось видеть такие припадки — может быть, и другим тоже. Когда корчи наконец прекратились, маленький лорд так ослаб, что не мог стоять на ногах.

— Лучше всего отнести его милость обратно в постель и пустить ему кровь, — сказал Петир. Брюн с мальчиком на руках вышел из зала, Колемон с угрюмым лицом поспешил за ним.

Их шаги затихли, и в Высоком Чертоге настала полная тишина. Санса слышала, как окрепший к ночи ветер воет и скребется в Лунную Дверь. Она замерзла и очень устала. Неужели придется повторять все еще раз?

Но ее история, видимо, оказалась достаточно убедительной.

— Я сразу невзлюбил этого певуна, — проворчал лорд Нестор. — И много раз говорил леди Лизе, чтобы она его прогнала.

— Вы всегда давали ей мудрые советы, милорд, — сказал Петир.

— Она им не следовала, — посетовал Ройс. — Слушала их неохотно и делала все по-своему.

— Миледи была слишком доверчива для этого мира, — с трепетной нежностью произнес Петир. Санса, не знай она всей подноготной, ни на миг не усомнилась бы в его любви к покойной жене. — Лиза видела в людях только хорошее. Мариллон хорошо пел, и она думала, что у него доброе сердце.

— Он обозвал нас свиньями, — заявил широкоплечий сир Албар Ройс. Бороду он брил, но отпускал бакенбарды, обрамлявшие его простое лицо, как две густые черные изгороди. Вылитый отец, только моложе. — Сочинил песню про двух свиней, которые роются у подножия горы и пожирают объедки сокола. Я сказал ему, что знаю, в кого он метил, а он засмеялся и говорит: «Да полно вам, сир, это же про хрюшек».

— Он и надо мной насмеялся, — подхватил сир Марвин Бельмор. — Дал мне прозвище «сир Дин-Дон». А когда я поклялся, что вырежу ему язык, он мигом спрятался за юбками леди Лизы.

— Он часто там укрывался, — сказал лорд Нестор. — По натуре он трус, но леди Лиза осыпала его милостями, и он обнаглел. Она одевала его как лорда, дарила ему золотые кольца, дала пояс из лунных камней.

— Даже любимый сокол лорда Джона перешел к нему, — заметил рыцарь с шестью белыми свечами Ваксли на дублете. — Лорд Джон любил эту птицу — ее подарил ему король Роберт.

— Все это никуда не годилось, — со вздохом признал Петир Бейлиш, — и я положил этому конец. Леди Лиза согласилась отослать его прочь, потому и позвала его в этот чертог. Мне следовало присутствовать, но я и помыслить не мог… Если бы я настоял… она погибла из-за меня.

Так нельзя говорить, в панике подумала Санса. Нельзя. Нельзя.

Но Албар Ройс, качая головой, возразил:

— Нет, милорд, не вините себя.

— Во всем виноват певец, — подтвердил лорд Нестор. — Приведите его сюда, лорд Петир, и покончим с этим прискорбным делом.

— Воля ваша, милорд. — Петир, овладев собой, отдал приказ стражникам, и певца привели. С ним явился тюремщик Морд, страшный человек с маленькими черными глазками на обезображенном лице. Одно ухо и часть скулы он потерял в каком-то сражении, но двадцать стоунов его бледной плоти сохранились в целости. От одежды, слишком тесной ему, исходил скверный запах.

Мариллон рядом с ним казался почти изящным. Ему дали помыться и облачили его в голубые бриджи и просторный белый камзол с пышными рукавами, подпоясанный серебряным кушаком, подарком леди Лизы. На руки натянули белые шелковые перчатки, глаза, чтобы пощадить взоры благородных лордов и рыцарей, завязали белой шелковой лентой.

Морд, имевший при себе плеть, ткнул ею узника в ребра, и тот припал на одно колено.

— Молю вас о прощении, добрые лорды.

— Сознаешься ли ты в своем преступлении? — нахмурясь, спросил лорд Нестор.

— Будь у меня глаза, я заплакал бы. — Голос певца, такой сильный и уверенный ночью, сейчас звучал еле слышно. — Я любил ее так, что не мог видеть ее в объятиях другого, знать, что другой мужчина делит с ней ложе. Я не хотел делать зла моей возлюбленной леди, клянусь. Дверь я запер, чтобы никто не помешал мне высказать свои чувства, но леди Лиза была так холодна… и когда она сказала, что носит дитя лорда Петира, я обезумел…

Пока он говорил, Санса смотрела на его руки. Толстуха Мадди уверяла, что Морд отрезал ему три пальца, оба мизинца и один безымянный. Мизинцами он и правда как будто не шевелил, но в перчатках разве что-нибудь разглядишь. Выдумка, должно быть. Откуда Мадди об этом знать?

— Лорд Петир по доброте своей оставил мне лютню, — продолжал слепой. — И язык тоже… поэтому я могу петь. Леди Лиза любила слушать, как я пою.

— Уведите это ничтожество, пока я сам его не убил, — громыхнул лорд Нестор. — Мне тошно смотреть на него.

— Морд, отведи его обратно в небесную камеру, — приказал Петир.

— Да, милорд. — Морд грубо схватил Мариллона за ворот. — Поговорил и будет. — Санса с изумлением заметила, что зубы у тюремщика золотые. Все смотрели, как он тащит и толкает певца к выходу из чертога.

— Этот человек должен умереть, — заявил сир Марвин Бельмор, когда они вышли. — Нужно отправить его вслед за леди Лизой через Лунную Дверь.

— Лишив прежде того языка, — добавил сир Албар Ройс. — Лживого и язвительного.

— Я знаю, что был слишком мягок с ним, — как будто оправдываясь, сказал Петир Бейлиш. — По правде говоря, мне его жаль. На убийство его толкнула любовь.

— Любовь или ненависть, он должен умереть, — настаивал Бельмор.

— Ждать недолго, — ворчливо заметил лорд Нестор. — В небесных камерах долго никто не засиживается. Небо зовет их к себе.

— Да, но кто знает, откликнется ли Мариллон на зов. — По знаку Петира часовые растворили двери на дальнем конце. — Я знаю, сиры, вы устали после своего восхождения. Для всех вас приготовлены комнаты на ночь, а в Нижнем Чертоге вас ожидает накрытый стол. Проводи гостей, Освелл, и позаботься, чтобы они ни в чем не нуждались. Не желаете ли выпить со мной в горнице чашу вина, милорд? — обратился хозяин к Нестору Ройсу. — Алейна, милая, побудь у нас чашницей.

В горнице теплился огонь и стоял винный штоф — борское золотое. Санса налила лорду Нестору, Петир поворошил кочергой дрова.

Ройс подсел к очагу.

— Это еще не конец, — сказал он Петиру так, будто Сансы здесь не было. — Мой кузен намерен сам допросить певца.

— Бронзовый Джон мне не верит. — Петир сдвинул пару поленьев.

— Он явится сюда не один. С ним будет Саймонд Темплтон, можете быть уверены. Боюсь, что и леди Уэйнвуд тоже.

— И лорд Бельмор, и молодой лорд Хантер, и Хортон Редфорт. А они, в свою очередь, захватят с собой Сэма Стоуна-Силача, Толлеттов, Шеттов, Колдуотеров и Корбреев.

— Вы хорошо осведомлены. Кто будет из Корбреев? Лорд Лионель?

— Нет, его брат. Сир Лин меня недолюбливает — не знаю уж почему.

— Лин Корбрей — опасный человек. Что вы намерены делать?

— Что еще я могу, кроме как оказать им радушный прием? — Петир еще раз поворошил огонь и отставил кочергу в сторону.

— Мой кузен хочет сместить вас с поста лорда-протектора.

— Не в моих силах ему помешать. У меня в гарнизоне двадцать человек, а лорд Ройс со своими друзьями способен собрать двадцать тысяч. — Петир подошел к дубовому ларю под окном. — Бронзовый Джон поступит так, как ему будет угодно. — Петир откинул крышку, достал пергаментный свиток и вручил его лорду Нестору. — Вот свидетельство любви, которую питала к вам моя леди-жена, милорд.

Ройс развернул свиток.

— Этого я не ждал. — На глазах лорда Нестора заблестели слезы.

— Однако вы вполне это заслужили. Миледи ценила вас превыше всех других своих знаменосцев. Говорила, что вы как утес.

— Неужто? — зарделся лорд Нестор.

— Говорила, и не раз. А вот вам и доказательство. — Петир указал на пергамент.

— Я рад… рад это слышать. Джон Аррен ценил мою службу, я знаю, но леди Лиза… она пренебрегла моими ухаживаниями, и я думал… — Лорд Нестор наморщил лоб. — Я вижу здесь печать Арренов, однако подпись…

— Лиза погибла прежде, чем этот документ представили ей на подпись, поэтому его как лорд-протектор подписал я. Я знаю, она желала бы этого.

— Понимаю. — Лорд Нестор свернул пергамент. — Вы человек долга, милорд. И в отваге вам не откажешь. Многие сочтут это неподобающим и будут вас упрекать. Титул владетеля никогда не был наследственным. Ворота построили Аррены в те времена, когда они еще носили Соколиную Корону и правили Долиной, как короли. Гнездо служило им летней резиденцией, но когда выпадал снег, они со своим двором спускались в Ворота. Многие помнят, что Ворота были королевским замком, как и Гнездо.

— Короля в Долине не было уже триста лет, — заметил Петир.

— Да, с тех пор, как драконы пришли. Но Ворота все равно оставались владением Арренов. Джон Аррен при жизни своего отца сам был владетелем. Став лордом, он даровал этот титул своему брату Роннелу, а после — кузену Денису.

— У лорда Роберта братьев нет. Только дальние родственники.

— Да, верно. — Лорд Нестор зажал в кулаке пергамент. — Надежда у меня все же была, не стану скрывать. Пока лорд Джон, будучи десницей, правил страной, я за него правил Долиной. Я исполнял все, что он требовал, и ничего не просил для себя. Но видят боги, я это заслужил!

— Еще как заслужили — и лорд Роберт будет спать крепче, зная, что там, под горой, у него есть надежный и верный друг. — Петир поднял чашу. — За дом Ройсов, милорд, за владетелей Лунных Ворот… отныне и во веки веков.

— Отныне и во веки веков! — Серебряные чаши сошлись со звоном.

Лишь много позже, когда штоф с борским золотым опустел, лорд Нестор ушел к своим рыцарям. Санса, давно уже клевавшая носом, попыталась ускользнуть к себе, чтобы лечь, но Петир поймал ее за руку.

— Видишь, какие чудеса творят ложь и борское золотое?

Почему ей так хочется плакать? Это ведь хорошо, что Нестор Ройс теперь с ними.

— Так это ложь? С начала и до конца?

— Не совсем. Лиза часто называла лорда Нестора утесом, но не думаю, что этим она хотела ему польстить. Сына его она именовала колодой. Она знала, что он мечтает сделать Ворота своими и стать лордом на деле, а не только по имени, но сама мечтала о других сыновьях и предназначала замок младшему брату Роберта. — Петир встал. — Понимаешь ли ты, что здесь произошло, Алейна?

Санса замялась.

— Вы отдали Ворота Луны лорду Нестору, чтобы заручиться его поддержкой.

— Верно, но наша скала носит имя Ройс, а это значит, что он горд и чересчур щепетилен. Если бы я спросил, что он хочет взамен, он раздулся бы, как сердитая жаба, и счел это покушением на свою честь. А так… он не такой уж непроходимый глупец, но моя ложь оказалась для него слаще правды. Ему хочется верить, что Лиза ценила его больше других своих знаменосцев. Один из них как-никак Бронзовый Джон, а сир Нестор слишком хорошо помнит, что родился от младшей ветви дома Ройсов. Для своего сына он хочет большего. Люди чести ради своих детей совершают такие вещи, которые им даже в голову не пришло бы делать ради себя самих.

— И еще подпись, — кивнула Санса. — Вы могли бы сделать так, чтобы лорд Роберт приложил свою руку, но вместо этого…

— Подписал грамоту сам как лорд-протектор. А почему?

— Если вас низложат или… или убьют…

— Права лорда Нестора на Ворота окажутся под вопросом. И он это хорошо понимает, уверяю тебя. Ты умница, что это подметила. Впрочем, чему же тут удивляться — ведь ты моя дочь.

— Благодарю вас. — То, что она угадала правильно, делало Сансу до нелепости гордой, но к гордости примешивалось смущение. — Только по-настоящему я ведь не ваша дочь. Я притворяюсь ею, но вы-то знаете…

Петир приложил палец к ее губам.

— Я знаю то, что знаю, как и ты. Кое-что лучше не говорить вслух, милая.

— Даже когда мы одни?

— Особенно когда мы одни. Иначе когда-нибудь в комнату без спроса войдет служанка или часовой у дверей ненароком услышит то, что не должен был слышать. Ты ведь не хочешь, милая, чтобы твои нежные ручки замарала еще чья-то кровь?

Перед ней возникло лицо Мариллона с белой повязкой на глазах. За ним маячил сир Донтос с торчащими в нем арбалетными болтами.

— Нет. Не надо больше.

— Я мог бы сказать, что это не игра, дочь моя, но это именно игра. Игра престолов.

Я не хотела в нее играть, думала Санса. Она слишком опасна. Один неверный шаг, и я погибла.

— Освелл… — сказала она. — Освелл вез меня на лодке в ночь моего побега из Королевской Гавани. Он должен знать, кто я.

— Должен, если у него есть хоть капля мозгов. Но Освелл давно уже состоит у меня на службе, а Брюн молчалив по натуре. Кеттлблэк следит за Брюном по моему велению, а Брюн — за Кеттлблэком. Не доверяйте никому, сказал я однажды Эддарду Старку, но он меня не послушал. Ты Алейна и должна оставаться Алейной всегда. — Он приложил два пальца к ее левой груди. — Даже здесь. В своем сердце. Способна ли ты на это? Способна ли быть моей дочерью от чистого сердца?

— Я… — Я не знаю, милорд, чуть не сказала она, но это не то, что он хотел бы услышать. Ложь и борское золотое. — Я Алейна, отец, — кем же мне еще быть?

Лорд Мизинец поцеловал ее в щеку.

— С моим умом и красотой Кет весь мир будет твоим, душечка. А теперь отправляйся в постель.

Гретчель развела огонь в ее спальне, взбила перину. Санса разделась и юркнула под одеяло. Он не станет петь в эту ночь, от души понадеялась она, когда в замке лорд Нестор и все остальные. Он не посмеет.

Она закрыла глаза и проснулась среди ночи от того, что в постель к ней забрался Роберт. Она забыла сказать Лотору, чтобы снова запер его, а теперь уж ничего не поделаешь.

— Ты можешь остаться, зяблик, — сказала она, обнимая его, — только постарайся не ерзать. Просто закрой глазки и усни, мой маленький.

— Хорошо. — Роберт свернулся калачиком и положил голову ей на грудь. — Алейна… ты теперь моя матушка?

— Пожалуй. — Это ложь утешительная, от нее никому нет вреда.

Дочь кракена

В чертоге гомонили хмельные Харло, ее дальние родственники. Каждый лорд вывесил свое знамя над скамьями, где сидели его люди. Слишком их мало, думала Аша, глядя вниз с галереи, слишком мало. Скамьи заполнены едва ли на четверть.

Кварл-Девица так и сказал ей, пока «Черный ветер» подходил к берегу. Сосчитав ладьи, стоящие на приколе под дядиным замком, он стиснул рот. «Они не пришли, — сказал он, — или пришли, но малым числом». Он был прав, но Аша в присутствии всей команды не могла согласиться с ним. В их преданности она не сомневалась, но даже Железные Люди могут задуматься, стоит ли отдавать свою жизнь за дело, пропащее с самого начала.

Неужели у нее так мало друзей? Среди знамен Аша видела серебристую рыбу Ботли, каменное дерево Стонтри, черного левиафана Вольмарков, силки Майров. На всех остальных изгибались серпы Харло. Бормунд поместил свой на бледно-голубом поле, Гото обрамил воинственными эмблемами, рыцарь окружил с четырех сторон павлинами материнского дома. Даже Зигфрид Сребровласый расположил два, один перевернутый, на поделенном перевязью гербе. Лишь у истинного лорда Харло, как на заре времен, серп остался серебряным на полночно-черном поле. Родрик, прозванный Чтецом, лорд Десяти Башен, глава дома Харло, был любимым дядей Аши.

Его высокое сиденье с двумя серпами из кованого серебра, скрещенными над спинкой — такими огромными, что и великан затруднился бы орудовать ими, — сейчас пустовало. Аша не удивлялась этому. Пир давно завершился, на сборных столах от него остались только кости да грязные блюда. Теперь в чертоге шло винопитие, а дядя Родрик всегда сторонился пьяных и буйных сборищ.

— Дядя, верно, среди своих книг? — спросила Аша у Троезубой, древней старухи — та служила у Родрика домоправительницей, будучи еще Двенадцатизубой.

— А где ж еще? — Троезубая, по словам одного септона, не иначе как нянчила саму Старицу. Тогда Семерых, а заодно и септонов, еще терпели на островах. Лорд Родрик тоже держал нескольких в Десяти Башнях — не ради спасения души, а из-за книг. — Кроме книг, с ним там был еще Ботли.

Штандарт Ботли, косяк серебристой рыбы на бледно-зеленом поле, висел в чертоге, но «Быстрого плавника» среди прочих ладей Аша не видела.

— Я слышала, что мой дядя Вороний Глаз утопил старого Сейвина Ботли.

— Этот, что у нас, — лорд Тристифер.

Трис. Любопытно знать, что стало со старшим сыном прежнего лорда, Харреном. Ничего, скоро она это выяснит. Неловко получается — Триса Ботли она не видела с тех самых пор… впрочем, лучше об этом не думать.

— А что моя леди-мать?

— Легла уже. У себя во Вдовьей башне.

Само собой. Вдовьей башню назвали, когда тетка Аши, леди Гвинесса, вернулась домой оплакивать мужа — тот погиб близ Светлого острова во время первого мятежа Бейлона Грейджоя. «Я останусь здесь, пока не пройдет мое горе, — были знаменитые слова, которые сказала она своему брату, — хотя Десять Башен по праву должны быть моими, ибо я на семь лет старше тебя». С тех пор прошло много лет, но вдова все еще скрипела, предавалась своему горю и время от времени заявляла, что замок должен принадлежать ей. Теперь лорд Родрик заполучил под свой кров еще одну полоумную вдовую сестрицу. Неудивительно, что он ищет прибежища среди книг.

И теперь еще трудно поверить, что хворая леди Аланнис пережила своего мужа Бейлона, казавшегося таким крепким и сильным. На войну Аша уходила с тяжелым сердцем, опасаясь, что мать умрет без нее. За отца она не боялась нисколько. Утонувший Бог играет шутки со смертными, но люди еще более жестоки, чем он. Внезапный шторм и лопнувшая веревка привели к смерти Бейлона Грейджоя — так по крайней мере говорят все.

В последний раз Аша видела мать, когда заходила в Десять Башен пополнить запас пресной воды — ее корабль держал путь к северу, собираясь ударить на Темнолесье. Аланнис Харло никогда не была красавицей из тех, о которых поется в песнях, но дочь любила ее сильное лицо и смеющиеся глаза. В тот последний раз леди Аланнис сидела в оконное нише, закутавшись в груду мехов, и смотрела на море. Кто это — она или ее тень? — подумала Аша, целуя ее.

Кожа матери истончилась, как пергамент, длинные волосы побелели. В посадке ее головы еще сквозила прежняя гордость, но глаза потускнели и затуманились. Дрожащими губами она спросила дочь о Теоне. «Привезла ты моего малыша?» Теону было десять, когда его увезли заложником в Винтерфелл, и для леди Аланнис, как видно, он навсегда остался маленьким мальчиком. «Теон не смог приехать, — пришлось сказать Аше. — Отец отправил его в набег на Каменный Берег». Леди Аланнис ничего не сказала на это, только кивнула — но видно было, как глубоко ее ранили слова дочери.

А теперь придется сказать ей, что Теон мертв, и вонзить еще один кинжал в ее сердце. На тех двух, что уже пронзили его, написано «Родрик» и «Марон». Кто сочтет ночи, когда они вновь и вновь поворачивались в ранах? Я увижусь с ней завтра, дала себе слово Аша. Сейчас, устав после морской дороги, она не находила в себе сил взглянуть в лицо матери.

— Мне нужно поговорить с лордом Родриком, — сказала она домоправительнице. — Позаботься о моих людях, когда они закончат разгружать «Черный ветер». Мы привезли пленных. Пусть каждый получит теплую постель и горячую пищу.

— На кухне есть холодная говядина. И горчица в каменном кувшине. Из Староместа. — Старуха улыбнулась, упомянув о горчице. Во рту у нее одиноко торчал длинный коричневый зуб.

— Нет, не пойдет. В море мы натерпелись лиха. Надо накормить их горячим. — Аша заложила большие пальцы за пояс. — Всех, кроме леди Гловер с детьми. Их помести куда-нибудь в башню, но не в темницу. Младенец болеет.

— Они то и дело болеют и умирают часто, а родителям горе. Я спрошу у милорда, куда деть волчицу с волчатами.

Аша защемила старухин нос двумя пальцами.

— Делай, что тебе велено. И если этот младенец умрет, ты будешь горевать больше всех.

Старуха заныла и обещала исполнить все в точности. Аша отпустила ее и отправилась к дяде.

Хорошо было снова оказаться в этих стенах. В Десяти Башнях Аша всегда чувствовала себя больше дома, чем в Пайке. Это не один замок, а целых десять, подумала она, увидев его впервые. Девочкой она сломя голову бегала по его лестницам, по крепостным стенам и крытым мостам, удила рыбу с Длинного Мола, дни и ночи сидела над дядиными томами. Этот замок, самый новый на островах, построил в незапамятные времена лорд Теомор Харло. Он потерял трех сыновей еще в колыбели и винил в этом сырые подвалы и обросшие селитрой камни Старого Замка. В Десяти Башнях воздуха больше, они уютнее и стоят в лучшем месте… но лорд Теомор, как пришлось узнать на себе его женам, был человек переменчивый. Жен у него было шестеро, и они столь же мало походили одна на другую, как его десять башен.

Книжная — самая толстая, восьмиугольная и сложена из больших тесаных камней. Лестница расположена в толще стен. Аша быстро поднялась на пятый этаж, в комнату, служившую дяде читальней. Как будто есть комнаты, в которых он не читает. Лорда Родрика редко видели без книги в руках, будь то в отхожем месте, на палубе «Морской песни» или в собрании других лордов. Аше случалось видеть, как он читает, сидя на своем высоком месте под скрещенными серпами. Он выслушивал дело, требующее его разбирательства, произносил приговор… и успевал прочитать страницу, пока капитан стражи не вводил очередного просителя.

Сейчас он сидел у окна за столом, где лежали свитки, написанные, возможно, еще в Валирии до Рокового Дня, и книги в кожаных переплетах с железными и бронзовыми застежками. По обе стороны от него в витых чугунных подсвечниках горели восковые свечи в руку длиной и толщиной. Лорд Родрик Харло ни толст и ни тонок, ни высок ни низок, ни урод ни красавец. Глаза у него карие, волосы каштановые, но короткая холеная борода уже поседела. Словом, человек самый обыкновенный, знаменитый лишь своей любовью к рукописному слову, которую многие островитяне почитали вывихом, недостойным мужчины.

— Дядюшка. — Аша притворила за собой дверь. — Что за чтение увело тебя от гостей?

— «Книга о потерянных книгах» архимейстера Марвина. — Родрик поднял глаза на племянницу. — Гото привез ее мне из Староместа. Хочет сосватать за меня свою дочку. — Он постучал по раскрытому листу длинным ногтем. — Марвин пишет, что отыскал три страницы «Знаков и предзнаменований» — это книга видений, посещавших незамужнюю дочь Эйенара Таргариена перед Роковым Днем. Ланни знает, что ты здесь?

Этим ласкательным именем мать называл один только Чтец.

— Нет еще. Пусть отдыхает. — Аша сняла с табурета кипу книг и села. — Похоже, у Троезубой выпало еще два зуба. Как ты зовешь ее теперь — Однозубая?

— Звать ее я стараюсь как можно реже. Она на меня страх нагоняет. Который час? — Лорд Родрик взглянул в окно на освещенное луной море. — Смотри-ка, стемнело уже, а я не заметил. Что-то ты припоздала. Мы тебя высматриваем уже несколько дней.

— Ветер был неблагоприятный, и мне приходилось думать о пленниках — жене и детях Роберта Гловера. Младшая девочка еще грудная, а молоко у леди Гловер пропало в пути. Пришлось мне причалить на Каменном Берегу и послать людей за кормилицей. Вместо нее они притащили козу. Ребенок чахнет. Нет ли в твоей деревне кормящей матери? Темнолесье — важная часть моих планов.

— Твои планы могут перемениться. Слишком ты задержалась в пути.

— Задержалась и проголодалась. — Аша, вытянув под столом длинные ноги, перелистала лежавшую рядом книгу — записки какого-то септона о войне Мейегора Жестокого с Честными Бедняками. — Пить тоже хочется. Рог эля был бы мне в самый раз, дядюшка.

— Ты же знаешь, что в библиотеке я не разрешаю ни пить, ни есть, — поджал губы лорд Родрик. — Книги…

— Могут пострадать, — засмеялась Аша.

— Любишь ты меня подразнить, — нахмурился дядя.

— Не огорчайся так. Тебе должно быть известно, что моих дразнилок ни один мужчина не избежал. Но довольно обо мне. Как твое здоровье?

— Неплохо, — пожал плечами лорд. — Глаза стали слабеть. Я послал в Мир за стеклами в помощь чтению.

— А тетушка как поживает?

— Она по-прежнему на семь лет меня старше, — вздохнул Родрик, — и убеждена, что Десять Башен должны быть ее владением. С памятью у Гвинессы худо, но об этом она помнит всегда. Мужа она оплакивает столь же безутешно, как и в день его смерти, хотя порой забывает, как его звали.

— Не уверена, что она это и раньше знала. — Аша с шумом захлопнула книгу. — Отца убили?

— Так думает твоя мать.

Было время, когда она охотно бы разделалась с ним сама, подумала Аша.

— А как полагает мой дядя?

— Бейлон упал, когда под ним обрушился подвесной мост. Надвигался шторм, и мост раскачивался при каждом порыве ветра. Так нас, во всяком случае, известили. К твоей матери прилетела птица от мейстера Вендамира.

Аша вынула из ножен кинжал и принялась чистить ногти.

— Миновало три года, и Вороний Глаз возвращается в тот самый день, как умирает отец.

— На следующий день, так мы слышали. Утверждают, что «Молчаливый» был еще в море, когда Бейлон погиб. Однако я согласен, что Эурон вернулся… весьма своевременно, скажем так.

— Я бы сказала по-другому. — Аша вонзила кинжал в столешницу. — Где мои корабли? Я насчитала под замком сорок ладей — этого недостаточно, чтобы ссадить Вороний Глаз с отцовского места.

— Я разослал письма — от твоего имени. Это сделано из любви, которую я питаю к тебе и к твоей матери. Дом Харло собрался весь, и Стонтри, и Вольмарки. Майры тоже, хотя и не все…

— И все они жители Харло, одного острова из семи. С Пайка только Ботли — я видела в чертоге его одинокое знамя. Где корабли с Солтклифа, с Оркмонта, с обоих Виков?

— Бейелор Блэкрид пришел с Блэкрида посоветоваться со мной и тут же отплыл обратно. — Лорд Родрик закрыл «Книгу о потерянных книгах». — Сейчас он на Старом Вике.

— На Старом Вике? — Аша боялась услышать, что все недостающие ушли на Пайк, присягать Вороньему Глазу. — Зачем?

— Я думал, ты уже слышала. Эйерон Мокроголовый созвал вече.

Аша расхохоталась, запрокинув голову.

— Должно быть, Утонувший Бог засунул ерша ему в зад. Вече! Он что, пошутить решил?

— Мокроголовый перестал шутить с тех пор, как утонул. Другие жрецы тоже откликнулись. Слепой Берон Блэкрид, Тарл Трижды Тонувший… даже Седой Буревестник слез со своего утеса и сзывает весь Харло на вече. Все капитаны идут к Старому Вику.

— А Вороний Глаз? Неужто и он согласен участвовать в этой священной комедии и подчиниться решению веча?

— Меня он не извещает. После вызова на Пайк, где я должен был ему присягнуть, я не получал от него ни слова.

Вече… Это нечто новое — вернее сказать, очень старое.

— Ну а мой дядя Виктарион? Что говорит он о замысле Мокроголового?

— Виктариона уведомили о смерти твоего отца. И о вече тоже, не сомневаюсь. Больше я ничего не знаю о нем.

Лучше уж вече, чем война.

— Придется мне, видно, облобызать благоуханные ноги Мокроголового и вытащить водоросли, застрявшие у него между пальцами. — Аша выдернула кинжал из стола и снова спрятала в ножны. — Вече! Ну надо же!

— На Старом Вике, — подтвердил лорд. — Молюсь, чтобы там не случилось кровопролития. Я перечитал Хейрегову «Историю Железных Людей». Когда короли соли и камня собрались на вече в последний раз, Уррон с Оркмонта отдал приказ своим топорщикам, и ребра Нагги обагрились кровью. С того черного дня короля больше не выбирали, и Грейароны правили островами тысячу лет, до самого пришествия андалов.

— Дай мне почитать эту книгу, дядя. — Надо узнать о вече все, что возможно, перед отплытием на Старый Вик.

— Читай здесь. Книга старая, может рассыпаться. — Дядя смотрел на нее хмуро. — Архимейстер Ригни сказал как-то, что история — это колесо, ибо натура человека неизменна по сути своей. То, что было раньше, случится опять. Я вспоминаю это всякий раз, думая о Вороньем Глазе. Для моих старых ушей «Эурон Грейджой» звучит очень похоже на «Уррон Грейарон». Сам я на Старый Вик не пойду и тебе не советую.

Аша улыбнулась.

— Пропустить первое вече со времен… как долго они не созывались, дядя?

— Четыре тысячелетия, если верить Хейрегу. Два, если принять сторону мейстера Денстана в его «Вопросах». То, что затевается на Старом Вике, бессмысленно. Мечта иметь короля — наше наследственное островное безумие. Я с самого начала говорил об этом твоему отцу, а теперь мои слова оправдались. Нам нужны земли, а не короны. Пока Станнис Баратеон и Тайвин Ланнистер сражаются за Железный Трон, нам представляется редкостный случай улучшить свою судьбу. Надо примкнуть к одному из них, помочь ему одержать победу, и благодарный король щедро одарит нас.

— Я подумаю над этим, когда взойду на Морской Трон.

— То, что скажу, тебе не понравится, Аша, — вздохнул лорд Родрик, — но изберут не тебя. Женщин-правительниц еще не бывало на островах. Гвинесса на самом деле старше меня, но когда наш отец умер, Десять Башен отошли ко мне. То же самое и с тобой будет. Ты дочь Бейлона, а не сын, и у тебя есть трое дядей.

— Четверо.

— Три дяди-кракена. Я не в счет.

— Очень даже в счет. Пока у меня есть дядя в Десяти Башнях, Харло мой. — Харло не самый большой из Железных островов, зато самый богатый и населенный, и власть лорда Родрика — не пустой звук. На Харло у него нет соперников. У Вольмарков и Стонтри на острове большие владения, на службе у них знаменитые капитаны и свирепые воины, но даже самые свирепые кланяются серпу. А Кеннинги и Майры, некогда заклятые враги дома Харло, давно смирились и стали его вассалами.

— Мои кузены подчиняются мне, и в случае войны мне надлежит командовать их мечами и парусами. Но вече… На костях Нагги все капитаны равны. Некоторые, я не сомневаюсь, выкрикнут твое имя, но их будет недостаточно. А когда начнут кричать Виктариона или Вороньего Глаза, многие из тех, что сейчас пьют в моем чертоге, примкнут к остальным. Снова говорю тебе: не надо править навстречу шторму. Надежды победить у тебя нет.

— Надежда есть всегда, пока битва не проиграна. Из всех претендентов я самая лучшая. Я плоть от плоти короля Бейлона.

— Ты упрямый ребенок, вот ты кто. Подумай о своей бедной матери. Ты все, что у Ланни осталось в жизни. Я сожгу «Черный ветер», если понадобится, лишь бы удержать тебя здесь.

— Как? Ты хочешь, чтобы я вплавь добиралась до Старого Вика?

— Тебе долго придется плыть по холодному морю за короной, которую ты все равно не удержишь. У твоего отца отваги было больше, чем здравого смысла. Старый закон хорошо служил нам, пока мы были маленьким королевством среди многих других, но завоевание Эйегона положило всему конец. Бейлон отказывался видеть то, что было у него перед глазами. Старый закон умер вместе с Черным Харреном и его сыновьями.

— Да, знаю. — Аша любила отца, но не обманывалась на его счет. Бейлон и впрямь был слеп кое в чем. Храбрый воин, но плохой лорд. — Но это еще не значит, что мы должны жить и умирать, как рабы Железного Трона. Если по правому борту скалы, а с левого идет шторм, мудрый капитан выберет третий путь.

— Что же это за путь? Назови мне его.

— И назову… на своем королевском вече. Как можешь ты думать остаться в стороне от него? Ведь это живая история…

— Предпочитаю мертвую. Мертвая история пишется чернилами, живая же — кровью.

— Хочешь умереть старым в своей постели, как трус?

— Именно. И не ранее того дня, когда не смогу больше читать. — Лорд Родрик подошел к окну. — Ты не спрашиваешь меня о своей леди-матери.

Не спрашиваю потому, что боюсь, подумала Аша, а вслух сказала:

— Прости. Как она?

— Лучше. Того гляди переживет нас с тобой. Тебя-то уж верно, если будешь упорствовать в своем безумии. Она стала есть больше, чем после приезда сюда, и часто спит, не просыпаясь, всю ночь.

— Это хорошо. — На Пайке леди Аланнис последнее время совсем не спала. Она бродила по замку со свечкой и искала своих сыновей. «Марон! — пронзительно вскрикивала она. — Родрик! Где вы? Теон, мальчик мой, иди к маме!» Она босая переходила по висячему дощатому мосту в Морскую башню, а поутру мейстер вынимал занозы из ее стоп. — Я повидаюсь с ней утром.

— Она спросит тебя о Теоне.

Принц Винтерфелла…

— Ты уже говорил ей что-нибудь?

— Нет — что я мог сказать? — Дядя замялся. — Ты уверена, что его нет в живых?

— Я ни в чем не уверена.

— Ты не нашла тела?

— Мы нашли части многих тел. До нас там побывали волки… настоящие, на четырех ногах, но своей двуногой родне они уважения не выказали. Кости убитых раскиданы и сильно изгрызены. Трудно разобраться, что там произошло. Похоже, что северяне передрались между собой.

— Стервятники дерутся над мертвым телом и убивают друг друга из-за глаз мертвеца. — Лорд Родрик смотрел, как лунный свет играет на волнах. — У нас был один король, потом стало пятеро. Ныне все, кого я вижу, превратились в стервятников, дерущихся над трупом Вестероса. — Лорд закрыл ставни. — Не ходи на Старый Вик, Аша. Останься с матерью. Боюсь, она недолго пробудет с нами.

— Мать растила меня смелой. Если не пойду, то весь остаток жизни буду думать, что было бы, если б я решила иначе.

— А если пойдешь, твоей жизни не хватит и на то, чтоб задуматься.

— Лучше уж так, чем до конца дней жаловаться, что Морской Трон был по праву моим. Я не Гвинесса.

Дядя поморщился от ее слов.

— Аша, двое моих сыновей кормят крабов у Светлого острова. Снова я вряд ли женюсь. Останься, и я сделаю тебя наследницей Десяти Башен. Удовольствуйся этим.

— Десять Башен? — Если б она только могла… — Твоим кузенам это не придется по вкусу. Рыцарю, старому Зигфриду, горбуну Гото…

— У них есть свои поместья.

Верно. У Зигфрида Сребровласого — сырой, насквозь прогнивший Старый Замок, Сверкающая Башня горбатого Гото стоит на скале над западным берегом, рыцарь, сир Харрас, владеет Каменным Садом, Бормунд Синий правит на Ведьмином Холме, и все они — подданные лорда Родрика.

— У Бормунда три сына, у Зигфрида — внуки, у Гото — непомерное честолюбие. Все они надеются наследовать тебе, даже Зигфрид — он думает, что будет жить вечно.

— Лордом Харло после меня станет рыцарь, но он преотлично может повелевать островом из своего Каменного Сада. Присягни ему на верность, и он будет тебя защищать.

— Я сама способна себя защитить. Я кракен, дядя, я Аша из дома Грейджоев. — Она поднялась на ноги. — Я хочу занять отцовское место, а не твое. Твои серпы уж очень страшны — один может упасть и отрезать мне голову. Предпочитаю сидеть на Морском Троне.

— Тогда ты тоже стервятница, с криком летящая на добычу. — Лорд Родрик снова уселся за стол. — Ступай и оставь меня с архимейстером Марвином.

— Если прочтешь, что он нашел еще какую-то редкость, скажи мне. — Дядя есть дядя, его уже не переделать. Но на Старом Вике он будет, несмотря на все свои отговорки.

Ее команда, должно быть, уже села ужинать в большом чертоге. Надо пойти к ним, поговорить о собрании на Старом Вике, о том, чего им ждать от него. Ее люди пойдут за ней как один, однако ей нужны не только они, но и Харло, и Стонтри, и Вольмарки. Вот кого ей придется завоевать. Победа в Темнолесье сослужит ей хорошую службу, когда дружина начнет хвастать ею — а хвастать они непременно будут. Люди с «Черного ветра» отчаянно гордятся подвигами своего капитана. Половина из них любит ее как дочь, другая половина мечтает с ней переспать, но те и другие с готовностью умрут за нее. А я — за них, думала Аша, выходя через узкую дверцу башни на лунный двор.

— Аша? — От стены отделилась тень.

Она взялась за кинжал — но тень при луне сделалась человеком в плаще из нерпы. Еще один призрак.

— Трис. Я думала, ты в чертоге.

— Захотел посмотреть на тебя.

— Ну что ж, вот она я. Совсем взрослая, как видишь. Любуйся.

— Да, взрослая. — Он подошел ближе. — И красивая.

Тристифер Ботли пополнел с их последней встречи, но волосы у него остались все такими же непослушными, а глаза — большими и доверчивыми, как у тюленя. Нежными. В этом вся беда бедного Тристифера — слишком он нежен для Железных островов. Он стал совсем хорош, войдя в возраст, — в отрочестве его прыщи портили. И Ашу тоже. Это их, возможно, и сблизило.

— Кончина твоего отца меня опечалила, — сказала она.

— А я скорблю о твоем.

С чего бы это, едва не сказала она. Ведь это Бейлон услал тебя с Пайка, Бейелору Блэкриду на воспитание.

— Правда ли, что ты теперь лорд Ботли?

— Пока лишь по имени. Харрен погиб у Рва Кейлин. Какой-то болотный дьявол пустил в него отравленную стрелу. Я лорд без лордства. Когда отец оказался присягнуть Морскому Трону, Вороний Глаз утопил его, а дядей вынудил принести ему клятву, но половину отцовских земель все же отдал Железному Хольту. Лорд Винч первым склонил колено и признал его королем.

Дом Винчей имел большую силу на Пайке, но Аша постаралась не выдать, как поразила ее эта весть.

— Винч никогда не обладал мужеством твоего отца.

— Твой дядя просто купил его. «Молчаливый» пришел с трюмами, полными сокровищ. Серебро, жемчуг, изумруды, рубины и сапфиры с яйцо величиной, неподъемные мешки с монетой… есть на что покупать сторонников. Мой дядя Гермунд теперь именует себя лордом Ботли и правит в Лордпорте как вассал твоего дяди.

— Настоящий лорд Ботли — ты, — заверила Аша. — Когда я взойду на Морской Трон, тебе вернут отцовские земли.

— На то твоя воля. Я о них не печалюсь. Как ты хороша при луне, Аша. Просто красавица — я ведь запомнил тебя девчонкой, прыщавой худышкой.

Дались им эти прыщи.

— Я тоже вспоминаю то время. — Хотя и не с такой любовью, как ты. Из пятерых воспитанников, которых привезла ее мать на Пайк после того, как Нед Старк взял в заложники ее последнего уцелевшего сына, Трис был ближе всех к Аше по возрасту. Она уже целовалась с мальчиками, но он первый распустил шнуровку на ее камзольчике и щупал потной ладошкой ее чуть подросшие груди.

Она бы и больше ему позволила, будь он посмелей. Расцвет, настигший Ашу в пору войны, пробудил в ней томление, а любопытничала она еще прежде. Довольно было сверстника, который желал ее, и начала месячных… Она, впрочем, искренне думала, что у них любовь, пока Трис не начал болтать об их будущих детях — не меньше дюжины сыновей, ну и дочери тоже. «Не хочу я дюжину сыновей, — отбивалась испуганная Аша. — Хочу приключений». Вскоре мейстер Квелен увидал, как они играют, и юного Тристифера отправили к Блэкридам.

— Я писал тебе, — сказал он, — но мейстер Жозеран не посылал моих писем. Однажды я дал оленя гребцу с торгового судна, шедшего в Лордпорт, и он обещал отдать письмо тебе в собственные руки.

— Твой гребец надул тебя и выкинул письмо в море.

— Этого я и боялся. И твоих писем я тоже не получал.

Аша и не думала их писать. Сказать по правде, она вздохнула с облегчением, когда Триса услали прочь. Его неуклюжие ласки начинали уже докучать ей. Но говорить ему об этом сейчас было бы глупо.

— Эйерон Мокроголовый созвал вече. Готов ты явиться туда и сказать за меня свое слово?

— С тобой я пойду куда угодно, но… лорд Блэкрид считает вече опасной затеей. Боится, что твой дядя перебьет всех, кто там будет, как некогда сделал Уррон.

Что ж, он достаточно безумен для этого.

— У него сил не хватит.

— Ты не знаешь, как он силен. Он набрал людей на Пайке, да Орквуд с Оркмонта привел ему двадцать ладей, да Джон Майр-Сушеный еще дюжину. Лукас Кодд-Левша за него, и Харрен Поседелый, Рыжий Гребец, бастард Кеммет Пайк, Родрик Вольный, Торвольд Бурый Зуб…

— Мелкие людишки. — Аша знала их всех. — Сыновья морских жен, внуки невольников. Что до Коддов, ты ведь знаешь их девиз.

— Да. «Вопреки людскому презрению». Но если попадешься в их невод, умрешь точно так же, как от рук драконовых лордов. Хуже того, Вороний Глаз привез с востока чудищ… и колдунов.

— У дядюшки всегда была слабость к уродам и дуракам. Отец все время его за это ругал. Пусть колдуны взывают к своим богам — Мокроголовый призовет наших и утопит всю свору. Итак, Трис, могу ли я рассчитывать на твой голос?

— Я весь твой, Аша. Навеки. Я женюсь на тебе. Твоя леди-мать дала мне согласие.

Она подавила стон. Надо было меня сначала спросить… хотя ответ тебе, пожалуй, не понравился бы.

— Я больше не младший сын, — продолжал он. — Я полноправный лорд Ботли, ты сама так сказала. А ты…

— Кто такая я, решится на Старом Вике. Трис, мы уже не дети, которые трогают друг дружку в тайных местах. Ты говоришь, что хочешь жениться на мне, но на самом деле не хочешь этого.

— Хочу. Я мечтаю лишь о тебе, Аша. Клянусь костями Нагги, что к другим женщинам не прикасался ни разу.

— Ну так прикоснись… к десятку-другому. Я своим мужчинам уже и счет потеряла. Одних я ласкала губами, других топором. — Невинности она лишилась в шестнадцать, с красивым белокурым матросом торговой галеи, пришедшей из Лисса. Он знал всего шесть слов на общем наречии, но среди них было «блудить» — то самое, которое ей хотелось услышать. Потом у Аши хватило ума найти лесную ведьму, и та научила ее заваривать лунный чай, чтобы живот не вырос.

Ботли заморгал, будто не совсем ее понял.

— Я думал… ты будешь ждать меня. Как же так… тебя принудили, Аша?

— Так принудили, что я рубашку на нем порвала. Не надо нам жениться, поверь мне. Ты нежный мальчик, всегда таким был, а я не из нежных. Если мы поженимся, ты скоро возненавидишь меня.

— Ни за что. Я тосковал по тебе.

Довольно с нее. Больная мать, убитый отец и куча чумовых дядюшек хоть кому будут впору, а тут еще и с влюбленным щенком возись.

— Сходи к девкам, Трис. Они исцелят тебя от тоски.

— Я никогда бы… Мы с тобой созданы друг для друга, Аша. Я всегда знал, что ты будешь моей женой и матерью моих сыновей. — Он схватил ее за руку выше локтя.

В мгновение ока она приставила ему к горлу кинжал.

— Руки прочь, не то умрешь раньше, чем станешь отцом. — Он отпустил ее, и она убрала нож. — Тебе нужна женщина, хорошая женщина. Ночью я пришлю такую тебе в постель. Можешь притвориться, что она — это я, если тебе так приятней, но мне больше не докучай. Я твоя королева, а не жена. Помни об этом. — Аша спрятала кинжал и ушла. Капля крови медленно стекала по шее Триса, черная при свете луны.

Серсея

— Я молю Семерых, чтобы они не послали нам дождя в день королевской свадьбы, — сказала Джаселина Свифт, расчесывая золотые локоны королевы.

— Что проку в твоем дожде. — Серсее больше подошел бы снег, шторм, ураган, сотрясший самые стены Красного Замка. — Хватит сюсюкать, дуреха. Туже зачесывай!

Ее бесила предстоящая свадьба, но злость приходилось срывать на недалекой девице Свифт. Трон под Томменом не очень-то прочен. Пока Драконий Камень и Штормовой Предел в руках Станниса Баратеона, пока Риверран не сдается, пока Железные Люди рыщут, как волки, по морю, Тиреллов оскорблять нельзя. Вот Джаселина и вынуждена глотать то, чем Серсея куда охотнее угостила бы Маргери и ее отвратительную старую бабку.

На завтрак королеве принесли два вареных яйца, хлеб и мед. Но, разбив первое яйцо, она обнаружила там красный зародыш, и ее замутило.

— Убери это и принеси мне горячего вина, — приказала она Сенелле. Холод пробирал до костей, а впереди ждал долгий и скверный день.

Не улучшил ее настроения и Джейме. Он пришел, еще небритый, чтобы рассказать ей, как намерен уберечь Томмена от яда.

— Я поставлю на кухне людей, чтобы они следили за приготовлением каждого блюда. Слуг, подающих на стол, будут сопровождать золотые плащи сира Аддама, и нигде по дороге они задержаться не смогут. Сир Борос будет пробовать все яства, прежде чем их отведает Томмен. А на самый крайний случай посадим в чертоге мейстера Баллабара с рвотным и противоядиями от двадцати наиболее известных видов отравы. С Томменом ничего не случится, ручаюсь тебе.

— Ничего не случится… — с горечью повторила Серсея. Джейме не поймет ее, да и никто не поймет. Карканье той старой ведьмы в шатре слышала, кроме нее самой, только Мелара, а Мелары давно уже нет в живых. — Дважды Тирион одним и тем же способом убивать не станет. Для этого он слишком хитер. Может, он в это самое время сидит под полом, слышит каждое наше слово и замышляет перерезать Томмену горло.

— Да хоть бы и так. Что бы он там ни замышлял, он по-прежнему останется карликом, а Томмен будет окружен лучшими рыцарями Вестероса. Королевская Гвардия — надежная защита.

Серсея взглянула на белый шелковый рукав Джейме, зашпиленный вокруг культи.

— Хорошо же они уберегли Джоффри, твои славные рыцари. Я хочу, чтобы ты был рядом с Томменом всю ночь, ясно?

— Я поставлю часового у его двери.

Она схватила его за руку.

— Никаких часовых. Ты сам. И не у двери, а в комнате.

— На случай, если из очага вылезет Тирион? Не вылезет.

— Почем тебе знать. Хочешь сказать, что отыскал все потайные ходы в этих стенах? — Они оба знали, что это не так. — Я даже на долю мгновения не оставлю Томмена одного с Маргери.

— Они не будут одни. Ее кузины останутся с ней.

— И ты тоже. Приказываю тебе именем короля. — Серсея хотела, чтобы Томмен вовсе не ложился в постель с молодой женой, но Тиреллы настояли. «Муж с женой должны спать вместе, — заявила Королева Шипов, — даже если они просто спят. Кровать его величества, уж конечно, достаточно велика для двоих». «Пусть дети греют друг друга ночью, — поддакнула свекрови леди Алерия. — Это поможет им сблизиться. Маргери часто спит вместе с кузинами. Они поют песенки, играют в разные игры и шепчутся, когда задувают свечи».

«Вот и чудесно, — ответила на это Серсея. — Пусть себе продолжают — в Девичьем Склепе».

«Ее величество лучше знает, — сказала тогда леди Оленна леди Алерии. — Она королю мать, уж в этом-то можно не сомневаться. Но брачная ночь — дело особое. Муж не должен спать врозь с женой в ночь свадьбы. Это сулит несчастье их браку».

Узнаешь ты у меня, что такое несчастье, мысленно поклялась Серсея, а вслух сказала:

«Маргери разделит постель с Томменом только на одну эту ночь. Не более».

«Милость вашего величества не знает границ», — сказала Королева Шипов, и все обменялись улыбками.

Пальцы Серсеи впились в руку Джейме — не иначе, синяки останутся.

— Мне нужны чьи-то глаза в этой спальне, — сказала она.

— Для чего? Соития можно не опасаться. Томмен еще слишком мал.

— Оссифер Пламм был и вовсе мертв, однако это не помешало ему зачать ребенка.

— Что это за Оссифер Пламм? — удивился Джейме. — Отец лорда Филипа, что ли?

Он такой же невежда, каким был Роберт. Все его мозги помещались в правой руке.

— Забудь о Пламме, помни только то, что я тебе говорю. Поклянись, что не покинешь Томмена до восхода солнца.

— Как прикажешь, — сказал он так, будто все ее страхи были беспочвенными. — Ты по-прежнему намерена сжечь Башню Десницы?

— После свадебного пира. — Это была единственная часть празднества, обещавшая доставить ей удовольствие. — В этой башне был убит наш лорд-отец, и ее вид для меня несносен. Притом пожар, по милости богов, может выкурить пару крыс из развалин.

— Опять Тирион, — закатил глаза Джейме.

— Да, он. И лорд Варис, и пропавший тюремщик.

— Если бы хоть кто-то из них прятался в башне, мы нашли бы его. На протяжении этой луны там работала целая армия с кирками и молотами. Они простучали стены, вскрыли полы и отыскали с полсотни тайных ходов.

— А еще полсотни вполне могли остаться ненайденными. — Некоторые из открытых ходов оказались такими узкими, что Джейме пришлось пустить туда пажей и мальчишек-конюхов. Нашли коридор, ведущий в темницы, и каменный колодец, у которого, похоже, не было дна. Нашли камеру с желтыми человеческими костями, а в ней — четыре мешка с потускневшими серебряными монетами времен Визериса Первого. Там бегали с тысячу крыс, но ни Тириона, ни Вариса среди них не оказалось, и Джейме настоял на прекращении поисков. Один мальчишка застрял в проходе, и его, визжащего, пришлось вытаскивать за ноги. Другой упал в какую-то шахту и поломал себе кости. Двое гвардейцев ушли в боковой коридор и не вернулись. Их товарищи уверяли, что слышат сквозь стену крики пропавших, но за снесенной по приказу Джейме стеной обнаружилась только рыхлая земля и щебенка. — Бес мал и хитер. Если он до сих пор там, огонь его выкурит.

— Даже если Тирион все еще прячется в замке, то в Башне Десницы его нет. Нашими стараниями от нее осталась одна скорлупа.

— Жаль, что нельзя сказать то же самое о прочих строениях этого гнусного замка. После войны я выстрою за рекой новый дворец. — Он снился ей предыдущей ночью — великолепный белый замок, окруженный садами и лесом, подальше от шума и вони Королевской Гавани. — Этот город — настоящая сточная яма. Мне хочется перевести двор в Ланниспорт и править страной из Бобрового Утеса.

— Это было бы еще большим сумасбродством, чем сжигать Башню Десницы. Пока Томмен сидит на Железном Троне, вся страна видит в нем подлинного короля, но стоит спрятать его в Утесе, и он станет всего лишь одним из претендентов на трон, ничем не лучше Станниса.

— Я это знаю не хуже тебя, — резко произнесла Серсея. — То, что я хочу этого, еще не значит, что я это сделаю. Ты всегда был таким тугодумом или после увечья поглупел?

Джейме пропустил это мимо ушей.

— Если пламя перекинется на другие здания, замок может загореться и помимо твоего желания. Дикий огонь — вещь опасная.

— Лорд Галлин заверил меня, что его пироманты способны им управлять. — Гильдия алхимиков вот уже две недели пополняла запасы дикого огня. — Весь город должен видеть этот пожар. Это послужит уроком нашим врагам.

— Мне кажется, будто я слышу Эйериса.

Серсея раздула ноздри.

— Придержите язык, сир.

— Я тоже люблю тебя, дорогая сестра.

Как я-то могла любить этого несчастного? — подумала она, когда Джейме ушел. Он твой близнец, твоя тень, вторая твоя половина, прошептал ей другой голос. Что ж, ответила она, когда-то он, возможно, и был всем этим, но теперь перестал. Теперь он чужой для меня.

По сравнению с пышным бракосочетанием Джоффри свадьба короля Томмена была весьма скромной. Еще одну роскошную церемонию устраивать никому не хотелось, королеве меньше всего, и платить за нее никто не хотел, меньше всего Тиреллы. Юный король совершил брачный обряд в королевской септе Красного Замка в присутствии какой-нибудь сотни гостей — вместо тысяч народу, видевших, как его брат берет в жены ту же самую женщину.

Невеста была весела и прекрасна, жених по-детски круглолиц и неловок. Звонким голоском произнес он свои обеты, обещая любить и почитать дважды овдовевшую дочь Мейса Тирелла. Маргери надела то же платье, в котором выходила за Джоффри, — воздушное сооружение из шелка цвета слоновой кости, мирийских кружев и мелкого жемчуга. Серсея так и не сняла траура по убиенному первенцу. Пусть его вдова смеется, пьет вино и танцует — мать не способна столь же легко забыть своего сына.

Нехорошо это, думалось ей. Слишком поспешно. Подождать бы год или два. Хайгардену следовало бы довольствоваться помолвкой. Серсея смотрела на Мейса Тирелла, стоявшего между женой и матерью. Устроить эту свадебную комедию меня вынудил ты, милорд, — об этом я тоже не скоро забуду.

Когда пришло время менять плащ, Маргери грациозно преклонила колени, и Томмен накинул ей на плечи тот самый парчовый кошмар, которым Роберт окутал Серсею в день их свадьбы, с коронованным оленем Баратеонов, вышитым черным ониксом на спине. Серсея хотела взять для этого красный шелковый плащ, брачный плащ Джоффри. «Им мой лорд-отец когда-то одел мою леди-мать», — объясняла она Тиреллам, но Королева Шипов и тут пошла ей наперекор. «Такой старый? — сказала эта карга. — Он, должно быть, сильно потерся, да и счастья никому не принес, смею сказать. И разве олень не больше приличествует законному сыну короля Роберта? В мои времена невесту облачали в цвета ее мужа, а не свекрови».

Благодаря грязному письму Станниса о происхождении Томмена кружило и так уже много слухов. Серсея не посмела раздувать огонь, настаивая на ланнистерском багрянце, и уступила со всей учтивостью которую сумела из себя выжать. Но вид золотой парчи с ониксом возмущал ее и теперь. Чем больше мы даем этим Тиреллам, тем больше они хотят.

Обряд завершился, и король со своей новой королевой вышли из септы принимать поздравления.

— Теперь в Вестеросе две королевы, и молодая не менее прекрасна, чем старая, — ляпнул сир Лайл Кракехолл, олух, часто напоминавший Серсее ее покойного и отнюдь не оплакиваемого мужа. Она охотно влепила бы ему оплеуху. Джайлс Росби подошел к ее руке и раскашлялся, забрызгав ей пальцы. Лорд Редвин приложился к щеке Серсеи, Мейс Тирелл расцеловал в обе. Великий мейстер Пицель заверил, что она не теряет сына, но обретает дочь. По крайней мере судьба избавила ее от слезливых причитаний леди Танды. Ни одна Стоквортиха на свадьбе не появилась — и на том спасибо.

Среди последних к ней приблизился Киван Ланнистер.

— Ты, как я слышала, отбываешь, чтобы сыграть еще одну свадьбу, — сказала она.

— Твердокаменный вышиб недобитков из замка Дарри. Невеста Ланселя встретит нас там.

— Твоя леди-жена тоже будет?

— В речных землях все еще неспокойно. Там рыщут бандиты Варго Хоута, и Берик Дондаррион вовсю вешает Фреев. Правда ли, что Сандор Клиган примкнул к нему?

Откуда он может об этом знать?

— Возможно. Донесения противоречивы. — Минувшей ночью к ним прилетела птица из септрия на острове, лежащего близ устья Трезубца. На соседний с ним город, Солеварни, напала шайка разбойников, и уцелевшие говорили, что среди них был зверь рыкающий в песьеголовом шлеме. Он будто бы зарубил дюжину человек и совершил насилие над девочкой двенадцати лет. — Не сомневаюсь, что Лансель в скором времени истребит как Клигана, так и лорда Берика, восстановив тем самым мир в речных землях.

Сир Киван пристально посмотрел ей в глаза.

— Мой сын — не тот человек, чтобы справиться с Сандором Клиганом.

С этим она по крайней мере была согласна.

— Но его отец, возможно, тот самый.

— Если я не нужен тебе в Утесе… — стиснул губы дядя.

Ты был нужен мне здесь, думала она. Кастеляном Утеса Серсея назначила своего кузена Дамиона, а другого кузена, сира Давена, сделала Хранителем Запада. Наглость даром не дается, дядюшка.

— Привези нам голову Сандора, и его величество окажет тебе великие милости. Джофф питал слабость к этому человеку, но Томмен всегда боялся его… и, как видно, не без причины.

— Когда собака портится, вина лежит на ее хозяине. — Сир Киван повернулся и пошел прочь.

Джейме проводил Серсею в Малый Чертог, где накрывали столы.

— Все из-за тебя, — шептала она на ходу. — Пусть, мол, женятся. Маргери должна Джоффри оплакивать, а не выходить за его брата. Она должна страдать от горя так же, как я. Не верю я, что она девственница. Ренли-то прыток был, разве нет? Как же иначе, ведь он брат Роберта. Если эта мерзкая старушенция думает, что я позволю моему сыну…

— От леди Оленны ты избавишься весьма скоро, — тихо заметил Джейме. — Завтра она отбудет в Хайгарден.

— Слушай ее больше. — Серсея не верила ни единому слову Тиреллов.

— Она в самом деле едет. Половину своих людей Мейс уведет к Штормовому Пределу, а другая половина вернется в Простор с сиром Гарланом, чтобы он мог удержать за собой Брайтуотер. Еще день другой, и из всех роз в Королевской Гавани останется только Маргери со своими дамами да горстка гвардейцев.

— И сир Лорас. Или ты забыл своего названого брата?

— Сир Лорас — рыцарь Королевской Гвардии.

— Сир Лорас уж такой Тирелл, что даже сикает розовой водицей. Не надо было давать ему белый плащ.

— Я бы этого не сделал, уверяю тебя. Со мной никто не советовался. Ничего, стерпится. Белый плащ меняет человека, стоит только надеть его.

— Тебя он точно изменил, и не в лучшую сторону.

— Я тебя тоже люблю, дорогая сестра. — Он открыл перед ней дверь и проводил к высокому месту рядом с королем. Почетное место по другую руку от Томмена предназначалось Маргери. Та, войдя со своим маленьким мужем, обняла и расцеловала Серсею.

— Ваше величество, — прощебетала она без зазрения совести, — я чувствую, что у меня теперь есть еще одна матушка. Молюсь о том, чтобы мы сошлись близко, связанные любовью к вашему милому сыну.

— Я любила обоих своих сыновей.

— Джоффри я тоже поминаю в своих молитвах. Я очень его любила, хотя не имела счастья узнать.

Лгунья. Если б ты любила его хоть немного, не торопилась бы выскочить за его брата. Корона, вот на что ты всегда зарилась. Серсее ужасно хотелось припечатать пощечиной зардевшееся личико новобрачной прямо здесь, перед всем двором.

Свадебный пир, как и сама церемония, был скромным. Всеми приготовлениями занималась леди Алерия. У Серсеи недостало духу снова браться за эту задачу после того, чем закончилась свадьба Джоффри. К столу подавалось всего семь блюд. В перерывах гостей развлекали Маслобой и Лунатик, за едой их слух услаждала музыка — скрипки, волынки, лютня, флейта, высокая арфа. Единственный певец, любимец леди Маргери, нахальный красавчик, разодетый в нежно-голубые цвета, звался Лазурным Бардом. Он спел несколько любовных песен и удалился.

— Какое разочарование, — громко посетовала леди Оленна. — Я надеялась услышать «Рейны из Кастамере».

Каждый раз, когда Серсея смотрела на эту старуху, перед ней всплывало сморщенное, дьявольски мудрое лицо Магги-Жабы. Вздор, говорила она себе. Все старухи похожи одна на другую. Та сгорбленная колдунья, по правде сказать, ничем не походила на Королеву Шипов, однако ехидная улыбочка леди Оленны неизменно возвращала Серсею в шатер Магги. Королева до сих пор помнила аромат заморских пряностей и мягкие десны ворожеи, сосущей кровь из ее пальца. «Быть тебе королевой, — блестящими красными губами предсказала Магги, — пока не придет другая, моложе и красивее. Она свергнет тебя и отнимет все, что тебе дорого».

Серсея бросила взгляд на Маргери, шутившую о чем-то с отцом. Хороша, сказать нечего, — но в основном благодаря своей молодости. Даже крестьяночки бывают милы в ее возрасте, пока они еще свежи и невинны, и у многих из них такие же каштановые волосы и карие глаза, как у Маргери. Только дурак стал бы утверждать, что она красивей королевы-матери. Но дураков на свете полно, и при дворе ее сына — тоже.

Настроение Серсеи не поправилось, когда Мейс Тирелл встал с намерением произнести первый тост. Высоко подняв золотой кубок, улыбаясь своей ненаглядной доченьке, он громыхнул:

— За короля с королевой!

— За короля с королевой! — заблеяли все прочие овцы, звонко сдвигая чаши. — За короля с королевой! — Серсее ничего не осталось, как выпить вместе со всеми. Жаль, что у этого сборища много голов, а не одна, — она выплеснула бы вино им в лицо и напомнила, что есть только одна настоящая королева: она, Серсея. Из всех прихлебателей Тирелла о ней вспомнил, кажется, только Пакстер Редвин. Он поднялся, слегка покачиваясь, и сказал собственный тост:

— За обеих королев — молодую и старую!

Серсея выпила несколько глотков и поковыряла еду на золотом блюде. Джейме ел еще меньше, чем она, и почти не садился на свое почетное место. Он волнуется так же, как я, поняла Серсея, глядя, как он расхаживает по залу и отдергивает здоровой рукой гобелены, чтобы убедиться, что за ними никого нет. Вокруг всего здания стояли копейщики Ланнистеров. Сир Осмунд Кеттлблэк охранял одну дверь, сир Меррин Трант — другую. За стулом короля стоял Бейлон Сванн, за стулом королевы — Лорас Тирелл. Никому на пиру не разрешалось иметь при себе мечи, только белым рыцарям.

Томмену ничего не грозит, говорила себе Серсея. Здесь и сейчас с ним ничего не случится. Но при каждом взгляде на Томмена ей виделся царапающий горло Джоффри, и когда мальчуган закашлялся, сердце ее на миг перестало биться. Оттолкнув служанку, убиравшую со стола, она устремилась к сыну.

— Да ему просто вино не в то горлышко попало, — с улыбкой успокоила ее Маргери, целуя ручонку Томмена. — Надо делать глотки поменьше, душа моя. Смотрите, как вы напугали свою леди-мать.

— Простите, матушка, — смутился Томмен.

Этого Серсея уже не снесла. Нельзя, чтобы они видели, как я плачу, думала она, чувствуя подступающие слезы. Она вышла в заднюю дверь мимо Меррина Транта и там, под сальной свечкой, всхлипнула раз и другой. Любая женщина может поплакать, только не королева.

— Извините мое вторжение, ваше величество, — произнес позади нее женский голос с легким восточным акцентом. Уж не Магги ли Жаба вернулась ко мне из могилы, испугалась на миг Серсея, — но нет, это только жена Мерривезера, томная красавица. Лорд Ортон женился на ней в изгнании и привез ее с собой в Длинный Стол.

— В чертоге так душно, — услышала Серсея собственный голос. — От дыма у меня заслезились глаза.

— У меня тоже, ваше величество. — Леди Мерривезер, ростом не уступавшая королеве, рядом со светлой Ланнистер казалась особенно темной — черные волосы, оливковое лицо. И была лет на десять моложе. Она подала Серсее платок из бледно-голубого шелка, обшитый кружевом. — Я сама мать и знаю, что буду плакать в три ручья, когда моему сыну придет время жениться.

Серсея вытерла щеки, злясь на то, что ее все-таки видели плачущей, и промолвила холодно:

— Благодарю.

— Ваше величество… — понизила голос мирийка, — есть нечто, что вы должны знать. Ваша горничная подкуплена и докладывает леди Маргери обо всем, что вы делаете.

— Сенелла? — в порыве ярости воскликнула королева. Неужели в этом мире никому нельзя доверять? — Вы уверены?

— Я велела за ней последить. Маргери с ней сама никогда не встречается. Воронами, переносящими вести, ей служат ее кузины — то Элинор, то Элла, то Мегга. Маргери они все равно что сестры. Они ходят в септу будто бы помолиться. Поставьте своего человека утром на галерее, и он увидит, как Сенелла шепчется с Меггой у алтаря Девы.

— Если так, почему вы говорите об этом мне? Вы ведь одна из компаньонок Маргери — зачем вам ее предавать? — Отцовское воспитание сделало Серсею до крайности подозрительной. Ей мерещилась здесь ловушка, уловка с целью посеять раздор между львом и розой.

— Длинный Стол присягнул на верность Хайгардену, — ответила ее собеседница, тряхнув черными волосами, — но я мирийка и обязана верностью только своему мужу и сыну. Я пекусь об их благе.

— Понимаю. — В тесноте коридора пахло чужими духами, дикими цветами с примесью мха и сырой земли. Из-под них отчетливо пробивался запах честолюбия. Эта женщина показывала против Тириона на суде, вспомнилось вдруг Серсее. Она видела, как Бес положил яд в чашу Джоффри, и не побоялась сказать об этом. — Я рассмотрю это дело, — пообещала Серсея, — и если ваши слова подтвердятся, вознагражу вас. — Если же ты солгала, я лишу тебя языка, а твоего лорда-мужа — земель и золота.

— Как вы добры, ваше величество. И как прекрасны. — Белые зубы блеснули в улыбке между полными, темными губами мирийки.

Королева вернулась в Малый Чертог, где беспокойно расхаживал ее брат.

— Да, он просто поперхнулся вином. Но и меня напугал, признаться.

— У меня живот так свело, что куска проглотить не могу, — проворчала в ответ она. — А вино отдает желчью. Напрасно мы затеяли эту свадьбу.

— Это было необходимо. Мальчик в полной безопасности.

— Дурак. Опасность грозит всем, кто носит корону. — Она оглядела зал. Мейс Тирелл смеялся, окруженный своими рыцарями. Лорды Редвин и Рован тихо толковали между собой. Сир Киван думал невеселую думу над своей чашей, Лансель беседовал с септоном. Сенелла, двигаясь вдоль стола, наполняла кубки фрейлин невесты красным, как кровь, вином. Великий мейстер дремал. Ни на кого из них, даже на Джейме, я не могу положиться, мрачно говорила себе Серсея. Надо убрать их всех и окружить короля своими людьми.

Когда унесли сласти, орехи и сыр, Маргери с Томменом пошли танцевать. Зрелище вышло пресмешное. Маргери на добрых полтора фута возвышалась над мужем, а Томмен плясал куда как неуклюже — от изящества Джоффри ему ничего не досталось. Однако все коленца он проделывал вполне серьезно, не понимая, как потешно выглядит со стороны. Как только дева Маргери упорхнула, в пару с ним начали становиться ее кузины одна за другой. Они его совсем закружат, возмущенно думала Серсея, и половина двора будет втихомолку смеяться над ним.

Пока Элла, Мегга и Элинор отплясывали с Томменом, Маргери прошлась с отцом и со своим братом Лорасом. Рыцарь Цветов был великолепен — весь в белых шелках, пояс из золотых роз, плащ застегнут хризолитовой розой. Их можно принять за близнецов, думала, глядя на них, Серсея. Сир Лорас на год старше сестры, но у обоих те же большие карие глаза, те же густые каштановые кудри, ниспадающие на плечи, та же гладкая, без единого изъяна кожа. Жаль. Пара прыщиков могла бы научить их смирению. Лорас выше, и на лице его темнеет пушок, а у Маргери женственные формы, но в остальном они схожи друг с другом больше, чем Серсея и Джейме. Еще один повод для раздражения.

Размышления королевы прервал ее собственный брат.

— Не окажет ли ваше величество честь своему белому рыцарю?

Она испепелила его взглядом.

— Чтобы я опиралась на твой обрубок? Ну уж нет. Можешь, однако, налить мне вина. Если способен сделать это, не проливая.

— Вряд ли убогий калека справится с этим. — Он снова оправился в обход зала, и пришлось ей самой себе наливать.

Мейсу Тиреллу она тоже отказала, и Ланселю. Прочие поняли намек, и никто больше не подходил к ней. Наши преданные друзья и верные лорды. Даже западным жителям доверять нельзя, воинам и знаменосцам отца. Если уж родной дядя сговаривается с врагами…

Маргери танцевала теперь со своей кузиной Эллой, а Мегга — с сиром Талладом Высоким. Третья кузина, Элинор, пила вино из одной чаши с молодым, красивым Бастардом из Дрифтмарка, Аурином Уотерсом. Королева не впервые останавливала взгляд на этом стройном зеленоглазом юноше с длинными серебристо-золотыми волосами. При первом знакомстве с ним ей на миг показалось, что это Рейегар Таргариен восстал из пепла. Все дело в его волосах — он ведь и наполовину не столь красив, как Рейегар. Лицо у него слишком узкое и подбородок раздвоен. Однако Веларионы происходят от старого валирийского рода, и некоторые из них унаследовали серебристые волосы древних королей-драконов.

Томмен, вернувшись на свое место, уплетал яблочный пирог. Сиденье дяди Кивана пустовало. Серсея отыскала его в углу, где он оживленно беседовал с Гарланом, сыном Мейса. О чем они могут разговаривать? Пусть Гарлана в Просторе прозвали Галантным — Серсея верила ему не больше, чем Маргери или Лорасу. Она не забыла той золотой монеты, которую откопал Квиберн под судном тюремщика. Золотая рука Хайгардена. А Маргери шпионит за мной. Подошла Сенелла, чтобы налить ей вина, и Серсея едва подавила желание схватить ее за горло и придушить. Нечего улыбаться мне, сучка, предательница. Ты еще будешь молить о милосердии, прежде чем я покончу с тобой.

— Думаю, ее величеству на сегодня вина довольно, — услышала она голос Джейме.

Ошибаешься. Всего вина на свете не хватит, чтобы помочь мне пережить эту свадьбу. Серсея резко поднялась с места и чуть не упала. Джейме подхватил ее под локоть. Вырвав у него руку, она хлопнула в ладоши. Музыка смолкла, разговоры затихли.

— Лорды и леди, — громко сказала Серсея, — если вам будет угодно выйти со мной наружу, мы зажжем свечу в ознаменование союза между Хайгарденом и Бобровым Утесом. В ознаменование нового века, сулящего мир и процветание нашим Семи Королевствам.

Темная и покинутая стояла Башня Десницы с зияющими дырами на месте выломанных дубовых дверей и ставен. Полуразрушенная, оскверненная, она по-прежнему подавляла своей высотой все строения внешнего двора. Гости, выходя из Малого Чертога, попадали в ее тень. Серсея посмотрела вверх — зубцы на башне вгрызались в полную луну осеннего равноденствия. Сколько же королевских десниц обитало здесь за последних три века?

Королева остановилась в ста ярдах от башни, глубоко вздохнула, перебарывая головокружение, и сказала:

— Можете начинать, лорд Галлин.

Пиромант, откашлявшись, махнул факелом. Лучники на стенах прицелились и послали в разверстые окна около дюжины огненных стрел.

Башня, охнув в ответ, осветилась изнутри красным, желтым, оранжевым… и зеленым, зловещей темной зеленью, цвета желчи, жадеита, пиромантовой мочи. Алхимики именуют это вещество «субстанцией», но в народе оно зовется «диким огнем». В Башне Десницы установили полсотни горшков этой самой субстанции, переложив их дровами, бочками со смолой и имуществом карлика по имени Тирион Ланнистер.

Королеву овеял жар зеленого пламени. По словам пиромантов, только три вещи на свете горят жарче его: драконий огонь, подземный огонь и летнее солнце. Дамы заахали, увидев в окнах первые языки пламени, длинные и зеленые. Мужчины вскричали «ура» и подняли вверх заздравные чаши.

Как он красив, этот огонь, думала Серсея. Красив, как Джоффри, когда его впервые приложили к моей груди. Ни один мужчина не доставлял ей такого наслаждения, как этот нежный ротик, прильнувший к ее соску.

Томмен смотрел на пожар круглыми глазами, завороженный и напуганный одновременно. Маргери сказала ему что-то на ухо, и он засмеялся. Рыцари бились об заклад, скоро ли обрушится башня. Лорд Галлин мурлыкал что-то себе под нос, покачиваясь на каблуках.

Серсея вспоминала всех десниц, которых знала на своем веку: Оуэна Мерривезера, Джона Коннингтона, Карлтона Челстеда, Джона Аррена, Эддарда Старка, своего брата Тириона. И отца, лорда Тайвина Ланнистера. Отца прежде всего. Горите, с тайным ликованием повторяла она про себя. Горите ярким пламенем со всеми своими секретами, заговорами, изменами. Это мой день. Мой замок и мое королевство.

Башня внезапно издала стон, заткнувший рты болтунам. Часть ее верхушки грохнулась наземь, подняв столб дыма и пыли. От проникшего в брешь воздуха огонь взвился ввысь, в самое небо. Томмен попятился, но Маргери, взяв его за руку, сказала:

— Смотри, он танцует. Как мы с тобой, моя радость.

— Да, — с трепетом произнес мальчик. — Посмотри, матушка, как пляшет огонь.

— Я вижу. Как долго он будет гореть, лорд Галлин?

— Всю ночь, ваше величество.

— Славная свечка, надо сказать. — Леди Оленна, опираясь на трость, стояла между Правым и Левым. — Чтобы добраться до постели, другой уже не понадобится. Старые кости устали, а молодые достаточно повеселились на эту ночь. Пора проводить короля с королевой в опочивальню.

— Да, верно. Лорд-командующий, — сказала Серсея Джейме, — проводите их величества на покой.

— И ваше величество тоже?

— Нет нужды. — Серсея не чувствовала сонливости. Дикий огонь очищал ее, выжигал гнев и страхи, наполнял ее свежей решимостью. — Я хочу еще немного полюбоваться этим великолепным зрелищем.

— Вам не следует оставаться одной, — настаивал Джейме.

— Со мной останется сир Осмунд. Ваш брат по оружию.

— Как вашему величеству будет угодно, — сказал Кеттлблэк.

— Мне угодно, чтобы меня охраняли вы. — Она оперлась на его руку, и они вместе стали смотреть, как бушует огонь.

Падший рыцарь

Ночь выдалась необычайно холодная даже для осени. Ветер свистал в переулках, вздымая дневную пыль. Северный ветер. Сир Арис Окхарт поднял свой капюшон, чтобы скрыть лицо. Если кто-то узнает его, будет худо. Две недели назад в теневом городе убили купца, совершенно безобидного человека — он приехал в Дорн за финиками, а нашел свою смерть. Вся его вина состояла в том, что он прибыл из Королевской Гавани.

Сира Ариса могли счесть еще более тяжким преступником, но он встретил бы нападение почти с радостью. Его рука скользнула по рукояти меча, наполовину скрытого под складками полотняных одежд. Сверху на нем была надета длинная туника с бирюзовыми полосками и рядами золотых солнц, под ней другая, оранжевая. Дорнийская одежда весьма удобна, но его покойный отец ужаснулся бы, увидев сына в таком наряде. Отец, житель Простора, в дорнийцах видел заклятых врагов, о чем свидетельствовали гобелены Старой Дубравы. Арису стоило только закрыть глаза, чтобы вновь их увидеть перед собой. У ног лорда Эдгеррана Отверстая Длань высится пирамида из ста дорнийских голов. Три Листка лежат, пронзенные дорнийскими копьями, на Принцевом перевале, и Алестер на последнем дыхании трубит в рог. Сир Оливар Зеленый Дубок, весь в белом, гибнет бок о бок с Молодым Драконом. Дорн — не место для человека из рода Окхартов.

Еще до того, как умер принц Оберин, рыцарь чувствовал себя неуютно, выходя из замка в теневой город. Все пялили на него глаза, и взирали на эти черные дорнийские бусины с плохо скрытой враждебностью. Лавочники норовили его надуть, трактирщики, вполне вероятно, плевали в его вино. Мальчишки-оборвыши как-то раз забросали его камнями и разбежались, лишь когда он выхватил меч. А после гибели Красного Змея дорнийцы распалились еще сильнее. Правда, когда принц Доран заточил песчаных змеек в башню, страсти на улицах поутихли, но появляться там в белом плаще значило напрашиваться на стычку. Плащей он привез с собой три: два шерстяных, один легкий, другой тяжелый, а третий — из тонкого белого шелка. Не имея одного из них на плечах, рыцарь казался самому себе голым.

Ничего, голым быть лучше, чем мертвым, думал он на ходу. В плаще или без него я остаюсь рыцарем Королевской Гвардии, и она должна отнестись к этому с уважением. Должна понять. Напрасно он дал втянуть себя во все это, но, как сказал певец, любовь кого угодно делает дураком.

В знойные часы дня теневой город казался покинутым — лишь мухи жужжали на его пыльных улицах, — но к вечеру оживал. Из-за решетчатых ставен струилась музыка, и быстрый ритм танца с копьями, отбиваемый кем-то на барабане, звучал как пульс самой ночи. В месте, где под второй из Кривых Стен встречались три переулка, Ариса окликнула с балкона перинница. Одежду ей заменяли драгоценности на блестящей от масла коже. Горбясь и пригибаясь от ветра, он прошел мимо. Человек слаб. Натура предает даже благороднейших из мужей. Король Бейелор Благословенный изнурял себя постом, чтобы укротить похоть. Может, и ему, Арису, следовало бы соблюдать пост?

В арке какой-то коротышка жарил ломти змеиного мяса, поворачивая их деревянной рогулькой. От запаха острого соуса у рыцаря заслезились глаза. Он слышал, что в такой соус добавляется капля яда наряду с горчичным семенем и драконьим перцем. Мирцелла привыкла к дорнийской еде столь же быстро, как к своему принцу, и сир Арис, желая сделать ей приятное, тоже пробовал здешние блюда. Пища обжигала ему рот и заставляла хвататься за вино, а при выходе жгла еще злее, чем при входе. Но маленькая принцесса была довольна, а это главное.

Он оставил ее и принца Тристана за игорным столиком двигать точеные фигуры по клеткам из яшмы, сердолика и ляпис-лазури. Мирцелла ушла в игру целиком — пухлые губки оттопырены, зеленые глаза точно щелочки. Игра эта зовется кайвассой. Ее завезли в Дощатый город на волантинской торговой галее, а сироты разнесли ее вверх и вниз по Зеленой Крови. При дорнийском дворе все помешались на ней.

Сира Ариса она приводила в бешенство. Десять фигур, каждая из которых ходит по-разному, а доска меняется с каждой игрой, смотря как игроки перемешают свои квадратики. Принц Тристан быстро ей обучился и Мирцеллу научил, чтобы она могла с ним играть. Ей еще нет одиннадцати, а ее жениху тринадцать, но в последнее время она частенько стала выигрывать. Тристана это как будто не обижает. Двух таких несхожих детей еще не бывало на свете — он оливково-смуглый, с прямыми черными волосами, она беленькая, с целой копной золотых кудряшек: свет и тьма, королева Серсея и король Роберт. Арис молился, чтобы девочка со своим юным дорнийцем обрела больше счастья, чем ее мать со своим штормовым лордом.

Уходил он с тяжелым сердцем, хотя Мирцелле в замке ничего не грозило. В ее покои в Солнечной башне ведут только две двери, и у каждой сир Арис поставил двух часовых — домашних гвардейцев Ланнистеров, приехавших вместе с ним из Королевской Гавани, закаленных в боях и преданных до мозга костей. Кроме них, Мирцеллу опекают ее служанки и септа Эглантина, а Тристана сопровождает его собственный щит, сир Гаскойн с Зеленой Крови. Никто не потревожит ее, говорил себе Арис, а через две недели мы и вовсе уедем отсюда.

Сам принц Доран обещал ему это. Арис был поражен, увидев, как немолод и слаб здоровьем дорнийский принц, но в слове его не имел причин сомневаться.

«Сожалею, что до сих пор не мог встретиться с вами и с принцессой Мирцеллой, — сказал Мартелл, когда Ариса допустили в его горницу, — но надеюсь, что моя дочь Арианна хорошо приняла вас».

«Да, мой принц», — ответил рыцарь, молясь, чтобы его не выдала краска в лице.

«Наш край суров и беден, но в нем есть свои прелести. Жаль, что вы не видели в Дорне ничего, кроме Солнечного Копья, но сейчас вам и вашей принцессе небезопасно покидать эти стены. Мы, дорнийцы, люди горячего нрава, скорые на гнев и плохо умеющие прощать. Я был бы рад вас заверить, что войны хотят одни только песчаные змейки, но лгать вам, сир, я не стану. Вы слышали, что кричит народ на улицах, — все требуют, чтобы я созвал свои копья. И половина моих лордов, боюсь, желает того же».

«А вы, мой принц?» — осмелился спросить Арис.

«Еще моя матушка говорила мне, что только безумец начинает войну, которую не может выиграть. — Если прямой вопрос рыцаря и разгневал Дорана, он хорошо это скрыл. — Но нынешний мир непрочен… он хрупок, как ваша принцесса».

«Только зверь способен причинить вред ребенку».

«Дочь моей сестры Элии, Рейенис, тоже была ребенком, — вздохнул принц. — И тоже принцессой. Человек, который вонзит нож в Мирцеллу, будет ненавидеть ее не больше, чем ненавидел Рейенис сир Амори Лорх, убивший ее — если убил в самом деле он. Эти люди хотят одного — вынудить меня к действию. Если Мирцеллу убьют в Дорне, где она находится под моим покровительством, кто же поверит, что я этого не хотел?»

«Никто не прикоснется к Мирцелле, пока я жив».

«Благородные слова, сир, — слабо улыбнулся Доран, — но много ли может сделать один человек? Я надеялся умерить брожение, взяв под стражу своих упрямых племянниц, но добился лишь того, что загнал тараканов в тростник на полу. Каждую ночь я слышу, как они шепчутся и точат свои ножи».

Он боится, понял тогда Арис. Вон как дрожат его руки. Он просто в ужасе. Арис понял это и не нашел слов.

«Прошу простить меня, сир, — снова заговорил принц. — Здоровье изменяет мне, и порой… Я плохо переношу Солнечное Копье с его грязью, шумом и вонью. Как только долг позволит, я намерен вернуться в Водные Сады. И взять с собой принцессу Мирцеллу. — Доран, предупреждая возражения Ариса, поднял руку с опухшими красными суставами. — Вы тоже поедете — а также ее септа, служанки и стража. У Солнечного Копья прочные стены, но под ними лежит теневой город. Даже в самом замке каждый день толпятся сотни народу. Сады же — моя тихая пристань. Принц Марон построил этот дворец для своей невесты из дома Таргариенов, чтобы ознаменовать союз Дорна с Железным Троном. Осенью там хорошо — жаркие дни, прохладные ночи, соленый бриз с моря, пруды, фонтаны… И много других детей, мальчиков и девочек из знатных домов. Мирцелла сможет поиграть с ними, найдет среди них друзей. Одиноко ей там не будет».

«Воля ваша». Хорошо, конечно, что Мирцелла окажется в безопасности — но почему принц Доран попросил его не уведомлять Королевскую Гавань о переезде? «Лучше всего, если никто не будет знать, где она». Арис согласился с этим — что еще ему оставалось? Пусть он рыцарь Королевской Гвардии — один человек, как верно заметил принц, мало что может.

Переулок уперся в освещенный луной двор. «За свечной лавкой будет калитка, — писала она, — а за нею крыльцо». Арис вошел в калитку, поднялся по истертым ступенькам к какой-то двери. Стучать или нет? Решив, что не стоит, он отворил дверь и очутился в большой низкой комнате. Ее тускло освещала пара душистых свечей, мерцавших в углублениях толстых глинобитных стен. Под ногами узорный мирийский ковер, на одной стене гобелен, в глубине кровать.

— Миледи? — позвал Арис. — Где вы?

— Здесь, — ответила она, выходя из-за двери.

Ее правую руку до локтя обвивал браслет-змейка, поблескивающий медными и золотыми чешуйками. Больше на ней не было ничего.

Нет, хотел сказать он. Я пришел лишь чтобы сказать, что долг велит мне уйти. Но, увидев ее при свечах, он утратил дар речи. Горло словно дорнийским песком засыпали. Он стоял молча, впивая глазами ее тело — ложбинку на шее, полные спелые груди с большими темными сосками, восхитительный изгиб талии и бедер. Потом, сам не зная как, он уже обнимал ее, а она снимала с него одежду. Добравшись до нижней туники, она разорвала ее до пупа, но Арис это едва заметил. Он гладил ее кожу, теплую, как песок, спекшийся на дорнийском солнце. Приподняв ей голову, он нашел ее губы. Она приоткрыла рот, и ее груди легли ему в ладони. Большие пальцы Ариса коснулись затвердевших сосков. От ее черных волос шел густой, земляной аромат орхидей, побудивший его напрячься почти до боли.

— Потрогай меня, сир, — прошептала она ему на ухо. Его рука скользнула ниже округлого живота, нащупав заветную влажную ложбинку среди черных завитков. — Да, вот здесь… — Она увлекла его за собой, уложила на кровать. — Еще, еще, рыцарь мой, милый мой белый рыцарь, еще, я хочу тебя. — Ее руки направили его внутрь, обвились вокруг пояса, притянули ближе. — Глубже… вот так. — Она обвила его ногами, крепкими, точно стальными. Ее ногти впивались в него при каждом его рывке, и наконец она закричала, выгнувшись под ним дугой. Ее пальцы стиснули его соски и держали, пока его семя изливалось в нее. Умереть бы сейчас, подумал рыцарь, и на дюжину ударов сердца растворился в блаженстве.

Но он не умер.

Его желание было глубоким и бескрайним, как море, но прилив схлынул, обнажив острые камни вины и стыда. Вода порой закрывает их, однако они всегда остаются на месте, черные и склизкие. Что ты делаешь здесь, рыцарь Королевской Гвардии? Задав себе этот вопрос, он скатился с женщины и растянулся на спине. Только сейчас он рассмотрел большую трещину через весь потолок, а на гобелене — Нимерию и десять тысяч ее кораблей. Если бы недавно в окно заглянул дракон, Арис не увидел бы ничего, кроме своей желанной — ее груди, ее лица, ее улыбки.

— Тут есть вино. — Ее рука легла ему на грудь, губы пощекотали шею. — Хочешь пить?

— Нет. — Он отодвинулся, сел на край постели. В комнате было жарко, но он дрожал.

— Как я тебя исцарапала. До крови.

От ее прикосновения он вздрогнул, как будто его опалило огнем, и встал.

— Не надо.

— Я могу помазать тебя бальзамом.

Жаль, что бальзам от стыда еще не придуман.

— Ничего. Простите меня, миледи. Я должен идти.

— Так скоро? — Ее грудной голос был создан для любовного шепота, губы — для поцелуев. Волосы струились по плечам, стекали на грудь такими же мягкими завитками, что курчавились у нее между ног. — Останься со мной на всю ночь. Я еще многому могу тебя научить.

— Я и так узнал от вас слишком много.

— И этот урок, насколько я видела, пришелся тебе по вкусу. Уж не к другой ли ты так спешишь? Назови мне ее, и мы сразимся за тебя на ножах, обнажив груди. Если она только не песчаная змейка. Тогда мы поделимся с ней — по-родственному.

— Вы же знаете, у меня нет другой женщины. Только… мой долг.

Она оперлась на локоть, блестя черными глазами.

— Знаю я эту суку. Между ног у нее сухо, как в пустыне, а поцелуи точно укусы. Пусть она нынче поспит одна, а ты оставайся.

— Мое место во дворце.

— С другой принцессой, — вздохнула она. — Ты заставляешь меня ревновать — мне кажется, ты ее любишь больше. Слишком она молода для тебя. Тебе нужна женщина, а не девочка… но я могу притвориться невинной, если это тебя волнует.

— Не надо так говорить. — Она дорнийка, в этом все дело. Это острая пища делает их такими, говорят в Просторе, — мужчин свирепыми, женщин распутными. Перец и заморские пряности горячат кровь, она тут не виновата. — Я люблю Мирцеллу как дочь. — Родной дочери у него быть не может, как и жены. Вместо них у него белый плащ. — И мы скоро уедем в Водные Сады.

— Уедете, — согласилась она, — хотя у отца все затягивается вчетверо дольше, чем следует. Если он располагает выехать завтра, жди отъезда через пару недель. Ты будешь одинок там, в Садах. И где твои галантные речи? Кто говорил, что хочет провести остаток жизни в моих объятиях?

— Я был пьян.

— Ты выпил всего три чаши вина. С водой.

— Меня опьянили вы. Вот уже десять лет… я ни к одной женщине не прикасался с тех пор, как надел белое. Я не знал, что такое любовь, но теперь… мне страшно.

— Что же страшит моего белого рыцаря?

— Я боюсь за свою честь. И за вашу.

— О своей чести я сама позабочусь. — Она медленно обвела пальцем сосок. — Как и о своих удовольствиях. Я давно уже взрослая.

Видеть ее на этой постели, с этой лукавой улыбкой, видеть, как она играет своими прелестями… у какой другой женщины можно найти такие крупные, такие чувствительные соски? Так и хочется впиться в них и сосать до изнеможения…

Он отвел глаза и нагнулся, чтобы взять с ковра нижнее белье.

— У тебя руки дрожат. Лучше бы ты успокоил их, приласкав меня. Зачем тебе одеваться, сир? Я предпочитаю тебя такого, как есть. Только в постели, без одежды, мы бываем самими собой — мужчиной и женщиной, любовниками, единой плотью. Ближе и быть нельзя. Одежда делает нас чужими. Я не люблю прятать себя под шелками и драгоценностями, и твой белый плащ — это не ты, сир.

— Нет. Он — это я и есть. Нам нужно покончить с этим, как ради вас, так и ради меня. Если нас обнаружат…

— Тебя сочтут счастливцем.

— Меня сочтут клятвопреступником. Что, если вашему отцу расскажут, как я обесчестил вас?

— Отец может быть кем угодно, но дураком он не слыл никогда. Невинности меня лишил Бастард из Дара Богов, когда нам обоим было четырнадцать лет. Знаешь, что сделал отец, когда об этом узнал? — Она зажала в кулаке простыню и прикрылась ею до подбородка. — Ничего. Мой отец мастер ничего не делать. У него это называется «я думаю». Скажи правду, сир: тебя тревожит мое бесчестье или твое собственное?

— И то, и другое. — Ее стрела, однако, попала в цель. — Вот почему это свидание должно стать последним.

— Ты об этом уже говорил.

Да, говорил. С полной искренностью. Он слаб, иначе вовсе не пришел бы сюда. Но ей в этом признаваться нельзя — такие женщины, как она, презирают слабых. Дядиного в ней больше, чем отцовского. Арис нашел на стуле нижнюю шелковую тунику и пожаловался:

— Разорвана. Как же я теперь надену ее?

— Задом наперед. Наденешь верхнюю, и прореху никто не заметит. Отдашь ее зашить маленькой принцессе? Или прислать тебе новую в Водные Сады?

— Не нужно мне ничего посылать. — Арис не желал привлекать к себе никакого внимания. Он надел тунику через голову, как советовала она. Прохладный шелк прилип к исцарапанной спине. Ну ничего, до дворца он как-нибудь доберется. — Я хочу одного: покончить с этим… с этой…

— Разве это достойно галантного рыцаря? Вы меня обижаете, сир. Я начинаю думать, что все ваши любовные речи были лживыми.

Нет, он не лгал. Сир Арис воспринял ее слова как пощечину.

— Для чего бы иначе я пожертвовал своей честью, если не ради любви? Когда я с вами, то не могу думать ни о чем другом… вы единственная мечта моя…

— Слова, слова. Если любишь, не уходи.

— Я дал обет…

— …не жениться и не заводить детей. И что же? Я пью лунный чай, а женой твоей все равно не смогла бы стать. Хотя не прочь сделать тебя своим постоянным любовником, — улыбнулась она.

— Теперь вы смеетесь надо мной.

— Самую чуточку. По-твоему, ты первый королевский рыцарь, любивший женщину?

— Люди, которым легче произнести обеты, нежели соблюдать их, найдутся всегда. — Сир Борос Блаунт похаживал на Шелковую улицу, сир Престон Гринфилд навещал дом одного купца, когда самого купца не было дома, но Арис никогда бы не стал позорить своих названых братьев. Вместо этого он сказал: — Сира Терренса Тойна застали в постели с любовницей его короля. Он клялся, что на грех его толкнула любовь, но это стоило жизни ему и ей, привело к падению его дома и к гибели благороднейшего из всех рыцарей, когда-либо живших на свете.

— А как же Люкамор Любострастник со своими тремя женами и шестнадцатью детьми? Я всегда смеюсь, слушая песню о нем.

— Правда не столь забавна. При жизни его никто не называл Любострастником. Он звался сир Люкамор Сильный. Когда его многолетняя ложь открылась, собственные братья по оружию оскопили его, а Старый Король отправил его на Стену. Шестнадцать его детей остались сиротами. Он не был истинным рыцарем, как и Терренс Тойн.

— Ну а Рыцарь-Дракон? — Она откинула простыню и спустила ноги на пол. — Благороднейший из всех рыцарей, по твоим же словам? Он спал со своей королевой и наградил ее ребенком.

— Я в это не верю. История о преступной связи принца Эйемона с королевой Нейерис — всего лишь сказка, которую распространял его брат, желая отдать трон бастарду в ущерб законному сыну. Недаром же Эйегону дали прозвище Недостойный. — Арис опоясался мечом. На шелковой тунике пояс выглядел нелепо, но знакомая тяжесть меча и кинжала напомнила ему, кто он на самом деле. — Я не хочу, чтобы меня вспоминали как Ариса Недостойного. И не стану марать свой плащ.

— Да, жаль было бы — он такой белый. Не забывай, однако, что мой двоюродный дед тоже носил его. Он умер, когда я была маленькой, но я его помню. Он был высокий, как башня, и щекотал меня, пока я не заходилась от смеха.

— Я не имел чести знать принца Ливена, но все сходятся в том, что он был великий рыцарь.

— Великий рыцарь, имевший любовницу. Теперь она уже старая, но в юности, говорят, была на редкость красива.

Принц Ливен? Эту историю Арис слышал впервые, и она неприятно поразила его. Измена Терренса Тойна и обман Люкамора Любострастника вошли в Белую Книгу, но на странице принца Ливена ни о чем таком не упоминалось.

— Дядя всегда говорил, что цену мужчины определяет тот меч, что в руке, а не тот, что помещается между ног, — продолжала женщина, — поэтому оставь свои благочестивые речи о запятнанных плащах. Твою честь пятнает не наша любовь, а то, что ты служишь чудовищам и называешь зверей братьями.

Это задело его за живое.

— Роберт не был чудовищем.

— Он взошел на трон по трупам детей — но Джоффри его переплюнул, не спорю.

Джоффри. Красивый мальчик, высокий и сильный для своих лет — но больше ничего доброго о нем не скажешь. Рыцарь стыдился вспоминать, как ударил бедную малютку Старк по его приказу. Когда Тирион решил, что Мирцеллу в Дорн будет сопровождать Арис, благодарный рыцарь поставил свечу Воину.

— Джоффри умер, отравленный Бесом. — Он никогда не думал, что карлик способен на такое большое дело. — Теперь королем стал Томмен, а он не похож на брата.

— И на сестру не похож.

Да, это правда. Томмен — славный мальчуган и всегда старается поступать хорошо, но когда он рыдал на пристани, Мирцелла и слезинки не проронила — а ведь это она уезжала из дома на чужбину, не он. Принцесса, спору нет, храбрее своего брата, способнее, увереннее в себе. И ум у нее живее, чем у него, и манеры изысканнее. Женщины, как правило, сильнее мужчин. Арис, думая так, имел в виду не только Мирцеллу, но и ее мать, и свою собственную, и Королеву Шипов, и красивых отчаянных дочек Красного Змея. А прежде всего — принцессу Арианну Мартелл.

— Не стану вам возражать, — признал он осевшим голосом.

— Еще бы ты стал! Мирцелла куда больше годится для трона…

— Сын идет впереди дочери.

— С какой это стати? Отцу наследую я. По-твоему, я должна передать права своим братьям?

— Вы извращаете мои слова. Дорн — дело иное, а Семи Королевствами не правила еще ни одна женщина.

— Визерис Первый прочил в наследницы свою дочь Рейениру — ты ведь не будешь этого отрицать? Но когда король лежал на смертном одре, лорд-командующий его гвардии решил по-другому.

Сир Кристон Коль. По вине Кристона Своевольного брат пошел против сестры, Королевская Гвардия раскололась надвое, и все это привело к страшной войне, которую сказители после назвали Пляской Драконов. Одни говорят, что им двигало честолюбие, ибо принцем Эйегоном управлять было проще, чем его непреклонной старшей сестрой. Другие приписывают ему более благородные побуждения — он, мол, защищал древний андальский обычай. Третьи шепотом уверяют, что сир Кристон до того, как надеть белое, был любовником принцессы Рейениры и хотел отомстить женщине, соблазнившей его.

— Своевольный совершил великое зло и жестоко за него поплатился, но…

— …Но Семеро, быть может, для того и прислали тебя сюда, чтобы один белый рыцарь исправил то, что испортил другой. Тебе ведь известно, что отец, уезжая в Водные Сады, хочет взять Мирцеллу с собой?

— Да. Чтобы уберечь ее от тех, кто желает ей зла.

— Нет — от тех, кто хочет короновать ее. Принц Оберин сам увенчал бы Мирцеллу, будь он жив, но отцу недостает его мужества. — Она поднялась с постели. — Ты сказал, что любишь эту девочку, как родную дочь. Разве ты позволил бы лишить свою дочь законных прав и заключить в тюрьму?

— Водные Сады — не тюрьма, — слабо возразил он.

— Ты хочешь сказать, что в тюрьмах не бывает фонтанов и фиговых рощ — но, как только девочка окажется там, уехать ей уже не позволят. Как и тебе. Хотах присмотрит за этим. Ты не знаешь его так, как я, — в гневе он страшен.

Арис нахмурился — могучий норвосский капитан со шрамами на лице вызывал в нем тайное беспокойство. Говорили, что он и спит со своей секирой.

— И что же я, по-вашему, должен делать?

— То, в чем ты клялся. Защищать Мирцеллу, не щадя жизни. Как саму принцессу, так и ее права. Увенчать ее королевской короной.

— Но я присягал!

— Ты присягнул Джоффри, не Томмену.

— Томмен добрый мальчик. Он будет хорошим королем, не таким, как Джоффри.

— Но не лучше Мирцеллы. Она тоже любит младшего брата и, конечно, не даст сделать с ним ничего дурного. К нему перейдет Штормовой Предел, поскольку лорд Ренли не оставил наследников, а лорд Станнис лишен всех прав и владений. Со временем мальчик получит еще и Бобровый Утес — со стороны своей леди-матери. Это сделает его одним из величайших лордов в стране — но на Железный Трон должна по закону взойти Мирцелла.

— Не знаю, по закону ли…

— Зато я знаю. — Черные локоны, когда она встала, упали до самой талии. — Королевскую Гвардию со всеми ее обетами учредил Эйегон Драконовластный, а что один монарх создал, другой может отменить… или переменить. Раньше в Королевской Гвардии служили пожизненно, но Джоффри отправил сира Барристана в отставку, чтобы отдать его плащ своему псу. Мирцелла не откажется устроить твое счастье, и меня она тоже любит. Она разрешит нам пожениться, если мы попросим ее. — Арианна обвила рыцаря руками, припала щекой к его груди. — Ты сможешь и меня получить, и белый плащ при себе оставить, если захочешь.

Он чувствовал, что разрывается надвое.

— Ты знаешь, как я хочу этого, но…

— Я дорнийская принцесса, — сказала она своим грудным голосом, — и не пристало мне так упрашивать простого рыцаря.

Он вдыхал запах ее волос, чувствовал биение ее сердца. Его тело отозвалось на ее близость, и она, конечно, тоже ощущала это. Он положил ей руки на плечи — она дрожала.

— Арианна, принцесса моя… что с тобой?

— Разве ты сам не понимаешь? Мне страшно. Ты говоришь о любви, но отвечаешь на все отказом… а я так отчаянно нуждаюсь в тебе. Так ли уж это дурно — хотеть, чтобы у меня был свой рыцарь, защитник?

Впервые она предстала перед ним такой беспомощной, по-женски слабой.

— Дурного в этом нет, но ведь тебя защищает вся отцовская гвардия…

— Именно его гвардии я и боюсь. — На миг она показалась ему девочкой, совсем маленькой, моложе Мирцеллы. — Это отцовские гвардейцы заковали в цепи моих любимых кузин.

— Ну, так уж и в цепи. Мне говорили, их содержат со всеми удобствами.

— А сам ты видел, как их содержат? — горько рассмеялась она. — Меня, к примеру, он к ним не пускает.

— Они вели изменнические речи… разжигали войну…

— Лорезе шесть лет, Дорее восемь. Хороши изменницы! Но отец и их отправил в тюрьму вместе с сестрами. Ты с ним встречался. Страх даже сильных мужчин заставляет творить немыслимое, а мой отец никогда не был сильным. Арис, сердце мое, послушай меня ради любви, о которой ты говоришь. Бесстрашием я уступаю своим кузинам, я ведь родилась от более слабого семени, но мы с Тиеной ровесницы и с детства росли как родные сестры. Между нами не было тайн. Если ее посадили в тюрьму, то и меня могут посадить по той же причине… из-за Мирцеллы.

— Твой отец никогда не сделает этого.

— Ты не знаешь его. Я разочаровала Дорана сразу, явившись на свет без мужских признаков. С полдюжины раз он пытался выдать меня за беззубых старцев, один другого противнее. Он не принуждал меня, это правда, но сам выбор женихов доказывает, как низко он меня ценит.

— Тем не менее ты его наследница.

— Разве?

— Когда он живет в Водных Садах, в Солнечном Копье за него правишь ты, ведь верно?

— Какое там правлю. У него есть кастелян, его кузен сир Манфри, есть сенешаль, старый слепой Рикассо, есть свои сборщики налогов, есть казначей Алис Ледибрит, ведущий счет этим сборам, есть блюстители порядка в теневом городе, есть судьи. Всеми письмами, не требующими личного прочтения принца, занимается у нас мейстер Милес. А над всеми ими отец поставил Красного Змея. Мое дело — устраивать пиры и забавы да принимать важных гостей. Оберин ездил в Водные Сады раз в неделю, а меня туда приглашали два раза в год. Отец ясно дает понять, что не меня бы желал видеть наследницей. Если бы не наши законы, он все бы оставил брату, я знаю.

— Брату? — Арис приподнял лицо принцессы за подбородок, чтобы видеть ее глаза. — Неужто Тристану? Ведь он совсем еще мальчик.

— Нет, не Трису. Квентину. — Глаза, дерзкие и черные, как грех, смотрели на него не мигая. — Я поняла это в четырнадцать лет, когда пришла к отцу в горницу поцеловать его на ночь. Отца там не оказалось — после я узнала, что мать послала за ним. На столе горела забытая свеча. Подойдя, чтобы задуть ее, я увидела рядом неоконченное письмо к моему брату Квентину в Айронвуд. Отец наказывал Квентину исполнять все, что от него требуют мейстер и мастер над оружием. «Когда-нибудь ты займешь мое место, — писал он, — а правитель Дорна должен быть крепок умом и телом». — По нежной щеке Арианны скатилась слеза. — Слова отца, написанные его собственной рукой, навсегда отпечатались в моей памяти. Той ночью я уснула в слезах, и это часто повторялось в последующие ночи.

С Квентином Мартеллом сир Арис еще не встречался. Тот, с малых лет отданный на воспитание лорду Айронвуду, служил у него сначала пажом, затем оруженосцем — даже в рыцари его посвящал лорд Андерс, а не Красный Змей. Будь у меня сын, я бы тоже хотел, чтобы мне наследовал он, думал Арис, но сказать это вслух значило навсегда потерять Арианну.

— Быть может, ты не все поняла — ведь тогда ты была ребенком. Быть может, принц написал это лишь для того, чтобы твой брат учился прилежнее.

— Ты так думаешь? Скажи тогда, где Квентин теперь?

— На Костяном Пути, с войском лорда Айронвуда, — осторожно ответил Арис. Об этом ему сказал старый кастелян Солнечного Копья, как только рыцарь приехал в Дорн, и подтвердил мейстер с шелковой бородой.

— В этом нас хочет уверить отец, — помедлив, произнесла Арианна, — но мои друзья говорят иначе. Брат тайно переплыл Узкое море, выдавая себя за простого купца. Зачем, спрашивается?

— Откуда мне знать? На это может быть сотня разных причин.

— Или всего одна. Известно тебе, что Золотые Мечи расторгли договор с Миром?

— Наемники это делают постоянно.

— Только не Золотые Мечи. Их девизом со времен Жгучего Клинка было «Наше слово — золото». Притом Мир сейчас находится на грани войны с Лиссом и Тирошем. К чему им разрывать договор накануне событий, сулящих щедрую плату и богатую добычу?

— Возможно, Лисс предложил им более выгодные условия. Или Тирош.

— Нет. Я бы могла в это поверить, если б речь шла о каком-то другом отряде. Большинство из них вполне способно за лишний грош переметнуться на сторону неприятеля. Золотые Мечи — дело иное. Это братство изгнанников и их сыновей, живущее мечтой Жгучего Клинка. Вернуться домой они хотят не меньше, чем хорошо заработать. Лорд Айронвуд это знает не хуже меня. Его предки сражались заодно с Золотыми Мечами во время трех восстаний Черного Пламени. — Арианна взяла Ариса за руку, переплела его пальцы со своими. — Знаком ли тебе герб Толандов из Призрачного Холма?

— Дракон, пожирающий собственный хвост, — припомнил Арис.

— И дракон этот — время. У него нет начала и нет конца, лишь вечный круговорот. Андерс Айронвуд — это вновь возродившийся Кристон Коль. Он нашептывает на ухо брату, что после отца должен править он, Квентин, что негоже мужчине преклонять колени перед женщиной… Арианну же, волевую и распутную, вовсе нельзя допускать к власти. — Принцесса с вызовом тряхнула своей черной гривой. — У твоих двух принцесс общее дело, сир… и общий рыцарь, уверяющий, что любит обеих, но не желающий сразиться за них.

— Он готов сразиться. — Сир Арис упал на одно колено. — Мирцелла вправду старшая и лучше подходит для трона. Кто же защитит ее права, если не ее королевский рыцарь? Мой меч, моя жизнь, моя честь принадлежат ей… и тебе, радость моего сердца. Клянусь, что никто не отнимет у тебя права первородства, пока я в силах держать меч. Я твой. Скажи, чего ты от меня требуешь.

Она тоже опустилась на колени и поцеловала его в губы.

— Всего, любовь моя, мой единственный и навеки любимый, но прежде всего…

— Все, что скажешь.

— Прежде всего Мирцеллу.

Бриенна

При виде старой каменной изгороди, пересекающей поле, Бриенна покрылась мурашками.

Это здесь прятались лучники, подстрелившие бедного Клеоса Фрея… Впрочем, через полмили она увидела точно такую же изгородь и засомневалась. Изрытая дорога то и дело поворачивала, а облетевшие деревья запомнились ей зелеными. Может быть, она уже проехала то место, где Джейме выхватил меч из ножен своего убитого кузена? И где тот лес, в котором они сражались? Где ручей, куда они забрели в пылу боя, пока их не застигли врасплох Бравые Ребята?

— Миледи? Сир? — Подрик так и не решил до сих пор, как к ней следует обращаться. — Что вы ищете?

Что ищу? Тени былого…

— Изгородь, мимо которой проезжала когда-то. Не важно. — Это случилось, когда у сира Джейме были еще целы обе руки. Ух, как я его ненавидела за вечные смешки и ухмылки. — Тише, Подрик. Может быть, в лесу еще остались разбойники.

Мальчик окинул взглядом голые деревья, мокрую палую листву, грязную дорогу впереди.

— У меня есть меч. Я умею им пользоваться.

Как же, умеешь ты. Смелости тебе не занимать, а вот умения… Ты можешь сколько угодно называть себя оруженосцем, но человек, которому ты служил, не был рыцарем.

В дороге она постепенно вытянула из паренька его историю. Ветвь дома Пейнов, к которой он принадлежал, шла от какого-то младшего сына и давно обеднела. Отец Подрика всю жизнь прослужил в оруженосцах у своих богатых кузенов и успел жениться на дочери свечника, прежде чем погибнуть при подавлении мятежа Грейджоя. От нее и родился Подрик. В четыре года мать подкинула сына той самой богатой родне, а сама сбежала со странствующим певцом, беременная теперь уже от него. Подрик ее не помнил. Обоих родителей ему с грехом пополам заменил сир Седрик Пейн, хотя из путаного рассказа мальчика следовало, что сир Седрик обращался с ним скорее как со слугой, нежели как с сыном. Когда Бобровый Утес созвал знамена, рыцарь взял мальчишку с собой — ходить за конем и чистить кольчугу, — а сам вскоре погиб в речных землях, сражаясь на стороне лорда Тайвина.

Вдали от дома, одинокий и без гроша, Подрик прибился к толстому межевому рыцарю по имени сир Лоример Пузатый. Тот был человеком лорда Леффорда и охранял обоз. «Ребятам, которые стерегут харчи, голодать не приходится», — говаривал он, пока его не накрыли с окороком, похищенным из запасов самого лорда Тайвина. Тогда Тайвин Ланнистер повесил его в назидание другим мародерам. Подрик, с которым добрый рыцарь поделился ветчиной, мог разделить с ним и виселицу, но его спасло родовое имя. Сир Киван Ланнистер принял в нем участие и определил его оруженосцем к своему племяннику Тириону.

Сир Седрик показал мальчику, как чистить коня и удалять камешки из подков, сир Лоример приобщил его к воровству, но владеть мечом они его не учили. Бес по крайней мере отправил его к мастеру над оружием, когда они прибыли в Красный Замок. Тот преподал пареньку несколько уроков, но во время голодного бунта сир Арон Сантагар оказался в числе убитых, и учению Подрика пришел конец.

Бриенна выстрогала из опавших веток два меча и нашла, к своему удовольствию, что рука повинуется Подрику лучше, чем язык. Но при всей смелости и прилежании этому тощему недокормышу недоставало силенок. Если он и выжил в битве при Черноводной, как уверял, то потому только, что никто не позаботился прикончить его. «Ты себя называешь оруженосцем, — сказала ему Бриенна, — но я встречала пажей вдвое младше твоего возраста, которые легко бы тебя побили. Если останешься со мной, будешь каждый вечер ложиться спать со свежими мозолями и весь в синяках, а болеть все у тебя будет так, что ты и заснуть не сможешь. Зачем тебе это нужно?»

«Нужно, — упорствовал мальчуган. — Мозоли. И синяки. То есть не они, но все равно, сир. Миледи».

И он оставался верен своему слову, а Бриенна — своему. Подрик не жаловался, и как только на его правой ладони вскакивал новый волдырь, он с гордостью предъявлял его ей. И за лошадьми он исправно ухаживал. Однако он все же не настоящий оруженосец, а я не рыцарь, напоминала себе Бриенна, сколько бы он ни называл меня сиром. Отправить бы его прочь подобру-поздорову, но куда он пойдет? Кроме того, хотя он не имеет никакого понятия, куда делась Санса Старк, он может знать больше, чем сам думает. Какая-нибудь случайная полузабытая фраза может послужить ключом к ее розыскам.

— Сир… миледи. Вон там впереди повозка.

Бриенна и сама уже разглядела тележку на двух высоких колесах, ползущую в сторону Девичьего Пруда. Ее, впрягшись в постромки, тянули мужчина и женщина, по виду крестьяне.

— Придержи коня, — сказала она мальчику, — не то они примут нас за разбойников. Лишнего не говори и будь вежлив.

— Слушаюсь, сир, миледи. — Мальчишка явно обрадовался, услышав, что его могут принять за разбойника.

Крестьяне настороженно оборачивались на едущих рысью всадников, но Бриенна всячески давала понять, что ничего дурного не замышляет. Дальше они двигались уже вместе, вчетвером. Путь пролегал через заросшие сорной травой поля, мимо луж жидкой грязи и сожженных деревьев.

— Был у нас вол, — сказал пожилой, красный от натуги крестьянин, — да волки его увели. И дочку нашу забрали. Она-то к нам вернулась после того сражения у Синего Дола, а вол нет. Съели его, видать.

Женщина, моложе его лет на двадцать, молчала и таращилась на Бриенну, будто на теленка с двумя головами. На Тартскую Деву часто смотрели таким манером. Леди Старк была добра к ней, но другие женщины, почти все, жестокостью не уступали мужчинам. Бриенна не могла бы сказать, кто причинял ей больше мучений: хорошенькие девушки с острыми язычками, звонко смеющиеся у нее за спиной, или дамы, скрывающие презрение под маской холодной вежливости. Женщины простого звания были и того хуже.

— В последний раз я видела Девичий Пруд разрушенным, — сказала она. — Городские ворота взломали, половину домов сожгли.

— Теперь они малость отстроились. Тарли хоть и крут, да посмелей Моутона. И разбойников в лесах поубавилось. Главных злодеев Тарли порубал своим огромадным мечом. Вы-то как, не встречали лихих людей?

— Нет. — Чем дальше от Синего Дола, тем пустыннее становилась дорога. Путники, завидев двух всадников, мигом скрывались в лесу — все, исключая двадцать усталых пилигримов с бородатым септоном во главе, шедших на юг. Придорожные гостиницы либо стояли разграбленные, либо превратились в настоящие крепости. Вчера Бриенне и Подрику встретился дозор лорда Рендилла с копьями и длинными луками. Их окружили, и капитан долго выспрашивал Бриенну, но в конце концов позволил им ехать дальше. «Поберегись, женщина. Не все кругом такие порядочные, как мои парни. Пес переправился через Трезубец с сотней злодеев. Говорят, они насильничают над каждой женщиной, которая им попадется, и отрезают ей титьки на память».

Бриенна сочла себя обязанной пересказать это крестьянину и его жене. Мужчина, выслушав ее, плюнул.

— Иные бы их взяли, что псов, что волков, что львов. Ничего, к Девичьему Пруду эта шайка не сунется, пока там заправляет лорд Тарли.

Лорда Рендилла Тарли Бриенна знала со времен похода короля Ренли. Теплых чувств она к нему не испытывала, но не забывала при этом, что она у него в долгу. По милости богов она надеялась уехать из Девичьего Пруда, не попавшись ему на глаза.

— Когда бои прекратятся, город вернут лорду Моутону, — сказала она. — Его милость прощен королем.

— Прощен? — засмеялся старик. — Это за что же? За то, что в замке отсиживался? Людей своих послал в Риверран биться, а сам не пошел. Город разорили сперва львы, потом волки, потом наемники, а его милость знай посиживает в укрытии и горя не знает. Вот брат его нипочем бы не стал этак прятаться. Он смелый был, сир Милс, только его давно уже Роберт убил.

Призраки, снова призраки.

— Я ищу свою сестру, — сказала Бриенна. — Красивую девушку тринадцати лет. Вы, часом, такую не видели?

— Девок не видали, хоть пригожих, хоть уродок.

Никто ее не видел — но что делать, приходится спрашивать.

— Дочь Моутона тоже в девках недолго останется, — продолжал старик. — Ее выдают за сынка Тарли. Яйца мы везем как раз им на свадьбу — пойдут на пироги да коврижки.

— Это хорошо. — Значит, жених — маленький Дикон. Сколько же ему лет — восемь, десять? Сама Бриенна впервые стала невестой в семь, а жених был тремя годами старше — младший сын лорда Карона, застенчивый мальчуган с бородавкой на верхней губе. Встретились они один-единственный раз, по случаю их помолвки. Два года спустя его вместе с сестрами и родителями унесла злая простуда. Будь он жив, их поженили бы сразу после ее расцвета, и вся ее жизнь повернулась бы совсем по-другому. Не разъезжала бы она теперь в мужской кольчуге, с мечом на боку, не разыскивала бы пропавшее дитя другой женщины. Рожала бы своих детей в Ночной Песне, нянчила их и вскармливала. Эта мысль, не новая для Бриенны, всегда вызывала в ней легкую грусть, но и облегчение тоже.

Солнце наполовину скрылось за тучами, когда они, выехав из-за черных деревьев, увидели перед собой Девичий Пруд, а за ним — воды залива. Городские ворота починили и укрепили, по розовым каменным стенам вновь прохаживались стрелки с арбалетами. Над караульной реяло красно-золотое знамя короля Томмена, где черный олень сражался с золотым львом. Другие знамена представляли охотника Тарли, и лишь над замком на вершине холма виднелся красный лосось дома Моутонов.

У въездной решетки стояла дюжина стражников с алебардами — солдаты из войска Тарли, судя по знакам у них на груди, хотя эмблемы самого лорда никто не носил. Бриенна подметила двух кентавров, молнию, синего жука и зеленую стрелу — ни одного шагающего охотника. Сержант носил на себе павлина с выгоревшим на солнце хвостом. При виде крестьянской тележки он свистнул.

— Что тут у вас? Яйца? — Он подкинул одно, поймал и ухмыльнулся. — Ладно, мы их забираем.

— Это для лорда Моутона, — всполошился старик. — Для свадебных пирогов.

— Ничего, куры еще снесут. Я уж полгода яиц не ел. На вот, и не говори, что тебе не плачено. — И он швырнул крестьянину под ноги горсть медяков.

— Этого мало, — подала голос женщина.

— А я говорю, в самый раз. За яйца и за тебя тоже. Берите ее, ребята, — больно она хороша для этого деда. — Двое стражников прислонили алебарды к стене и потащили отбивающуюся женщину прочь. Крестьянин смотрел на это с серым лицом, но не смел перечить. Бриенна двинула лошадь вперед.

— Отпустите ее.

Солдаты замешкались, и женщина вырвалась от них.

— Не твое дело, — сказал один. — Знай помалкивай.

Бриенна достала меч.

— Обнаженная сталь — это разбоем пахнет, — сказал сержант. — Знаешь, что делает лорд Тарли с разбойниками? — Он стиснул яйцо, которое так и держал в руке, и желток просочился у него между пальцев.

— Я знаю, что делает лорд Рендилл с разбойниками, — ответила на это Бриенна. — И с насильниками.

Она надеялась, что имя лорда их усмирит, но сержант, бросив раздавленное яйцо, махнул своим людям, и Бриенну окружил стальной частокол.

— Так что, говоришь, делает он с…

— С насильниками, — подхватил мужской голос. — Он холостит их или отправляет на Стену, а порой делает и то, и другое. Ворам же он рубит пальцы. — Из караульной вышел томный молодой человек с мечом на поясе и в некогда белом верхнем камзоле. Белизна еще проступала кое-где под зелеными травяными пятнами и запекшейся кровью. Эмблема на нем представляла бурого оленя, мертвого и подвешенного на шесте.

У Бриенны в животе точно нож повернули.

— Сир Хиль, — с трудом выговорила она.

— Ее лучше не трогать, ребята, — предостерег сир Хиль Хант. — Это Бриенна Красотка, Тартская Дева, зарубившая короля Ренли и половину его Радужной Гвардии. Подлость ее не уступает уродству, а страшней ее нет никого… разве что ты, Нужник, но твой папаша был задницей буйвола, так что тебе простительно. Ее-то отец — Тарт Вечерняя Звезда.

Стражники, заржав, отвели алебарды.

— Может, ее под стражу взять, сир? — спросил сержант. — За убийство Ренли?

— А зачем? Ренли был мятежником. Мы тоже были мятежниками, все до единого, но теперь верно служим королю Томмену. — Рыцарь сделал крестьянам знак проезжать в ворота. — Стюард его милости порадуется вашему товару. Вы найдете его на рынке.

Старик приложил костяшки пальцев ко лбу.

— Благодарствую, милорд. Настоящего рыцаря сразу видно. Пошли, жена. — Они снова впряглись и загрохотали колесами по булыжнику.

Бриенна двинулась следом, Подрик за ней. Настоящий рыцарь… м-да… Слева, у входа в переулок, стояла разрушенная конюшня. Наискосок от нее, на балконе своего заведения, перешептывались три полуодетые шлюхи. Одну Бриенна как будто помнила по лагерю — та как-то спросила, что у нее в бриджах, хрен или дырка.

— В жизни не видал лошади безобразнее, — высказался сир Хиль, глядя на Подрикова скакуна. — Странно, что на ней сидите не вы, миледи. Не хотите отблагодарить меня за вмешательство?

Бриенна спешилась, оказавшись на голову выше рыцаря.

— Я отблагодарю вас при случае — на турнире.

— Как отблагодарили Рыжего Роннета? — засмеялся Хант. Красивый переливчатый смех заставлял забыть о его некрасивом лице. Когда-то это лицо казалось Бриенне честным, но после стало ясно, что она ошибалась. Взлохмаченные каштановые волосы, ореховые глаза, небольшой шрам у левого уха, ложбина на подбородке и нос крючком. А вот смех у него славный, и смеется он часто.

— Разве вы не должны охранять ворота?

Он скорчил гримасу.

— Мой кузен Алин гоняется за разбойниками. Он, несомненно, вернется с головой Пса, покрытый славой, а я должен вместо него стеречь эти ворота, благодарю за напоминание. Надеюсь, вы остались довольны мною, моя красавица. Что вы, собственно, ищете?

— Конюшню.

— Есть одна у восточных ворот. Эта сгорела.

Бриенна и без него это видела.

— Касательно того, что вы сказали солдатам. Я была с королем Ренли в миг его смерти, но убило его колдовство. Клянусь в этом на моем мече. — Она взялась за рукоять, готовая сразиться, если Хант в глаза назовет ее лгуньей.

— Угу. А с Радужной Гвардией разделался Рыцарь Цветов. Сира Эммона вы, пожалуй, еще одолели бы — он всегда лез на рожон и легко уставал. А вот Ройса вряд ли. Как боец он был вдвое лучше вас… хотя вы и не боец. Жаль, что нет слова «боица». Что же привело Тартскую Деву в Девичий Пруд?

Я ищу сестру, девицу тринадцати лет, едва не сказала она. Сир Хиль отлично знает, что у нее нет сестер.

— Мне нужно повидать одного человека в месте под названием «Смердящая гуска».

— Я думал, Бриенна Красотка с мужчинами не встречается, — подковырнул он. — «Смердящая гуска»… подходящее имечко. Пахнет там уж точно не благовониями. Это около гавани, но сначала вы отправитесь со мной к его милости.

Сира Хиля Бриенна не боялась, но ведь он — один из капитанов Рендилла Тарли. Стоит ему свистнуть, и на подмогу прибежит сотня солдат.

— Разве я под арестом?

— По делу Ренли, вы хотите сказать? Да кто он такой? Короли у нас давно поменялись, иные и по два раза. Про него все и думать забыли. — Он взял Бриенну за локоть. — Прошу вас сюда.

Она отдернула руку.

— Сделайте одолжение, не прикасайтесь ко мне.

— Извольте, — с кривой улыбкой ответил он.

Бриенна с трудом узнавала памятный ей город, пустой и разрушенный. Теперь на улицах толпились свиньи и ребятишки, а сожженные дома почти все снесли. На пустырях зеленели огороды, стояли торговые палатки и рыцарские шатры. Строились повсюду: на месте сгоревшей деревянной гостиницы росла каменная, на городской септе клали новую крышу. Пилы и молотки звенели в осеннем воздухе. Рабочие таскали бревна, десятники разъезжали туда-сюда. У многих на груди красовался охотник Тарли.

— Город отстраивают солдаты? — удивилась Бриенна.

— Они предпочли бы, конечно, играть в кости, пить и развратничать, но лорд Рендилл счел за лучшее занять их работой.

Она полагала, что Хант отведет их в замок, но он шел к гавани. Торговые корабли снова вернулись в порт, отметила она с удовлетворением. У причалов стояли одна галея, один галеон, большой двухмачтовый баркас и два десятка рыбачьих лодок. В заливе тоже виднелись рыбаки. Если в «Смердящей гуске» ничего мне не скажут, куплю себе место на корабле, решила Бриенна. До Чаячьего города она доберется быстро, а оттуда и до Гнезда недалеко.

Лорд Тарли вершил правосудие на рыбном рынке.

У самой воды установили помост, к которому приводили обвиняемых. Слева стояла виселица с петлями человек на двадцать. Пока что на ней болтались четверо — один недавний, трое давнишних. Мертвеца, созревшего в самый раз, клевала одинокая ворона — все прочие разлетелись, напуганные толпой горожан, которые собрались в надежде увидеть, как будут вешать еще одного.

Лорд Тарли сидел на помосте вместе с лордом Моутоном, бледным рыхлым человеком в белом дублете, красных бриджах и горностаевом плаще, застегнутом пряжкой-лососем из червонного золота. Сам Тарли был одет в кольчугу, вареную кожу и стальной панцирь. Над левым его плечом торчала рукоять большого меча. Меч этот, по прозванию Губитель Сердец, был гордостью его дома. Внизу стоял щуплый подсудимый в домотканом плаще и грязном кафтане.

— Я никого не трогал, милорд, — донеслось до слуха Бриенны. — Просто взял то, что оставили септоны, когда убегали. Если хотите отрубить мне за это палец — нате, рубите.

— Да, вору обычно отрубают один палец, — жестким голосом ответил Тарли, — но тот, кто ворует в септе, крадет у богов. Семь пальцев, — приказал лорд, обращаясь к капитану стражи. — Большие оставьте ему.

— Семь?! — Вор, побледнев, затрепыхался в руках схвативших его стражников, но слабо, как будто казнь уже совершилась. Бриенна невольно вспомнила, как закричал сир Джейме, когда аракх Золло отсек ему руку.

Следующим перед судом предстал пекарь, обвиняемый в том, что подмешивал опилки в муку. Ему лорд Рендилл назначил штраф — пятьдесят серебряных оленей. Пекарь поклялся, что у него нет таких денег, и лорд присудил один кнут за каждую недостающую монету. Далее пришла очередь изможденной серолицей женщины, наградившей дурной болезнью четырех солдат Тарли.

— Полить ей срамные части щелоком и бросить ее в темницу, — распорядился лорд. Пока рыдающую потаскуху волокли прочь, ему попалась на глаза Бриенна, стоявшая между Подриком и сиром Хилем. Лорд нахмурился, но не подал виду, что узнал ее.

Следующим шел матрос со стоящего в гавани галеона. Обвинителем выступал лучник лорда Моутона с завязанной рукой и лососем на груди.

— Этот ублюдок, с позволения вашей милости, продырявил мне руку ножом. Я, говорит, его в кости надул.

Лорд отвел взгляд от Бриенны и посмотрел на него.

— И что же, он правду сказал?

— Нет, милорд. Я ни в жизнь…

— За воровство я отрубаю палец, но коли солжешь мне, будешь повешен. Может, покажешь мне свои кости?

— Кости-то? — Лучник взглянул на Моутона, но тот смотрел на лодки в заливе. — Ну да, — стрелок проглотил слюну, — они мне, конечно, удачу приносят, только…

— Отрубить ему мизинец, — потерял терпение Тарли. — Пусть сам выберет, на которой руке. А здоровую ладонь пробить гвоздем под пару другой. Всех остальных отведите обратно в темницу. С ними я разберусь завтра. — Он поманил к себе сира Хиля. Бриенна последовала за рыцарем.

— Милорд… — Стоя перед ним, она вновь почувствовала себя восьмилетней.

— Миледи. Чему мы обязаны… этой честью?

— Меня послали искать… — замялась она.

— Как же можно найти кого-то, не зная имени? Сознаетесь ли вы в том, что убили лорда Ренли?

— Нет.

Тарли пораздумал. Он судит меня, как судил тех, других, поняла Бриенна.

— Вы хотите сказать, что всего лишь позволили совершиться убийству, — произнес наконец лорд.

Он умер у нее на руках, залив ее своей кровью…

— Это было колдовство. Я никогда бы…

— Никогда бы? — Его голос хлестнул ее словно бич. — Это верно. Вам никогда бы не следовало надевать кольчугу и опоясываться мечом. Никогда бы не следовало покидать чертог своего отца. Это война, а не бал в честь праздника урожая. Клянусь богами, мне надлежит немедля посадить вас на корабль и отправить обратно на Тарт.

— Сделав это, вы ответите перед троном. — Смелые эти слова прозвучали у нее тоненько, как-то по-детски. — Подрик, найди в моей седельной сумке пергамент и покажи его милости.

Тарли хмуро развернул врученную ему грамоту и прочел, шевеля губами.

— По королевскому делу… Что же это за дело такое?

Коли солжешь мне, будешь повешен…

— С-санса Старк.

— Будь она здесь, я знал бы об этом. Бьюсь об заклад, она бежала к себе на север. В надежде найти убежище у кого-то из знаменосцев своего отца. Счастье ее, если она сделает правильный выбор.

— Она могла отправиться также в Долину, — неожиданно для себя выпалила Бриенна. — К сестре своей матери.

— Леди Лиза скончалась, — проронил лорд Рендилл. — Некий певец сбросил ее с горы. Теперь в Гнезде хозяйничает Мизинец, но долго он там не продержится. Не станут лорды Долины склонять колено перед выскочкой, только и умеющим, что считать медяки. — Лорд вернул Бриенне ее пергамент. — Ступайте куда хотите и поступайте как вам угодно… но когда кто-нибудь учинит над вами насилие, не ищите правосудия у меня. Вы заслужили это своим сумасбродством. А вам, сир, надлежит быть там, где приказано. Я, сколько помню, доверил вам городские ворота.

— Точно так, милорд, но я думал…

— Слишком много вы думаете, — молвил лорд Тарли и зашагал прочь.

Итак, Лиза Талли мертва. Бриенна стояла под виселицей, зажав в руке свою драгоценную грамоту. Толпа разошлась, и вороны снова слетелись на прерванный пир. Некий певец сбросил ее с горы… Быть может, и сестрой леди Кейтилин полакомились вороны?

— Вы говорили о «Смердящей гуске», миледи, — сказал сир Хиль. — Если хотите, чтобы я показал вам…

— Возвращайтесь к своим воротам.

Тень раздражения прошла по его лицу — некрасивому и к тому же нечестному.

— Что ж, воля ваша.

— Именно.

— Мы просто играли, чтобы скоротать время. Ничего дурного у нас не было на уме. — Сир Хиль помедлил. — Бен погиб на Черноводной, вы слышали? И Фарроу тоже, и Уилл-Журавль. А Марк Маллендор из-за раны потерял полруки.

Вот и хорошо, хотелось сказать Бриенне. Он сполна это заслужил. Но она промолчала, вспомнив, как он сидел у своего шатра, держа на плече обезьянку в кольчужной рубашке, и как эти двое строили рожи друг другу. Как же это сказала про них Кейтилин Старк в ту ночь у Горького Моста? «Летние рыцари». Настала осень, и они все облетели, как листья.

Бриенна повернулась к Ханту спиной.

— Идем, Подрик.

Мальчуган поспешил за ней, ведя лошадей в поводу.

— Куда мы теперь? В эту «Смердящую гуску»?

— Я — да, а ты пойдешь на конюшню у восточных ворот. Спроси у конюхов про гостиницу, где мы могли бы заночевать.

— Да, сир, миледи. — Подрик смотрел в землю, пиная ногами камешки. — А вы знаете, где она, эта «Гуска»?

— Нет.

— Он сказал, что проводит нас. Этот рыцарь. Сир Киль.

— Хиль.

— Да, Хиль. Что он вам сделал, сир? То есть миледи.

Мальчик при своем косноязычии был далеко не глуп.

— В Хайгардене, когда король Ренли созвал знамена, несколько человек, в том числе и сир Хиль, вздумали поиграть со мной. Это была злая игра, обидная и недостойная рыцарей. Восточные ворота в той стороне. Жди меня там.

— Как скажете, миледи. Сир.

Вывески на «Смердящей гуске» не было. Бриенна, проискав ее битый час, наконец спустилась по деревянной лестнице в подвал живодерни. У входа она ушибла голову о низкую потолочную балку. Гусей не видно, из мебели несколько табуреток да скамейка у глинобитной стены. Вместо столов — старые винные бочки, источенные червями. Зато обещанный смрад не обманул бы ничьих ожиданий. В основном он складывался из винных паров, сырости и плесени, но попахивало также отхожим местом, а отчасти и покойницкой.

В таверне не было никого, кроме трех тирошийских матросов — они сидели в углу, бурча друг на друга сквозь зеленые и пурпурные бороды. Один, бросив взгляд на Бриенну, сказал что-то, вызвавшее у двух других смех. Хозяйка стояла за доской, положенной на два бочонка, — вся круглая, бледная, почти лысая, с огромной мягкой грудью под грязным платьем. Походило на то, что боги слепили ее из сырого теста.

Бриенна, не решившись попросить здесь воды, заказала чашу вина и добавила, что ищет человека по имени Дик-Пройдоха.

— Дик Крэб? Он тут почитай каждую ночь бывает. — Хозяйка смерила взглядом кольчугу и меч Бриенны. — Коли убить его хотите, то сделайте это в другом месте. Нам хлопот с лордом Тарли не надо.

— Я хочу просто поговорить с ним. Зачем мне его убивать?

Женщина пожала плечами.

— Кивните мне, когда он придет, и я отблагодарю вас.

— Велика ли благодарность-то будет?

Бриенна выложила на доску медную звездочку и села так, чтобы видеть лестницу.

Вино отдавало маслом, и в нем плавал волос. Жидкое, как мои надежды отыскать Сансу, сказала себе Бриенна, вынув его. Розыски сира Донтоса не привели ни к чему, а Долина после смерти леди Лизы больше не казалась Бриенне надежным убежищем. Где же ты, Санса? Отправилась домой в Винтерфелл или соединилась со своим мужем, как, похоже, думает Подрик? Бриенна не хотела плыть за Узкое море, она ведь не владела тамошним языком. Будет совсем уж нелепо, если она начнет там объясняться на пальцах. Над ней попросту посмеются, как посмеялись в Хайгардене. Ее щекам стало жарко при мысли об этом.

Когда Ренли возложил на себя корону, Тартская Дева проделала путь через весь Простор, чтобы вступить в его войско. Сам король принял ее милостиво и пригласил к себе на службу, но его лорды и рыцари оказались не столь любезны. Бриенна и не ждала, что ей окажут теплый прием. Она заранее приготовилась к холодности, к насмешкам, к вражде — всего этого она уже нахлебалась досыта. Не всеобщее презрение, а доброта немногих людей — вот что делало ее уязвимой. Она трижды побывала в невестах, но до Хайгардена за ней никто не ухаживал.

Началось все с Бена Биши — он, один из немногих в лагере Ренли, был выше ее ростом. Он прислал своего оруженосца почистить Бриенне кольчугу и преподнести ей серебряный рог для питья. Сир Эдмунд Амброз превзошел его, послав ей цветы и пригласив проехаться с ним верхом. Сир Хиль Хант опередил обоих — он подарил ей прекрасно иллюстрированную книгу со ста рыцарскими историями. Для ее лошадей он посылал яблоки и морковку, ее шлем украсил шелковым синим плюмажем. Он передавал ей лагерные сплетни и делал меткие замечания, вызывавшие у нее улыбку. Однажды он даже провел с ней учебный бой, что значило для нее больше всего остального.

Она полагала, что это его пример побудил других рыцарей обходиться с нею учтиво. Более чем учтиво. За столом они боролись за место с ней рядом, наперебой предлагая налить ей вина или принести сладкого. Сир Ричард Фарроу играл на лютне любовные песни у ее шатра. Сир Хью Бисберри принес ей горшочек меда, «сладкого, как тартские девы». Сир Марк Маллендор смешил выходками своей черной обезьянки с Летних островов, межевой рыцарь по имени Уилл-Журавль предлагал помассировать плечи.

Этого она не позволила. Она ничего им не позволяла. Когда сир Оуэн Дюймель сгреб ее в охапку и поцеловал, она отпихнула его так, что он плюхнулся задом в костер. После этого она посмотрела на себя в зеркало. Все то же широкое веснушчатое лицо, большегубое, с лошадиными зубами. Она хотела одного — быть рыцарем и служить королю Ренли, но теперь…

Добро бы она еще была единственной женщиной в лагере, так ведь нет. Даже войсковые шлюхи были красивей, чем она, а лорд Тирелл каждую ночь задавал королю Ренли пиры в своем замке, где под волынки, рога и арфы танцевали высокородные девицы и прекрасные дамы. «Почему вы так любезны со мной? — хотелось крикнуть ей всякий раз, когда какой-нибудь рыцарь отпускал ей комплимент. — Что вам от меня нужно?» Рендилл Тарли, прислав за ней двух своих латников, разрешил эту загадку. Его маленький сын подслушал, как смеялись между собой четверо рыцарей, седлая коней, и рассказал своему лорду-отцу.

Они побились об заклад — на нее.

Все затеяли, как сказал ей лорд, трое его собственных рыцарей — Амброз, Биши и Хиль Хант. Но слух об этом разошелся по лагерю, и другие тоже вступили в игру. Каждый должен был поставить золотого дракона, а вся сумма предназначалась тому, кто лишит Бриенну невинности.

«Я положил этой забаве конец, — сказал Тарли. — Одни… игроки тщились превзойти других, и ставки росли с каждым днем. Еще немного, и кто-нибудь непременно попытался бы взять приз насильно».

«Они же рыцари, — пролепетала Бриенна. — Они давали обет».

«Рыцари и люди чести. Вы одна во всем виноваты».

«Но, милорд, — вознегодовала она, — я не давала им никакого повода…»

«Довольно и того, что вы здесь. Если женщина ведет себя как потаскуха, с ней и обходятся как с таковой. Войско в походе — не место для девственниц. Если вы хоть немного дорожите своей добродетелью и честью вашего дома, снимите кольчугу, вернитесь домой и попросите отца найти для вас мужа».

«Я приехала, чтобы сражаться, — не уступала она. — Чтобы стать рыцарем».

«Боги сотворили мужчин для войны, а женщин — для продолжения рода. Женщина ведет свою битву на родильной постели».

Кто-то спускался по лестнице. В таверну вошел тощий остролицый оборванец с грязными волосами. Он глянул на тирошийцев, задержал взгляд на Бриенне и обратился к хозяйке:

— Вина, да чтоб без лошадиной мочи.

Женщина, глядя на Бриенну, кивнула.

— Я поставлю тебе вино, — громко сказала Бриенна, — за пару слов.

— За пару? — с подозрением повторил мужчина, занимая табурет напротив нее. — Я много слов знаю. Пусть миледи скажет, что хочет услышать, и Дик-Пройдоха к вашим услугам.

— Мне говорили, что ты обдурил дурака.

Оборванец задумчиво приложился к чаше.

— Может, и обдурил. — На нем был выцветший, драный дублет с оторванной эмблемой какого-то лорда. — Кому до этого дело?

— Королю Роберту. — Бриенна положила на бочку серебряную монету — на одной стороне голова Роберта, на другой олень.

— Да ну? — Дик с ухмылкой крутанул монету на днище-столешнице. — Вон он как славно пляшет, король — хей-нонни, хейнонни, хей-нонни-хо. Может, я и видал вашего дурака.

— С ним была девушка?

— Целых две, — без запинки ответил Дик.

— Две? — Кто же другая — Арья?

— Их я не видал, врать не стану, но платил он за проезд для троих.

— Куда он хотел плыть?

— Помнится, за море.

— А помнишь ли ты, какой он был с виду?

— Дурак он и есть дурак. — Дик ловко смахнул со стола крутящуюся монету. — Боялся он сильно.

— Боялся чего?

— Он не говорил, но старина Дик чует, когда страхом пахнет. Он ходил сюда чуть не каждую ночь, ставил морячкам выпивку, шутковал, песни пел. А как заявились ребята с охотничком на груди, ваш дурак побелел весь и ни гугу. — Дик подвинул свой табурет поближе. — Солдаты Тарли следят в оба за каждой лоханкой в порту. Кому нужен олень, тот идет в лес, кому нужен корабль — в гавань. Ваш дурак не смел туда сунуться, ну я и предложил свою помощь.

— Какую помощь?

— Такая помощь стоит побольше серебряного олешки.

— Скажи, и получишь еще одного.

— Поглядеть надо. — Бриенна достала еще монету. Он закрутил и эту, улыбнулся, смахнул в карман. — Раз не можешь сесть на корабль, надо, чтоб корабль пришел к тебе сам. Я ему и сказал: знаю, мол, такое место, где это может случиться. Тайное место.

Бриенну проняло холодом.

— Приют контрабандистов. Ты послал дурака к ним.

— Вместе с двумя его милашками, — хихикнул Дик. — Вот только в то место, куда я его послал, корабли давненько уже не захаживали. Лет этак с тридцать. — Он почесал нос и спросил: — А вам он на что, дурак-то?

— Эти две девочки — мои сестры.

— Да ну? Вот бедняжки. У меня тоже сестричка была. Худышка такая, коленки торчком. А как отросли у нее титьки, тут рыцарский сын и сорвал ее цветик. Теперь она в Королевской Гавани, зарабатывает лежмя.

— Куда ты послал их?

— Чего не помню, того не помню.

— Куда? — Еще один олень лег на бочку, но Дик подвинул его обратно к ней.

— Оленю не сыскать… вот разве дракон отыщет.

Как знать, добьется ли правды золото. Сталь вернее. Бриенна взялась было за кинжал, но потом все-таки нащупала в кошельке золотой и выложила на бочку.

— Так куда же?

Оборванец попробовал монету на зуб.

— Ишь, сладкий. Помнится мне, будто на Раздвоенный Коготь. Это к северу отсюда. Дикое место, одни холмы да болота, но я там родился и вырос. Дик Крэб меня звать, хотя все кличут Диком-Пройдохой.

Бриенна не стала представляться в ответ.

— Где именно на Раздвоенном Когте?

— В Тараторки. Вы ведь слыхали про Кларенса Крэба?

— Нет.

— Ну как же, — удивился Дик. — Сир Кларенс Крэб, предок мой. Он был восьми футов росту и такой сильный, что вырывал сосны с корнем одной рукой и метал на полмили. Ни один конь не мог его выдержать, поэтому он ездил на зубре.

— При чем он к твоей тайной бухте?

— Жена его была лесной ведьмой. Как сир Кларенс, бывало, убьет кого, так несет его голову домой, а ведьма поцелует ее в губы и оживит. Там у них и лорды были, и колдуны, и знаменитые рыцари, и пираты. Даже один король синедольский. И все они давали Крэбу советы. Лишенные тел, громко говорить они не могли, зато никогда и не умолкали. Чем еще головам заниматься, как не болтать? Вот замок Крэба и прозвали Тараторками. Да и посейчас так зовут, хотя он вот уж тысячу лет как разрушен. Уединенное место. — Дик сжал кулак и отправил дракона погулять по костяшкам. — Тоскливо ему одному-то. Вот кабы десять…

— Десять драконов — это целое состояние. Хочешь и меня обдурить?

— Ни в коем разе. А вот проводить к дураку могу. — Дракон проплясал обратно. — В самые Тараторки, миледи.

Бриенне не нравились его игры с монетой, однако…

— Шесть драконов, если найдем мою сестру, два — если одного дурака. А не найдем никого, так ни с чем и останешься.

— Будь по-вашему. Шесть так шесть.

Слишком уж быстро он согласился. Бриенна сжала ему запястье, не дав прикарманить дракона.

— Смотри же. Если считаешь меня легкой добычей, то зря.

Крэб потер руку.

— Тьфу ты пропасть. Больно.

— Извини. Моей сестре тринадцать лет. Я должна найти ее, пока…

— Пока какой-нибудь рыцарь до нее не добрался. Как не понять. Считайте, что она спасена. Дик-Пройдоха теперь ваш с потрохами. Встретимся у восточных ворот, как светать станет. Мне еще лошаденку себе надо достать.

Сэмвел

Море сделало Сэмвела Тарли зеленым.

Дело было не только в том, что он боялся пойти ко дну, хотя он, конечно, боялся, но и в качке.

— Живот — мое слабое место, — признался он Дареону в день их отплытия из Восточного Дозора.

— Оно и видно, Смертоносный, вон ты как его раскормил, — ответил певец, хлопнув его по спине.

Сэм старался держаться храбро, хотя бы ради Лилли, которая еще ни разу не видела моря. После бегства из Замка Крастера им встречались озера, и она даже им дивилась. Когда же «Черный дрозд» отчалил от пристани, она начала дрожать, и по щекам у нее потекли слезы. «Боги милосердные», — без конца шептала она. Первым скрылся из глаз Восточный Дозор, а там и Стена стала уменьшаться и наконец пропала совсем. Поднялся ветер. Серые паруса цветом напоминали вылинявший от частых стирок черный плащ, а Лилли побелела от страха. «Это хороший корабль, — втолковывал ей Сэм. — Не надо бояться». Но она прижала к груди ребенка и поскорее спустилась вниз.

Сэм, вцепившись в планшир, стал следить за взмахами весел — они так слаженно и красиво двигались, притом лучше было смотреть на них, чем на воду. Если смотреть на воду, сразу вспоминается, как легко утонуть в море. Лорд-отец Сэма как-то бросил его, маленького, в пруд, чтобы научить плавать. Вода мигом набралась в рот, в нос и в легкие — мальчик кашлял и задыхался еще много часов после того, как сир Хиль его вытащил. После этого он никогда не заходил в воду выше пояса.

Тюлений залив много глубже и далеко не так спокоен, как рыбный садок отцовского замка. Его серо-зеленые воды так и кипели, а берег, вдоль которого шел корабль, пугал скалами и бурунами. Даже если Сэм каким-то чудом доплывет до него, волны швырнут его на камни и размозжат ему голову.

— Русалок высматриваешь, Смертоносный? — спросил Дареон.

Молодой певец, белокурый, с ореховыми глазами, походил скорее на переодетого принца, чем на черного брата.

— Нет. — Сэм сам не знал, куда он смотрит и как его занесло на этот корабль. Я еду в Цитадель, чтобы выковать себе цепь, стать мейстером и как можно лучше послужить Ночному Дозору, говорил он себе, но эта мысль только утомляла его, ничего больше. Он не хотел быть мейстером и носить на шее тяжелую, холодную цепь. Не хотел покидать своих братьев, единственных друзей, которые были у него в жизни. И уж совсем не хотел встречаться с отцом, который отправил его умирать на Стену.

У других все иначе. Для них это путешествие может оказаться счастливым. Лилли окажется в Роговом Холме, далеко от ужасов, испытанных ею в Зачарованном лесу. Служанки у отца в замке живут в тепле и сытости — она и мечтать не могла о такой благодати, когда была женой Крастера. Сын вырастет у нее на глазах и станет егерем, конюхом или кузнецом. Если же он выкажет способности к военному делу, то какой-нибудь рыцарь и в оруженосцы его может взять.

Мейстера Эйемона тоже ждет лучшая участь. Приятно думать, что остаток своих преклонных лет он проведет среди теплых бризов Староместа, в обществе других мейстеров, делясь своей мудростью с кандидатами и школярами. Он стократ заслужил такой отдых.

Даже Дареону впереди что-то светит. Он всегда утверждал, что неповинен в изнасиловании, по причине которого угодил на Стену, — он, мол, состоял при дворе какого-то лорда и пел в его чертоге во время ужина. Теперь у него снова появится такая возможность. Джон его сделал вербовщиком вместо пропавшего без вести Йорена. Он будет странствовать по Семи Королевствам, петь о подвигах Ночного Дозора и время от времени возвращаться к Стене с новобранцами.

Путешествие, пусть долгое и полное трудностей, для них по крайней мере может завершиться удачно. Сэм утешался этим. Я еду ради них, ради счастливого конца и ради Ночного Дозора, говорил он себе. Но море, чем дольше он смотрел на него, становилось все глубже и все холоднее.

Не смотреть, однако, было еще хуже. Сэм понял это, сойдя в тесную, общую для всех кормовую каюту. Стараясь отвлечься от тошноты, он заговорил с Лилли, кормившей сына.

— Этот корабль доставит нас в Браавос, где мы пересядем на другой и пойдем в Старомест. Когда-то я читал про Браавос в одной книге. Он построен в лагуне, на ста маленьких островах, и там у них есть титан, каменный человек высотой больше ста футов. Вместо лошадей у них лодки, а их лицедеи разыгрывают истории, написанные нарочно для них, вместо обычных глупых комедий. Пища у них тоже хорошая, особенно рыбная. Там всего много и все свежее — и угри, и моллюски, и крабы. Надо будет побыть там хоть несколько дней между кораблями. Чтобы посмотреть представление и отведать устриц.

Сэм думал приободрить ее, но из этого ничего не вышло. Ее глаза тускло смотрели на него сквозь пряди немытых волос.

— Как хотите, милорд.

— А тебе чего бы хотелось?

— Ничего. — Она отвернулась и переложила ребенка к другой груди.

Качка всколыхнула яичницу с ветчиной и поджаренным хлебом, съеденную Сэмом еще до отплытия. Не в силах больше оставаться в каюте, он вскочил и вылез по трапу наверх, где отдал завтрак морю. Его так скрутило, что он, не разобравшись, кинулся к наветренному борту, и его обрызгало собственной рвотой. Несмотря на это, ему стало гораздо лучше… правда, ненадолго.

Галея «Черный дрозд» была самым большим кораблем Ночного Дозора. «Ворона-буревестница» и «Острый клюв», как сообщил мейстеру Эйемону Коттер Пайк, превосходили ее быстротой, но то были боевые корабли, поджарые хищные птицы с открытыми палубами для гребцов. Для перехода через бурное Узкое море за Скагосом «Черный дрозд» подходил лучше. «Там случаются штормы, — предостерег их Пайк. — Зимние хуже всего, зато осенью они чаще бывают».

Первые десять дней, пока «Дрозд» тащился через залив, не теряя из виду земли, прошли довольно спокойно. Когда налетал ветер, становилось холодно, однако его свежий соленый запах действовал подкрепляюще. Сэм почти ничего не ел, а то, что ему удавалось-таки впихнуть в себя, долго там не задерживалось, но в остальном он держался не так уж плохо. Его попытки вдохнуть мужество в Лилли успехом, однако, не увенчались. Она не выходила на палубу вопреки всем его уговорам и старалась забиться в какой-нибудь темный угол. Малютке путешествие по морю нравилось не больше, чем его матери. Он все время пищал, срыгивал молоко и без передышки пачкал свои меховые одеяльца. Пахло от него хуже некуда, и свечи, которые в большом количестве зажигал Сэм, не могли перебить эту вонь.

На свежем воздухе было куда приятнее, особенно когда Дареон играл и пел для своих знакомых гребцов. Он знал все их любимые песни: грустные — «День, когда вешали Черного Робина», «Жалоба русалки», «Осень дней моих»; бодрые — «Стальные копья», «Семь мечей для семи сынов»; озорные — «Ужин у миледи», «Цветик-цветочек», «Мэгетт веселой девицей была». «Медведя и прекрасную деву» подхватывали за ним все гребцы, и «Черный дрозд» словно летел над водой. По их урокам у Аллисера Торне Сэм знал, что мечом Дареон владеет неважно, но голос у него был чудесный. «Гром, политый медом», — сказал про него однажды мейстер Эйемон. Дареон играл на лютне, на скрипке и даже баловался сочинительством. О песнях, сотворенных самим певцом, Сэм был невысокого мнения, но слушать его очень любил. Сидеть приходилось на ларе, до того твердом и занозистом, что Сэм чуть ли не благодарил судьбу за свои жирные ягодицы. Толстяки повсюду носят с собой собственную подушку.

Мейстер тоже предпочитал проводить время на палубе, завернувшись в груду мехов и устремив взгляд на море.

— Куда это он смотрит? — полюбопытствовал как-то Дареон. — Для него тут так же темно, как и в каюте.

Эйемон, услышав его — слух у него, как у всех незрячих, был очень острый, несмотря на старость, — сказал:

— Я ведь не от рождения слеп. В прошлый раз, проплывая этим путем, я видел каждый утес, каждое дерево, каждый бурун. Я смотрел на чаек, которые летели за нами. Мне было тогда тридцать пять, и я уже шестнадцать лет носил мейстерскую цепь. Эг хотел, чтобы я помогал ему править, но я решил, что мое место здесь. Для плавания на север он предоставил мне «Золотого дракона» и дал в провожатые своего друга, сира Дункана. Ни один рекрут еще не прибывал на Стену с таким почетом с тех пор, как Нимерия прислала Дозору шестерых королей в золотых кандалах. А чтобы я приносил присягу не в одиночестве, Эг открыл свои тюрьмы и снабдил меня, по его словам, почетным эскортом. Одним из бывших узников был не кто иной, как Бринден Риверс, выбранный позднее лордом-командующим.

— Красный Ворон? Я знаю песню о нем, — сказал Дареон. — «Тысяча и один глаз». Только я думал, он лет сто назад жил…

— И я тоже. А ведь когда-то был молодым, как теперь вы. — От собственных слов мейстеру, как видно, взгрустнулось. Он стал кашлять, а потом задремал, покачиваясь вместе с кораблем в своих шубах.

Под серым небом корабль держал путь на восток, потом на юг и опять на восток. Тюлений залив становился все шире. Черный наряд капитана, седого брата Дозора с животом, как пивной бочонок, до того выцвел, что команда звала его Сизарем. Он все больше молчал — говорил за него помощник. Тот начинал сыпать проклятиями каждый раз, как утихал ветер или гребцы начинали лентяйничать. На завтрак все ели овсянку, в полдень — горох, вечером — соленую говядину, соленую баранину или соленую же треску. Еду запивали элем. Дареон пел, Сэм мучился рвотой, Лилли плакала и кормила дитя, мейстер спал или сидел с открытыми глазами, ветер крепчал с каждым днем и делался все холоднее.

Это свое морское путешествие Сэм, несмотря ни на что, находил куда более терпимым, чем предыдущее. На борту галеона «Летнее солнце» лорда Редвина он оказался лет в десять. Этот великолепный корабль, в пять раз больше «Дрозда», имел три больших винно-красных паруса, а весла его сверкали белизной и золотом. При выходе из Староместа мальчик, затаив дыхание, следил, как они работают… но это осталось единственным его хорошим воспоминанием о Винном проливе. Тогда Сэма тоже сразила морская болезнь, к отвращению его лорда-отца.

По прибытии же в Бор дело пошло еще хуже. Сыновья-близнецы лорда Редвина прониклись к Сэму презрением с первого взгляда. Каждое утро они изобретали что-нибудь новенькое для посрамление его на ристалище. Через два дня Сэм с поросячьим визгом просил пощады у Хораса Редвина. Через пять другой брат, Хоббер, нарядил в свои доспехи кухонную девчонку, и она до слез измолотила Сэма деревянным мечом. Когда правда открылась, все оруженосцы, пажи и конюшата схватились за животы со смеху.

«Он немного недосолен, мой парень», — сказал отец лорду Редвину в тот же вечер. «И перчику бы не худо добавить, — тут же подхватил борский дурак, дребезжа своей погремушкой, — и гвоздички, и яблоко сунуть в рот». Лорд Рендилл запретил сыну есть яблоки, пока они гостили у Пакстера Редвина. На обратном пути Сэма опять тошнило, но он так радовался отъезду из Бора, что чуть ли не ликовал при очередном приступе рвоты. Только в Роговом Холме он узнал от матери, что везти его назад отец не намеревался. «Вместо тебя должен был приехать Хорас, а тебя собирались оставить там как пажа и чашника лорда Пакстера. Если бы ты ему понравился, он со временем отдал бы тебе свою дочь». Сэм до сих пор помнил, как мать утирала ему слезы своим кружевным платочком, предварительно поплевав на него. «Бедный мой Сэм, — причитала она, — бедный, бедный».

Хорошо бы повидать ее снова, думал он, глядя, как разбиваются волны о каменный берег. Может быть, она даже гордилась бы, увидав его в черном. «Я теперь мужчина, матушка, — сказал бы он ей, — стюард Ночного Дозора. Братья прозвали меня «Сэм Смертоносный». Он и родного брата Дикона хотел повидать, и сестер. «Видите, — сказал бы он им, — на что-то и я гожусь».

Но вдруг отец тоже окажется дома?

Подумав об этом, Сэм еле успел перегнуться через борт, и его снова стошнило — хорошо хоть, не против ветра. Он теперь приспособился травить с нужного борта и сделался прямо-таки мастером в этом деле.

Так он по крайней мере думал, пока «Черный дрозд» не оторвался от суши и не пошел на восток, к Скагосу.

Этот остров, каменистый, грозный на вид, населенный дикарями, лежал в устье залива. Сэм читал, что здешний народ обитает в пещерах, а воины ездят верхом на косматых единорогах. Скагос на древнем языке значило «камень», поэтому сами островитяне называли себя детьми камня, но соседи-северяне их недолюбливали и кликали скаггами. Сто лет назад Скагос взбунтовался, и мятеж долго не могли подавить. На этой войне погиб лорд Винтерфелла и сотни его присяжных бойцов. В некоторых песнях говорилось, что воины-скагги едят сердце и печень убитых ими врагов. В старину дети камня, совершая набеги на соседний остров Скейн, женщин брали себе, а мужчин убивали и поедали их на галечном берегу, и длился такой пир две недели.

Дареон тоже знал эти песни. Когда из моря поднялись бледно-серые вершины Скагоса, он присоединился к стоявшему на носу Сэму.

— По милости богов мы можем увидеть единорога.

— По милости капитана мы так близко не подойдем. Здесь предательские течения и камни, способные расколоть корабль пополам, как яйцо. Только Лилли не говори — ей и так страшно.

— Не знаю уж, кто из них больше ревет — она или ее пащенок. Он затыкается, только когда она сует ему грудь, но тогда она сама принимается выть.

Сэм это тоже заметил.

— Может, мальчик ей делает больно, — примирительно молвил он. — Если у него зубки режутся…

Дареон одним пальцем извлек из лютни насмешливый звук.

— Я думал, одичалые — смелый народ.

— Она тоже смелая, — не уступал Сэм, хотя и он, по правде сказать, никогда не видел ее в таком жалком состоянии. Она старалась прятать лицо и не выходила на свет, но он замечал, что глаза у нее всегда красные, а щеки мокры от слез. На его вопросы, что с ней, она только трясла головой, предоставляя ему самому догадываться. — Просто ее море пугает. До Стены она только и знала, что Замок Крастера да лес вокруг. Вряд ли ей доводилось отлучаться хотя бы на пол-лиги от места, где она родилась. Реки и ручьи ей знакомы, но озер она не видела никогда, о море и говорить нечего… вот она и боится.

— Мы и землю-то ни разу не теряли из виду.

— Это у нас еще впереди, — невесело произнес Сэм.

— Ну, уж Смертоносный соленой водицы не должен бояться.

— Я и не боюсь, — солгал Сэм, — но Лилли… Ты вот спел бы ей колыбельную, ребенок, глядишь, и уснул бы.

— Пусть сперва вставит затычку ему в зад, — скривился Дареон. — Сил моих нет это нюхать.

Назавтра небо еще больше нахмурилось, и пошел дождь.

— Пойдемте вниз, там хотя бы сухо, — предложил Сэм Эйемону, но старый мейстер ответил с улыбкой:

— Мне нравится, когда дождь мочит лицо, Сэм. Это как слезы. Побудем еще немного, прошу тебя. Я так давно не плакал и забыл, как это бывает.

Если уж дряхлый мейстер не пожелал уходить с палубы, Сэму поневоле пришлось остаться. Он битый час проторчал рядом со старцем, завернувшись в свой плащ, и промок до костей. Эйемон же, казалось, не замечал ничего. Сэм, кое-как заслоняя его от ветра, ждал, что старик вот-вот попросится вниз, но тот не просился.

— Давайте все-таки спустимся, — не выдержал Сэм, когда на востоке зарокотал гром. Эйемон не ответил, и Сэм понял, что старик просто-напросто спит. — Мейстер, — он осторожно потряс его за плечо, — проснитесь.

Белые слепые глаза открылись.

— Эг? — Дождь струился у него по щекам. — Знаешь, Эг, мне приснилось, что я состарился.

Сэм, не зная, как быть, подхватил мейстера на руки и понес вниз. Силой он никогда не мог похвалиться, а промокшая одежда делала мейстера вдвое тяжелее, однако тот и теперь весил не больше маленького ребенка.

Когда Сэм с мейстером на руках втиснулся в каюту, оказалось, что все свечи там догорели. Лилли и не думала их зажигать. Малыш спал, а она, свернувшись в углу, тихо плакала под большим черным плащом, который ей дал Сэм.

— Ну-ка помоги мне, — обратился он к ней. — Надо растереть его и согреть.

Она поднялась сразу, не заставляя себя просить. Вдвоем они раздели мейстера и укрыли его грудой мехов. Он был весь холодный и липкий на ощупь.

— Ляг рядом и обними его, — сказал Сэм. — Согрей его своим телом. — Она и этому подчинилась, шмыгая носом, но не промолвив ни слова. — А Дареон где? Вместе нам будет теплей. — Сэм собрался пойти наверх за певцом, но тут палуба вздыбилась и ушла у него из-под ног. Лилли заголосила, Сэм хлопнулся на пол, ребенок проснулся и завопил.

Не успел он подняться, корабль снова перевалился с волны на волну. Лилли швырнуло Сэму в объятия, и она так вцепилась в него, что он едва мог дышать.

— Не бойся, — сказал он. — Подумаешь, шторм. Когда-нибудь сыну будешь рассказывать, как вы плыли по морю. — Но она лишь вонзила ногти ему в плечо, вся сотрясаясь от бурных рыданий. Что бы он ни говорил, ей только хуже становится. Она так прижималась к нему, что он возбудился, несмотря ни на что. Ему стало стыдно, но Лилли как будто ничего и не чувствовала, только жалась к нему еще крепче.

Так оно с тех пор и пошло. Солнца они больше не видели. Серые дни чередовались с непроглядно-черными ночами, если только над Скагосом не сверкала молния. Все изголодались, но есть не могли. Капитан, чтобы подкрепить гребцов, открыл бочку огненного вина. Сэм тоже попробовал. Раскаленные змеи проползли ему в глотку и обожгли грудь. Дареон быстро пристрастился к этому пойлу и трезв бывал редко.

Паруса то убирали, то ставили вновь. Один оторвался и улетел прочь, как большая серая птица. Огибая южное побережье Скагоса, они увидели на скалах разбившуюся галею. Часть ее погибшей команды выбросило на берег, где мертвыми занялись крабы и птицы.

— Дьявольски близко идем, — проворчал Сизарь. — Если подует как следует, очутимся рядом с ними.

Обессиленные гребцы налегли на весла, и корабль пошел на юг, к Узкому морю, оставляя за кормой Скагос. Вскоре горные вершины острова уже ничем не отличались от грозовых туч.

После восьми дней и семи ночей спокойного плавания снова начались бури, еще хуже прежних.

Сэм потерял им счет и очень из-за этого огорчался. Кажется, всего штормов было три, но для него они слились в один с краткими промежутками.

— Да какая тебе разница? — прикрикнул на него Дареон, когда они все сидели в каюте. Никакой, хотел сказать Сэм, но когда я об этом думаю, то забываю, что все мы можем пойти ко дну, что меня тошнит, а мейстера все время трясет.

— Никакой… — начал он, но дальнейшие его слова заглушил гром, и он покатился по вставшей торчком палубе. Лилли плакала в голос, младенец вопил, наверху орал Сизарь, старый капитан, не произносивший обычно ни единого слова.

Ненавижу море, думал Сэм. Ненавижу, ненавижу. Молния вспыхнула так ярко, что осветила каюту сквозь щели в потолочном настиле. Это хороший корабль, хороший крепкий корабль. Он не потонет. Я не боюсь.

В одну из передышек, когда Сэм мучился, свесившись за борт, он услышал, как один гребец говорит другому: это все потому, что на борту женщина, к тому же еще одичалая.

— С родным отцом спала, — слышал Сэм сквозь крепнущий ветер, — а это уж последнее дело. Мы все потонем, если не спровадим за борт эту бабу с ее поганым отродьем.

Сэм не стал с ними спорить. Они были люди сильные, жилистые, закаленные годами тяжелой работы с веслами. Однако он убедился, что его нож хорошо наточен, и сопровождал Лилли всякий раз, как она выходила по малой нужде.

Дареон, и тот не сказал об одичалой ни одного доброго слова. Как-то, по настоянию Сэма, он стал играть колыбельную, чтобы убаюкать дитя, но Лилли на первом же куплете залилась слезами.

— Силы преисподней, — возмутился Дареон, — неужто ты даже музыку без вытья слушать не можешь?

— Ты просто играй, — просительно сказал Сэм, — играй и пой.

— Ей это ни к чему. Она нуждается в хорошей порке — а может, и в мужике. Отстань, Смертоносный. — Он отпихнул Сэма и ушел к гребцам выпить огненного вина.

Сэм к тому времени был на грани помешательства. К зловонию он почти притерпелся, но из-за шторма и рыданий Лилли не спал уже несколько суток.

— Нельзя ли ей дать что-нибудь? — тихонько спросил он у мейстера, который как раз проснулся. — Отвар какой-нибудь, чтобы она так не боялась?

— Это не страх. Это горе, а от горя снадобий нет. Пусть ее слезы текут, Сэм, — ты все равно их не остановишь.

— Она же едет в безопасное место, — не понял Сэм. — Туда, где тепло. О чем ей горевать?

— Ты, Сэм, хоть и зрячий, но ничего не видишь. Перед тобой мать, оплакивающая свое дитя.

— У него морская болезнь, вот и все. Как и у всех нас. Как только мы придем в Браавос…

— Мальчик и там останется сыном Даллы, а не ее малышом.

Это дошло до Сэма не сразу.

— Да нет же… она… конечно, это ее ребенок. Лилли ни за что не уехала бы без сына. Она любит его.

— Она кормила грудью обоих и другого мальчика тоже любит, но все не так, как своего. Матери даже родных детей любят по-разному, не исключая и нашей небесной Матери. Уверен, что свое дитя она оставила не по собственной воле. Могу только догадываться, что пообещал ей лорд-командующий или чем пригрозил… но обещания и угрозы, безусловно, имели место.

— Нет. Вы ошибаетесь. Джон никогда бы…

— Джон — нет. Лорд Сноу — иное дело. Порой из двух можно выбрать только одно — то, что принесет людям меньше горя.

Только одно. Сэм вспоминал все, что они выстрадали вместе с Лилли, — Замок Крастера, смерть Старого Медведя, долгий путь через снега и обжигающий ветер, упыри в Белом Древе, Холодные Руки и полное дерево воронов. И Стена, Стена, Стена, и черные врата под землей. Ради чего они переносили все это? Горький выбор, и счастливого конца не видать.

Ему хотелось кричать, выть, рыдать, свернувшись в клубок. Джон поменял младенцев. Поменял, чтобы спасти маленького принца, чтобы увезти его от костров леди Мелисандры, от фанатичных людей королевы, от их красного бога. А если они сожгут мальчика Лилли, кому до этого дело? Одной только Лилли. Он ведь Крастерово отродье, гнусный плод кровосмешения, а не сын Короля за Стеной. Он не годится в заложники, не годится в жертву, ни на что не годится. У него даже имени нет.

Сэм вылез на палубу поблевать, но у него ничего не вышло. Настала ночь, до странности тихая, какой давно уже не бывало. Море было черным и гладким, как стекло. Гребцы отдыхали на веслах, двое-трое уснули сидя. Ветер дул в паруса. На севере показались звезды, а среди них красный скиталец, которого одичалые называют Вором. Вот она, моя звезда, горько думал Сэм. Это я помог выбрать Джона лордом-командующим, я привел к нему Лилли с ребенком. Нет на свете счастливых концов.

— Смертоносный! — Дареон подошел к нему, не видя, как ему больно. — Наконец-то хорошая ночь. Гляди, звезды. Может, даже луна покажется. Кажется, худшее позади.

— Нет. — Сэм вытер нос и показал толстым пальцем на юг, во мрак. — Смотри. — Как раз в этот миг там сверкнула молния, беззвучно, но ослепительно ярко. Вспышка осветила громады туч, заслонивших полнеба, — красных, пурпурных, желтых. — Худшее еще впереди. Счастливых концов не бывает.

— Боги праведные, — засмеялся Дареон. — Ну и трус же ты, Смертоносный.

Джейме

Лорд Тайвин Ланнистер въехал в этот город верхом, в красных доспехах, блистающий золотом и дорогими камнями, — а покинул его в высокой повозке, задрапированной багряными полотнищами его знамен, в сопровождении шести Молчаливых Сестер.

Погребальный кортеж выехал из Королевской Гавани через Ворота Богов, которые были шире и роскошнее Львиных. Джейме остался недоволен этим выбором. Отец был львом, этого никто не мог отрицать, но даже лорд Тайвин никогда не объявлял себя богом.

Повозку окружала почетная стража из пятидесяти рыцарей с багряными вымпелами на копьях. Следом ехали западные лорды. Джейме, следуя рысью в голове колонны, видел их трепещущие на ветру знамена — вепрей, жуков, барсуков, зеленую стрелу, красного вола, скрещенные алебарды и копья, дикого кота, землянику, рукав с раструбом, четыре солнечных диска.

На лорде Браксе бледно-серый дублет с серебряной парчой в прорезях, на груди приколот аметистовый единорог. Лорд Джаст одет в черные стальные доспехи с инкрустацией из трех золотых львиных голов. Посмотреть на него, так слухи о его смерти не слишком преувеличены — раны и тюремное заключение превратили его в тень себя прежнего. Лорд Банфорт перенес битву гораздо удачнее, хоть сейчас опять на войну. Пламм в пурпуре, Престер в горностае, Морленд в рыжих и зеленых тонах… но плащи на всех одинаковые, из красного шелка, в честь человека, которого они провожают в последний путь.

За лордами шли сто арбалетчиков и триста латников, тоже в красных плащах. Джейме в своем белом, в чешуйчатой белой броне, казался самому себе неуместным среди этого красного потока.

Разговор с дядей не улучшил его самочувствия.

— Лорд-командующий, — сказал сир Киван, когда Джейме подъехал к нему. — У ее величества есть какие-то распоряжения, касающиеся меня?

— Я здесь не ради Серсеи. — Позади них медленно, мерно забил барабан. Умер, как будто возвещал он, умер, умер. — Я приехал, чтобы проститься. Он мой отец.

— И ее тоже.

— Я не Серсея. У меня есть борода и нету грудей. Если ты все еще путаешь нас, дядюшка, сосчитай мои руки. У Серсеи их две.

— Насмешничать вы оба горазды. Избавьте меня от своих шуток, сир. Я не расположен выслушивать их.

— Как скажешь. — Все шло не так гладко, как Джейме надеялся. — Серсея, не сомневаюсь, сама попросила бы меня проводить вас, но у нее много других неотложных дел.

— Как и у всех нас, — фыркнул сир Киван. — Как там твой король поживает?

— Неплохо, — примирительно ответил Джейме, расслышав в дядином тоне упрек. — Сейчас при нем находится Бейлон Сванн, достойный и храбрый рыцарь.

— Раньше, когда речь заходила о белых гвардейцах, это разумелось само собой.

Мы не выбираем себе братьев, подумал Джейме. Будь мне позволено самому подбирать людей, Королевская Гвардия вернула бы себе прежнюю славу. Но в устах человека, известного всей стране как Цареубийца, человека с дерьмом вместо чести, это прозвучало бы пустой похвальбой. Пусть все остается как есть — он приехал не затем, чтобы спорить с дядей.

— Сир, — сказал он, — вам следует примириться с Серсеей.

— Разве между нами война? Впервые слышу.

— Несогласие между двумя Ланнистерами только на руку врагам нашего дома.

— Если несогласие существует, то не по моей вине. Серсея желает править страной — что ж, прекрасно. Я прошу одного: оставить меня в покое. Мое место в Дарри, рядом с сыном. Замок нужно отстроить, земли засеять и обеспечить им защиту. По милости твоей сестры мне больше и нечем занять свое время, — с горьким смехом добавил сир Киван. — С тем же успехом можно устраивать свадьбу Ланселя. Его невеста уже теряет терпение, дожидаясь нас в Дарри.

Невеста-вдова, уточнил про себя Джейме. Лансель ехал в десяти ярдах за ними — глаза у него запали, волосы — седые, и выглядел он старше, чем лорд Джаст. При виде его у Джейме засвербели отсутствующие пальцы. «Она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать…» Он много раз пытался поговорить с Ланселем, но никак не мог застать его одного. Тот всегда был либо с отцом, либо с каким-нибудь септоном. У него в жилах молоко вместо крови, мало что он сын Кивана, думал Джейме. Тирион лгал. Он сказал это нарочно, чтобы ранить меня.

Выбросив кузена из головы, он опять заговорил с дядей:

— После свадьбы ты останешься в Дарри?

— Думаю, да — на время. Вдоль Трезубца, по слухам, рыщет Сандор Клиган. Твоя сестра требует его голову. Возможно, теперь он примкнул к шайке Дондарриона.

Джейме, как и добрая половина королевства, тоже слышал о беспримерно жестоком набеге на Солеварни. Женщин насиловали и калечили, детей убивали на глазах у их матерей, дома и целые улицы предавали огню.

— Рендилл Тарли сейчас в Девичьем Пруду — пусть с разбойниками управляется он. Тебя я предпочел бы видеть у Риверрана.

— Там командует сир Давен, Хранитель Запада. Лансель во мне нуждается гораздо больше, чем он.

— Ну как знаешь. — «Умер, умер, умер», — стучал барабан. — Советую тебе не отпускать от себя своих рыцарей.

— Это угроза, сир?

Угроза? Джейме опешил.

— Всего лишь совет. Я имел в виду Сандора.

— Я вешал разбойников, в том числе и рыцарского звания, когда ты еще пеленки марал. И не намерен выступать на Сандора с Дондаррионом в одиночку, если ты этого опасаешься. Не все Ланнистеры совершают глупости ради славы.

Да ты никак в мой огород метишь, дядюшка.

— Аддам Марбранд способен расправиться с ними не хуже тебя. И Бракс тоже, и Банфорт, и Пламм, кого ни возьми. А вот десницы из них не вышло бы.

— Твоей сестре известны мои условия. Они не изменились. Скажи ей об этом, если при случае окажешься у нее в спальне. — И сир Киван ускакал прочь, оборвав разговор.

Несуществующая рука Джейме дернулась. Он надеялся вопреки надежде, что Серсея ошиблась, но нет. Киван знает про них, про Томмена и Мирцеллу. А Серсея знает, что он знает. Сир Киван — Ланнистер из Бобрового Утеса. Джейме не верил, что она способна причинить ему вред, но… Если он заблуждался насчет Тириона, то и насчет Серсеи может обманываться. Раз уж сыновья убивают отцов, почему бы племяннице не приказать укокошить дядюшку? Уж очень много этот дядюшка знает. Впрочем, Серсея может надеяться, что за нее это сделает Пес. Если Сандор Клиган убьет в бою сира Кивана, ее руки останутся чистыми. А он непременно убьет, если они встретятся в поле. Киван когда-то был сильным бойцом, но теперь он уже не молод, а Пес…

Процессия между тем двигалась мимо.

— Лансель, — окликнул Джейме своего кузена, ехавшего с двумя септонами по бокам, — я еще не поздравил тебя с женитьбой. Жаль, что долг не позволяет мне быть на твоей свадьбе.

— Короля нельзя оставлять.

— Совершенно верно, а все-таки хотелось бы мне побывать на твоем провожанье. Миледи ведь уже побывала замужем, правда? Думаю, она охотно покажет тебе, где что.

Несколько лордов, слышавших это, расхохотались, септоны неодобрительно сморщились, Лансель беспокойно поерзал в седле.

— Я достаточно осведомлен, чтобы исполнять свои брачные обязанности, сир.

— Как раз то, что нужно молодой в первую ночь. Муж, способный справиться со своими обязанностями.

Щеки Ланселя слегка порозовели.

— Я молюсь за тебя, кузен. И за ее величество королеву. Да будет мудрость Старицы с ней, и да защитит ее Воин.

— Зачем Серсее Воин, когда у нее есть я? — Джейме повернул коня, заполоскав на ветру белым плащом. Бес лгал. Серсея скорей труп Роберта положила бы на себя, чем этого придурковатого святошу. Надо было придумать получше, Тирион, злобный ты выродок. Джейме проскакал мимо погребальных дрог, направляясь к городу.

Улицы по дороге к Красному Замку показались ему пустыми. Солдаты, толпившиеся в игорных притонах и харчевнях, почти все ушли. Половину тирелловских войск Гарлан Галантный увел обратно в Хайгарден, его леди-мать и бабушка отправились вместе с ним. Другая половина во главе с Мейсом Тиреллом и Матисом Рованом выступила на юг, брать Штормовой Предел.

Солдаты Ланнистеров, две тысячи закаленных бойцов, остались стоять лагерем под стенами города. Они ждут, когда прибудет флот Пакстера Редвина, чтобы перевезти их через Черноводный залив на Драконий Камень. Лорд Станнис, отплыв на север, оставил там, по всей видимости, лишь небольшой гарнизон. Двух тысяч человек, как рассудила Серсея, будет более чем достаточно.

Все прочие жители запада вернулись к своим женам и детям — отстраивать дома, засевать поля, собирать последнюю жатву. Серсея до их ухода возила к ним Томмена, чтобы воины могли приветствовать своего короля. Никогда еще она не была столь прекрасна, как в тот день, с улыбкой на губах, с осенним солнцем в золотых волосах. Кто бы что ни говорил о его сестре, она умеет внушить мужчинам любовь, когда постарается.

Въехав в ворота замка, Джейме увидел на внешнем дворе две дюжины рыцарей, которые сражались с кинтаной[6]. Вот еще одно занятие, которое больше ему не по силам. Копье тяжелее меча, а он и с мечом-то теперь управляется еле-еле. Можно попробовать держать копье левой рукой, но это значит перенести щит в правую. Когда же ты атакуешь с копьем, твой противник всегда находится слева, и меч в правой руке нужен тебе, как соски на панцире. Нет, видно, турниры мои позади, подумал он, спешиваясь, — и все-таки задержался посмотреть.

Сира Таллада Высокого мешок с песком вышиб из седла. Могучий Вепрь двинул по щиту так, что дерево треснуло. Кеннос из Кайса расколол его окончательно, и для сира Дермота из Дождливого Леса повесили новый щит. Ламберт Торнберри нанес лишь скользящий удар, но Безбородый Джон Битли, Хамфри Свифт и Алин Стакспир все били хорошо и метко, а Рыжий Роннет Коннигтон сломал копье. Затем на коня сел Рыцарь Цветов и всех посрамил.

Джейме всегда полагал, что победа на турнире на три четверти зависит от мастерства всадника. Сир Лорас скакал превосходно, а копьем владел так, точно с ним и родился… недаром же у его матушки всегда такой кислый вид. Он попадает как раз туда, куда хочет попасть, а равновесие держит, как кошка. Пожалуй, и Джейме он сбил с коня не только по счастливой случайности. Жаль, что нельзя испытать мальчугана еще раз. Джейме грустно покачал головой и ушел.

Серсея сидела у себя в горнице с Томменом и темноволосой мирийкой, женой лорда Мерривезера. Все они смеялись, глядя на великого мейстера Пицеля.

— Я пропустил что-то забавное? — спросил, входя, Джейме.

— Вот ваш отважный брат и вернулся, ваше величество, — промурлыкала леди Мерривезер.

— Большей частью. — Серсея, как он догадывался, уже успела приложиться к чаше с вином. Последнее время она всегда держала штоф под рукой — она, так презиравшая Роберта Баратеона за его пьянство. Джейме это не нравилось, как, впрочем, и все, что в эти дни делала его сестра. — Великий мейстер, — сказала она, — поделитесь вашей новостью с лордом-командующим.

— Птица из Стокворта, — промямлил Пицель, чувствуя себя крайне неловко. — Леди Танда извещает, что дочь ее Лоллис разрешилась от бремени крепким, здоровым сыном.

— Ты нипочем не угадаешь, брат, как они назвали этого маленького ублюдка.

— Они хотели назвать его Тайвином, сколько я помню.

— Хотели, но я запретила. Сказала Фалисе, что отродье какого-то свинаря и полоумной свиньи не может зваться благородным именем моего отца.

— Леди Стокворт уверяет, что к этому непричастна, — продолжал Пицель. На его морщинистом лбу выступил пот. — Она пишет, что имя выбрал муж Лоллис, этот наемник. Он, видимо…

— Тирион, — догадался Джейме. — Он назвал мальчика Тирионом?

Старик кивнул трясущейся головой и вытер лоб рукавом.

— Вот видишь ли, дорогая сестра, — принужденно рассмеялся Джейме. — Ты искала Тириона повсюду, а он все это время прятался у Лоллис в утробе.

— Ах, как смешно. Оба вы с Бронном забавники. Думаю, он сейчас ухмыляется, глядя, как Тирион сосет вымя его полоумной женушки.

— Может быть, этот ребенок чем-то похож на вашего брата, — предположила леди Мерривезер с гортанным смехом. — Может быть, он родился карликом или безносым.

— Нужно, однако, послать что-то в подарок прелестному малютке, — сказала Серсея, — не правда ли, Томмен?

— Можно котенка послать.

— Львенка, — вставила леди Мерривезер. «Чтобы малютка не зажился на свете», — говорила ее улыбка.

— У меня на уме другое, — сказала Серсея.

Новый отчим скорее всего. Этот ее взгляд был Джейме знаком. Вот так же она смотрела в ночь свадьбы Томмена, когда горела Башня Десницы. Зеленый отсвет дикого огня делал зрителей похожими на сборище гниющих трупов, торжествующих вурдалаков, но один мертвец выделялся среди всех остальных. Серсея даже с мертвенно-зеленым лицом сохраняла свою красоту. Она стояла, приложив руку к груди, приоткрыв рот, и ее глаза сверкали, как изумруды. И еще она плакала, вспомнил Джейме, — непонятно только, от горя или в порыве восторга.

Тогда, глядя на нее, он почувствовал отвращение. Эйерис Таргариен тоже всегда возбуждался при виде пламени. Королевская Гвардия знает все секреты своего короля. Отношения между Эйерисом и его королевой в последние годы его правления сделались крайне натянутыми. Спали они розно, а днем всячески избегали друг друга. Но когда Эйерис сжигал человека, он непременно в ту же ночь посещал королеву. Ночью после того, как он сжег десницу с палицей и кинжалом в гербе, Джейме и Джон Дарри несли караул у дверей ее опочивальни. «Мне больно, — кричала королева Рейелла. — Ты мне делаешь больно», — доносилось до них сквозь дубовую дверь. Джейме это почему-то ранило больше, чем крики горящего заживо лорда Челстеда. «Мы поклялись защищать и ее», — сказал наконец он. «Поклялись, да только не от него», — ответил Дарри.

После этого Джейме видел Рейеллу всего лишь раз, в утро ее отплытия на Драконий Камень. Королева в плаще с низко опущенным капюшоном села в закрытый возок и отбыла в гавань, но он слышал, как шептались потом ее служанки. Королева вся исцарапана, говорили они, и грудь у нее искусана, точно ею зверь какой овладел. И Джейме знал про себя, что зверь этот носит корону.

Под конец Безумный Король стал таким боязливым, что не допускал никакого прикосновения стали к своей особе и оружия не терпел, исключая мечи своих белых рыцарей. Он ходил с немытой, всклокоченной бородой, серебристо-золотые волосы ниспадали до пояса, желтые ногти отросли на девять дюймов, как когти. Но сталь, которой он не мог избежать, терзала его по-прежнему — сталь Железного Трона. Руки и ноги у него всегда были покрыты струпьями и незажившими ранами.

Теперь он царствует над поджаренным мясом и обугленными костями, вспомнил Джейме, глядя на улыбку своей сестры. Царствует над пеплом.

— Ваше величество, — произнес он, — могу ли я сказать вам два слова наедине?

— Хорошо. Томмен, тебе давно уже пора на урок. Ступай вместе с великим мейстером.

— Да, матушка. Сейчас мы учим историю Бейелора Благословенного.

Леди Мерривезер тоже удалилась, поцеловав королеву в обе щеки.

— Вернуться мне к ужину, ваше величество?

— Я очень рассержусь на вас, если не вернетесь.

Джейме невольно заметил, как мирийка покачивает бедрами. Соблазн на каждом шагу, да и только. Когда дверь за ней закрылась, он откашлялся и сказал:

— Сначала Кеттлблэки, потом Квиберн, потом она. Странными людьми ты окружаешь себя, дорогая сестра.

— Я очень полюбила леди Таэну. Она развлекает меня.

— Она одна из компаньонок Маргери Тирелл. И доносит о тебе своей маленькой королеве.

— Само собой. — Серсея подошла к буфету, чтобы снова налить себе вина. — Маргери просто затрепетала вся, когда я попросила ее уступить мне Таэну. Надо было ее слышать. «Она будет вам сестрой, как была мне. Разумеется, я вам ее уступаю, ведь у меня есть кузины и другие фрейлины». Наша маленькая королева не хочет, чтобы я была одинока.

— Если она шпионка, зачем брать ее к себе?

— Маргери и вполовину не столь умна, как ей кажется. Она и понятия не имеет, что за змейку пригрела у себя на груди. Таэна сообщает маленькой королеве лишь то, что желательно мне, — порой даже правду. — Глаза Серсеи вспыхнули лукавым огнем. — А мне она пересказывает все, что делает дева Маргери.

— В самом деле? Что тебе, собственно, известно об этой женщине?

— Я знаю, что у нее есть сын и она желает вознести его высоко. Ради него она готова на все. Матери все одинаковы. Леди Мерривезер, может быть, и змея, но далеко не глупа. Она знает, что я могу сделать для нее больше, чем Маргери, и потому старается быть мне полезной. Ты удивился бы, узнав, какие любопытные вещи она мне рассказала.

— Что же это за вещи?

— Знаешь ли ты, — сев у окна, спросила Серсея, — что Королева Шипов повсюду возит с собой сундучок, полный золота? Старые монеты, отчеканенные еще до Завоевания. Если у кого-нибудь из купцов достанет глупости запросить плату золотом, она расплачивается хайгарденскими дланями, которые вдвое легче наших драконов. Кто же посмеет жаловаться, что леди-мать Мейса Тирелла его обманула? — Серсея пригубила свою чашу. — Теперь расскажи, как проехался.

— Дядя сделал мне замечание относительно твоего отсутствия.

— Что мне за дело до его замечаний.

— Дело прямое. Он мог бы тебе пригодиться. Если не в Риверране и не в Утесе, то на севере, против лорда Станниса. Отец всегда полагался на Кивана, когда…

— Хранитель Севера у нас Русе Болтон, он и разделается со Станнисом.

— Лорд Болтон отрезан от Севера Перешейком и Железными Людьми во Рву Кейлин.

— Это ненадолго. Скоро его бастард устранит это маленькое препятствие. Лорд Болтон получит от Фреев еще две тысячи войска во главе с сыновьями лорда Уолдера, Хостином и Эйенисом. Более чем достаточно, чтобы прикончить Станниса с его недобитками.

— Сир Киван…

— У него и в Дарри полно хлопот — надо же научить Ланселя подтирать задницу. После смерти отца он перестал быть мужчиной. Он старик, дряхлый старик. Давен и Дамион послужат нам куда лучше.

— Что ж, сойдут и они. — Джейме не имел ничего против этих своих кузенов. — Но тебе все еще нужен десница. Если не дядя, то кто?

— Не бойся, не ты, — засмеялась она. — Может быть, муж Таэны. Его дед был десницей при Эйерисе.

Десница с рогом изобилия. Джейме довольно хорошо помнил Оуэна Мерривезера — приятный был человек, но добился немногого.

— И так отличился, что Эйерис отправил его в изгнание и забрал себе его земли.

— Роберт вернул их ему, хотя и не все. Таэна будет довольна, если Ортон получит назад остальное.

— Ты затеяла это, чтобы порадовать какую-то мирийскую шлюху? Я думал, речь идет об управлении государством.

— Государством управляю я.

Да помогут нам Семеро, если так. Сестра воображает себя лордом Тайвином с парой титек, но в этом она заблуждается. Отец был безжалостен и непоколебим, как горный ледник, а Серсея — это дикий огонь, особенно когда ей перечат. Она хихикала, как девчонка, узнав, что Станнис покинул Драконий Камень: он, мол, отказался от борьбы и добровольно уплыл в изгнание. Когда же с севера пришла весть, что он объявился у Стены, ярость ее не знала предела. Она умна, это так, но ей недостает терпения и способности судить трезво.

— Тебе в помощь нужен сильный десница.

— Только слабый правитель нуждается в сильном деснице, как Эйерис нуждался в отце. Сильному нужен послушный слуга, который будет исполнять его приказания. — Серсея поболтала вино в чаше. — Лорд Галлин, скажем. Он не первый пиромант, который станет десницей.

Нет, не первый. Последнего убил Джейме.

— Говорят, что ты хочешь сделать Аурина Уотерса мастером над кораблями.

— Кто-то наушничает тебе на меня? — Не дождавшись ответа, Серсея сердито тряхнула волосами. — Уотерс хорошо подходит для этой должности. Он полжизни провел на палубе кораблей.

— Полжизни? Да ему от силы лет двадцать.

— Двадцать два — ну так что же? Отцу еще и двадцати одного не исполнилось, когда Эйерис сделал его десницей. Давно пора, чтобы вокруг Томмена завелась молодежь вместо всех этих сморщенных старцев. Аурин по крайней мере силен и крепок.

Силен, крепок, хорош собой… «Она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать…»

— Лучше бы ты выбрала Пакстера Редвина. Он командует самым большим флотом Вестероса. Аурин мог бы водить ялик, если ты ему купишь такой.

— Ты просто ребенок, Джейме. Редвин — знаменосец Тирелла и племянник его гадкой матушки. Мне не нужны ставленники Тирелла в совете.

— Не нужны Томмену, ты хочешь сказать.

— Ты хорошо знаешь, что я хочу сказать.

Слишком хорошо.

— Я знаю, что с Аурином Уотерсом ты придумала неудачно, а с Галлином и того хуже. Что до Квиберна… боги, Серсея, он же был в шайке Варго Хоута! Цитадель отняла у него цепь!

— Серые овцы. Квиберн показал себя очень полезным человеком. И преданным, чего я даже о своей родне не могу сказать.

Продолжай в том же духе, сестра, и нас всех расклюет воронье.

— Вслушайся в собственные слова, Серсея. Тебе в каждом углу мерещатся карлики, и в друзьях ты видишь врагов. Дядя Киван тебе не враг. И я тоже.

Ее лицо исказилось от ярости.

— Я умоляла тебя о помощи. На колени перед тобой становилась, а ты отказал!

— Мои обеты…

— …не помешали тебе убить Эйериса. Слова — это ветер. Ты мог бы получить меня, но предпочел белый плащ. Убирайся.

— Сестра…

— Выйди вон, говорю я. Мне тошно смотреть на твой мерзкий обрубок. Вон! — Она запустила в него винной чашей и промахнулась, но Джейме понял намек.

Вечер застал его в общей комнате башни Белый Меч, с чашей дорнийского красного и Белой Книгой. Он листал страницы культей правой руки, когда вошел Рыцарь Цветов. Сир Лорас снял плащ, отстегнул пояс с мечом и повесил их на колышек рядом с Джейме.

— Я видел вас во дворе сегодня, — сказал тот. — У вас хорошо получалось.

— Я бы сказал, лучше, чем хорошо. — Лорас налил себе вина и сел за стол-полумесяц напротив Джейме.

— Скромный рыцарь ответил бы «милорд слишком добр» или «у меня хороший конь, это его заслуга».

— Конь в самом деле неплох, а милорд столь же добр, как я скромен. — Лорас кивнул на Белую Книгу. — Лорд Ренли всегда говорил, что книги нужны одним только мейстерам.

— Эта книга про нас. Здесь записана история каждого человека, когда-либо носившего белый плащ.

— Я ее смотрел. Гербы в ней красивые, но мне больше нравится, когда в книге много картинок. У лорда Ренли было несколько с такими, что септон ослеп бы, увидев их.

— Здесь вы таких не найдете, сир, — слегка улыбнулся Джейме, — но заключенные в ней истории могут открыть вам глаза. Полезно знать судьбы тех, кто жил раньше нас.

— Они мне известны. Принц Эйемон Драконий Рыцарь, сир Раэм Редвин, Великодушный, Барристан Смелый…

— Гвейн Корбрей, Алин Коннингтон, Дарри-Демон. Все верно. О Люкаморе Сильном вы тоже, должно быть, слышали.

— О Любострастнике? Три жены и тридцать детей, не так ли? Ему еще хрен отрезали. Хотите спою вам песню о нем, милорд?

— Ну а сир Терренс Тойн?

— Он спал с любовницей короля и умер злой смертью. Мораль такова: если носишь белые бриджи, завязывай их потуже.

— Джайлс Серый Плащ? Оривел Отверстая Длань?

— Джайлс был предателем, Оривел — трусом. Они опозорили плащ, который носили. К чему вы ведете, милорд?

— Ни к чему. Не ищите оскорбления там, где его нет, сир. Как насчет Длинного Тома Костейна?

Лорас потряс головой.

— Он прослужил в Королевской Гвардии шестьдесят лет.

— Когда это? Я ни разу…

— Сир Доннел Синедольский?

— Это имя я, кажется, слышал, но…

— Аддисон Хилл? Микаэль Мертинс, Белый Филин? Джеффори Норкросс, прозванный Несдающимся? Красный Роберт Флауэрс? Что вы можете сказать мне о них?

— Флауэрс — имя бастарда. И Хилл тоже.

— А между тем оба они в свое время командовали Королевской Гвардией. Все это записано в книге. Есть в ней и Роланд Дарк — до меня таких молодых рыцарей в Королевской Гвардии еще не было. Свой плащ он получил на поле брани и погиб час спустя.

— Как видно, воин он был не из важных.

— Не скажите. Он погиб, защищая своего короля. Белый плащ носили многие отважные рыцари, и почти все они ныне забыты.

— Значит, они и не заслуживали иного. Героев, лучших из лучших, будут помнить всегда.

— И злодеев тоже. — Глядишь, про кого-то из нас и сложат песню, подумал Джейме. — А также тех, в ком есть нечто и от героя, и от злодея. Вроде него. — Он постучал по раскрытой странице.

— О ком это вы? — Сир Лорас вытянул шею. — Десять черных кружочков на алом поле. Не знаю такого герба.

— Он принадлежал Кристону Колю, который служил при Визерисе Первом и Эйегоне Втором. — Джейме закрыл Белую Книгу. — По прозванию Своевольный.

Серсея

Экие жалкие людишки, думала королева, глядя на трех человек, преклонивших перед нею колени. Кому только не улыбается счастье.

— Ваше величество, — тихо промолвил Квиберн, — малый совет…

— Совет подождет. Они будут только рады, услышав от меня о смерти изменника. — Вдали колокола Септы Бейелора вызванивали свою скорбную песнь. По тебе, Тирион, колокола не будут звонить. Я обмакну твою уродливую башку в смолу, а хилое тельце брошу собакам. — Встаньте, — сказала Серсея будущим лордам, — и покажите, что принесли.

Они поднялись, оборванные и безобразные. У одного чирей на шее, и все они не мылись по меньшей мере полгода. Мысль о том, что такое отребье может сделаться лордами, забавляла Серсею. На пирах их можно будет сажать рядом с Маргери. Главный развязал кожаный мешок, запустил туда руку, и приемный чертог королевы тут же наполнился запахом мертвечины. Голова, извлеченная из мешка, позеленела и кишела червями. Пахнет, как от батюшки. Доркас зажала рот, Джаселину стошнило, но королева даже не поморщилась.

— Вы убили не того карлика, — выговорила она наконец — отчетливо и со злостью.

— Как не того, — осмелился подать голос один оборванец. — Беспременно он. Подгнил только малость.

— И новый нос себе отрастил, — заметила Серсея, — да еще какой здоровенный. Тирион лишился носа в сражении.

Трое дуралеев переглянулись.

— Про это мы знать не знали, — сказал предъявитель головы. — Глядим, карлик идет, ну и…

— Он сказал, что он воробей, — вмешался дурак с чирьем, — а ты говоришь — врет он, мол. — Это было обращено к третьему.

И ради этих-то скоморохов я заставляю ждать свой малый совет, с гневом подумала королева.

— Вы попусту потратили мое время и убили невинного. Вам самим следовало бы головы отрубить. — Но если она это сделает, другие могут испугаться, и Бес ускользнет. Лучше воздвигнуть пирамиду из голов мертвых карликов, чем дать такому случиться. — Прочь с моих глаз.

— С позволения вашего величества, — сказал тот, что с чирьем. — Прощения просим.

— А голову-то оставить? — спросил тот, кто держал ее.

— Отдайте ее сиру Меррину. Да нет же, в мешок спрячь, недоумок. Выведите их, сир Осмунд.

Трант вынес голову, Кеттлблэк выпроводил оборванцев. Только завтрак Джаселины, оставшийся на полу, свидетельствовал о том, что они здесь побывали.

— Уберите это сейчас же, — приказала ей королева. Эта голова — уже третья, и она по крайней мере действительно принадлежала карлику. Предыдущую сняли с какого-то уродливого ребенка.

— Не тревожьтесь, карлика непременно найдут, — заверил ее, вернувшись, сир Осмунд. — И тогда ему настанет конец.

Настанет ли? Прошлой ночью Серсее приснилась старуха с желваками на щеках и каркающим голосом. В Ланниспорте все звали ее Магги-Жабой. Знай отец, что она мне сказала, он вырвал бы ей язык. Но я никому не говорила об этом, никому, даже Джейме. Мелара решила, что если мы промолчим о ее предсказании, то и сами со временем забудем его. А забытые пророчества не имеют никакой силы.

— Мои осведомители ищут следы Беса повсюду, ваше величество, — сказал Квиберн. Его новая одежда, весьма напоминавшая мейстерскую, была, однако, не серой, а белой — безупречно белой, как плащи королевских гвардейцев. Подол, рукава и жесткий высокий ворот были вышиты золотом, талию опоясывал золотой кушак. — В Староместе, в Чаячьем городе, в Дорне, даже в Вольных Городах. Куда бы он ни бежал, мои шептуны разыщут его.

— Вы предполагаете, что он покинул Королевскую Гавань. Но он вполне может прятаться в Септе Бейелора и раскачиваться на колоколе, производя этот ужасный трезвон. — Доркас помогла королеве подняться. — Пойдемте, милорд, мой совет ждет. — Она оперлась на руку Квиберна, и он повел ее вниз по лестнице. — Вы уже справились с тем небольшим делом, которое я вам поручила?

— Да, ваше величество. Сожалею, что это заняло столько времени. Уж очень у него голова большая. Насекомые долго трудились, очищая ее. Зато для черепа я приготовил ларец черного дерева с серебром, обитый изнутри бархатом.

— Хватило бы и мешка. Принцу Дорану нужна голова, а в чем он ее получит, ему наплевать.

Во дворе колокольный звон стал еще громче. Сколько шума из-за какого-то верховного септона — долго ли еще нам это терпеть? Это, конечно, приятнее для слуха, чем вопли Горы, но все же…

Квиберн как будто прочел ее мысли.

— На закате колокола умолкнут, ваше величество.

— Рада слышать — но откуда вы это знаете?

— Моя служба как раз и заключается в том, чтобы знать.

Она кивнула. Варис нас всех заставил поверить в свою незаменимость. Какие же мы были глупцы. Как только королева известила о том, что место евнуха займет Квиберн, прежние шептуны не замедлили представиться новому начальнику, чтобы впредь продавать свои услуги ему. Все дело было в серебре, а вовсе не в самом Пауке. Квиберн будет служить короне ничуть не хуже. Она заранее предвкушала гримасу, которую скроит Пицель, когда Квиберн сядет на свое место.

Во время заседаний у дверей зала совета всегда стоял один из рыцарей Королевской Гвардии — на сей раз сир Борос Блаунт.

— Что-то вы нынче бледны, сир Борос, — любезно заметила ему королева. — Съели что-нибудь нехорошее? — Джейме велел ему пробовать блюда, приготовленные для короля. Борос терпеть не мог напоминаний об этом своем позоре, и его обвисшие щеки тряслись, когда он отворял двери перед королевой.

Советники примолкли, увидев ее. Лорд Джайлс раскашлялся и разбудил Пицеля, прочие поднялись и забормотали приветствия. Серсея лишь едва улыбнулась в ответ.

— Я знаю, милорды, вы простите мне мое опоздание.

— Мы здесь, чтобы служить вашему величеству, — сказал сир Харис Свифт, — и с радостным нетерпением ожидать, когда вы нас осчастливите.

— Лорда Квиберна вы все, полагаю, знаете.

Великий мейстер Пицель не обманул ее ожиданий.

— Лорда Квиберна? — вскричал он, побагровев. — Ваше величество, это… мейстер приносит обет не владеть землями и не носить титула…

— Но ваша Цитадель лишила его мейстерской цепи, — напомнила ему Серсея. — А раз он не мейстер, то и ваши обеты соблюдать не обязан. Евнуха мы, если помните, тоже именовали лордом.

— Этот человек непригоден… — не унимался Пицель.

— Не говорите мне о пригодности после того, как опозорились с телом моего лорда-отца.

— Но не думает же ваше величество… — Пицель, словно заслоняясь от удара, поднял дрожащую руку. — Молчаливые Сестры удалили у лорда Тайвина внутренности, выпустили всю кровь… мы приняли все меры предосторожности… поместили внутрь соли и ароматные травы…

— Избавьте меня от этих гадких подробностей. Ваши меры предосторожности я почувствовала собственным носом. Целительское искусство лорда Квиберна спасло жизнь моему брату, и я не сомневаюсь, что королю он послужит лучше вашего сладкоречивого евнуха. Вы знакомы с другими советниками, милорд?

— Я был бы плохим осведомителем, если б не знал их, ваше величество. — Квиберн сел между Ортоном Мерривезером и Джайлсом Росби. Мой малый совет… Серсея выкорчевала из него все розовые стебли и всех, кто имел отношение к ее дяде и братьям. Их заменили люди, обязанные чем-то исключительно ей. Она даже назвала их по-новому, как принято в Вольных Городах: никаких «мастеров» у нее при дворе больше не будет. Ортон Мерривезер — верховный судья, Джайлс Росби — лорд-казначей, Аурин Уотерс, молодой бастард из Дрифтмарка — адмирал.

А новый десница — сир Харис Свифт.

Круглый, лысый, подобострастный, с потешным белым пушком там, где полагается быть подбородку. На желтом дублете лазурными бусинами вышит петух, герб его дома, мантия голубого бархата украшена сотней золотых рук. Он в восторге от своего назначения, не понимая по недостатку ума, что он, в сущности, заложник, а не десница. Дочь его замужем за сиром Киваном, а дядя обожает свою супругу, хотя грудь у нее плоская, ноги цыплячьи, а подбородок отсутствует, как и у батюшки. Пока сир Харис в руках у Серсеи, Киван Ланнистер крепко подумает, прежде чем ей перечить. Тесть, конечно, не самый лучший заложник, но лучше уж хлипкий щит, чем совсем никакого.

— Будем ли мы иметь честь видеть среди нас короля? — спросил Ортон Мерривезер.

— Мой сын играет со своей маленькой королевой. Пока что все его королевские деяния состоят в прикладывании большой печати к пергаментам. Он слишком юн, чтобы ведать государственными делами.

— А наш доблестный лорд-командующий?

— Он у своего оружейника, который хочет снабдить его новой рукой. Я знаю, как неприятно всем смотреть на его увечье. Притом здесь ему, полагаю, было бы не менее скучно, чем Томмену. — Аурин Уотерс усмехнулся, услышав это. Вот и хорошо. Чем больше они смеются, тем меньше их следует опасаться. — Есть ли у нас вино?

— Да, ваше величество. — Ортон Мерривезер некрасив — нос у него большой и бугристый, ярко-рыжие волосы вечно взлохмачены, — но ведет себя с отменной учтивостью. — Дорнийское красное, борское золотое и сладкая хайгарденская наливка.

— Пожалуй, борское. Дорнийские вина вызывают оскомину, как и сами дорнийцы. — Мерривезер тут же наполнил ее чашу. — С них, думаю, и начнем.

У великого мейстера все еще дрожали губы, но он пересилил себя.

— Как вам будет угодно. Принц Доран взял своих непокорных побочных племянниц под стражу, но в Солнечном Копье все еще неспокойно. Принц пишет, что не может обеспечить спокойствия, пока не добьется обещанного нами правосудия.

— Само собой разумеется. — Что за надоедливое создание этот принц. — Ему пришлось долго ждать, но теперь ожидание подходит к концу. Я посылаю к нему Бейлона Сванна с головой Григора Клигана. — У сира Бейлона будет и другое задание, но об этом она умолчит.

— О-о. — Сир Харис поворошил свою нелепую бороденку. — Так он умер, сир Григор?

— Видимо, да, милорд, — ввернул Аурин Уотерс. — Я слышал, что отделение головы от туловища бывает смертельно.

Серсея наградила его улыбкой: она любила меткое словцо, если оно метило не в нее.

— Сир Григор умер от ран, согласно предсказанию великого мейстера.

Пицель с громким «гм-м» покосился на Квиберна.

— Копье было отравлено. Ни один человек на свете не сумел бы его спасти.

— Да, вы так и сказали в самом начале, я помню. О чем вы говорили, когда я вошла, сир Харис?

— О воробьях, ваше величество. По словам септона Рейнарда, их в городе около двух тысяч, и с каждым днем прибавляются новые. Их главари проповедуют о роке и поклонении демонам.

Серсея, пригубив вино, нашла его превосходным.

— Что ж, это можно понять. Как иначе назвать красного бога, которому поклоняется Станнис, если не демоном? Истинно верующие должны воспротивиться подобному злу. — Это ей подсказал Квиберн, умная голова. — Наш покойный верховный септон, боюсь, был чересчур снисходителен. Преклонный возраст лишал его сил и зоркости.

— Да, он был дряхлым старцем, ваше величество, — Квиберн улыбнулся Пицелю, — и его кончина не должна удивлять нас. Это великое благо — умереть мирно, во сне, на склоне своих долгих лет.

— Это так, — согласилась Серсея, — но его преемник, надо надеяться, будет более деятельным. Мои друзья с другого холма говорят, что хотели бы видеть своим новым главой Торберта или Рейнарда.

— У меня тоже есть друзья среди Праведных, — откашлявшись, сказал Пицель, — и они за септона Оллидора.

— Люцеона тоже не следует сбрасывать со счетов, — сказал Квиберн. — Прошлой ночью он угощал тридцать Праведных молочным поросенком и борским золотым, а днем он раздает хлеб беднякам.

Аурин Уотерс от этого разговора о септонах скучал не меньше Серсеи. Вблизи его волосы казались скорее серебряными, чем золотыми. У принца Рейегара глаза были лиловые, а у него зеленовато-серые, однако сходство… Не ради ли нее Уотерс сбрил свою бороду? Она на десять лет его старше и все же желанна ему — Серсея видела это по его взгляду. Мужчины смотрели так на нее с тех пор, как у нее только-только проклюнулись груди. Они говорили, что причиной тому ее красота, но Джейме был тоже красив, а на него они так не смотрели. Маленькой девочкой она иногда шутки ради рядилась в одежду брата и всегда поражалась перемене в поведении мужчин, принимавших ее за Джейме. Даже сам лорд Тайвин…

Пицель и Мерривезер все еще спорили о том, кто же станет верховным септоном.

— Один будет служить нам ничуть не хуже другого, — резко вмешалась в спор королева, — но кто бы из них ни надел кристальную корону, он должен будет предать Беса анафеме. — Этот последний как-то загадочно молчал по поводу Тириона. — Что до так называемых воробьев, пусть ими занимаются Праведные — нам, пока они не проповедуют измены, до них дела нет.

Лорд Ортон и сир Харис произнесли нечто утвердительное, лорд Джайлс при попытке сделать то же самое зашелся в приступе кашля. Серсея отвернулась, когда он выплюнул в платок кровавый сгусток.

— Мейстер, письмо из Долины у вас с собой?

— Да, ваше величество. — Пицель извлек его из груды других пергаментов и разгладил. — Это скорее хартия, чем письмо. Подписано в Рунстоне Бронзовым Джоном Ройсом, леди Уэйнвуд, лордами Хантером, Редфортом, Бельмором, а также Саймондом Темплтоном, Рыцарем Девяти Звезд. Все они приложили к сему свои печати. Они пишут…

Экая тягомотина.

— Милорды сами могут это прочесть, если пожелают. Ройс и другие собирают людей, чтобы идти на Гнездо. Они намерены сместить Мизинца с поста лорда-протектора — силой, если понадобится. Вопрос в том, должны ли мы это допускать.

— А что, лорд Бейлиш просил нас о помощи? — спросил Харис Свифт.

— Пока еще нет. Похоже, его все это очень мало волнует. В последнем своем письме он упоминает о мятежниках лишь мельком, а далее следует просьба выслать ему морем какие-то старые гобелены Роберта.

Сир Харис покопался в своей бороденке.

— А лорды, подписавшие хартию, просят вмешательства короля?

— Нет, не просят.

— В таком случае нам лучше ничего не предпринимать.

— Война в Долине стала бы настоящей трагедией, — заметил Пицель.

— Война? — засмеялся Мерривезер. — Лорд Бейлиш большой забавник, но войны остротами не выигрываются. Сомнительно, что там может пролиться кровь. И так ли уж важно, кто будет регентом при маленьком лорде Роберте, пока Долина исправно вносит свои налоги?

Не слишком важно, решила Серсея. При дворе Мизинец, честно говоря, приносил больше пользы. Он имел настоящий талант к добыче золота и притом не кашлял.

— Лорд Ортон меня убедил. Мейстер Пицель, известите лордов, подписавших письмо, что с Петиром не должно случиться никакого вреда; если это условие будет выполнено, король не станет возражать против тех способов управления Долиной, которые они изберут вплоть до совершеннолетия Роберта Аррена.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Может быть, перейдем теперь к делам флота? — предложил Аурин Уотерс. — Ад, который разразился на Черноводной, пережило не более дюжины наших кораблей. Надобно подумать о восстановлении нашего могущества на море.

— Это чрезвычайно важный вопрос, — кивнул Мерривезер. — А не прибегнуть ли нам к помощи Железных Людей, врагов нашего врага? Давайте прикинем, что может запросить с нас за это Морской Трон.

— Им нужен Север, — сказал Пицель, — но благородный отец нашей королевы обещал Север дому Болтонов.

— Вот незадача, — посетовал Мерривезер. — Однако Север велик, и его можно поделить — хотя бы на время. Болтон может согласиться, если мы заверим его, что окажем ему любую военную помощь после победы над Станнисом.

— Я слышал, что Бейлон Грейджой умер, — сказал сир Харис. — Известно ли нам, кто правит островами теперь? У лорда Бейлона, помнится, был сын?

— Лео… — подтвердил Росби, — или Тео.

— Теон Грейджой воспитывался в Винтерфелле как подопечный Эддарда Старка, — разъяснил Квиберн. — Вряд ли он мог бы стать нашим другом, но его можно не принимать в расчет: он пленник и сидит у Болтонов в Дредфорте.

— Значит, сын у него единственный. — Сир Харис задумался. — Но у покойного были, кажется, еще братья.

Варис знал бы, с раздражением подумала Серсея.

— Я бы не спешила заключать полюбовный союз с этими спрутами. Их очередь придет, когда мы покончим со Станнисом. То, что нам нужно, — это собственный флот.

— Предлагаю построить десять новых боевых кораблей, — сказал Аурин. — Для начала.

— А денег на это где взять? — осведомился Пицель.

Лорд Джайлс воспринял это как сигнал к новому приступу и принялся выкашливать мокроту в свой красный платок.

— У нас нет… — кое-как выговорил он при этом.

Сир Харис, умудрившись разгадать смысл его слов, возразил:

— Доходы казны никогда еще не были столь велики. Сир Киван мне сам говорил.

— Расходы… золотые плащи… — выдавливал из себя лорд Джайлс.

Это Серсея и раньше слышала.

— Наш лорд-казначей хочет сказать, что золотых плащей у нас в избытке, а золота мало. — Вечный кашель Росби начинал ее злить. Гарт Тучный, пожалуй, оказался бы не таким утомительным. — Доходы наши весьма высоки, но долги Роберта их превышают. Посему я решила приостановить наши выплаты Великой Септе и Железному банку Браавоса до конца войны. — Новый верховный септон примется заламывать свои святейшие руки, а браавосцы раскудахтаются, но что с того? — Деньги, сбереженные таким образом, пойдут на постройку нового флота.

— Мудрое решение, ваше величество, — одобрил Мерривезер. — Такая мера до окончания войны просто необходима.

— Согласен, — молвил сир Харис.

— Ваше величество, — задребезжал Пицель, — вы не знаете, сколько это вызовет осложнений. Железный банк…

— …останется у себя в Браавосе, за морем. Со временем они получат свое золото, мейстер. Ланнистеры всегда платят свои долги.

— У браавосийцев на этот счет есть своя пословица. — Цепь Пицеля, украшенная дорогими камнями, тихонько звякнула. — «Железный банк всегда получит свое».

— Он получит свое, когда будет угодно мне, а до тех пор пусть соблаговолит подождать. Начинайте закладку своих кораблей, лорд Уотерс.

— Охотно, ваше величество.

— Далее… — Сир Харис взял со стола еще какой-то пергамент, — вот письмо, где лорд Фрей обращается с просьбами…

— Сколько еще земель и почестей способен поглотить этот человек? — вознегодовала Серсея. — В младенчестве он, наверно, сосал трех мамок.

— Милорды могут не знать, — вставил Квиберн, — но в городских харчевнях и винных подвалах поговаривают, будто трон причастен к преступлению лорда Фрея.

Все прочие смотрели растерянно.

— Это вы про Красную Свадьбу? — спросил Аурин.

— Преступление? — повторил сир Харис. Пицель шумно прочистил горло, Росби закашлялся.

— Особенно усердствуют воробьи, — продолжал Квиберн. — Красная Свадьба вопиет против законов божеских и человеческих, говорят они, и все, кто в ней соучаствовал, прокляты.

Серсея мигом раскусила, к чему он клонит.

— Лорд Уолдер уже очень стар и скоро предстанет перед судом Отца нашего. Пусть воробьи чернят его память, сколько хотят. К нам это отношения не имеет.

— О нет, — сказал сир Харис.

— Никакого, — сказал Мерривезер.

— Даже думать так не годится, — сказал Пицель.

Лорд Джайлс закашлялся.

— Если могилу лорда Уолдера оплюют, червям будет все равно, — согласился Квиберн, — но не худо бы и наказать кого-то за Красную Свадьбу. Несколько голов, снятых с Фреев, могли бы смягчить Север.

— Лорд Уолдер никого из своих в обиду не даст, — возразил Пицель.

— Он не даст, — протянула Серсея, — но его наследники могут быть не столь щепетильны. Есть надежда, что лорд Уолдер окажет нам любезность и не станет медлить с кончиной. И если новый лорд переправы захочет избавиться от докучливых сводных братьев, сестер и кузенов, то проще всего обвинить их в злодействе.

— Пока лорд Уолдер жив, надо рассмотреть еще одно дело, — сказал Уотерс. — Золотые Мечи расторгли договор с Миром. В гавани я слышал, что они перешли к лорду Станнису и он теперь переправляет их через море.

— Чем он платить-то им будет? — усомнился Мерривезер. — Снегом? Не зря же они называются золотыми — а много ли у Станниса золота?

— Очень немного, — заверила королева. — Лорд Квиберн говорил с командой мирийской галеи, стоящей в заливе. Они уверяют, что Золотые Мечи направляются в Волантис. Если они собираются переправиться в Вестерос, то идут несколько не в ту сторону.

— Возможно, им надоело сражаться на стороне проигравших, — предположил Мерривезер.

— И это верно, — согласилась с ним королева. — Только слепой не способен видеть, что мы вот-вот выиграем войну. Лорд Тирелл стоит у стен Штормового Предела, а Фреи и мой кузен Давен, новый Хранитель Запада, скоро возьмут Риверран. Корабли лорда Редвина прошли Тартский пролив и быстро движутся вдоль побережья. На Драконьем Камне против его флотилии осталась лишь горстка рыбачьих лодок. Замок может продержаться какое-то время, но как только мы займем порт, гарнизон будет отрезан от моря. И из всех супостатов у нас останется только сам Станнис.

— Он, если верить лорду Яносу, хочет объединиться с одичалыми, — заметил Пицель.

— Дикари в шкурах, — махнул рукой Мерривезер. — Станнис, должно быть, совсем отчаялся, если ищет союза с ними.

— Налицо не только отчаяние, но и глупость, — рассудила королева. — Теперь Русе Болтон без труда переманит северян к нам — известно ведь, как ненавидят они одичалых. Некоторые дома уже примкнули к его бастарду, чтобы выбить островитян из Рва Кейлин и расчистить лорду Болтону путь обратно на Север. Амбер, Рисвелл… не помню, кто там еще. Даже Белая Гавань может скоро стать нашей. Ее лорд дал согласие выдать обеих внучек за наших союзников Фреев и пустить в свой порт наши корабли.

— Я думал, у нас их нет, — растерялся сир Харис.

— Виман Мандерли был преданным знаменосцем Эддарда Старка, — напомнил великий мейстер. — Можно ли ему доверять?

Доверять нельзя никому.

— Он стар, толст и напуган — но в одном, правда, тверд. Заявляет, что не склонит колено, пока ему не вернут наследника.

— А что, этот наследник у нас? — спросил сир Харис.

— В Харренхолле, если жив еще. Его взял в плен Григор Клиган. — Гора, как известно, обращался с пленными круто, даже если ему обещали хороший выкуп. — Если он мертв, надо будет, полагаю, послать лорду Мандерли головы тех, кто убил его, с нашими искренними извинениями. — Если принцу Дорнийскому довольно одной головы, то толстяк-северянин в тюленьих шкурах как-нибудь удовольствуется целым мешком.

— Но лорд Станнис, вероятно, тоже попытается заключить союз с Белой Гаванью? — сказал Пицель.

— Пытался уже. Лорд Мандерли отвечал уклончиво и переслал его письма нам. Станнис требует мечи и серебро Белой Гавани, а что взамен? Ничего. — Надо бы поставить свечу Неведомому за то, что прибрал Ренли, а не Станниса. Случись по-другому, Серсее жилось бы куда тяжелее. — Нынче утром прилетела еще одна птица. Станнис прислал в Белую Гавань своего лукового контрабандиста, чтобы тот вел переговоры от его имени. Мандерли его засадил в тюрьму и спрашивает, как с ним поступить.

— Пусть отправит его к нам для допроса, — предложил Мерривезер. — Этот человек знает много ценных вещей.

— Лучше его умертвить, — сказал Квиберн. — Его смерть послужит уроком Северу — пусть видят, какая судьба ждет изменников.

— Согласна, — молвила королева. — Я уже поручила лорду Мандерли отрубить ему голову. Тогда союз между Станнисом и Белой Гаванью утратит всякую вероятность.

— Станнису понадобится новый десница, — ухмыльнулся Аурин. — Может, на сей раз это будет реповый рыцарь?

— Реповый? — удивился сир Харис. — Кто такой? Я не слышал.

Уотерс в ответ лишь глаза возвел к потолку.

— А вдруг лорд Мандерли откажется это сделать? — выразил сомнение Мерривезер.

— Не посмеет. Голова лукового рыцаря — это монета, которой он надеется выкупить жизнь своего сына, — улыбнулась Серсея. — Старый дурак был, наверно, по-своему предан Старкам, но теперь, когда все волки истреблены…

— Ваше величество забывает о леди Сансе, — сказал Пицель.

— О нет, ее я прекрасно помню, — ощетинилась королева. — Вместо того чтобы бросить ее в темницу как дочь изменника, я ввела это волчье отродье в нашу семью. Она делила со мной чертог и очаг, играла с моими детьми. Я кормила ее, одевала, пыталась чему-то учить, и чем же она отплатила мне за мою доброту? Помогла Бесу убить моего сына. Когда мы найдем карлика, то найдем и ее. И обещаю вам, что перед смертью она будет долго петь, моля Неведомого о поцелуе.

Неловкое молчание, наставшее после ее слов, разозлило Серсею. Языки они, что ли, все проглотили? И на что ей, собственно, нужен этот совет?

— Во всяком случае, — продолжала она, — младшая дочь лорда Эддарда находится у лорда Болтона и будет выдана за его сына Рамси, как только падет Ров Кейлин. — Пока девчонка будет хорошо играть свою роль и оправдывать притязания Болтонов на Винтерфелл, они не станут особо докапываться, настоящая это Старк или дочка стюарда, которую им подсунул Мизинец. — Если Северу непременно нужен кто-то из Старков, пусть получают. — Серсея снова подставила Мерривезеру винную чашу. — А вот на Стене дела не столь хороши. Братья Ночного Дозора совсем рехнулись и выбрали Старкова бастарда своим лордом-командующим.

— Да… правда, он зовется не Старк, а Сноу, — вздохнул Пицель.

— Я как-то видела его в Винтерфелле, — вспомнила королева, — хотя Старки старались убрать парня с глаз долой. Он очень похож на отца. — Побочные отпрыски Роберта тоже на него походили, но он хотя бы не тащил их к себе домой. После злосчастного случая с кошкой он заговорил было о том, чтобы привезти ко двору свою незаконную дочь. «Делай как хочешь, — сказала ему Серсея, — но знай, что город — нездоровое место для подрастающей девочки». Синяк, которого стоили ей эти слова, трудно было скрывать от Джейме, но ни о какой дочке речи больше не заходило. Не будь Кейтилин Талли такой мышью, она придушила бы Джона Сноу еще в колыбели. Теперь эта грязная работа предстоит ей, Серсее. — Сноу унаследовал от лорда Эддарда склонность к измене, — сказала она. — Отец хотел вручить Станнису державу, сын раздает ему земли и замки.

— Ночной Дозор обязуется не участвовать в войнах Семи Королевств, — напомнил совету Пицель. — Уже несколько тысяч лет черные братья соблюдают эту традицию.

— До настоящего времени. В своем письме к нам бастард подтверждает, что Дозор ничьей стороны не придерживается, но дела его изобличают лживость этих слов. Он дает кров и пищу Станнису, имея при этом наглость просить у нас людей и оружия.

— Неслыханно! — воскликнул лорд Мерривезер. — Нельзя допустить, чтобы Ночной Дозор присоединился к Станнису.

— Мы должны объявить этого Сноу предателем и мятежником, — поддержал сир Харис. — Пусть черные братья низложат его.

Великий мейстер важно кивнул, соглашаясь с ними.

— Предлагаю уведомить Черный Замок, что они больше не получат людей, пока не уберут Сноу.

— Нашим новым кораблям понадобятся гребцы, — вставил Уотерс. — Пусть лорды отправляют своих воришек не на Стену, как раньше, а к нам.

Квиберн с улыбкой подался вперед.

— Ночной Дозор защищает нас всех от снарков и грамкинов. Я за то, чтобы помочь храбрым черным братьям, милорды.

— Что вы такое говорите? — уставилась на него Серсея.

— Чистую правду. Дозор уже много лет испытывает недостаток в людях. Если лорд Станнис внял их просьбе, может ли король Томмен остаться глух? Хорошо бы его величеству послать на Стену человек сто. Якобы для того, чтобы надеть черное, а на деле…

— Чтобы сместить Джона Сноу! — восторженно завершила Серсея. Нет, не зря она взяла Квиберна в свой совет. — Именно так мы и сделаем, — засмеялась она. Если этот бастард действительно сын своего отца, он ничего не заподозрит. Еще и поблагодарит ее, прежде чем получит клинок между ребер. — Здесь, конечно, нужна осторожность. Предоставьте это мне, милорды. — Королева была довольна. Так и надо расправляться с врагами — кинжалами, а не указами. — Мы славно потрудились сегодня, благодарю вас. Есть еще что-нибудь?

— Последнее, ваше величество, — извиняющимся тоном промолвил Уотерс. — Не хотелось бы занимать совет пустяками, но в гавани ходят странные слухи. Моряки с Востока говорят о драконах…

— А также о мантикорах и бородатых снарках? — усмехнулась Серсея. — Когда услышите что-то о карликах, милорд, приходите ко мне. — Она поднялась, давая понять, что заседание окончено.

На дворе дул резкий осенний ветер, и колокола Великой Септы продолжали звонить. Два десятка рыцарей, сражавшиеся с мечами и щитами, тоже производили немалый шум. Сир Борос Блаунт проводил королеву в ее покои, где леди Мерривезер смеялась чему-то вместе с Доркас и Джаселиной.

— Что вас так рассмешило?

— Близнецы Редвин, — сказала Таэна. — Они оба влюблены в леди Маргери. Раньше они дрались из-за того, кто будет лордом Бора, а теперь вознамерились оба вступить в Королевскую Гвардию, чтобы быть рядом с маленькой королевой.

— Веснушек у них всегда было больше, чем мозгов. — Впрочем, это полезно знать. Если Орясину или Боббера застукают в постели у Маргери… Любопытно, нравятся ли маленькой королеве веснушки. — Позови сюда сира Осни Кеттлблэка, Доркас.

— Слушаюсь, ваше величество, — вспыхнув, ответила девушка.

— С чего это она так раскраснелась? — полюбопытствовала Таэна Мерривезер, когда Доркас вышла.

Теперь пришла очередь Серсеи смеяться.

— Любовь. Она положила глаз на нашего сира Осни. — Он младший из братьев Кеттлблэков, тот, что бреет бороду. У него, как и у Осмунда, волосы черные, нос крючком и улыбка всегда наготове, но на щеке, стараниями одной из шлюх Тириона, остались глубокие борозды. — Он, должно быть, пленил ее своими шрамами.

— Вот-вот, — с озорной искрой в глазах подтвердила леди Мерривезер. — Шрамы придают мужчине опасный вид, и это воспламеняет женщин.

— Как откровенно вы говорите, миледи, — поддразнила ее королева. — Если опасность так возбуждает вас, зачем же вы пошли замуж за лорда Ортона? Он очень мил, спору нет, однако… — Петир как-то заметил, что Ортон имеет большое сходство с рогом изобилия, украшающим его герб: волосы у него морковного цвета, нос как свекла, а вместо мозгов разварной горох.

— Милорд скорее добр, чем опасен, это так, — засмеялась Таэна. — Впрочем… надеюсь, ваше величество не подумает обо мне слишком плохо, но я была не совсем девицей, когда ложилась в его постель.

Все вы в Вольных Городах шлюхи, что уж там говорить. Еще одно полезное знание — когда-нибудь оно может ей пригодиться.

— Скажите же мне, кто был ваш первый любовник… такой опасный?

Таэна покраснела, сделавшись еще смуглее.

— Не стоило бы говорить… но ведь ваше величество сохранит мой секрет?

— У мужчин — шрамы, у женщин — тайны. — Серсея поцеловала Таэну в щеку. Ничего, голубушка, скоро ты мне все расскажешь.

Доркас привела сира Осни, и королева отпустила своих дам.

— Присядьте со мной у окна, сир. Вина? — Она наполнила его чашу собственноручно. — Ваш плащ сильно поношен. Я намерена дать вам новый.

— Белый? Разве кто-нибудь умер?

— Пока нет. Вы хотели бы служить в Королевской Гвардии вместе со своим братом?

— С позволения вашего величества, я предпочел бы служить в гвардии королевы. — Осни усмехнулся, отчего царапины у него на щеке сделались ярко-красными. Серсея провела по ним пальцами.

— У вас дерзкий язык, сир. Вы заставляете меня забываться помимо воли.

— Это хорошо. — Он припал губами к ее руке. — Возлюбленная моя королева.

— Вы злой. Рыцари так не поступают. — Его ладонь гладила ее груди сквозь шелковую ткань платья. — Довольно.

— Нет. Я хочу вас.

— Я уже была вашей.

— Всего один раз. — Он грубо стиснул ей грудь, и ей вспомнился Роберт.

— Одна славная ночь для одного славного рыцаря. Вы оказали мне услугу, и я вас вознаградила. — Пальцы Серсеи переместились к завязкам его бриджей, где чувствовалась твердая плоть. — Тот конь, на котором вы скакали вчера во дворе, у вас новый?

— Черный жеребец? Да. Подарок от брата Осфрида. Я назвал его Полуночником.

— Прекрасный боевой конь, но для развлечений лучше подходит резвая молодая кобылка. — Ее пальцы легонько сжались. — Скажите правду — вы находите маленькую королеву красивой?

Сир Осни настороженно отстранился.

— Пожалуй, да — для девицы. Мне больше нравятся зрелые женщины.

— Можно иметь и ту, и другую, — прошептала она. — Сорвите для меня эту розочку, и я в долгу не останусь.

— Розочку… речь ведь о Маргери? — Серсея почувствовала, что пыла у него поубавилось. — Но она жена короля. Один королевский рыцарь уже лишился головы за то, что спал с женой короля, верно?

— Это было давно. — Тот рыцарь спал с любовницей, а не с женой, и голова как раз осталась при нем. Все остальное Эйегон велел ему отрубить на глазах у женщины. Не нужно, впрочем, чтобы Осни задумывался над этой старой историей. — И Томмен — не Эйегон Недостойный. Он делает то, что велит ему мать, я же хочу, чтобы головы лишилась Маргери, а не вы.

Рыцарь пораздумал.

— А заодно и невинности?

— И ее тоже, если допустить, что она все еще невинна. — Серсея вновь провела пальцами по шрамам у него на лице. — Или вы опасаетесь, что Маргери не поддастся вашим… чарам?

— Я ей нравлюсь, — обиделся рыцарь. — Ее кузины вечно подшучивают над моим носом, но в последний раз Маргери велела Мегге замолчать и сказала, что лицо у меня красивое.

— Вот видите.

— Вижу, — с сомнением подтвердил Осни, — но что со мной будет после того, как…

— Как вы сделаете то, что задумали? — с колючей улыбкой подсказала Серсея. — Связь с королевой — это государственная измена. Томмену, хочешь не хочешь, придется послать вас на Стену.

— На Стену? — опешил рыцарь.

Она с трудом удержалась от смеха. Нет, это лишнее. Мужчины не любят, когда над ними смеются.

— Черный плащ очень пойдет к вашим глазам. И к волосам тоже.

— Со Стены люди не возвращаются.

— Вы вернетесь, но сначала убьете там одного мальчишку.

— Какого мальчишку?

— Бастарда, который сговорился со Станнисом. Он совсем молод и зелен, а с вами будет сотня людей.

Она чувствовала, что Осни боится, но гордость не позволяла ему сознаться в этом. Мужчины все одинаковы.

— Я убил уже столько мальчишек, что и счет потерял, — заявил он. — Когда он умрет, я получу помилование от короля?

— Помилование и лордство в придачу. — Если собратья Сноу прежде тебя не повесят. — У королевы должен быть принц-консорт, не знающий страха.

— Лорд Кеттлблэк? — Медленная улыбка поползла по лицу Осни, и шрамы налились красным. — Красиво звучит. Такой-сякой лорд…

— …достойный разделить ложе с королевой.

— Больно там холодно, на Стене, — нахмурился он.

— Зато у меня тепло. — Серсея обвила его шею руками. — Переспи с девчонкой, убей мальчишку, и я буду твоей. Надеюсь, у тебя хватит мужества?

Осни, помедлив не больше мгновения, кивнул.

— Я ваш.

— Да, сир, вы мой. — Она поцеловала его, дав почувствовать свой язык, и отпрянула. — На сегодня довольно. Прочее подождет. Будешь грезить обо мне ночью?

— Да, — хрипло ответил он.

— А когда ляжешь в постель с нашей девой Маргери — будешь?

— Буду, — пообещал Осни.

— Вот и хорошо.

Он ушел, и она позвала Джаселину. Пока та расчесывала ей волосы, Серсея скинула туфли и потянулась, как кошка. Я рождена для всего этого, думалось ей. Изящество замысла, вот что самое главное. Даже Мейс Тирелл не посмеет вступиться за свою доченьку, если ее застанут с таким, как Кеттлблэк, и ни Станнис Баратеон, ни Джон Сноу не удивятся тому, что Осни после этого отправили на Стену. Серсея позаботится о том, чтобы измену раскрыл сир Осмунд, чтобы преданность двух других братьев Кеттлблэк не ставили под сомнение. Если б отец видел ее сейчас, он не торопился бы так выдавать ее замуж снова. Жаль, что ему это недоступно. Все умерли — он, Роберт, Джон Аррен, Нед Старк, Ренли Баратеон. Один Тирион остался, но и он не протянет долго.

Вечером королева позвала в свою спальню леди Мерривезер.

— Хотите вина?

— Немножко, — засмеялась мирийка. — Впрочем, можно и побольше.

— Я хочу, чтобы завтра вы посетили мою невестку, — сказала Серсея, пока Доркас раздевала ее на ночь.

— Леди Маргери мне всегда рада.

— Я знаю. — От Серсеи не укрылся тон, которым Таэна всегда отзывалась о маленькой королеве. — Скажите ей, что я послала в Септу Бейелора семь восковых свечей за упокой нашего дорогого верховного септона.

— Тогда она пошлет семьдесят семь, — со смехом предсказала Таэна, — чтобы доказать, как велика ее скорбь.

— Я очень рассержусь, если она не сделает этого, — улыбнулась Серсея. — Скажите также, что у нее есть тайный поклонник, рыцарь, которого ее красота лишила сна и покоя.

— Могу я спросить, кто этот рыцарь? — В темных глазах Таэны зажглись огоньки. — Не сир ли Осни?

— Возможно, но имени сразу не называйте. Заставьте себя долго уламывать. Сделаете?

— Единственное мое желание — угодить вашему величеству.

Ветер выл за окном, а они до поздней ночи пили борское золотое и рассказывали друг другу истории. Таэна напилась пьяная и призналась Серсее, что ее любовником был корабельный капитан, мириец, наполовину пират, с черными волосами до плеч и шрамом через все лицо.

— Сто раз я говорила ему «нет», а он отвечал «да» — и в конце концов я тоже сказала «да». Таким мужчинам, как он, отказать невозможно.

— Мне это известно, — с кривой улыбкой сказала Серсея.

— Вашему величеству тоже такие встречались?

— Роберт, — солгала она, думая о Джейме.

Но когда она легла спать, ей приснился другой брат и три оборванца, с которых начался ее день. Во сне они вправду принесли ей голову Тириона. Она велела покрыть ее бронзой и держала в своем ночном горшке.

Железный капитан

Обогнув мыс при северном ветре, «Железная победа» вошла в священные воды залива Колыбель Нагги.

Виктарион стоял на носу вместе с Нутом-Цирюльником. Над берегом Старого Вика высился травянистый холм, где проросли из земли ребра Нагги толщиной с корабельную мачту, а высотой вдвое больше.

Кости чертогов Серого Короля… Виктарион чувствовал магическую силу этого места.

— Именно здесь Бейлон впервые назвал себя королем, — вспомнил он. — Здесь он поклялся отвоевать наши вольности, и Тарл Трижды Тонувший увенчал его короной из плавника. «Бейлон! — кричали все. — Бейлон наш король!»

— Так же громко будут выкликать и твое имя, — посулил Нут.

Виктарион кивнул, не разделяя, однако, уверенности Цирюльника. У Бейлона было три сына и любимая дочь.

Он так и сказал своим капитанам во Рву Кейлин, когда они приступили к нему с просьбами заявить свои права на Морской Трон. «Сыновья Бейлона все мертвы, — говорил Рыжий Ральф Стонхауз, — а дочь она и есть дочь. Ты был правой рукой своего брата и должен подхватить меч, который выронил он». Когда Виктарион напомнил, что брат приказал ему оборонять Ров от северян, Ральф Кеннинг сказал: «Волки разбиты наголову, лорд. Зачем нам завоевывать эти болота и терять острова?» «Вороний Глаз отсутствовал слишком долго и нас не знает», — добавил Хромой Ральф.

Эурон Грейджой, король Островов и Севера… Мысль об этом пробуждала в сердце Виктариона былую ярость, однако…

«Слова — это ветер, — ответил он им, — а ветер хорош, лишь когда он наполняет твои паруса. Вы хотите, чтобы я сразился с Вороньим Глазом? Чтобы брат пошел на брата, островитянин на островитянина?» Эурон, что бы там ни произошло между ними, все-таки старший. Нет хуже злодея, чем тот, кто проливает родную кровь.

Все изменилось, когда Мокроголовый призвал их на вече. Эйерон говорит голосом Утонувшего Бога, сказал себе Виктарион, и если бог желает, чтобы Морской Трон занял я… На следующий день он, оставив командовать во Рву Ральфа Кеннинга, направился по суше к реке Горячке, где среди тростников и плакучих ив стоял на приколе Железный Флот. В море, несмотря на переменчивую погоду, он потерял только один корабль, и вот они дома.

Сразу за «Железной победой» шли «Горе» и «Железная месть». Следом растянувшимся на много лиг строем поспешали к вечернему приливу «Твердая рука», «Железный Ветер», «Серый призрак», «Лорд Квеллон», «Лорд Викон», «Лорд Дагон» и прочие — девять десятых Железного Флота. Душа Виктариона радовалась при виде их парусов. Ни один мужчина не любил своих жен хотя бы наполовину так сильно, как лорд-капитан любил свои корабли.

На песчаном берегу, сколько хватал глаз, выстроились ладьи с торчащими, словно копья, мачтами. На глубине стояли баркасы, карраки и другие трофейные корабли, слишком большие, чтобы вытаскивать их на берег. Всюду виднелись знакомые знамена.

— Это, часом, не «Морская песнь» лорда Харло? — прищурился Нут, крепко сбитый, кривоногий и длиннорукий: зрение с годами стало ему изменять. В молодости про него говорили, что брошенный им топор может сбрить человеку бороду.

— Она самая. — Родрик-Чтец, как видно, умудрился расстаться со своими книгами. — А вон там «Громобой» старого Драмма и «Ночная летунья» Блэкрида. — Виктарион узнавал их даже со спущенными парусами и обвисшими знаменами, как и подобало лорду-капитану Железного Флота. — И «Серебряный плавник» — это какой-то родственник лорда Сейвина. — Виктарион слышал, что Вороний Глаз утопил старого Ботли, а наследник его погиб у Рва Кейлин, но оставались еще братья и младшие сыновья, не то четверо, не то пятеро. Им Вороньего Глаза любить не за что.

Взгляд Виктариона упал на узкую, низко посаженную одномачтовую галею. Ее свернутые паруса были черными, как беззвездное небо. «Молчаливый» даже на якоре казался быстрым и беспощадным. Его нос украшала черная чугунная дева с простертой вперед рукой — тонкая талия, гордо выпяченная высокая грудь, красивые длинные ноги. Чугунные волосы точно развеваются на ветру, глаза перламутровые, а рта нет вовсе.

Виктарион сжал кулаки. Этими самыми руками он забил до смерти четырех мужчин и одну жену. Волосы его тронула седина, но вся прежняя сила пока при нем — грудь широкая, как у быка, живот плоский, как у мальчишки. Тот, кто проливает родную кровь, проклят в глазах богов и людей, напомнил ему Бейлон, отсылая Вороньего Глаза в море.

— Он здесь, — сказал Виктарион Цирюльнику. — Убирай паруса, дальше пойдем на веслах. Пусть «Горе» и «Железная месть» станут так, чтобы перекрыть «Молчаливому» выход в море, а остальные должны закупорить весь залив. Чтоб ни одна ворона отсюда не вылетела без моего разрешения.

С берега уже слышались приветственные крики родных и знакомых, увидевших паруса «Победы», но «Молчаливый» молчал. На его палубах толпилась диковинная команда — одни черные, как смола, другие приземистые и волосатые, словно соториосские обезьяны. Настоящие чудища.

«Победа» бросила якорь в двадцати ярдах от «Молчаливого».

— Спусти шлюпку, я поеду на берег, — сказал Виктарион. Пока гребцы рассаживались, он пристегнул пояс — меч на одном бедре, кинжал на другом. Нут набросил ему на плечи плащ лорда-капитана. Девять слоев золотой парчи были сшиты в виде кракена дома Грейджоев, щупальца болтались у голенищ. Поверх кафтана из черной вареной кожи надета кольчуга — во Рву Кейлин Виктарион не снимал ее даже ночью. Боль в спине и плечах перенести легче, чем кровавый понос. Отравленной стреле какого-нибудь болотного дьявола достаточно лишь оцарапать кожу, и человек начинает корчиться, с криками извергая из себя красно-бурую жижу. Кто бы ни сел на Морской Трон, я разделаюсь с этой болотной нечистью, дал себе слово Виктарион.

Он водрузил на голову высокий шлем в виде того же кракена. Железные щупальца опускались вдоль щек и смыкались под подбородком. Шлюпка уже ждала его.

— Сундуки оставляю на тебя, — спускаясь в нее, сказал Виктарион Нуту. — Смотри, чтобы их стерегли как следует. — От этих сундуков зависело многое.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Я пока еще не король, — хмуро ответил Виктарион, садясь на корме.

Эйерон Мокроголовый встречал его у кромки прибоя со своим водяным мехом под мышкой, тощий и длинный, хотя и ниже Виктариона. Нос торчал, как акулий плавник, на костлявом лице глаза казались металлическими. Борода у него отросла до пояса, скрученные веревки волос падали до самых колен.

— То, что мертво, умереть не может, брат, — сказал он, когда холодные волны закипели вокруг их лодыжек.

— Оно лишь восстает вновь, сильнее и крепче, чем прежде. — Виктарион снял шлем и встал на колени. Море налилось ему в сапоги, промочило бриджи, соленая струя из меха оросила лоб. — Где наш брат Вороний Глаз? — спросил лорд-капитан, окончив молитву.

— В своем парчовом шатре, среди шума и гама. Безбожники и чудовища ему теперь стали еще милее, чем прежде. Этот наш брат пошел не в отца.

— И не в мать. — Виктарион не хотел говорить о насилии в этом месте, освященном костями Нагги и чертогов Серого Короля, но ему много ночей подряд снилось, как он бьет кольчужным кулаком по ухмыляющейся роже Эурона и дурная кровь хлещет из разбитого носа. Нет, нельзя. Он дал слово Бейлону. — Все ли собрались? — спросил он Мокроголового.

— Все, чье слово что-нибудь значит. Капитаны и короли. — На Железных островах это означает одно и то же, ведь каждый капитан — король на своем корабле, и каждый король обязан быть капитаном. — Намерен ли ты заявить права на отцовский трон?

Виктарион представил себя сидящим на Морском Троне.

— Если Утонувший Бог того захочет.

— Волны скажут тебе его волю, — отвернувшись, молвил Мокроголовый. — Прислушайся к волнам, брат.

— Хорошо. — Он представил себе, как волны шепчут его имя, как это имя выкрикивают капитаны и короли. Если чаша перейдет к нему, он не пронесет ее мимо рта.

Вокруг уже собрались люди, желающие сказать ему приветственные слова. Виктарион видел в толпе жителей каждого острова — Блэкридов, Тауни, Орквудов, Стонтри, Винчей и многих других. Гудбразеры явились в полном составе — со Старого Вика, с Большого и с Оркмонта. Кодды тоже, хотя эти у всех порядочных людей вызывают только презрение. Скромные Шеперды, Уиверы, Нетли стояли плечом к плечу с представителями древних и знатных домов. Даже Хамблы, потомки рабов и соленых жен, и те были здесь. Один из Вольмарков хлопнул Виктариона по спине, двое Спарров сунули ему в руки мех с вином. Он выпил, утер рот и пошел с ними к кострам — говорить о войне, добыче и своем славном будущем царствовании.

К ночи моряки Железного Флота поставили у черты прилива огромный шатер из парусины, чтобы Виктарион мог попотчевать полсотни знаменитых капитанов жареными козлятами, соленой треской и омарами. Эйерон, тоже пришедший на пир, ел рыбу и пил воду, но в море выпитого капитанами эля мог свободно поместиться Железный Флот. Свои голоса Виктариону обещали Фралегг Сильный, умница Альвин Шарп, горбатый Гото Харло. Гото даже дочь свою предложил ему в жены.

— Я неудачлив в браке, — сказал ему Виктарион. Первая его жена умерла, разродившись мертвой дочерью, вторую унесла оспа, а третья…

— Король должен иметь наследника, — настаивал Гото. — Вороний Глаз собирается предъявить вечу трех своих сыновей.

— Бастардов и выродков. Сколько лет твоей дочери?

— Двенадцать. Красива, только что расцвела, способна к деторождению, и волосы у нее цвета меда. Груди пока еще маленькие, но бедра в самый раз. Она больше удалась в мать, чем в меня.

Это, как понял Виктарион, означало, что горба у девушки нет. Но, пытаясь представить ее себе, он видел жену, которую убил своими руками. Он рыдал при каждом ударе, который ей наносил, а потом отнес ее на скалы, чтобы скормить крабам.

— Я с радостью взгляну на твою дочку, когда надену корону, — сказал он. Гото, не смея надеяться на большее, отошел довольный.

Бейелору Блэкриду угодить оказалось труднее. Он сидел рядом с Виктарионом, пригожий и гладколицый, в черно-зеленом полосатом камзоле. Соболий плащ был застегнут серебряной семиконечной звездой. Восемь лет он провел заложником в Староместе, и там его приучили молиться семи богам зеленых земель.

— Бейлон был безумен, Эйерон еще хуже, Эурон самый безумный из всех троих, — говорил он. — А ты, лорд-капитан? Если я выкрикну твое имя, ты положишь конец этой безумной войне?

— Хочешь, чтобы я согнул колено? — нахмурился Виктарион.

— Если понадобится, то да. Мы не выстоим одни против всего Вестероса. Король Роберт доказал это, к нашему горю. Бейлон сказал, что выкупит свободу железом, но наши женщины, и среди них моя мать, заплатили за его корону пустыми постелями. Старый закон умер.

— То, что мертво, умереть не может, оно лишь восстает вновь, сильнее и крепче, чем прежде. Через сто лет люди будут петь о Бейлоне Смелом.

— О Бейлоне Короле Вдов. Я охотно сменял бы его свободу на живого отца. Нет ли у тебя одного в запасе? — Не дождавшись ответа, Блэкрид фыркнул и отодвинулся.

В шатре становилось жарко и дымно. Двое сыновей Горольда Гудбразера подрались и опрокинули стол; Уилл Хамбл проиграл заклад и должен был съесть свой сапог; Ромни Уивер под скрипку Маленького Ленвуда Тауни спел «Кровавую чашу», «Стальной дождь» и другие старые боевые песни; Кварл-Девица и Элдред Кодд сплясали с топориками. Много было смеху, когда один из пальцев Элдреда плюхнулся в чашу Ральфа Хромого.

В общем смехе Виктариону послышались звонкие женские ноты. Он встал и увидел ее у входа — она шептала что-то на ухо Кварлу-Девице, и тот покатывался еще пуще. Он надеялся, что у нее хватит ума не являться сюда, но улыбнулся помимо воли.

— Аша! — крикнул он ей своим капитанским голосом. — Племянница!

Она стала пробираться к нему, стройная и гибкая — в высоких сапогах со следами соли, зеленых шерстяных бриджах, в кожаной, с распущенными шнурками безрукавке поверх стеганого камзола.

— Дядюшка. — Аше, с ее высоким для женщины ростом, все-таки пришлось стать на цыпочки, чтобы поцеловать его в щеку. — Рада видеть тебя на моем вече.

— На твоем? — засмеялся Виктарион. — Да ты никак пьяна, девушка? Садись. Я что-то не заметил у берега твоего «Черного ветра».

— Я причалила у замка Норна Гудбразера и проехала через остров верхом. — Она села на табурет и, не спросясь, взяла себе чашу Нута-Цирюльника. Нут, давно уже упавший хмельной головой на стол, ничего на это не возразил. — Кто теперь держит Ров?

— Ральф Кеннинг. После гибели Молодого Волка нам досаждают одни болотные дьяволы.

— Старки — не единственные северяне. Железный Трон назначил хозяина Дредфорта Хранителем Севера.

— Будешь учить меня военному делу? Я бился с врагами, когда ты еще грудь сосала.

— И терпел поражение. — Аша поднесла чашу к губам.

Виктарион не любил, когда ему напоминали о Светлом острове.

— Каждый должен проиграть битву в юности, чтобы не проиграть войну в старости. Надеюсь, ты не собираешься заявлять о своих правах.

— А если собираюсь, то что? — с дерзкой улыбкой спросила она.

— Здесь многие помнят, как ты плавала нагишом в море и играла в куклы.

— Я и с топорами играла.

— Это верно, — признал он, — но женщине нужен муж, а не трон. Став королем, я найду тебе пару.

— Как ты добр, дядюшка. Подыскать тебе красивую жену, когда я стану королевой?

— Я неудачлив в браке. Давно ли ты здесь?

— Так давно, что успела заметить: дядя Мокроголовый пробудил тех, кого и не ожидал. Драммы собираются заявить о себе, а Тарл Трижды Тонувший будто бы говорил, что Марон Вольмарк — законный наследник по черной линии.

— Королем должен быть кракен.

— Вороний Глаз — кракен, и старший брат идет впереди младшего. — Но я, — Аша придвинулась ближе, — как родная дочь короля Бейлона иду впереди вас обоих. Выслушай меня, дядюшка…

Договорить ей помешала внезапная тишина. Пение умолкло, Маленький Ленвуд Тауни опустил свою скрипку, даже ножи и миски перестали стучать.

В шатер вошли еще с дюжину человек. Виктарион узнал Сушеного Джона Майра, Торвольда Бурый Зуб, Лукаса-Левшу Кодда. Гермунд Ботли скрестил руки на позолоченном панцире, который снял с ланнистерского капитана во время первого мятежа Бейлона. Рядом с ним стоял Орквуд с Оркмонта. Позади виднелись Стонхенд, Квеллон Хамбл, Рыжий Гребец с огненными косами, Ральф Шеперд, Ральф из Лордпорта, Кварл-Невольник.

И Вороний Глаз, Эурон Грейджой.

Мало же он изменился с того дня, когда посмеялся надо мной и ушел, подумал Виктарион. Эурон, самый красивый из сыновей лорда Квеллона, нисколько не подурнел за три года изгнания: волосы по-прежнему черные, как полночное море, без единого белого гребешка, бледное лицо с аккуратной темной бородкой все такое же гладкое. На левом глазу черная кожаная нашлепка, но правый голубеет, как летнее небо, и улыбается.

— Вороний Глаз, — промолвил Виктарион.

— Король Вороний Глаз, братец. — Губы Эурона при свете ламп казались темными, почти синими.

— Короля изберет вече, — сказал, поднявшись, Мокроголовый. — Ни один безбожник…

— Не может сидеть на Морском Троне. Как же, как же. — Эурон оглядел шатер. — В последнее время я, к слову сказать, частенько сиживал на Морском Троне, и никто из богов не препятствовал мне. Есть ли человек, знающий их лучше, чем я? Лошадиные боги, боги огня, золотые боги с глазами из драгоценных камней, боги, вырезанные из кедра или из горных утесов, незримые боги… Я знаю их всех. Я видел, как люди убирают их цветочными гирляндами и льют в их честь кровь козлов, быков и малых детей. Я слышал, как им возносят молитвы на полусотне разных наречий. Исцели мою отсохшую ногу, заставь девицу меня полюбить, дай мне здорового сына. Спаси меня, помоги мне, сделай меня богатым… защити меня! От врагов, от ночного мрака, от колик в животе, от степных кхалов, от работорговцев, от свирепых наемников. Защити от «Молчаливого». — Эурон засмеялся. — Безбожник? Полно тебе, Эйерон. Я самый набожный из всех мореходов. Ты служишь одному богу, а я служил десяти тысячам. От Иба до Асшая люди молятся, завидев мои паруса.

— Они молятся деревьям, — возразил жрец, грозя костистым перстом, — золотым идолам и чудищам с козлиными головами. Ложным богам.

— Именно, — подхватил Эурон, — за это я их и убиваю. Я проливаю их кровь в море и засеваю их визжащих баб моим семенем. Понятно, что их божки ложные, раз они не мешают мне это делать. В благочестии я даже тебя превзошел, Эйерон. Пожалуй, это тебе надо стать на колени и просить моего благословения.

Рыжий Гребец громко засмеялся, услышав это, и другие присоединились к нему.

— Глупцы, — сказал жрец, — слепцы и невольники, вот вы кто. Не видите разве, кто стоит перед вами?

— Король, — ответил Квеллон Хамбл.

Мокроголовый плюнул и вышел вон, а Эурон обратил свой улыбчивый глаз на Виктариона.

— Что ж ты не скажешь приветливых слов столь долго отсутствовавшему брату, лорд-капитан? А ты, Аша? Как поживает твоя леди-мать?

— Плохо. Один человек сделал ее вдовой.

— Я слышал, что Бейлона сбросил на скалы Штормовой Бог, — пожал плечами Вороний Глаз. — Кто этот убийца, о котором ты говоришь? Назови его имя, племянница, и я сам отомщу ему.

Аша встала из-за стола.

— Его имя ты знаешь не хуже меня. Тебя не было три года, а назавтра после смерти моего лорда-отца ты вдруг вернулся.

— Ты винишь в его смерти меня? — мягко спросил Эурон.

— По-твоему, я не права? — резко бросила Аша. Виктарион нахмурился. Опасно так говорить с Эуроном, даже когда его глаз не перестает весело улыбаться.

— Разве я повелеваю ветрами? — обратился Вороний Глаз к своим приспешникам.

— Нет, ваше величество, — ответил Орквуд с Оркмонта.

— Никто из людей не может повелевать ветрами, — добавил Гермунд Ботли.

— Будь так, — сказал Рыжий Гребец, — ты плыл бы, куда хотел, и твои паруса всегда бы полнились ветром.

— Вот тебе мнение трех отважных моряков, — сказал Эурон. — «Молчаливый» был в море, когда погиб Бейлон. Если не веришь словам своего дяди, можешь опросить всю мою команду.

— Команду немых? Только этого недоставало.

— Я знаю, чего тебе недостает: мужа. Торвольд, я запамятовал — есть у тебя жена?

— Одна есть, — ухмыльнулся Бурый Зуб, показывая всем, за что ему дали такое прозвище.

— А вот я холостой, — объявил Лукас-Левша Кодд.

— Оно и неудивительно, — заметила Аша. — Коддов презирают все — и мужчины, и женщины. Не смотри на меня с такой скорбью, Лукас — твоя знаменитая левая рука всегда при тебе. — И она повела кулаком сверху вниз.

Кодд выругался, а Вороний Глаз, положив руку ему на грудь, сказал:

— Как это неучтиво, Аша. Ты задела Лукаса за живое.

— Рада, что мне это удалось. Я бросаю топор не хуже любого мужчины, но когда цель так мала…

— Девушка забывается, — проворчал Сушеный Джон Майр. — Она возомнила себя мужчиной, а Бейлон ей в этом потворствовал.

— Ту же ошибку твой отец совершил с тобой.

— Отдай ее мне, Эурон, — предложил Рыжий Гребец. — Я сделаю ее задок красным, как мои волосы.

— Хочешь, чтобы впредь тебя звали Рыжим Евнухом? — Аша подбросила в воздух свой топорик и ловко поймала его. — Вот он, мой муж, дядя. Каждый мужчина, который хочет меня, должен сперва потолковать с ним.

Виктарион грохнул кулаком по столу.

— Я не допущу здесь кровопролития. Забирай свою свору, Эурон, и уходи.

— Я думал, ты окажешь мне более теплый прием, брат. Я старший и скоро стану твоим законным королем.

— Вече решит, кому носить корону из плавника, — потемнел Виктарион.

— В этом я согласен с тобой. — Эурон поднес два пальца к нашлепке у себя на глазу и вышел. Его спутники потянулись за ним, как собаки. Некоторое время тишина продолжалась. Затем Маленький Ленвуд Тауни снова взялся за скрипку, вино и эль потекли рекой, но некоторым гостям расхотелось пить. Первым ускользнул Элдред Кодд, прижимая к груди раненую руку, за ним Уилл Хамбл, Гото Харло и значительное число Гудбразеров.

— Пойдем прогуляемся, дядюшка, — попросила Аша, положив руку ему на плечо.

Ветер крепчал. Тучи, несущиеся по бледному лику луны, напоминали идущие на таран галеи. Малочисленные звезды светили слабо. Мачты на берегу торчали густо, как лес. Виктарион слышал легкое потрескивание ладей, гул снастей, плеск трепещущих на ветру знамен. Более крупные суда, стоящие на якоре, маячили в тумане, как зловещие тени.

Дядя с племянницей, шагая вдоль самой черты прилива, отошли подальше от лагеря и костров.

— Скажи мне, дядюшка, почему Эурон тогда ушел в море с такой поспешностью?

— Он часто уходил промышлять.

— Но не на такой долгий срок.

— Он повел «Молчаливого» на восток — это долгое путешествие.

— Я спрашиваю, почему он ушел, а не куда. — Не получив ответа, Аша сказала: — Меня не было здесь, когда отплыл «Молчаливый». Мой «Черный ветер» ушел в обход Бора на Ступени, отбирать безделушки у лиссенийских пиратов. Когда я вернулась, Эурон исчез, а твоя новая жена умерла.

— Она была всего лишь морской женой. — Он не прикасался ни к одной другой женщине с тех пор, как скормил ее крабам. Когда он станет королем, надо будет жениться по-настоящему. Взять себе королеву, чтобы родила ему сыновей. Король должен иметь наследника.

— Отец отказывался говорить о ней, — сказала Аша.

— Зачем говорить о том, чего нельзя изменить. — Он не хотел продолжать этот разговор. — Я здесь видел ладью Чтеца.

— Я потратила все свои чары, выманивая его из Книжной башни.

Стало быть, Харло все за нее. Виктарион нахмурился еще больше.

— Ты не можешь надеяться, что тебя выберут. Ты женщина.

— Не потому ли я всегда проигрываю состязание на то, кто дальше пустит струю? — засмеялась она. — Мне больно говорить это, дядюшка, но ты, кажется, прав. Четыре дня и четыре ночи я пью с королями и капитанами, слушаю их разговоры… и то, о чем они молчат, тоже. Все мои за меня, и многие Харло тоже, и Трис Ботли, и еще кое-кто, но их недостаточно. — Она поддела ногой камешек и скинула его в воду между двумя ладьями. — Я подумываю о том, чтобы выкрикнуть имя моего дядюшки.

— Которого? У тебя их трое.

— Даже четверо. Дядя, послушай меня. Я сама увенчаю тебя короной из плавника, если ты согласишься со мной поделиться.

— Чем поделиться? — Женщина сама не знает, что говорит. Уж не хочет ли она стать его королевой? Виктарион неожиданно для себя посмотрел на Ашу так, как никогда не смотрел прежде, и его мужская плоть сразу отозвалась на это. Она дочь Бейлона, напомнил он сам себе. Я помню, как она девчушкой кидала топорики в дверь. — На Морском Троне может поместиться только один человек, — скрестив руки, сказал он.

— Вот ты на него и сядешь. А я буду стоять позади, стеречь твою спину и шептать тебе на ухо то да се. Ни один король не может править в одиночку. Даже драконы, сев на Железный Трон, всегда имели помощников, то есть десниц. Сделай меня своей десницей, дядя.

Ни один островной король еще не нуждался в деснице, тем более женского пола. Капитаны и короли будут смеяться над ним.

— Почему ты хочешь быть моей десницей?

— Чтобы покончить с этой войной, пока она не покончила с нами. Мы завоевали все, что было в наших силах… и все это потеряем, если не заключим мир. Я обращалась с леди Гловер любезно, как только могла, и она уверяет, что ее лорд охотно пойдет на переговоры со мной. Говорит, что северяне, если мы вернем им Темнолесье, Торрхенов Удел и Ров Кейлин, уступят нам мыс Морского Дракона и весь Каменный Берег. Эти земли, хотя и мало населены, в десять раз больше всех островов вместе взятых. Обмен заложниками скрепит договор, и обе стороны сговорятся действовать вместе против Железного Трона…

— Эта леди Гловер тебя за дуру принимает, племянница, — хмыкнул Виктарион. — Мыс Морского Дракона и Каменный Берег и так уже наши. Зачем нам нужно что-то им возвращать? Винтерфелл сожжен, обезглавленный Молодой Волк зарыт в землю. Мы займем весь их Север, как мечталось твоему лорду-отцу.

— Займем, если ладьи научатся плавать по лесу. Рыбак может поймать на удочку серого левиафана, но тот увлечет его за собой и утопит, если вовремя не обрезать леску. Север для нас слишком большой кусок, и народу там живет слишком много.

— Ступай играть в свои куклы, племянница, а войны выигрывать предоставь воинам. Вот мои две руки. — Он показал ей два кулака. — Третья никому не нужна.

— Зато дом Харло может кое-кому понадобиться.

— Гото-Горбун предлагает мне свою дочь в жены. Если я возьму ее, Харло будут мои.

— Глава дома Харло — лорд Родрик, — заметно смутилась Аша.

— У Родрика нет дочерей, только книги. Гото будет его наследником, а я — королем. — Эти слова, произнесенные вслух, прозвучали веско, как предсказание. — Вороньего Глаза слишком долго не было дома.

— Человек на расстоянии кажется больше, чем он есть, — заметила Аша. — Пройдись между кострами, если смелости хватит, и прислушайся к разговорам. Там говорят не о твоей силе и не о моей признанной красоте. Там рассказывают про Вороньего Глаза… про земли, в которых он побывал, про женщин, которых он там имел, и про мужчин, которых убил, про разграбленные им города, про то, как он сжег флот лорда Тайвина в Ланниспорте…

— Львиный флот сжег я, — заявил Виктарион. — Я собственными руками бросил факел на их головной корабль.

— Но придумал это Вороний Глаз. — Аша продела руку под его локоть. — И жену твою он убил… правда?

Бейлон не велел ему говорить об этом, но Бейлона больше нет.

— Он сделал ей ребенка, а убийство оставил мне. Я и его убил бы, но Бейлон не допустил братоубийства в своих чертогах. Он послал Эурона в изгнание и запретил ему возвращаться…

— …пока он, Бейлон, жив?

Виктарион опустил взгляд на свои руки, сжатые в кулаки.

— Она наставила мне рога. У меня не было выбора. — Если бы это открылось, люди смеялись бы над ним, как смеялся Вороний Глаз. «Она пришла ко мне в полной готовности, — хвастался Эурон. — Видно, наш Виктарион не во всем велик». Но Аше он не мог в этом признаться.

— Мне жаль тебя, а ее еще жальче, — сказала она, — но придется мне, видно, заявить собственные права на Морской Трон.

— Дело твое, женщина.

— Чье же еще, — сказала она и ушла.

Утопленник

Когда руки и ноги совсем закоченели, Эйерон Грейджой вышел на берег и оделся.

Он убежал от Вороньего Глаза, как в былые годы, но волны, разбиваясь над его головой, лишний раз напомнили ему, что тот человек умер. И возродился из моря сильнее и крепче, чем прежде. Возрожденный Эйерон не боится никого из смертных, не боится тьмы и даже костей своей души, серых и жутких. Звук открывающейся двери, скрежет заржавленных петель…

Хитон, выстиранный жрецом две недели назад, все еще хрустел от крупинок соли. Домотканая шерсть липла к мокрой груди, впитывала струящуюся из волос соленую влагу. Эйерон заново наполнил свой мех и повесил себе на плечо.

В темноте на него наткнулся вышедший по нужде утопленник. Эйерон благословил его, положив руку ему на голову, и пошел дальше. Берег шел в гору, сперва отлого, потом все круче. Песок под ногами сменился жесткой травой. Эйерон поднимался медленно, прислушиваясь к голосу волн. Море не устает никогда, и он должен быть столь же неутомимым.

На вершине холма, подобно стволам вековых деревьев, росли из земли чудовищные каменные ребра числом пятьдесят четыре. Сердце Эйерона при виде их забилось быстрее. Нагга была морским драконом, самым могущественным существом, когда-либо выходившим из моря. Она вскармливала кракенов, левиафанов и топила в гневе целые острова, но Серый Король убил ее, а Утонувший Бог обратил ее кости в камень, чтобы люди вечно дивились отваге первого из королей. Ребра Нагги стали столбами и стропилами королевского чертога, ее челюсти — троном. Здесь он царствовал тысячу и семь лет. Здесь женился на русалке и обдумывал свои битвы со Штормовым Богом. Отсюда правил камнем и солью, одетый в водоросли и увенчанный короной из зубов Нагги.

Но это было на заре времен, когда на суше и на море обитали поистине могучие люди. Чертог этот обогревался живым огнем Нагги, которым Серый Король сумел завладеть. Стены его украшали гобелены из серебристых водорослей. Воины Серого Короля вкушали дары моря за столом в виде морской звезды, сидя на стульях из перламутра. Теперь все это кануло в прошлое. Люди измельчали, и жизнь их стала короче, чем в старину. После смерти Серого Короля Штормовой Бог погасил огонь Нагги, гобелены и стулья растащили, кровля сгнила, стены рухнули. Даже костяной королевский трон поглотило море. Лишь кости Нагги остались, чтобы напоминать Железным Людям о былых чудесах.

Эйерон Грейджой полагал, что довольно и этого.

За девятью ступенями, вытесанными в камне на холме, вздымались вершины Старого Вика. Вдали виднелись суровые черные горы. Эйерон, став на пороге прежних дверей, хлебнул соленой воды из меха и обернулся лицом к морю. Из моря мы вышли и в море вернемся. Даже отсюда он слышал неумолчный рокот волн, чувствовал силу таящегося под водой бога. Эйерон преклонил колени. Ты направил ко мне твой народ, говорил он богу. Они покинули свои чертоги и хижины и пришли сюда, к костям Нагги. Они собрались из каждой рыбачьей деревни и каждой укромной долины. Даруй же им мудрость узнать истинного короля и силу отринуть ложного. Жрец молился всю ночь — когда бог посещал его, он мог обходиться без сна, как обходятся волны и рыбы.

На рассвете ветер разогнал тучи. Черное небо стало грифельно-серым, черное море позеленело, черные горы Большого Вика на том краю залива оделись голубоватой хвоей гвардейских сосен. Краски вернулись в мир, и сто знамен заполоскались в воздухе. Эйерон видел рыбный косяк Ботли, кровавую луну Винчей, темно-зеленые деревья Орквудов. Видел боевые рога, левиафанов, серпы и огромных золотых кракенов. Невольники и морские жены ворошили угли, чистили рыбу, готовя еду для капитанов и королей. Люди на берегу просыпались, откидывали одеяла из тюленьих шкур, требовали подать им первый рог эля. Пейте вволю, думал жрец, ибо сегодня нам предстоит свершить божье дело.

Море тоже пробуждалось. Волны росли под натиском ветра и орошали брызгами борта кораблей. Эйерон слышал в глубине глас Утонувшего Бога, вещавший: в этот день я буду с тобой, верный мой раб. Ни один безбожник не сядет на мой Морской Трон.

Утопленники нашли его здесь, под ребрами Нагги, прямого и сурового, с развевающимися на ветру волосами.

— Время пришло? — спросил Рас.

— Пришло, — кивнул Эйерон. — Идите и созовите всех.

Утопленники, стуча одной палицей о другую, двинулись вниз.

Треск поднялся такой, будто сто деревьев разом застучали ветвями. Бум-бум-бум, начали бить барабаны. ААААААААОООООООО, запели боевые рога. Люди, бросая свои костры, шли к чертогам Серого Короля: гребцы и кормчие, корабельщики, воины с топорами и рыбаки с неводами. Одних сопровождали рабы и морские жены, других, часто ходивших в зеленые земли, — мейстеры, певцы и рыцари. Простолюдины, невольники, дети и женщины охватили подковой подножие холма, капитаны и короли всходили по склону. Эйерон видел веселого Зигфрида Стонтри, Андрика Неулыбу, посвященного в рыцари Харраса Харло. Лорд Бейелор Блэкрид в собольем плаще стоял рядом со Стонхаузом в потертой тюленьей коже. Виктарион возвышался над всеми, кроме Андрика, — без шлема, но в доспехах и в золотом кракеновом плаще. Быть ему королем, думал жрец. Кто усомнится в этом, посмотрев на него?

Мокроголовый воздел костлявые руки. Рога, барабаны и голоса умолкли, утопленники опустили палицы. Лишь рокот волн, который не дано унять человеку, звучал как прежде.

— Из моря мы вышли и в море вернемся, — начал Эйерон — тихо, заставляя собравшихся напрягать слух. — Штормовой Бог в гневе своем сверг Бейлона с высот его замка на камни, но теперь он пирует в водных чертогах Утонувшего Бога. — Жрец поднял глаза к небу. — Умер Бейлон! Умер железный король!

— Король умер! — хором подхватили утопленники.

— Но то, что мертво, умереть не может — оно лишь восстает вновь, сильнее и крепче, чем прежде! Брат мой Бейлон, чтивший старый закон и плативший за все железом, Бейлон Смелый, Бейлон Благословенный, Бейлон Дважды Венчанный, вернувший нам наши вольности и нашего бога, — Бейлон умер. Но железный король восстанет, и взойдет на Морской Трон, и будет править нашими островами.

— Король восстанет! — откликнулся хор.

— Воистину так. — Голос Эйерона загремел, как прибой. — Но кто он? Кто сядет на место Бейлона? Кто будет править священными островами? Здесь ли он? — Жрец раскинул руки. — Кто будет у нас королем?

С неба ему отозвалась чайка. Толпа зашевелилась, словно проснувшись. Все поглядывали друг на друга, выжидая. Вороний Глаз всегда был нетерпелив. Быть может, он заявит о себе первым — если так, дело его проиграно. Капитаны и короли проделали долгий путь, чтобы попасть на этот пир, и не станут набрасываться на первое же предложенное им блюдо. Они захотят посмаковать, отведать кусочек того, щепотку этого, пока не решат, что им больше по вкусу.

Эурон, видимо, тоже понимал это. Он стоял, скрестив руки на груди, в окружении своих немых и уродов, и ничто не нарушало тишины, кроме ветра и волн.

— У Железных Людей должен быть свой король, — после долгого молчания снова заговорил жрец. — Спрашиваю еще раз: кто будет у нас королем?

— Я, — послышалось вдруг снизу, и нестройные голоса поддержали: — Гилберт! Гилберт король! — Капитаны расступились, и претендент со своими сторонниками занял место рядом с Эйероном под ребрами Нагги.

Это был высокий, худощавый лорд с меланхолическим бритым лицом и выступающей челюстью. Трое заступников, ставших на две ступени ниже, держали его меч, щит и знамя. Они так походили на лорда, что Эйерон принял их за его сыновей. Один развернул знамя, показав всем черную ладью на диске заходящего солнца.

— Я Гилберт Фарвинд, лорд Одинокого Света, — объявил высокий собранию.

Эйерон знал кое-кого из Фарвиндов. Эти странные люди владели западной оконечностью Большого Вика и мелкими островками, расположенными еще дальше к западу. Островки эти так малы, что каждый может прокормить лишь одну семью. Одинокий Свет — самый дальний из них. Плыть до него восемь дней по бескрайнему морю, мимо лежбищ тюленей и морских львов. Тамошние Фарвинды еще чудней всей прочей своей родни. Говорят, будто они оборотни, способные превращаться в морских львов, моржей и даже в пятнистых китов, волков моря.

Лорд Гилберт тем временем стал рассказывать о чудесной земле на том берегу Закатного моря, где нет зимы и смерть не имеет власти.

— Сделайте меня своим королем, и я поведу вас туда, — восклицал он. — Мы построим десять тысяч кораблей, как когда-то Нимерия, и поплывем в страну, что лежит далеко на западе. Там каждый муж будет королем и каждая жена королевой.

Его глаза меняли цвет, словно море, делаясь то серыми, то голубыми. Глаза безумца, умалишенного. Эта его страна — хитрые силки Штормового Бога, поставленные, чтобы погубить Железных Людей. Люди Фарвинда предложили вечу дары — тюленьи шкуры, моржовые бивни, браслеты из китовой кости, оправленные в бронзу рога. Капитаны и короли отвернулись, предоставляя все это простому люду. Когда глупец завершил свою речь и заступники стали выкрикивать его имя, клич подхватили одни только Фарвинды, да и то не все. Вскоре крики «Гилберт король» затихли. В небе снова послышался голос чайки. Птица села на ребро Нагги, а лорд Одинокого Света, несолоно хлебавши, пошел вниз с холма.

— Спрашиваю еще раз, — снова вышел вперед Эйерон, — кто будет у нас королем?

— Я, — прогремел чей-то бас, и толпа опять расступилась.

Этого, восседающего на резном стуле, втащили на холм его внуки. Развалину двадцати стоунов весом и девяноста лет от роду окутывал плащ из шкуры белого медведя. Его собственные волосы не уступали белизной медвежьему меху, белая борода, неотличимая от плаща, укрывала старца до самых бедер. Внуки, при всей своей недюжинной силе, едва справлялись со своей ношей. Они водрузили деда перед чертогами Серого Короля, и трое остались внизу, как его заступники.

Шестьдесят лет назад он, пожалуй, мог бы склонить вече на свою сторону, но ныне его время прошло.

— Да, я! — зычным голосом повторил старец. — А что такого? Кто тут лучше меня? Для тех, у кого глаз нет, скажу, что меня зовут Эрик Айронмакер. Эрик Молотобоец. Эрик Справедливый. Покажи им мой молот, Тормор. — Один из внуков тут же предъявил это внушающее ужас орудие: голова как хлебная коврига, рукоять обмотана кожей. — Не счесть, сколько рук я расплющил этим молотом — спросите воров, они вам скажут. И голов на своей наковальне я тоже разбил довольно — об этом вам скажут вдовы. Я мог бы перечислить подвиги, совершенные мною в сражениях, но мне уже восемьдесят восемь, и я не доживу до конца своего рассказа. Если старость мудра, нет никого мудрее меня. Если сила зависит от телосложения, сильнее меня никого не найдете. Вам нужен король, у которого есть наследники? Я не берусь сосчитать своих. Каково звучит — король Эрик! А ну-ка повторяйте за мной: ЭРИК! ЭРИК КОРОЛЬ!

Все его внуки подхватили клич, и вперед вышли правнуки. Из раскрытых ими ларцов к подножию ступеней хлынул поток стали, бронзы и серебра: браслеты, ожерелья, кинжалы, метательные топорики. Несколько капитанов взяли дары и присоединились к растущему хору. Но в гром голосов внезапно врезался женский голос:

— Эрик! — Мужчины расступились, и женщина, поставив ногу на нижнюю ступень, сказала: — Встань, Эрик.

На холме стало тихо. Дул ветер, волны бились о берег, собрание перешептывалось.

— Девчонка, — громыхнул Эрик, глядя на Ашу Грейджой. — Что ты сказала, проклятая?

— Встань, Эрик, — повторила она. — Встань, и я прокричу твое имя вместе со всеми, и первая пойду за тобой. Тебе нужна корона? Встань и возьми ее.

В толпе раздался смех Вороньего Глаза. Эрик, свирепо посмотрев на него, вцепился в подлокотники своего трона. Лицо у него побагровело, руки затряслись, на шее забилась толстая синяя жила. Казалось, он вот-вот и впрямь встанет, но силы оставили его, и он со стоном обмяк на сиденье. Смех Вороньего Глаза стал еще громче. Старик уронил голову и одряхлел в мгновение ока. Внуки унесли его вниз.

— Кто будет править Железными Людьми? — снова воззвал Эйерон Мокроголовый. — Кто будет у нас королем?

Толпа пребывала в нерешительности. Одни смотрели на Эурона, другие на Виктариона, на Ашу тоже поглядывали. Зеленые волны разбивались о борта кораблей. Сверху снова послышался пронзительный, унылый крик чайки.

— Назови свое имя, Виктарион, — произнес глава дома Мерлинов, — и покончим с этим скоморошеством.

— Назову, когда буду готов, — ответил Виктарион.

Эйерон остался доволен братом. Это верно. Пусть подождет.

Следующим вызвался Драмм, еще один старец, хотя и моложе Эрика. На холм он взобрался самостоятельно, и на бедре его висел Багровый Дождь, знаменитый меч, выкованный в Валирии до Рокового Дня. Сопровождали его сыновья Денис и Доннел, оба видные воины, а третьим был Андрик Неулыба, великан с ручищами как молодые деревья. То, что он выступает на стороне Драмма, говорило в пользу последнего.

— Где написано, что наш король должен быть кракеном? — начал Драмм. — С какой стати Пайк возомнил себя главным? Самый крупный остров у нас — Большой Вик, самый богатый — Харло, наша святыня — Старый Вик. Когда черную линию поглотил драконов огонь, Железные Люди выбрали своим главой Викона Грейджоя, это правда… но как лорда, а не как короля.

Начало его речи, весьма удачное, вызвало одобрительные возгласы, но они поутихли, когда старик принялся рассуждать о славных деяниях Драммов. Он помянул Дейла Ужасного, Рорина Грозу Морей, сто сыновей Горменда Драмма Прародителя. Он обнажил Багровый Дождь и поведал, как Хильмар Драмм Хитрый отнял его у некоего рыцаря с помощью смекалки и увесистой палицы. Он говорил о кораблях, давно затонувших, о битвах восьмисотлетней давности. Вече мало-помалу стало роптать, а он знай себе молол языком.

В сундуках, раскрытых его сторонниками, обнаружились скудные дары. Троны бронзой не покупаются, заметил про себя Эйерон. Верность этого правила подтвердили довольно скоро затихшие крики: «Драмм! Драмм! Дунстан король!»

У Эйерона сводило живот, и ему казалось, что шум прибоя усилился. Пора уже Виктариону заявить о себе.

— Кто будет у нас королем? — снова возгласил жрец, но на сей раз его горящие черные глаза отыскали в толпе брата. — Девять сыновей родилось от Квеллона Грейджоя. Один из них превзошел всех братьев могуществом и не ведал страха.

Виктарион, встретившись с ним взглядом, кивнул. Капитаны расступились перед ним, и он взошел на ступени.

— Благослови меня, брат. — Виктарион стал на колени, склонил голову, и Эйерон оросил его чело соленой водой из меха.

— То, что мертво, умереть не может, — промолвил жрец, и Виктарион завершил:

— Оно лишь восстает вновь, сильнее и крепче, чем прежде.

Когда он встал, внизу выстроились его заступники, прославленные бойцы: Ральф Хромой, Рыжий Ральф Стонхауз, Нут-Цирюльник. Стонхауз держал знамя Грейджоев — золотой кракен на черном, как полночное море, поле. Как только он развернул его, капитаны и короли стали выкрикивать имя лорда-капитана. Виктарион дождался, когда они умолкнут, и начал:

— Все вы меня знаете. Если хотите услышать сладкие речи, поищите их в другом месте. Я петь не мастер. У меня есть топор и вот это. — Он покачал вечу два огромных своих кулака в кольчужной броне, а Нут поднял над головой устрашающий боевой топор. — Я был хорошим братом, — продолжал лорд-капитан. — Когда Бейлон задумал жениться, он послал на Харло за своей невестой меня. Я командовал его ладьями во многих сражениях и был побежден лишь однажды. После первой коронации Бейлона я отплыл в Ланниспорт, чтобы подпалить львиный хвост. Во второй раз он доверил мне освежевать Молодого Волка, если тот побежит в свое логово. От меня вы получите больше, чем получили от Бейлона. Вот все, что я хотел вам сказать.

— ВИКТАРИОН! ВИКТАРИОН! ВИКТАРИОН НАШ КОРОЛЬ! — закричали его заступники, а из сундуков полилось серебро, золото, драгоценные камни — богатейшая военная добыча. Капитаны принялись хватать самое лучшее, повторяя клич: — ВИКТАРИОН! ВИКТАРИОН! — Эйерон пристально следил за Вороньим Глазом. Выскажется тот сейчас или предоставит вечу идти своим чередом? Орквуд с Оркмонта шептал что-то на ухо Эурону.

Но не Эурон положил конец крикам, а женщина. Она заложила два пальца в рот, и ее свист рассек поднявшийся шум, будто нож.

— Дядя! Дядя! — Выхватив из кучи крученую золотую диадему, она взлетела на ступени. Нут схватил ее за руку, и Эйерон долю мгновения еще надеялся, что заступники брата заставят женщину умолкнуть. Но она вырвалась и сказала Рыжему Ральфу нечто такое, от чего он шарахнулся в сторону. Вече затихло. Всем было любопытно послушать, что скажет дочь Бейлона Грейджоя.

— Спасибо, что принес на мое вече такие богатые дары, дядя, — обратилась она к Виктариону, — но напрасно ты оделся в доспехи. Обещаю, что не трону тебя. — Аша повернулась лицом к капитанам. — Нет никого храбрей моего дяди, нет никого сильнее и злее в бою. И до десяти он считает не хуже любого, я видела… правда, чтобы добраться до двадцати, ему приходится снимать сапоги. — В толпе засмеялись. — Однако он пережил всех своих жен и не нажил ни одного сына. Вороний Глаз старше его и имеет больше прав…

— Верно! — заорал снизу Рыжий Гребец.

— Верно-то верно, но у меня прав еще больше. — Аша нахлобучила золотую диадему на свои темные волосы. — Брат короля не может опережать королевского сына.

— Сыновья Бейлона все мертвы, — крикнул Ральф Хромой. — Здесь я вижу только его дочку!

— Дочку? — Аша сунула руку за пазуху. — Ого! Что это тут? Показать вам? Некоторые не видали такого с тех пор, как их отняли от груди. — Смех раздался снова. — Беда, когда у короля титьки растут — так ведь в песне поется? Ты верно заметил, Ральф, я женщина… не старуха, правда, а куда моложе тебя. Ты ведь у нас не только на ногу хромаешь? — Аша выхватила кинжал, спрятанный у нее на груди, и подняла его высоко. — Я еще и мать, а это мое малое дитятко. Ко мне, заступники! — Вызванные стали чуть ниже нее: Кварл-Девица, Тристифер Ботли и рыцарь Харрас Харло с мечом Приход Ночи, не менее прославленным, чем Багровый Дождь Дунстана Драмма. — Мой дядя сказал, что вы все его знаете. Вы знаете и меня…

— Не худо бы узнать тебя ближе! — крикнул кто-то.

— Ступай домой и узнай поближе свою жену, — крикнула в ответ Аша. — Дядя сказал, что даст вам больше, чем дал мой отец. Что же это такое? Золото и слава, скажете вы. И воля, которая слаще всего. Да, отец дал нам все это… и вдов у нас приумножил, как подтвердит вам лорд Блэкрид. Сколько ваших домов пожгли, когда сюда пришел Роберт? Сколько дочерей обесчестили? Сожженные селения и разрушенные замки, вот что дал вам отец. С ним вы изведали вкус поражения, с дядей нахлебаетесь досыта. Я обещаю совсем другое.

— А ты что нам дашь? — спросил Лукас Кодд. — Вязать нас усадишь?

— Да, Лукас. Мы свяжем себе королевство. — Она перебросила кинжал из руки в руку. — Пусть нам послужит примером урок Молодого Волка, который выигрывал каждое свое сражение… а в итоге проиграл все.

— Волк не кракен, — возразил Виктарион. — То, что кракен схватил, он уже не выпустит, будь то ладья или левиафан.

— Что же такое схватили мы, дядя? Север? Иначе говоря, множество лиг земли далеко от моря. Мы взяли Ров Кейлин, Темнолесье, Торрхенов Удел, даже Винтерфелл — а что получили взамен? — По знаку Аши люди с «Черного ветра» вынесли вперед дубовые сундуки. — Вот богатства Каменного Берега. — Из первого сундука на ступени посыпалась галька — черные, серые, белы голыши, гладко обкатанные морем. — Вот сокровища Темнолесья. — Во втором сундуке лежала груда сосновых шишек. — Вот, наконец, золото Винтерфелла. — В кучу гальки и шишек покатились круглые желтые репки величиной с человечью голову. Аша подцепила одну на кинжал. — За это, Хармунд Шарп, погиб в Винтерфелле твой сын Харраг. — Она метнула репу тому, кого назвала. — У тебя ведь есть еще сыновья? Если хочешь променять их на репу, кричи в короли моего дядю.

— А если я закричу тебя, что будет? — спросил Хармунд.

— Будет мир. Будут земли. Будет победа. Я дам вам мыс Морского Дракона и Каменный Берег. Там плодородная земля, строевой лес, а уж камней столько, что все младшие сыновья смогут построить себе по чертогу. Мы получим и северян… в союзники, чтобы выступить вместе против Железного Трона. Выбор прост. Я — это победоносный мир, дядя — это война и неминуемое поражение. — Аша спрятала свой кинжал. — Выбирайте, Железные Люди.

— ПОБЕДА! — закричал Родрик-Чтец, сложив ладони у рта. — Победа и Аша!

— АША! — подхватил лорд Бейелор Блэкрид. — АШУ В КОРОЛЕВЫ!

— АША! АША! АША! — грянула команда «Черного ветра». Они топали ногами и вскидывали вверх кулаки. Эйерон не верил своим ушам. Она хочет оставить незавершенным отцовский труд! Однако Тристифер Ботли кричит ее имя, и многие Харло тоже, и Гудбразеры, и краснолицый лорд Мерлин. Никогда бы он не подумал, что столько народу отдаст свои голоса… за женщину!

Другие, однако, помалкивали или шептались с соседями.

— Не надо нам трусливого мира! — взревел Ральф Хромой, а Ральф Стонхауз, размахивая знаменем, завел сызнова: — Виктарион! Виктарион! ВИКТАРИОН! — В толпе начинали толкать друг друга. Кто-то запустил в Ашу сосновой шишкой. Она увернулась, и корона, которую она сама на себя надела, свалилась у нее с головы. Жрецу казалось, что он оказался на вершине огромного потревоженного муравейника. Крики «Аша» и «Виктарион» сталкивались в воздухе — точно шторм бушевал над холмом. Штормовой Бог посетил нас, чтобы посеять раздор и ярость, думал Эйерон.

Но весь этот гвалт рассек, как удар меча, голос рога.

Раскаленный зловещий вопль, повисший в сыром морском воздухе, пронизывал тело до самых костей.

ААААААААААААРРРРРРРРРРЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ! В рог дул человек Эурона, бритоголовый и страшный. На руках у него сверкали золотые и опаловые браслеты, широкую грудь украшала татуировка в виде хищной птицы с окровавленными когтями.

Витой черный рог, который он держал обеими руками, был длинней человеческого роста. Его скрепляли кольца из красного золота и темной стали. Когда рог звучал, казалось, что вырезанные на них иероглифы древней Валирии загораются красным огнем.

ААААААААААААРРРРРРРРРРЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕ!

Ужасный звук, исполненный боли и ярости, терзал слух. Эйерон, зажав уши, стал молить Утонувшего Бога послать могучий вал и захлестнуть рог, но тот продолжал завывать. Это зов самой преисподней, хотел крикнуть жрец, но его все равно бы никто не услышал. Надутые щеки разрисованного трубача обещали вот-вот лопнуть, птица на его груди словно порывалась взлететь. Древние знаки раскалились уже добела. Рог ревел, и эхо, рожденное им в холмах, отражалось от гор Большого Вика по ту сторону залива, заполняя собой весь мир.

Всем уже мерещилось, что этот рев будет длиться вечно, но тут он умолк.

Трубач, выдохшись наконец, пошатнулся и чуть не упал. Орквуд с Оркмонта подхватил его под руку, Лукас-Левша Кодд принял у него рог. Жерло рога дымилась, а на губах трубача жрец разглядел кровавые пузыри. Птица у него на груди тоже сочилась кровью.

Эурон Грейджой взошел на холм медленно, и глаза всего веча неотрывно следили за ним. Чайка над головой кричала не переставая. Безбожник не может сидеть на Морском Троне, твердил про себя Эйерон. Однако он не мог помешать брату высказаться, и его губы шевелились в безмолвной молитве.

Заступники Аши и Виктариона расступились. Жрец сделал шаг назад, опершись рукой на холодное ребро Нагги. Эурон, став на пороге чертогов Серого Короля, обратил свой улыбчивый глаз к капитанам и королям, но жрецу виделся и другой его глаз, тот, который Эурон прятал.

— Железные Люди, — сказал Вороний Глаз, — вы слышали, как трубит мой рог. Теперь выслушайте меня. Я брат Бейлона, старший из живых сыновей Квеллона. В моих жилах течет кровь лорда Викона и Старого Кракена, странствовать же мне довелось дальше, чем им обоим. Лишь один из ныне живущих кракенов никогда не испытал поражения. Лишь один никогда не сгибал колена. Лишь один дошел до Асшая через Край Теней, где видел чудеса и ужасы, не поддающиеся воображению…

— Если тебе так понравилось там, отправляйся обратно, — крикнул розовощекий Кварл-Девица, один из заступников Аши.

Вороний Глаз не снизошел до ответа.

— Мой младший брат хочет завершить войну Бейлона и взять Север. Моя дорогая племянница сулит нам мир и сосновые шишки. — Темные до синевы губы искривились в улыбке. — Аша предпочитает победу поражению, Виктарион мечтает о королевстве вместо жалких клочков земли. Со мной вы получите и то, и другое.

Вы прозвали меня Вороньим Глазом, а у кого же глаз острее, чем у вороны? После каждой битвы вороны слетаются сотнями и тысячами на трупы убитых. Смерть они видят издалека. Я вижу и говорю вам, что Вестерос скоро погибнет, и те, кто пойдет за мной, будут пировать до конца своих дней.

Мы, Железные Люди, некогда были завоевателями. Молва о нас гремела повсюду, где слышался шум прибоя. Брат предлагает вам довольствоваться холодными и мрачными землями, племянница обещает и того меньше… я же дам вам Ланниспорт, Хайгарден, Бор, Старомест. Дам Простор и речные земли, Королевский и Дождливый леса, Дорн и Марки, Лунные горы и Долину Аррен, Тарт и Ступени. Вестерос будет наш целиком! — Он бросил взгляд на жреца. — К вящей славе Утонувшего Бога, само собой.

Даже Эйерона захватила на миг эта смелая речь. Когда жрец впервые увидел красную комету на небе, им завладела та же мечта. Мы пройдем по зеленым землям огнем и мечом, неся гибель семерым богам и белым деревьям…

— Вороний Глаз, — подала голос Аша, — ты оставил свой рассудок в Асшае? Если мы не способны удержать Север — а мы не способны, — как мы можем завоевать все Семь Королевств?

— Такое уже бывало. Разве отец не учил тебя истории? Можно подумать, Виктарион, что дочь нашего брата никогда не слыхивала об Эйегоне Завоевателе.

— При чем он тут, Эйегон? — Виктарион скрестил руки на одетой в кольчугу груди.

— С историей я знакома не хуже тебя, Вороний Глаз, — сказала Аша. — Эйегон Таргариен завоевал Вестерос с помощью драконов.

— Мы сделаем то же самое, — заявил Эурон. — Этот рог я нашел в дымящихся руинах Валирии, куда никто не смел ступить, кроме меня. Вы слышали его голос и ощутили на себе его мощь. Это драконий рог, а красное золото и валирийская сталь, которыми он окован, исписаны заклинаниями. В такие рога трубили повелители драконов, пока Рок не смел их с лица земли. С этим рогом, Железные Люди, я подчиню драконов себе.

— Лучше бы ты завел рог, чтобы скликать к себе коз, — рассмеялась Аша. — Драконов больше не существует.

— Опять-таки заблуждаешься, девочка. На свете есть три дракона, и я знаю, где их найти. Разве это не стоит короны из плавника?

— ЭУРОН! — крикнул Лукас-Левша Кодд.

— ЭУРОН! ВОРОНИЙ ГЛАЗ! ЭУРОН! — завопил Рыжий Гребец.

Немые и черномазые с «Молчаливого» раскрыли сундуки Эурона и высыпали дары. Жрец услышал голос Гото Харло, набравшего полные руки золота; к нему присоединились Горольд Гудбразер и Эрик-Молотобоец.

— ЭУРОН! ЭУРОН! ЭУРОН! — Крик разрастался, переходя в рев. — ЭУРОН! ВОРОНИЙ ГЛАЗ! ЭУРОН КОРОЛЬ! — Точно сам Штормовой Бог вещал из грозовых туч над холмом Нагги: — ЭУРОН! ЭУРОН! ЭУРОН!

Даже жрец порой сомневается. Даже пророка порой посещает ужас. Эйерон Мокроголовый больше не находил в себе бога. В громе голосов, выкрикивавших имя его брата, ему слышался скрежет заржавленных дверных петель.

Бриенна

К востоку от Девичьего пруда вздымались дикие холмы, и серо-зеленые сосны стояли на них ствол к стволу, как солдаты.

Дик-Пройдоха сказал, что по берегу моря ехать короче и легче всего, поэтому они почти не теряли залив из виду. Прибрежные городки и деревни становились все меньше и попадались все реже. Отыскав ближе к ночи гостиницу, Бриенна брала себе и Подрику отдельную комнату, а Дика отсылала спать вместе с прочими постояльцами.

— В одной постели спать дешевле, миледи, — в очередной раз завел Дик. — Можете положить между нами свой меч. Старый Дик безобидный парень, галантный как рыцарь и кристально честный.

— Что-то мутноват твой кристалл, — заметила на это Бриенна.

— Если опасаетесь спать со мной рядом, я и на полу могу прикорнуть.

— Не на моем.

— Можно подумать, вы ни на грош мне не доверяете, — обиделся Дик.

— Доверие, как и золото, надо еще заслужить.

— Как знаете, но на севере, где и дороги-то нет, вам поневоле придется довериться Дику. Я мог бы пригрозить вам мечом и потребовать свое золото — кто бы мне помешал?

— У тебя нет меча. А у меня есть.

Она закрыла дверь у него перед носом и прислушивалась, пока не убедилась, что он ушел. Дик Крэб при всей своей пройдошистости не Джейме Ланнистер, не Бешеная Мышь и даже не Хамфри Вагстафф. Он тощ от постоянного недоедания, из доспехов у него только помятый полушлем с пятнами ржавчины, а вместо меча старый щербатый кинжал. Когда она бодрствует, ей нечего его опасаться.

— Подрик, — сказала она, — гостиницы скоро кончатся, и придется нам ночевать под открытым небом. Нашему проводнику я не доверяю. Будешь меня охранять, пока я сплю?

— Ночью, миледи? Сир. — Подрик задумался. — У меня меч есть. Пусть только Крэб вас тронет, я его враз убью.

— Нет. Не вздумай с ним драться. Я прошу только посторожить меня и разбудить, если он начнет вести себя подозрительно. Я сразу проснусь, вот увидишь.

Крэб показал себя в истинном свете на следующий же день, когда они остановились напоить лошадей. Отойдя в кусты и присев, Бриенна услышала голос Подрика:

— Ты что это? А ну перестань.

Управившись со своим делом, она натянула бриджи, вышла на дорогу и увидела Дика, отряхивавшего муку с рук.

— В моих сумках драконов ты не найдешь, — сказала она ему. — Я ношу золото при себе. — Часть хранилась в кошельке у нее на поясе, остальные в пришитых внутри карманах. Толстый кошель в седельной сумке был набит медяками разного вида… и мукой, чтобы казаться еще толще. Мукой Бриенна запаслась у повара «Семи мечей», когда уезжала из Синего Дола.

— Дик ничего дурного не замышлял, миледи. — Он растопырил измазанные в муке пальцы, показывая, что безоружен. — Хотел только посмотреть, правда ли у вас есть драконы. На свете столько мошенников, все так и норовят надуть честного человека. Это я не про вас, вы не думайте.

Бриенна надеялась, что проводником он окажется более умелым, чем вором.

— Ладно, поехали дальше.

В дороге Дик часто пел, но ни одной песни не доводил до конца, выдергивая кусок отсюда, кусок оттуда. Бриенна подозревала, что он хочет ее очаровать и усыпить ее бдительность. Порой он уговаривал их с Подриком спеть вместе с ним, но мальчуган стеснялся, а Бриенна не поддавалась на уговоры. «Ты разве не пела для своего отца? — спросила ее как-то леди Кейтилин в Риверране. — А для Ренли?» Нет, Бриенна не пела, хотя ей хотелось… очень хотелось… Если Дик не пел, он болтал, рассказывая разные истории о Раздвоенном Когте. Там в каждой долине свой лорд, говорил, и объединяет их только одно — недоверие к чужакам. Кровь Первых Людей там очень густа.

— Андалы хотели взять Раздвоенный Коготь, но мы их топили в болотах и пускали им кровь в долинах. Но то, что их сыновья не могли сделать мечами, их красивые дочки сделали поцелуями. Девушек выдавали замуж в непокоренные дома, вот так-то.

Взять Раздвоенный Коготь под свою руку пытались и Дарклины, синедольские короли, и Моутоны из Девичьего Пруда, и надменные Селтигары с Крабового острова. Но жители полуострова знали свои леса и болота куда лучше всех пришлецов, а если их очень уж прижимали, скрывались в пещерах, сотами пронизывавшие тамошние холмы. Когда завоеватели долго не приходили, они сражались друг с другом. Кровная вражда между семьями была глубока и темна, словно их болота. Порой какой-нибудь героический муж устанавливал на мысу мир, но это длилось, лишь пока жил сам миротворец. В истории остались лорд Люсифер Харди, братья Брюн, Старый Костолом, но Крэбы превосходили всех. Дик отказывался верить, что Бриенна никогда не слыхала о сире Кларенсе Крэбе и его подвигах.

— Зачем же мне лгать? — возражала она. — В каждом месте есть свои собственные герои. Там, откуда я родом, поют о сире Галладоне из Морна, рыцаре без упрека.

— Какой еще Галладон? Впервые слышу. Чем он таким прославился-то?

— За его доблесть и благородство сама небесная Дева прониклась любовью к нему и подарила рыцарю волшебный меч. Клинок назывался Правосудная Дева. Ни один другой меч не мог против нее устоять, ни один щит не выдерживал ее поцелуя. Сир Галладон носил Правосудную Деву с гордостью, но обнажил ее только трижды. Он не желал сражаться ею против смертных, ибо ее мощь всякий бой сделала бы нечестным.

Дика это очень развеселило.

— Рыцарь без упрека? Дурак он без упрека, вот что. Какой прок от волшебного меча, если ты им не пользуешься?

— Владеть им — большая честь.

Дик загоготал еще пуще.

— Сир Кларенс Крэб вашего рыцаря на подтирку пустил бы, миледи. Если б они встретились, в Тараторках прибавилась бы еще одна говорящая голова. «Зря я не воспользовался своим волшебным мечом, — жаловалась бы она другим головам. — Ох, зря».

— Возможно, — не сдержала улыбки Бриенна, — только сир Галладон был совсем не дурак. Против врага восьми футов ростом, восседающего на зубре, он вполне мог обнажить Правосудную Деву. Рассказывают, что однажды он убил ею дракона.

Дика это не поразило.

— Костолом тоже дрался с драконом. И без волшебного меча обошелся. Просто завязал драконью шею узлом, и тот всякий раз, выдыхая огонь, поджаривал самому себе зад.

— А что делал твой Костолом, когда пришел Эйегон?

— Что-что. К тому времени он уже умер, вам ли не знать. Эйегон послал на Раздвоенный Коготь Висенью, свою сестру. Наши лорды уже прослышали о конце Харрена и, не будь дураки, сложили перед нею мечи. Королева сказала, что отныне они — ее люди и не должны подчиняться ни Девичьему Пруду, ни Синему Долу, ни Крабовому острову. Это не мешает проклятущим Селтигарам посылать на восточный берег своих прислужников, чтобы собирать подати. Если послать побольше, кто-нибудь и назад может вернуться… потому как мы кланяемся только своим лордам и королю. Настоящему королю, не Роберту и его семейке, — плюнул Дик. — Крэбы, Брюны и Боггсы стояли на Трезубце вместе с принцем Рейегаром. И в Королевской Гвардии наши тоже служили: Харди, Кейв, Пайн и целых три Крэба. Клемент, Руперт и Кларенс Короткий. Кларенс имел шесть футов росту, но был коротышкой по сравнению с тем сиром Кларенсом. Мы все на Раздвоенном Когте верны драконам.

Чем дальше на северо-восток, тем безлюднее становилась округа. Гостиницы кончились, прибрежная дорога едва проглядывала в сорной траве. Ночь они провели в рыбачьей деревне — Бриенне за несколько медяков позволили лечь в амбаре. Они с Подриком забрались наверх, на сеновал, и втащили за собой лестницу.

— А я вот возьму и уведу ваших лошадей, — грозил снизу Крэб. — Вы бы их тоже с собой прихватили, миледи. — Не дождавшись ответа, он продолжал: — Ночью дождь зарядит надолго. Вы, значит, с Подом в тепле, а старый Дик в одиночку околевать должен. — Он сгреб сено, устраивая себе постель. — В жизни не встречал такой недоверчивой женщины.

Бриенна свернулась под плащом, Подрик сопел рядом. Я не всегда была такой, могла бы ответить она. В детстве я верила, что все мужчины благородны, как мой отец. Верила даже тем, кто превозносил мою красоту, ум и грацию. Глаза мне открыла септа Роэлла. «Они говорят так, чтобы добиться милостей от вашего лорда-отца. Ищите правду в зеркале, а не на мужских устах». Бриенна плакала, получив этот жестокий урок, но он сослужил ей хорошую службу в Хайгардене, когда сир Хиль и его друзья задумали поиграть с ней. Девица в этом мире не должна быть доверчивой, если хочет сохранить свою девственность, думала она, слушая, как стучит дождь по крыше.

В общей схватке у Горького Моста она выискивала своих обидчиков и побивала их одного за другим — Фарроу, Амброза, Биши, Марка Маллендора, Раймонда Нейланда, Уилла-Журавля. Гарри Сойера она сшибла конем, Робину Поттеру разбила шлем, украсив рыцаря большущим шрамом. Когда все они пали, Матерь послала ей Коннингтона. На сей раз сир Роннет держал в руке меч, а не розу, и каждый наносимый ему удар был для нее слаще поцелуя.

Последним в тот день ей под горячую руку угодил Лорас Тирелл. Рыцарь Цветов за ней не ухаживал — можно сказать, вовсе на нее не смотрел, — но он носил на щите три золотые розы, а Бриенна ненавидела эти цветы. Один их вид наполнил ее бешеной силой. Когда она наконец уснула под шум дождя, ей приснился тот бой и сир Джейме, накидывающий ей на плечи радужный плащ.

Дождь шел и утром. Во время завтрака Дик-Пройдоха предложил переждать его.

— Сколько прикажешь ждать? Еще день? Неделю? А может, до следующего лета? Нет. У нас есть плащи, а путь впереди еще долгий.

Дождь не прекращался весь день, и узкую тропу, по которой они ехали, совсем развезло. Деревья стояли голые, бурая опавшая листва под ними промокла насквозь. Плащ Дика, несмотря на беличью подкладку, тоже промок, и проводника била дрожь. Бриенне стало жаль его. Ему часто приходилось голодать, это ясно. Существует ли на самом деле эта бухта контрабандистов или разрушенный замок под названием Тараторки? Голодный способен на отчаянные поступки. Быть может, он придумал все это, чтобы заманить ее в безлюдное место.

Весь мир свелся к ровному шуму дождя. Дик горбился, как будто это помогало ему остаться сухим. Когда стало темнеть, деревни поблизости не оказалось и леса, в котором они могли бы укрыться, тоже. Пришлось устраивать лагерь в скалах, ярдах в пятидесяти от черты прилива. Камни по крайней мере защищали от ветра.

— Надо бы покараулить ночью, миледи, — сказал Дик, пока она пыталась разжечь сырые дрова. — Вдруг тут хлюпари водятся.

— Хлюпари?

— Нечисть такая, — со смаком поведал Дик. — Издали их можно принять за людей, но головы у них очень большие, и где у человека волосы, у них чешуя. Сами они белые, как рыбье брюхо, всегда мокрые и рыбой воняют. Между пальцами у них перепонки, а во рту зеленые зубы, острые, как иголки. Говорят, будто Первые Люди перебили их всех, только вы не верьте. Ночью они тихонько приходят на своих перепончатых лапах, хлюп-хлюп, и крадут непослушных детей. Девочек оставляют себе в жены, а мальчишек едят. И тебя съедят, парень, — ухмыльнулся он, глядя на Подрика, — прямо сырым.

Подрик взялся за меч.

— Пусть только сунутся.

— Думаешь, их так просто убить, хлюпарей? А вы что скажете, миледи, — вы ведь нехорошая девочка?

— Нет. — Хорошая, только глупая. Дрова не желали загораться — Бриенна уже устала возиться с огнивом. Растопка слегка дымилась, но это и все. Отчаявшись, она завернулась в плащ и прислонилась к скале, приготовившись как-нибудь протянуть эту холодную, мокрую ночь. Пока она, мечтая о горячем, жевала вяленую говядину, Дик рассказывал, как сир Кларенс Крэб сражался с королем хлюпарей. Бриенна не могла не признать, что он хороший рассказчик. Марк Маллендор со своей обезьянкой тоже, бывало, ее забавлял.

Из-за ненастья они не видели, как село солнце и вышла луна. Настала черная, беззвездная ночь. Крэб, истощив запас историй, улегся спать, Подрик тоже засопел, а Бриенна все сидела, слушая шум прибоя. Где ты, Санса? Ждешь в Тараторках корабля, который никогда не придет? И кто там с тобой? Заплачено за троих, сказал Крэб. Вы встретились с Бесом или ты нашла свою сестру Арью?

После долгого дня Бриенна устала. Ее клонило в сон, несмотря на дождь и на сидячее положение. Начав уже клевать носом, она вдруг очнулась с колотящимся сердцем и увидела над собой чью-то фигуру. Выпутавшись из плаща, она поднялась. Дик-Пройдоха спал, наполовину зарывшись в мокрый песок. Тьфу ты, пропасть. Приснилось.

Напрасно она, пожалуй, бросила сира Крейтона и сира Иллифера. Они, похоже, честные люди. Вот если бы Джейме поехал с ней… но он королевский рыцарь и должен быть рядом со своим королем. И предметом ее грез был не он, а Ренли. Она поклялась защищать его и не сдержала своей клятвы. Поклялась за него отомстить и опять нарушила клятву, убежав с леди Кейтилин. Клятва, которую она дала самой леди Старк, тоже остается невыполненной. Ветер переменился, и дождь бил Бриенне в лицо.

Назавтра дорога вытянулась в усыпанный галькой желобок, а ближе к полудню оборвалась у выветренного утеса. Наверху, на сером небе, виднелись три кривые башни какого-то замка.

— Это и есть Тараторки? — спросил Подрик.

— По-твоему, это развалины? — проворчал Крэб. — Это Дирден, усадьба старого лорда Брюна. Тут дороге конец. Дальше поедем по сосновому бору.

— Как же мы попадем наверх? — разглядывая скалу, спросила Бриенна.

— Запросто. — Крэб повернул коня. — Не отставайте только от Дика. Кто замешкается, того хлюпари заберут.

Поднимались они по крутой каменной тропе — большей частью естественной, но кое-где для облегчения подъема были вырублены ступени. Их окружал скальный коридор, проеденный морской водой и ветрами. Его стены порой принимали фантастические формы.

— Вон голова людоеда, видите? — показывал Дик, и Бриенна улыбалась, в самом деле различая нечто подобное. — А там каменный дракон. Другое крыло у него отвалилось, когда еще мой отец был мальчонкой. Прямо над ним висюльки, чисто ведьмины сиськи. — Взгляд Дика воровато скользнул по груди Бриенны.

— Сир, — сказал Подрик, — миледи. Там всадник.

— Где? — Ни одна из скал на всадника как будто не походила.

— На дороге. Не каменный, настоящий. Едет за нами. Вон там.

Бриенна повернулась в седле. Они поднялись уже высоко, и берег под ними был виден на много лиг. Между утесом и неизвестным всадником оставалось около пары миль.

— Нечего на меня смотреть, — огрызнулся Крэб, поймав ее подозрительный взгляд. — Кто бы он ни был, старый Дик ни при чем. Скорей всего кто-нибудь из людей Брюна с войны возвращается. Или певец какой, они ж известные шатуны. Но не хлюпарь, это точно. — Он сплюнул в сторону. — Эти на лошадях не ездят.

В этом Бриенна по крайней мере была с ним согласна.

Последние несколько сотен футов оказались самыми трудными и опасными. Мелкие камни сыпались из-под копыт лошадей. Выбравшись из расщелины, путники очутились под стенами замка. Там появилось и тут же исчезло чье-то лицо. Бриенне показалось, что это женщина, и она сказала об этом Дику.

— Брюн слишком стар, чтоб по стенам расхаживать, — согласился он, — а его сыны и внуки все ушли на войну. Кроме баб да сопливых ребят, тут никого не осталось.

Ей хотелось спросить, которому из королей присягнул лорд Брюн, но это больше не имело значения. Быть может, не все из его сыновей вернутся домой. И на гостеприимство здесь рассчитывать нечего. Замок, где живут одни женщины, дети и старики, вряд ли откроет двери вооруженным людям.

— Ты говоришь о лорде Брюне так, будто знаешь его, — заметила она Дику.

— Знавал когда-то.

Она бросила взгляд на его дублет с чьей-то сорванной эмблемой. В том, что Крэб — дезертир, можно не сомневаться. Может быть, всадник, догоняющий их, — его собрат по оружию?

— Поехали, — поторопил Дик. — Неровен час старик всполошится. Из арбалета и баба выстрелить может. — Он показал на известковые лесистые холмы впереди. — Дальше дорог нет, только ручьи да звериные тропы, но миледи может не опасаться. Старый Дик знает эти места.

Этого Бриенна как раз и боялась. В ветре, дующем здесь, наверху, она чуяла что-то неладное.

— А всадник? — Если его конь не умеет скакать по волнам, он тоже скоро сюда поднимется.

— А что всадник? Если это какой-то недоумок из Девичьего Пруда, то он и дороги-то наверх не найдет, а коли здешний, мы успеем скрыться в лесу, и след наш простынет.

Простынет, но на земле-то останется. Бриенна нахмурилась, думая, не лучше ли встретить чужого здесь, с мечом в руке. Но она окажется полной дурой, если это вправду странствующий певец или один из сыновей лорда Брюна. Тут Крэб прав, признала она. Если всадник так и будет за нами следовать, я с ним разделаюсь завтра.

— Будь по-твоему, — сказала она, направив кобылу к лесу.

Замок лорда Брюна остался позади и скоро скрылся из глаз.

Гвардейские сосны и страж-деревья вставали вокруг, вонзая вечнозеленые копья в небо. Землю устилала опавшая хвоя толщиной с крепостную стену, усеянная шишками. Лошади ступали по ней беззвучно. Небольшой дождик то переставал, то снова принимался идти, но под соснами они его вовсе не чувствовали.

По лесу они продвигались гораздо медленнее, чем прежде. Бриенна понимала, как здесь легко заблудиться: все стволы казались ей совершенно одинаковыми. Самый воздух выглядел неподвижным, зеленовато-серым. Сучья задевали ее руки, царапали свежераскрашенный щит. Сверхъестественная тишина с каждым шагом становилась все более угнетающей.

На Дика она тоже действовала. «Жил-был медведь, косолапый и бурый, страшный, большой и с лохматою шкурой», — скрипучим голосом затянул он ближе к вечеру. Сосны впитали его песню, как впитывали ветер и дождь, и Дик вскоре умолк.

— Нехорошо здесь, — сказал Подрик. — Плохое место.

Бриенна, чувствуя то же самое, не сочла нужным признаться в этом.

— В сосновом бору всегда мрачно, но это обыкновенный лес. Бояться здесь нечего.

— А хлюпари как же? И говорящие головы?

— Экий умный парнишка, — засмеялся Дик.

— Нет никаких хлюпарей, — раздраженно сказала Бриенна. — И голов тоже.

Так они и ехали по холмам, то вверх, то вниз. Бриенна молилась, чтобы Дик оказался честным малым и не сбился с пути. Сама она теперь уже не нашла бы и обратной дороги к морю. Небо днем и ночью покрыто низкими тучами, и на солнце со звездами надежда плохая.

В тот день они рано остановились на ночлег, добравшись до затянутого ряской болота. Почва в серо-зеленом свете казалась как будто бы твердой, но лошади тут же увязли в ней по самые бабки. Пришлось поскорее выбираться назад.

— Ничего, — успокаивал Крэб. — Вернемся обратно на холм и спустимся в другом месте.

Назавтра повторилось то же самое. Они ехали через сосны и болота, под темным небом и непрестанным дождем, мимо трясин, пещер и заросших мхом развалин древних острогов. О каждой груде камней у Дика имелась своя история. По его словам выходило, что эти сосны взросли на крови. Терпение Бриенны начинало истощаться.

— Долго ли еще? — спросила она наконец. — Мне сдается, мы уже видели все деревья на Раздвоенном Когте.

— Где там все. Но теперь уж недолго. Видите, лес поредел — Узкое море близко.

Шут, которого он мне обещал, в итоге скорее всего окажется моим собственным отражением в пруду, думала она — но не поворачивать же было назад, проделав такой долгий путь. Путешествие, что там скрывать, утомило ее до крайности. Ляжки от бесконечной езды стали как железо, а спать ей последнее время удавалось не более четырех часов за ночь, пока свою стражу нес Подрик. Если Дик-Пройдоха попытается их убить, полагала она, то сделает это именно здесь, в хорошо знакомых ему местах. Может также быть, что он ведет их в какое-нибудь разбойничье логово, где поджидают добычу его дружки. Или просто водит по кругу, пока тот всадник их не догонит. После замка лорда Брюна они не видели ни единого человека, но это еще не значит, что их никто не преследует.

Может быть, мне самой придется его убить, сказала она себе ночью, обходя лагерь, и ей сделалось дурно от этой мысли. Их старый мастер всегда выпытывал, готова ли она для боя. «В руках у тебя сила, как у мужчины, а сердце девичье. Одно дело сражаться во дворе с тупым мечом, и совсем другое — вогнать человеку в живот фут острой стали и глядеть в его угасающие глаза». Чтобы она очерствела душой, сир Гудвин посылал ее к замковому мяснику резать ягнят и поросят. Поросята визжали, ягнята кричали, как испуганные малые дети. Убивая их, Бриенна ничего не видела из-за слез, а окровавленную одежду приказывала сжечь. Но сир Гудвин все еще сомневался. «Поросенок — одно, человек — другое. Когда я в твои годы служил оруженосцем, был у меня друг. Сильный, быстрый, ловкий, первый во всем. Мы знали, что когда-нибудь из него выйдет прекрасный рыцарь. Тут началась война на Ступенях. Я видел, как мой друг поверг своего противника на колени и выбил топор у него из рук. Тут бы и прикончить врага, но он замешкался на долю мгновения, а в битве доля мгновения стоит жизни. Тот человек выхватил кинжал и отыскал щель в доспехах моего друга. Сила, ловкость, доблесть, с таким трудом приобретенное мастерство… все пошло псу под хвост, потому что у него рука дрогнула убить человека. Помни об этом, девочка».

Бриенна села на камень и принялась точить меч. Я помню, сказала она тени своего наставника. Помню и молюсь, чтобы рука у меня не дрогнула.

Настал день, холодный и все такой же ненастный. Солнце не показывалось, но когда черное вокруг стало серым, Бриенна поняла, что пора седлать лошадей. С Диком во главе они снова въехали в лес. Бриенна следовала за ним по пятам, Подрик замыкал.

Замок явился им неожиданно. Только что их окружали одни только сосны, потом они объехали валун и увидели впереди просеку. В конце ее, на расстоянии мили, раскинулись во всю ширь небо и море… а на краю обрыва стояли развалины замка.

— Вот вам и Тараторки, — сказал Дик. — Прислушайтесь и услышите, как трещат говорящие головы.

— Я слышу, — прошептал Подрик.

Бриенна тоже слышала тихое бормотание, идущее то ли из-под земли, то ли из руин впереди. Они приближались к замку, и этот звук становился все громче. Да это же море, поняла вдруг она. Волны пробили утес и теперь плещутся там внизу, в гротах.

— Никакие это не головы, — сказала она. — Это шепот волн.

— Головы, — упрямился Дик. — Волны не шепчут.

Спорить с ним не имело смысла — головы так головы. Замок был сложен из больших, не скрепленных раствором камней самой разной величины и формы. Их покрывал толстый мох, из фундамента проросли деревья. Во многих старинных замках есть богороща, но этот замок она заняла целиком. С лошадью в поводу Бриенна дошла до разрушенной крепостной стены. Кучи камней обросли ядовитым красным плющом. Привязав лошадь к дереву, она вышла на край утеса. В пятидесяти футах под ней волны лизали остатки башни, а дальше виднелся вход в большую пещеру.

— Раньше тут был маяк, — сказал подошедший Дик. — Он рухнул, когда я был вдвое младше Пода. А в бухту отсюда вели ступени, но и они теперь обвалились. После этого контрабандисты перестали сюда заходить. В грот еще можно пройти на лодках, а дальше-то что? Видите? — Он положил руку ей на спину, указывая куда-то другой.

Бриенна похолодела. Стоит ему толкнуть, и она окажется внизу, на камнях. Отступив от края, она сказала:

— Убери руки.

— Да я только…

— Не хочу ничего знать. Где тут ворота?

— На той стороне. — Крэб замялся. — Ваш дурак, часом, не злопамятный, нет? А то я подумал — вдруг он рассердился из-за карты, которую я ему продал… опять же про контрабандистов я не сказал, что их тут больше не бывает.

— Ты теперь богатый и сможешь вернуть ему то, что содрал с него за свою «помощь». — Бриенна не думала, что Донтос Холлард может представлять хоть какую-то угрозу. — Если он, конечно, все еще здесь.

Они двинулись в обход крепостной стены. Замок когда-то был треугольным, с башней на каждом углу. Деревянные ворота давно прогнили. Когда Бриенна потянула за одну створку, та отломилась и упала на нее. Внутри стоял знакомый зеленый сумрак — лес вторгся за стены замка. Но решетка за воротами уцелела, и ее зубья уходили глубоко в рыхлую землю. Прутья порыжели от ржавчины, однако не уступили, когда Бриенна их потрясла.

— Здесь давным-давно никто не ходил.

— Хотите перелезу? — предложил Подрик. — Вон там, где стена обвалилась.

— Слишком опасно. Камни еле держатся, и на них растет ядовитый плющ. Должна быть калитка.

Калитка нашлась на северной стороне замка, в буйных зарослях ежевики. Кто-то обобрал все ягоды и расчистил тропинку через кусты.

— А вот здесь кто-то недавно прошел, — насторожилась Бриенна.

— Ваш дурак со своими красотками. Что я вам говорил?

Санса? Бриенне слабо верилось в это. Даже такой пьянчуга, как Донтос Холлард, вряд ли притащил бы ее в это богами забытое место. Руины вселяли в Бриенну какое-то смутное беспокойство. Сансы она здесь не найдет, но посмотреть все-таки надо. Тут побывал кто-то, явно желавший скрыться.

— Идем со мной, Крэб, — сказала она, — а ты, Подрик, постереги лошадей.

— Я тоже хочу пойти. Я оруженосец и могу драться.

— Потому-то я и хочу, чтобы ты остался. Вдруг в лесу разбойники есть — нельзя же бросать лошадей без присмотра.

Подрик поддел ногой камешек.

— Ну, как скажете.

Бриенна, пробравшись сквозь ежевику, потянула за ржавое кольцо. Калитка возмущенно завизжала и открылась с большим трудом. От этого визга кожа Бриенны покрылась мурашками. Она достала меч — кольчуга и вареная кожа не казались ей больше надежной защитой.

— Вперед, миледи, — поторопил ее Дик-Пройдоха. — Чего замешкались? Старый Крэб уж тысячу лет как помер.

В самом деле, чего она ждет? Не будь дурой, Бриенна. Там, внутри, колышется море, пробившее толщу скалы. Это в самом деле похоже на шепот — можно представить себе, как головы стоят на полках и болтают друг с другом. «Зря я не воспользовался своим волшебным мечом, — говорит одна. — Ох, зря».

— Подрик, — окликнула Бриенна. — Там у меня в одеяла завернут меч — принеси-ка его сюда.

— Сейчас, сир. Миледи, — сказал мальчик и убежал.

— Меч? — Дик почесал за ухом. — Вы ж его в руке держите — зачем вам еще один?

— Этот для тебя. — И Бриенна подала его Крэбу рукоятью вперед.

— Нет, правда? — Дик нерешительно протянул руку, словно опасаясь укуса. — Недоверчивая леди дает старому Дику меч?

— Ты хоть умеешь им пользоваться?

— Я Крэб. — Он выхватил у нее меч. — Во мне течет кровь старого сира Кларенса. — Он со свистом рассек воздух и ухмыльнулся. — Лорда, как говорится, делает меч.

Вернулся Подрик, неся Верного Клятве бережно, как ребенка. Дик присвистнул при виде роскошных ножен с львиными головами, но замолчал, когда Бриенна обнажила клинок. Даже в воздухе он звучал резче, чем обычный меч.

— За мной, — сказала она Крэбу и боком, пригнув голову, пролезла в калитку.

Перед ней простирался заросший двор. Слева находились ворота и какое-то обвалившееся строение — должно быть, конюшня. В стойлах, пробивая побуревшую соломенную крышу, росли молодые деревья. Справа гнилые деревянные ступени вели не то в темницу, не то в погреба. На месте главного здания валялись камни, зеленые и пурпурные от густого мха. Повсюду стояли шеренгами гвардейские сосны, между которыми, как белица-затворница, затесалось бледное молодое чардрево. За его темно-красными листьями в проломе стены виднелись небо, море… и остатки костра.

Неумолчный шепот наполнял уши. Бриенна, став на колени у кострища, понюхала обгоревшую хворостину, поворошила пепел. Огонь горел здесь не далее как минувшей ночью — быть может, кто-то пытался подать сигнал проходящему кораблю.

— Ээээээй, — закричал Дик, — есть тут кто?

— Тихо, — одернула его Бриенна.

— Может, там кто-то прячется и не решается показаться. — Он подошел к ступеням, ведущим вниз, заглянул в темноту и снова позвал: — Ээээээээй, есть кто внизу?

Одно деревце закачалось, и из кустов выскочил человек, такой грязный, точно все это время сидел прямо в земле. В руке он сжимал сломанный меч, но Бриенну поразило не это, а его лицо с маленькими глазками и плоским широким носом.

Друзья его называли Пиг — или Свин.

После этого все стало происходить очень быстро. Из колодца бесшумно, как змея, скользящая по мокрой листве, вылез второй человек — с коротким, толстым метательным копьем, в полушлеме, обмотанном грязным куском красного шелка. Бриенна и его узнала. Позади нее, из красных листьев на дереве, высунулась еще одна голова.

— А вот вам и ваш дурак, — задрав голову, сказал Крэб.

— Дик, — вскричала она, — ко мне.

Шагвелл, гогоча, свалился с чардрева. Его шутовской наряд от грязи почти утратил свою пестроту, а вместо трещотки он вооружился кистенем — тремя шипастыми шарами, приделанными цепью к деревянной рукоятке. Шагвелл махнул им понизу, и одно из колен Крэба превратилось в фонтан из костей и крови.

— Смехота, — крякнул шут. Меч, который дала Дику Бриенна, улетел куда-то в бурьян. Крэб корчился на земле, крича и держась за покалеченную ногу. — Глядите, это же контрабандист Дик, который нарисовал нам карту. Ты проделал весь этот путь, чтоб вернуть нам золото?

— Ой, не надо, — причитал Дик, — ой, нога…

— Что, больно? Хочешь, вылечу?

— Оставь его, — крикнула Бриенна, а Дик, закрывая окровавленными руками голову, опять завопил: — НЕ НАДО! — Шагвелл, раскрутив свой кистень, обрушил его на лицо Крэба. Раздался отвратительный хруст, и в наступившей тишине Бриенна услышала стук собственного сердца.

— Какой ты плохой, Шагги. — Человек, вылезший из колодца, засмеялся, увидев лицо Бриенны. — Опять ты, женщина? Решила нас выследить? Или соскучилась без друзей?

Шагвелл, перескакивая с ноги на ногу, вращал кистенем.

— Она из-за меня приехала. Она обо мне грезит каждую ночь, когда сует пальцы в щелку. Она хочет меня, ребята! Кобылища стосковалась по своему веселому Шагги! Я ее накачаю дурацким семенем через задницу, и она ожеребится маленьким мной.

— Тогда тебе другая дырка нужна, Шагги, — со своим дорнийским распевом сказал Тимеон.

— А я попробую и ту, и другую. Для верности. — Он приблизился к Бриенне справа, между тем как Пиг обходил ее слева, вынуждая прижаться спиной к утесу. Проезд на троих, вспомнила Бриенна.

— Вас здесь только трое.

— Мы все разбрелись кто куда после Харренхолла, — сказал Тимеон. — Утсивок со своими подался на юг, в Старомест, Рорж решил попытать счастья в Солеварнях, а мы с ребятами двинули в Девичий Пруд, но на корабль так и не попали. — Дорниец взвесил копье на руке. — А Варго сильно расхворался от твоего укуса. Ухо у него почернело и стало гноиться. Рорж и Утсивок хотели сразу уйти, а Хоут им — нет, мол, держите замок. Я, говорит, лорд Харренхоллский, и никто этого у меня не отнимет. Шепеляво, само собой, как всегда. Мы слыхали, что Гора убивал его по частям — нынче руку отрубит, завтра ногу, а обрубки потом забинтует, чтобы козел не загнулся. Член он приберег напоследок, но тут за ним прислали птицу и отозвали его в Королевскую Гавань, поэтому он прикончил Хоута и уехал.

— Я здесь не из-за вас. Я ищу… — Она чуть было не сказала «свою сестру». — Ищу одного дурака.

— Так я и есть дурак, — пропел Шагвелл.

— Ты не тот. Я другого ищу… он путешествует со знатной девицей, дочерью лорда Старка из Винтерфелла.

— Тогда тебе нужен Пес, — рассудил Тимеон, — но его тут тоже нет. Только мы.

— Сандор Клиган? Почему он?

— Так она у него, дочка Старка. Я слыхал, она ехала в Риверран, а он ее украл, пес поганый.

Риверран. Она ехала в Риверран. К своим дядям.

— Откуда ты знаешь?

— Один мужик мне сказал. Из шайки Берика. Лорд-молния ее тоже ищет. Разослал своих людей вверх и вниз по Трезубцу. Мы наткнулись на трех таких после Харренхолла, ну и выпытали из одного правду.

— Он мог и солгать.

— Мог, но не солгал. После мы слышали, что Пес убил трех людей своего брата в харчевне на перекрестке дорог. Там с ним была девчонка. Хозяин поклялся в этом перед тем, как Рорж его порешил. И шлюхи то же самое подтвердили. Ох и уродины же. С тобой не сравнить, конечно, но все же…

Зубы мне заговаривает, поняла Бриенна. Пиг приблизился слева, Шагвелл скакнул к ней справа. Она попятилась, сознавая, что так они скоро сбросят ее с утеса.

— Не подходите!

— Я, пожалуй, в нос тебе вставлю, женщина, — объявил Шагвелл. — Вот смехота-то будет!

— Членик-то у него махонький, — пояснил Тимеон. — Опусти свой меч, и мы обойдемся с тобой по-хорошему. Нам надо золото, чтоб с контрабандистами расплатиться, вот и все.

— А если я дам вам золота, вы нас отпустите?

— Отпустим, если дашь кое-что еще, — улыбнулся Тимеон. — Всем троим. И заплатим, как порядочной шлюхе, по оленю с носа. А нет, так мы все равно возьмем и твое золото, и тебя. Вспомни, что Гора делал с Варго Хоутом, и решай. Ну, что выбираешь?

— Вот это, — сказала Бриенна и метнулась к Пигу.

Он заслонился своим обломком меча, но клинок Бриенны прошел ниже, легко пронзив бедро Пига сквозь плотную кожу и шерсть. Он рухнул навзничь, успев чиркнуть сталью по кольчуге Бриенны. Она, добив его ударом в горло, повернулась к Тимеону как раз в тот миг, когда он метнул копье. Оно пролетело мимо, слегка зацепив ее щеку. Видишь, сир Гудвин, подумала она, чувствуя, как по лицу бежит кровь. Рука у меня не дрогнула.

— Твоя очередь, — сказала она Тимеону, доставшему второе копье, еще короче и толще первого. — Бросай.

— Ага. Чтобы ты увернулась, а потом меня заколола? Давай ты, Шагги.

— Ну да. Видал, что она с Пигом сделала? Ей лунные крови в голову бросились. — Они обступили ее с двух сторон, и как Бриенна ни поворачивалась, один непременно оказывался у нее за спиной.

— Давай, — поторопил Тимеон. — Дохлую ее тоже поиметь можно.

— Ну спасибо тебе. — Засвистел раскручиваемый кистень. Выбери одного, сказала себе Бриенна. Выбери и убей, только быстро. Брошенный непонятно откуда камень угодил Шагвеллу в голову, и Бриенна, не раздумывая, кинулась на Тимеона.

Он был посильнее Пига, но его короткое метательное копье не могло соперничать с валирийской сталью. Никогда еще Бриенна не действовала с таким проворством. Верный Клятве в ее руках казался живым. Дорниец успел ранить ее в плечо, но она тут же отсекла ему ухо и половину щеки, а затем, пробив кольчугу, вогнала добрый фут стали ему в живот.

Он еще пытался бороться, когда она выдернула меч. По желобкам на клинке текла кровь. Тимеон, ощупав свой пояс, вынул кинжал, и она отсекла ему руку, подумав: это тебе за Джейме.

— Смилуйся, Матерь, — выдохнул Тимеон. Кровь хлестала у него изо рта и перерубленного запястья. — Кончай. Отправь меня назад в Дорн, проклятая сука.

Она исполнила его просьбу.

Оглушенный Шагвелл стоял на коленях, нашаривая кистень. Когда он поднялся на ноги, его стукнул по уху еще один камень. Подрик влез на разрушенную стену и стоял среди плюща, держа наготове третий.

— Я ж говорил, что умею драться! — крикнул он.

— Сдаюсь, — пытаясь уползти, завопил дурак. — Не трогайте Шагги. Грех убивать такого забавника.

— Ты ничуть не лучше их всех. Ты грабил, насиловал и убивал.

— Да, врать не стану… зато я смешной. Парни от моих шуток животики надрывают.

— А женщины плачут.

— Тут уж я ни при чем. У вас просто нет чувства юмора.

— Копай могилу. Здесь, под чардревом, — показала мечом Бриенна.

— Чем? Лопаты-то нет.

— У тебя есть руки. — На одну больше, чем вы оставили Джейме.

— Стоит ли трудиться? Оставь их воронам.

— Ворон накормят Тимеон и Пиг, а Дик-Пройдоха ляжет в могилу. Он Крэб. Это его вотчина.

Земля размякла от дождей, однако дурак рыл могилу до самого вечера. Он справился с этим затемно, до крови ободрав себе руки. Бриенна спрятала в ножны Верного Клятве и понесла Дика Крэба к яме. На его лицо страшно было смотреть.

— Прости, что не доверяла тебе. Я разучилась верить кому бы то ни было.

Дурак мог бы еще попытаться, подумала она, опустившись на колени у края могилы, я как раз повернулась к нему спиной.

Она не ошиблась. Его хриплое дыхание раздалось у нее над ухом за миг до того, как Подрик предостерегающе крикнул. Шагвелл занес над ней острый камень, но у нее в рукаве имелся кинжал.

Нож почти всегда оказывается сильнее камня.

Бриенна отбила в сторону его руку и вонзила лезвие ему в живот.

— Смейся теперь, — приказала она, но он застонал. — Смейся. — Она схватила его за горло одной рукой и еще раз пырнула в живот. — Смейся же! — Она повторяла это, пока ее рука до запястья не покраснела от крови и запах дураковой смерти не встал поперек горла, но Шагвелл так и не засмеялся. Услышав собственные всхлипывания, она бросила нож, и ее затрясло.

Подрик помог ей уложить Дика в могилу. Всходила луна. Бриенна бросила в яму двух золотых драконов.

— Зачем это вы, миледи… сир? — спросил Под.

— Я обещала заплатить ему, когда мы найдем дурака.

Позади послышался смех. Она выхватила из ножен Верного Клятве, ожидая увидеть еще кого-то из Скоморохов, но на стене стоял сир Хиль Хант.

— Если в аду есть бордели, он вам скажет спасибо. Если нет, вы попусту переводите золото.

— Я держу свое слово. А вы что здесь делаете?

— Лорд Рендилл велел мне ехать за вами. В том невероятном случае, если бы вы нашли Сансу Старк, я должен был доставить ее в Девичий Пруд, не причинив вам при этом никакого вреда.

— Посмотрела бы я, как бы это у вас получилось, — фыркнула Бриенна.

— Что вы намерены делать теперь, миледи?

— Похоронить его.

— Относительно леди Сансы, хотел я сказать.

Бриенна поразмыслила.

— По словам Тимеона, она направлялась в Риверран, и где-то по дороге ее перехватил Пес. Если я найду его…

— …то он вас убьет.

— Или я его. Поможете мне похоронить бедного Крэба, сир?

— Ни один истинный рыцарь не в силах отказать такой красоте. — Сир Хиль слез со стены, и они втроем закидали землей могилу. Луна поднималась все выше, и головы забытых королей под землей шепотом рассказывали свои секреты.

Принцесса

Под палящим солнцем Дорна богатство измеряется не только золотом, но и водой, поэтому все его колодцы ревностно охраняются. Но колодец в Шандистоне высох лет сто назад, и его хранители переместились в более влажную местность, бросив свое скромное жилище с колоннами и тройной аркой. После них сюда явились пески и вернули себе прежнее достояние.

Арианна Мартелл с Дрю и Сильвой приехала в заброшенную усадьбу на закате, когда весь запад пламенел золотом, пурпуром и киноварью. Казалось, что сами руины тоже горят: поваленные колонны излучали розовый свет, по каменным полам с глубокими трещинами ползли красные тени, золотые и рыжие пески угасали и лиловели вместе с меркнущим небом. Гаррин прибыл на несколько часов раньше, рыцарь по прозванию Темная Звезда находился здесь со вчерашнего дня.

— Красиво тут, — заметил Дрю, помогая Гаррину поить лошадей. Воду они привезли с собой. Дорнские кони быстры, неутомимы и могут долго бежать там, где другие лошади падают, но даже им иногда нужно пить. — Как вы узнали про это место?

— Дядя привозил меня сюда вместе с Тиеной и Сареллой. — Арианна улыбнулась, вспомнив об этом. — Он ловил ядовитых змей и показывал Тиене, как выдаивать из них яд, не опасаясь за свою жизнь. Сарелла переворачивала камни, сметала песок с мозаики и хотела узнать все о людях, которые жили здесь.

— А что делали вы, принцесса? — спросила Крапинка.

Принцесса сидела у колодца и воображала, что ее привез сюда рыцарь-разбойник, чтобы сделать с ней все, что придет ему в голову. Высокий, сильный, черноглазый, с острым гребнем волос на лбу. Что только не сохраняется в памяти…

— Я мечтала, — сказала она, — а когда солнце закатилось, я села у ног дяди и стала просить его рассказать сказку.

— Принц Оберин знал множество сказок. — Гаррин, ее молочный брат, тоже был тогда с ними — они никогда не разлучались с тех пор, как научились ходить. — Помнится, в тот вечер он рассказал нам про принца Гаррина, в честь которого меня и назвали.

— Гаррин Великий, — подсказал Дрю, — герой ройнаров.

— Да. Он наводил ужас на всю Валирию.

— Они поужасались, а потом убили его, — сказал сир Герольд. — Может, и меня бы назвали Герольдом Великим, если б я положил в смертельной битве двести пятьдесят тысяч своих солдат? Уж лучше останусь Темной Звездой — этим именем я хотя бы обязан себе одному. — Он сел на обод сухого колодца и стал точить меч.

Арианна пристально следила за ним. Он достаточно знатного рода, чтобы сгодиться в консорты. Отец усомнится, в здравом ли я уме, зато дети у нас будут красивы, как повелители драконов. Если и есть в Дорне мужчина красивей его, ей такой неизвестен. У сира Герольда Дейна орлиный нос, высокие скулы, сильный подбородок. Бороду он бреет, но густые волосы падают на плечи, как серебряный горный ледник, разделенный надвое черной как смоль полосой. Рот, однако, у него злой, а язык еще злее. Глаза при свете заходящего солнца кажутся черными, но Арианна видела их вблизи и знает, что они фиолетовые. Темно-лиловые и гневные.

Почувствовав, вероятно, на себе ее взгляд, он поднял глаза от своей работы и улыбнулся. К щекам Арианны прилила кровь. Не надо было его сюда брать. Если он вот так же посмотрит на нее при Арисе, песок обагрится кровью… кто знает чьей? В Королевскую Гвардию по традиции отбираются лучшие рыцари Семи Королевств, но у Темной Звезды своя слава.

Ночи в пустыне холодные. Гаррин набрал дров для костра — сухие белые ветки деревьев, погибших сто лет назад. Дрю, насвистывая, постучал по кремню и развел огонь.

Они сели в кружок, передавая друг другу мех с летним вином. Темная Звезда не участвовал в этом — он пил неподслащенную воду с лимоном. Гаррин, будучи в приподнятом настроении, развлекал их последними новостями из Дощатого города в устье Зеленой Крови, куда речные сироты собираются на торг с кораблями из-за Узкого моря. На востоке, если верить морякам, творятся чудеса и ужасы: восстание рабов в Астапоре, драконы в Кварте, серая чума в Йи Ти. На островах Василиска появился новый пиратский король, совершивший набег на Высокодрев. В Квохоре приверженцы красных жрецов взбунтовались и хотели сжечь Черного Козла. А Золотые Мечи расторгли договор с Миром, когда мирийцы как раз собрались выступить на войну с Лиссом.

— Лиссенийцы перекупили их, — предположила Сильва.

— Мудрые и трусливые лиссенийцы, — добавил Дрю.

Но Арианна-то знала, в чем дело. Если у Квентина будут Золотые Мечи… «Сверху золото, под ним жгучая сталь», — гласит их девиз. Твоя сталь должна жечь очень горячо, братец, если ты вздумаешь тягаться со мной. Арианну в Дорне любят, а Квентина знают плохо. Один отряд наемников этого не изменит.

— Пойду отолью, — сказал, поднявшись, сир Герольд.

— Смотри под ноги, — предостерег его Дрю. — С тех пор, как принц Оберин подоил здешних гадюк, прошло порядочно времени.

— Я вскормлен змеиным ядом, Дальт. Гадюка, которая укусит меня, пожалеет об этом. — И он ушел в проем разрушенной арки.

— Вы уж простите, принцесса, — тихо промолвил Гаррин, — но этот человек мне не нравится.

— Жалко, — заметил Дрю, — он-то, сдается мне, от тебя без ума.

— Он нам нужен, — напомнила всем Арианна. — Без его замка нам просто не обойтись, и его меч, возможно, тоже понадобится.

— Горный Приют — не единственный замок в Дорне, — вставила Крапинка, — и есть много других рыцарей, которые любят вас. Дрю, скажем.

— Верно, — подтвердил тот. — У меня отменный конь, славный меч, и доблестью я уступаю… ну, разве что некоторым.

— Какой-нибудь паре сотен, сир, — подсказал Гаррин.

Арианна молчала. Дрю и Крапинка — самые близкие ее друзья после кузины Тиены, а Гаррин поддразнивает ее с тех самых пор, как они вместе сосали грудь его матери, но сейчас она не в том настроении, чтобы шутить. Солнце зашло, и на небо высыпали звезды. Сколько же их… Арианна прислонилась спиной к колонне. Может, и брат ее смотрит на те же звезды, где бы он ни был? Видишь вон ту белую, Квентин? Как ярко она горит. Это звезда Нимерии, а тот млечный шлейф позади нее — это десять тысяч ее кораблей. При жизни она не уступала мужчинам, и меня ждет та же судьба. Ты не отнимешь у меня то, что принадлежит мне по праву рождения.

Квентин был еще мал, когда его отправили в Айронвуд, слишком мал, по мнению матери. В Норвосе не принято отдавать детей на воспитание чужим людям, и леди Мелларио так и не простила принца Дорана за то, что он разлучил ее с сыном.

«Мне это не больше по нраву, чем тебе, — подслушала как-то Арианна слова своего отца, — но на мне кровный долг, и Квентин — единственная монета, которую лорд Ормонд согласен принять».

«Монета? — вскричала мать. — Он твой сын! Что это за отец, который платит долги собственной плотью и кровью?»

«Это принц», — ответил на это Доран Мартелл.

Он до сих пор притворяется, что его сын у лорда Айронвуда, но мать Гаррина видела Квентина в Дощатом городе, переодетого купцом. А спутник его очень похож на Клотуса Айронвуда, беспутного сына лорда Андерса. Их сопровождает мейстер, знающий языки. Мой брат не так умен, как он полагает, думала Арианна. Умный человек отплыл бы из Староместа, даже если бы это значило сделать большой крюк. В Староместе он мог бы остаться неузнанным. А в Дощатом городе у Арианны друзья, и они, естественно, задались вопросом, с чего это принцу и сыну лорда вздумалось отправиться за море под фальшивыми именами. Один из этих друзей, пробравшись ночью в окошко, тихонько отпер железный ларец Квентина и нашел внутри любопытные свитки.

Арианна многое бы отдала, чтобы узнать, сам ли Квентин задумал эту поездку… но на упомянутых свитках стояла печать с солнцем и копьем Дорна. Родственник Гаррина не посмел ее вскрыть и прочесть написанное, однако…

— Принцесса… — Рядом с ней при свете звезд появился сир Герольд.

— С облегчением, — сухо молвила Арианна.

— Благодарствую. Песок тоже остался благодарен, впитав мою влагу. — Он поставил ногу на голову упавшей статуи — она, должно быть, изображала Деву, пока пески не стерли ее лицо. — Но пока я ее изливал, мне пришло в голову, что ваш план может не принести вам желаемого.

— Чего же я, по-вашему, желаю, сир?

— Освобождения песчаных змеек. Мщения за Оберина и Элию. Верно я говорю? И отведать, какова на вкус львиная кровь.

И осуществить мои наследственные права, добавила про себя Арианна. Получить Солнечное Копье и отцовское место. Получить Дорн.

— Я желаю справедливости, — ответила она вслух.

— Называйте как хотите. Короновать маленькую Ланнистер — пустая затея. Она никогда не сядет на Железный Трон. И войны, желательной вам, не будет. Льва не так-то легко раздразнить.

— Лев умер, и кто знает, который из детенышей львице более дорог.

— Тот, который у нее в логове. — Сир Герольд обнажил меч, блеснувший при свете звезд. — Вот что начинает войны. Не золотая корона — стальной клинок.

Я не убиваю детей, мысленно ответила Арианна.

— Спрячьте его. Мирцелла находится под моей защитой. И вы знаете, что сир Арис не позволит даже волосу упасть с ее головы.

— Я знаю одно, миледи: Дейны убивают Окхартов вот уже несколько тысяч лет.

У нее дух захватило от такой наглости.

— Мне кажется, Окхарты за это время убили не меньше Дейнов.

— В каждой семье свои традиции. — Темная Звезда убрал меч в ножны. — Всходит луна, и я вижу, что ваш образец всех совершенств едет сюда.

Он славился остротой своего зрения. Скачущий по пустыне всадник на высоком сером коне действительно оказался сиром Арисом в белом плаще. Принцесса Мирцелла сидела позади него, тоже закутанная в плащ. Низко надвинутый капюшон скрывал ее золотые локоны.

Когда Арис снял ее с коня, Дрю преклонил перед ней колено.

— Ваше величество…

— Моя госпожа… — Сильва опустилась на песок рядом с ним.

— Я ваш, моя королева. — Гаррин упал на оба колена.

Растерянная Мирцелла вцепилась в руку Ариса Окхарта.

— Почему они говорят мне «ваше величество»? Что это за место, сир Арис, и кто эти люди?

Неужели он ничего не сказал ей? Арианна, улыбаясь и шурша шелками, вышла вперед.

— Это мои верные друзья, ваше величество… которые будут также и вашими.

— Принцесса Арианна? — Девочка обхватила ее руками. — Почему они называют меня королевой? Разве с Томменом что-то случилось?

— Боюсь, что у него дурные советчики, и они сговорились отобрать у вас трон.

— Трон? Железный Трон? — Растерянность Мирцеллы усилилась. — Но Томмен не отбирал его. Он…

— …младше вас, не так ли?

— Да, я на год старше его.

— Значит, Железный Трон ваш по праву. Не вините своего брата, ведь он совсем еще мал. Им руководят дурные люди, зато вас окружают друзья. Позвольте я представлю их вам. Вот это сир Эндрю Дальт, ваше величество, наследник Лимонной Рощи.

— Друзья зовут меня Дрю, и я почту за честь, если ваше величество тоже будет называть меня так.

Его открытое лицо и приветливая улыбка не усыпили подозрений Мирцеллы.

— Пока мы еще мало знакомы, я должна говорить вам «сир».

— Как вашему величеству будет угодно.

— А это леди Сильва Сантагар, моя королева, — продолжала Арианна. — Моя милая Крапинка.

— Почему вам дали такое прозвище? — спросила Мирцелла.

— Из-за веснушек, ваше величество, — или потому, что я наследница Крапчатого Леса, как они уверяют.

Следующим Мирцелле представили Гаррина, длинного, расхлябанного, с серьгой-гвоздиком в одном ухе.

— Сиротка Гаррин, который меня смешит. Его мать была моей кормилицей.

— Мне жаль, что она умерла, — сказала девочка.

— Да нет же, ваше величество, она в добром здравии. — Гаррин сверкнул золотым зубом — Арианна заплатила за него, сломав ему настоящий. — Миледи хотела сказать, что я принадлежу к сиротам Зеленой Крови.

О том, кто такие сироты, Мирцелла уже успела узнать во время путешествия вверх по реке. Арианна подвела будущую королеву к последнему из своих приближенных.

— Последний по порядку, но не по значению, ваше величество, — сир Герольд Дейн, рыцарь из Звездопада.

Сир Герольд опустился на одно колено. Темные глаза, в которых отражалась луна, холодно смотрели на маленькую принцессу.

— Был еще Эртур Дейн, — вспомнила Мирцелла. — Он служил в Королевской Гвардии при безумном короле Эйерисе.

— Да, Меч Зари. Его больше нет в живых.

— И теперь имя Меча Зари носите вы?

— Нет. Меня называют Темной Звездой. Я человек ночи, а не зари.

Арианна увела девочку в сторону.

— Вы, должно быть, проголодались. У нас есть финики, сыр, оливки и сладкий лимонад для питья. Наедаться, однако, не стоит — после короткого отдыха мы тронемся дальше. В пустыне лучше всего путешествовать ночью, пока солнце еще не взошло. Так легче для лошадей.

— И для всадников тоже, — добавила Сильва-Крапинка. — Пойдемте греться, ваше величество. Служить вам — честь для меня.

Когда она ушла с принцессой к костру, сир Герольд пожаловался Арианне:

— Нашему дому десять тысяч лет, он известен с самых ранних времен. Почему же из всех Дейнов помнят одного моего кузена?

— Он был славным рыцарем, — заметил сир Арис Окхарт.

— Со славным мечом, — добавил сир Герольд.

— И большим сердцем. — Сир Арис взял Арианну под руку. — Позвольте на два слова, принцесса.

— Пойдемте. — Она ушла с ним в руины, в мощеный внутренний дворик, наполовину занесенный песком. Под плащом на рыцаре был золотой парчовый дублет с тремя зелеными дубовыми листьями его дома. Острие своего легкого шлема он на дорнийский манер повязал желтым шарфом. Если бы не плащ, его могли бы принять за любого здешнего рыцаря. Белый шелк, развеваемый легким ветром, мерцал при луне. Рыцарственно, но глупо — он ведь виден издалека.

— Что этому ребенку известно?

— Не так уж много. Перед отплытием из Королевской Гавани ее дядя сказал ей, что я ее защитник и она должна выполнять мои распоряжения ради своего же блага. Кроме того, она слышала, как на улицах взывают к возмездию, и понимает, что это не игра. Она храбрая девочка и умная не по годам. Сделала все, о чем я ее просил, и ни единого вопроса не задала. — Рыцарь огляделся по сторонам и понизил голос. — Есть, однако, новости, которые вам следует знать. Тайвин Ланнистер умер.

— Как так умер? — воскликнула пораженная Арианна.

— Его убил Бес. И королева снова стала регентом при своем сыне.

— Вот как? — Женщина на Железном Троне… Арианна поразмыслила и решила, что это к лучшему. Чем больше лорды Семи Королевств привыкнут к правлению королевы Серсеи, тем легче им будет склонить колено перед королевой Мирцеллой. Лорд Тайвин был опасным противником, и без него враги Дорна станут намного слабее. Ланнистеры убивают друг друга — как это мило. — А что стало с карликом?

— Он сбежал. Серсея обещала лордство тому, кто доставит ей его голову. — Арис прижал принцессу к колонне, его рука нашла ее грудь. Впившись в нее долгим поцелуем, он стал поднимать ее юбки, но Арианна со смехом вывернулась.

— Я понимаю, как будоражит кровь борьба за престол, но сейчас у нас на это нет времени. Позже. — Она погладила его по щеке. — Были какие-нибудь затруднения?

— Только Тристан. Он хотел сидеть у постели Мирцеллы и играть с ней в кайвассу.

— Он переболел краснухой в четыре года, я же вам говорила. Второй раз ею заразиться нельзя. Надо было сказать, что у нее серая хворь, это бы его отпугнуло.

— Его-то да, но не мейстера.

— Да, Калеотт… Он хотел ее осмотреть?

— Я описал ему красные пятнышки у нее на лице, и он сказал, что это пройдет только само собой. Дал мне бальзам для облегчения зуда.

Дети старше десяти лет от краснухи не умирают, но для взрослых она бывает смертельна, а мейстер Калеотт в детстве ею не болел. Арианна узнала об этом, когда сама в восемь лет подцепила краснуху.

— Хорошо. А служанка? Она достаточно убедительна?

— Если близко не подходить. Бес выбрал ее именно с такой целью среди множества девочек знатного рода. Мирцелла помогла ей завить волосы и сама нарисовала пятна у нее на лице. Они с ней дальние родственницы. В Ланниспорте полным-полно разных Ланни, Ланнетов и Лантелей, и у всех у них волосы желтые. В ночной сорочке Мирцеллы, намазанная бальзамом мейстера и при тусклом свете она даже меня провела бы. Куда трудней оказалось найти замену мне самому. По росту мне ближе всех Дейк, но он слишком толст, поэтому я надел свои доспехи на Ролдера и велел ему опустить забрало. Он на три дюйма ниже, чем я, но авось этого никто не заметит, пока меня рядом нет. Притом он не будет выходить из покоев Мирцеллы.

— Нам нужно всего несколько дней. К тому времени принцесса будет вне досягаемости моего отца.

— Где же это? — Он зарылся лицом в ее шею. — Вам не кажется, что пора открыть мне остальную часть плана?

Смеясь, она оттолкнула его.

— Сейчас нам пора трогаться в путь.

Луна увенчала голову Лунной Девы, когда кавалькада, покинув руины Шандистона, двинулась на юго-запад. Сир Арис и Арианна ехали во главе, Мирцелла на резвой кобылке — между ними. Гаррин и Сильва следовали позади, два дорнийских рыцаря замыкали колонну. Нас семеро, впервые заметила Арианна, и это показалось ей добрым знаком. Семь всадников на пути к славе. Когда-нибудь певцы обессмертят их всех. Дрю хотел собрать побольше народу, но это привлекло бы к ним нежелательное внимание, и каждый лишний человек увеличивает опасность измены. Так по крайней мере учил Арианну отец. Доран Мартелл, даже будучи моложе и крепче, соблюдал осторожность и был сторонником умолчаний и тайн. Пора ему сложить свое бремя, но она не допустит ни малейшего ущерба для его персоны и его чести. Пусть доживает свой век в Водных Садах, окруженный смеющимися детьми, лимонами и апельсинами. И Квентин, кстати, может составить ему компанию. Когда она коронует Мирцеллу и освободит песчаных змеек, под ее знамена станет весь Дорн. Айронвуды могут сколько угодно говорить в пользу Квентина — в одиночку они не опасны. Если же они переметнутся к Томмену и Ланнистерам, она велит Темной Звезде вывести их под корень.

— Я устала, — пожаловалась Мирцелла после нескольких часов в седле. — Далеко ли еще? И куда мы едем?

— Принцесса Арианна везет ваше величество туда, где вы будете в безопасности, — заверил ее сир Арис.

— Путь еще долгий, — сказала Арианна, — но когда мы доберемся до Зеленой Крови, станет легче. Там нас встретят люди Гаррина, речные сироты. Они водят свои лодки на шестах вверх и вниз по Зеленой Крови и ее притокам, рыбачат, собирают плоды и выполняют много других работ.

— Верно, — весело подтвердил Гаррин. — Мы живем на воде, играем, поем и пляшем. Кроме того, мы хорошие лекари. Моя матушка — лучшая повитуха во всем Вестеросе, а отец умеет сводить бородавки.

— Какие же вы сироты, если у вас есть родители? — спросила Мирцелла.

— Они ройнары, — объяснила Арианна, — и их матерью была река Ройн.

— Я думала, все дорнийцы были когда-то ройнарами, — удивилась девочка.

— Отчасти, ваше величество. Во мне течет кровь Нимерии наряду с кровью Морса Мартелла, дорнийского лорда, за которого она вышла замуж. В день их свадьбы Нимерия сожгла свои корабли, и ее народ понял, что назад возврата не будет. Многие радовались, глядя на этот пожар, ибо их путь к берегам Дорна был долог и страшен. Люди гибли от штормов и болезней, попадали в руки к работорговцам. Были, однако, и такие, что оплакивали горящие корабли. Эта красная сухая земля с ее семиликим богом не пришлась им по сердцу. Поэтому они, следуя старым обычаям, сколотили себе лодки из обгоревших корабельных досок и поселились на реке Зеленая Кровь. Мать, о которой они поют в своих песнях, — не наша небесная Матерь, а Ройн, чьи воды питали их на заре времен.

— Помнится, у ройнаров был еще бог-черепаха, — сказал сир Арис.

— Речной Старец — не главное божество, — ответил Гаррин. — Его тоже родила Мать-Река. Он победил Крабьего Короля и завоевал власть над всем, что обитает под проточными водами.

— Ваше величество тоже из числа победителей, — с наигранной веселостью продолжил разговор Дрю. — Мы наслышаны о ваших жестоких сражениях с принцем Тристаном на поле кайвассы.

— Он всегда располагает свои клетки одинаково. Горы впереди, а слоны на перевалах. Ну я и посылаю своего дракона съесть его слонов.

— А ваша служанка тоже играет в эту игру? — спросил Дрю.

— Розамунда? Нет. Я пыталась ее научить, но она говорит, что правила чересчур сложные.

— Она тоже Ланнистер? — спросила леди Сильва.

— Да, только из Ланниспорта, не из Бобрового Утеса. Волосы у нее такого же цвета, как у меня, но прямые, а не кудрявые. Если по правде, она на меня не очень похожа, но когда она надевает мое платье, малознакомые люди могут принять ее за меня.

— Так вы и раньше это проделывали?

— Да. На «Быстрокрылом», на пути в Браавос. Септа Эглантина выкрасила мои волосы в коричневый цвет, будто бы в шутку, а в самом деле на случай, если мой дядя Станнис захватит корабль.

Видя, что девочка устала, Арианна скомандовала привал. Они опять напоили лошадей. Передохнули немного, поели сыра и фруктов. Мирцелла разделила апельсин с Крапинкой, Гаррин плевался в Дрю оливковыми косточками.

Арианна надеялась достичь реки до восхода солнца, но выехали они много позже, чем было задумано, и утренняя заря застала их в седлах.

— Принцесса, — сказал Темная Звезда, поравнявшись с ней, — если вы не намерены все-таки уморить это дитя, я советовал бы ехать быстрее. Шатров у нас нет, а пески днем губительны.

— Я это знаю не хуже вас, сир, — ответила Арианна, однако приняла его слова к сведению. Лошадям приходилось тяжело, но лучше уж потерять шестерых скакунов, чем одну принцессу.

С запада начал дуть горячий ветер, несущий песок. Арианна закрыла лицо. Бледно-зеленый шелк ее вуали внизу постепенно переходил в желтый. Зеленые жемчужинки, пришитые для утяжеления, постукивали одна о другую.

— Я знаю, почему моя принцесса носит вуаль, — сказал сир Арис, глядя, как Арианна прикрепляет ее к своему медному шлему. — В противном случае ее красота затмила бы само солнце.

— Ваша принцесса носит вуаль, чтобы солнце не слепило глаза и песок не набивался в рот, — принужденно засмеялась она. — Советую и вам поступить так же, сир. — Где он набрался этих тяжеловесных любезностей, ее белый рыцарь? В постели он хорош, но остроумие в число его талантов не входит.

Дорнийцы по ее примеру тоже закрыли лица, а Сильва помогла в этом маленькой принцессе, но сир Арис упорствовал. Вскоре по его лицу заструился пот, а щеки сильно порозовели. Еще немного, и он совсем испечется в своей парче, думала Арианна. Такое случалось уже не раз. Много войск с гордо развернутыми знаменами приходили сюда через Принцев перевал, чтобы бесславно сгинуть в красных дорнийских песках. «Солнце и копье, представленные в гербе дома Мартеллов, суть два рода оружия, излюбленные дорнийцами, — сказал Юный Дракон в своем хвастливом «Завоевании Дорна», — но солнце из них наиболее смертоносно».

Они, к счастью, ехали по самому краю пустыни, не углубляясь в нее. Увидев кружащего в безоблачном небе ястреба, Арианна поняла, что худшее позади. Вскоре им встретилось деревопесколюб — кривое, колючее, но извещающее о том, что вода где-то близко.

— Теперь уже скоро, ваше величество, — заверил Гаррин, увидев вдали, у сухого ручья, целую рощицу песколюбов. Солнце било сверху, как огненный молот, но теперь, в конце пути, это уже никого не пугало. Они остановились, чтобы еще раз напоить лошадей, напились сами, смочили свои покрывала и приготовились к последнему переходу. Еще через пол-лиги появилась тощая трава и оливы. За грядой каменистых холмов трава стала гуще и зеленее. Здесь росли лимонные рощи, орошаемые сетью старых каналов. Гаррин, первым разглядев впереди зеленые воды реки, заорал и помчался к ней.

Арианне, когда она ездила с тремя песчаными змейками навещать мать Тиены, случалось переправляться через Мандер. По сравнению с этим могучим потоком Зеленая Кровь едва ли могла называться рекой, однако она давала жизнь всему Дорну. Имя ей дали за мутно-зеленый цвет, но сейчас эта зелень горела на солнце золотом. Редко глазам Арианны представлялось столь отрадное зрелище. Дальше все просто: они пойдут на шестах вверх до Вервия и поднимутся по притоку, сколько будет возможно. Достаточно времени, чтобы подготовить Мирцеллу ко всему, что им предстоит. За Вервием снова начнутся пески. Чтобы преодолеть их, им понадобится помощь Песчаника и Адова Холма, но Арианна не сомневалась, что получит ее. В доме Уллеров воспитывался Красный Змей до своего посвящения в рыцари, а любовница Змея Эллария Сэнд — внебрачная дочь лорда Кворгила, то есть четверо песчаных змеек приходятся ему внучками. Арианна решила, что коронует Мирцеллу в Адовом Холме и там же поднимет свои знамена.

Лодка, укрытая ветвями плакучей ивы, ждала их в лиге вниз по течению. Эти суденышки, низкие и широкие, Юный Дракон презрительно именовал «хижинами на плотах», но здесь он был явно несправедлив. Все сиротские лодки, кроме совсем уж бедных, ярко раскрашены и покрыты искусной резьбой. Эта, с деревянным рулем в виде русалки и рыбьими головами по бортам, являла взору все оттенки зеленого. На палубе шесты, канаты и сосуды с оливковым маслом, на носу и корме — железные фонари. Но где же команда? — подумала Арианна, не видя ни одного человека.

— Эй вы, лежебоки, рыбьи глаза, просыпайтесь, — закричал Гаррин, спрыгнув с коня. — Принимайте свою королеву! Вылезайте и несите вино. У меня во рту…

Дверь палубной надстройки открылась, и на солнце вышел Арео Хотах со своей секирой.

Гаррин замер на месте, Арианне же показалось, будто секира перерубила ее пополам. Не может быть. Не может быть, чтобы все кончилось этим.

— Ты последний, кого я ожидал здесь увидеть, — сказал Дрю, и принцесса поняла, что пора действовать.

— Прочь! — крикнула она, соскочив наземь. — Арис, защищайте принцессу…

Хотах стукнул древком о палубу, и над резными бортами поднялась дюжина гвардейцев с метательными копьями и арбалетами. Еще несколько появились на крыше каюты.

— Сдавайтесь, моя принцесса, — сказал капитан, — иначе нам придется перебить всех, кроме вас и ребенка, как приказал ваш отец.

Мирцелла, не шевелясь, сидела в седле, Гаррин медленно пятился с поднятыми руками.

— Сдаться будет всего разумнее, — сказал Дрю, отстегнул пояс с мечом и бросил его на землю.

— Нет! — Сир Арис поставил коня между Арианной и солдатами. Клинок в его правой руке сверкнул серебром, левую он успел продеть в лямку щита. — Вы не возьмете ее, покуда я жив.

Дурак ты безмозглый, промелькнуло в голове Арианны.

— Ты что, Окхарт, слеп или глуп? — хохотнул Темная Звезда. — Их слишком много. Убери меч.

— Делайте, как он говорит, сир Арис, — посоветовал Дрю.

Мы попались, сир, хотела сказать Арианна. Ваша смерть ничего не решит. Сдавайтесь, если любите вашу принцессу. Но слова эти так и остались непроизнесенными.

Сир Арис Окхарт, взглянув на нее с тоской и любовью, вонзил золотые шпоры в бока своего коня и пошел в атаку.

Он мчался к лодке, и белый плащ трепетал у него за плечами. Ничего столь рыцарственного и столь сумасбродного Арианне на своем веку видеть не доводилось.

— Неееееет! — закричала она, но дар речи вернулся к ней слишком поздно. Загудел один арбалет, за ним другой. Хотах выкрикнул что-то. Тяжелый дубовый щит на таком расстоянии защищал не лучше пергамента. Первый болт пригвоздил его к плечу рыцаря, второй оцарапал Арису висок. Брошенное кем-то копье угодило коню в бок, но скакун, шатаясь, продолжал бежать вверх по сходням. — Нет, — кричал кто-то, какая-то маленькая дурочка, — нет, не надо, я этого совсем не хотела. — Мирцелла тоже пронзительно кричала от страха.

Меч сира Ариса махнул вправо и влево, сразив двух копейщиков. Конь, став на дыбы, ударил в лицо гвардейца, перезаряжавшего арбалет, но другие продолжали стрелять. Скакун, утыканный болтами, рухнул на палубу. Арис успел свалиться с него и даже удержал меч. Он привстал на колени рядом с поверженным конем… и над ним вырос Арео Хотах.

Белый рыцарь слишком медленно поднял свой меч. Секира Хотаха отделила от плеча его правую руку, взмыла, брызгая кровью, вверх, опустилась снова в страшном двуручном размахе. Голова Ариса Окхарта хлопнулась в тростники, и Зеленая Кровь, тихо плеснув, смыла красную.

Арианна не помнила, как слезла с лошади, быть может — просто упала. Упираясь коленями и руками в песок, она рыдала, тряслась и извергала наружу свой ужин. Нет, стучало у нее в голове. Никто не должен был пострадать, ведь я так хорошо все придумала.

— Держите его, — взревел Арео Хотах. — Не дайте уйти!

Мирцелла тоже лежала на земле, с плачем закрывая лицо руками, и между ее пальцев струилась кровь. Арианна не понимала, в чем дело. Одни солдаты садились на коней, другие сгрудились вокруг заговорщиков, но все это не имело смысла. Она просто спит, и ей снится страшный кровавый сон. Не может такое происходить наяву. Сейчас она проснется и посмеется над своими ночными ужасами.

Когда ей стали связывать руки за спиной, она не сопротивлялась. Один из гвардейцев, одетый в цвета ее отца, рывком поднял принцессу на ноги, другой достал из-за ее голенища метательный нож — подарок кузины Ним.

Арео Хотах, хмурясь, взял его у солдата.

— Принц приказал мне вернуть вас в Солнечное Копье. — Кровь Ариса Окхарта обрызгала его щеки и лоб. — Простите великодушно, маленькая принцесса.

— Как он узнал? — Арианна подняла к нему залитое слезами лицо. — Я была так осторожна. Как он узнал?

— Кто-то проговорился, — пожал плечами Хотах. — Кто-то всегда проговаривается.

Арья

Каждую ночь перед сном она бормотала в подушку свою молитву:

— Сир Григор, Дансен, Рафф-Красавчик, сир Илин, сир Меррин, королева Серсея. — Имена Фреев с переправы она бы тоже добавила в перечень, если б знала их. Но когда-нибудь она узнает и убьет их всех.

Оказалось, однако, что в Черно-Белом Доме замечают все шепоты, даже самые тихие.

— Дитя, — спросил как-то добрый человек, — чьи это имена шепчешь ты по ночам?

— Ничьи.

— Ты лжешь. Все люди лгут, потому что боятся. Одни постоянно, другие — лишь изредка. Некоторые лгут лишь в чем-то одном и повторяют это так часто, что сами начинают верить в свою ложь… хотя маленькая частица их душ знает, что они лгут, и это отражается у них на лице. Скажи мне, чьи это имена.

Арья прикусила губу.

— Не важно чьи.

— Нет важно, — настаивал он. — Скажи.

Скажи, или окажешься на улице, послышалось ей в его голосе.

— Это люди, которых я ненавижу. Я желаю им смерти.

— Мы слышим много таких молитв в этом доме.

— Я знаю. — Благодаря Якену Хгару ее желание сбылось трижды. Стоило только шепнуть…

— Ты потому и пришла к нам? — продолжал добрый человек. — Пришла научиться нашему мастерству, чтобы убить ненавистных тебе людей?

Арья не знала, как на это ответить.

— Может быть.

— Тогда ты пришла не в то место. Не ты решаешь, кому жить, а кому умирать. Это в руках Многоликого. Мы лишь слуги его, поклявшиеся исполнять волю бога.

— Да? — Арья оглядела статуи, у ног которых мерцали свечи. — Который из них он?

— Все из них.

Он так и не назвал ей своего имени, и девочка-призрак тоже — та худышка с большими глазами, напоминавшая ей другую маленькую девочку, Ласку. Она и Арья жили в подвале. Там же помещались трое послушников, двое слуг и повариха Умма. Эта женщина любила поговорить за работой, но Арья не понимала ни слова из ее болтовни. У других имен не было, или они просто не хотели говорить, как их зовут. Один слуга был очень стар и согнут в три погибели, у другого, краснолицего, волосы росли из ушей. Она думала, что они оба немые, пока не услышала, как они молятся. Из послушников самый старший казался ровесником ее отца, двое других были немногим старше Сансы, бывшей когда-то ее сестрой. Все они носили одежду, черную с левой стороны и белую с правой, капюшонов им не полагалось. У доброго человека и девочки-призрака все обстояло наоборот: справа черное, слева белое. Арье дали одежду слуги — рубаху из некрашеной шерсти, мешковатые портки, полотняные подштанники и тряпичные башмаки.

Добрый человек, единственный, кто знал общий язык, каждый день спрашивал ее:

— Кто ты?

— Никто, — отвечала она, бывшая когда-то Арьей из дома Старков, Арьей-Надоедой, Арьей-Лошадкой. И еще Арри, Лаской, Голубенком, Солинкой, чашницей Нэн, серой мышью, овцой, призраком Харренхолла… но все это не взаправду. В глубине души она Арья из Винтерфелла, дочь лорда Эддарда Старка и леди Кейтилин, у которой были когда-то братья Робб, Бран и Рикон, сестра Санса, лютоволчица Нимерия, сводный брат Джон Сноу. Там, в глубине души, она кто-то… но ему не такой ответ нужен.

С другими она по незнанию их языка разговаривать не могла, но вслушивалась в их речь и повторяла запомнившиеся слова. Самый младший послушник, несмотря на свою слепоту, наблюдал за свечами. Он обходил храм в своих мягких туфлях, среди бормотания старух, каждый день ходивших сюда молиться. Зрение не требовалось ему, чтобы узнать, которая из свеч потухла. «Он руководствуется запахом, — объяснил Арье добрый человек, — притом над горящими свечами воздух теплее». Закрой глаза, предложил он ей, и попробуй сама.

Сами служители храма молились рано утром, еще до завтрака, стоя на коленях у тихого черного пруда. Иногда молитву читал добрый человек, иногда девочка-призрак. Арья знала на браавосском всего несколько слов — те, что совпадали по звучанию с валирийскими, — и молилась сама, мысленно: «Сир Григор, Дансен, Рафф-Красавчик, сир Илин, сир Меррин, королева Серсея». Если Многоликий — настоящий бог, он услышит ее и без слов.

Верующие являлись в Черно-Белый Дом почти всегда в одиночку. Они ставили свечи к выбранному ими алтарю, молились у пруда, порой плакали. Некоторые, испив из черной чаши, погружались в сон, но таких было мало. Здесь не устраивалось служб, не звучали песнопения, не возносились хвалы. Храм никогда не бывал полон. Порой кто-то из прихожан просил встречи со жрецом, и добрый человек или девочка уводили его в святилище, но такое опять-таки случалось редко.

Всего вдоль стен, окруженные свечами, стояли тридцать богов. Старухи, как заметила Арья, предпочитали Плачущую, богатеи — Ночного Льва, бедняки — Путника в плаще с капюшоном. Солдаты поклонялись Баккалону, Бледному Отроку, моряки — Луноликой Деве и Сардиньему Королю. У Неведомого был свой алтарь, хотя к нему почти никто не ходил. Как правило, у его ног мигала одна-единственная свеча. Это ничего, сказал добрый человек. У него много ликов и много ушей, чтобы слышать нас.

Пригорок, на котором стоял храм, пронизывали выбитые в камне ходы. Жрецы и послушники спали на первом уровне подземелья, Арья и слуги — на втором. Третий был закрыт для всех, кроме жрецов, — там находилось святилище.

Арья в свободные от работы часы могла ходить где угодно, не покидая, однако, пределов храма и не спускаясь на третий ярус. В одной из кладовых хранилось оружие и доспехи: нарядные шлемы, диковинные старинные панцири, мечи, кинжалы, арбалеты, длинные копья с листовидными наконечниками. В другом склепе меха и богатые цветные шелка лежали бок о бок с дурно пахнущими лохмотьями и потертой дерюгой. Тут должна быть и сокровищница, решила Арья. Ей представлялись золотые блюда, мешки с серебром, голубые, как море, сапфиры, нитки крупного зеленого жемчуга.

Однажды она наткнулась на доброго человека, и он спросил, что она делает здесь. Она сказала, что заблудилась.

— Лжешь, и что еще хуже — лжешь неумело. Кто ты?

— Никто.

— Снова ложь, — вздохнул он.

Виз избил бы ее в кровь, поймав на вранье, но в Черно-Белом Доме все по-другому. Умма на кухне может порой стукнуть ее поварешкой, чтоб не мешалась, но из других ее никто пальцем не тронул. Они поднимают руку, только если надо кого-то убить, полагала Арья.

С поварихой она неплохо ладила. Та совала ей в руку нож, показывала на лук, и Арья его крошила. Умма подталкивала ее к горке теста, и Арья месила его, пока повариха не говорила «стой» (из браавосских слов, выученных Арьей, «стой» было первым). Арья разделывала рыбу и обваливала ее в орехах, которые колола Умма. Добрый человек сказал, что в соленых водах вокруг Браавоса полным-полно всякой рыбы и моллюсков. Медленная бурая река, впадая в лагуну с юга, образует широкую полосу тростников, заводей и отмелей. Там водятся в изобилии мидии, устрицы, черепахи, лягушки, крабы разных пород, угри — красные, черные и полосатые; все это часто появлялось на резном деревянном столе, за которым трапезничали служители Многоликого Бога. Рыбу Умма приправляла морской солью и перечными горошинами, в уху из угрей добавляла чеснок. В редких случаях она даже на шафран расщедривалась. Пирожку бы понравилось здесь, думала Арья.

Ужин был ее любимым временем — ведь последнее время она далеко не всегда ложилась спать на сытый живот. Иногда за едой добрый человек позволял задавать вопросы. Однажды она спросила, почему все прихожане храма такие умиротворенные — у нее дома люди боятся смерти. Она помнила, как рыдал прыщавый оруженосец, когда она пырнула его в живот, как молил о пощаде сир Амори Лорх, когда Хоут бросил его в медвежью яму. Помнила, как кричали люди в деревне на берегу Божьего Ока, когда Щекотун допрашивал их про золото.

— Смерть — не самое худшее, — ответил ей добрый человек. — Это дар, который преподносит нам бог, прекращение нужды и страданий. Когда мы рождаемся на свет, Многоликий каждому из нас посылает темного ангела, который идет за нами по жизни. Когда человек не может более нести груз своих грехов и своих мук, ангел берет его за руку и уводит в край ночи, где светят вечно яркие звезды. Те, кто пьет из черной чаши, ищут своего ангела. Если они боятся, свечи их успокаивают. Чем пахнут для тебя наши свечи, дитя?

Винтерфеллом, могла бы сказать она. Снегом, дымом, сосновой хвоей. Конюшней. Смехом Ходора, битвой Робба и Джона на дворе, песней Сансы про какие-то дурацкие локоны. Криптой, где сидят каменные короли, горячим хлебом, богорощей. И моей волчицей, ее мехом, как будто она по-прежнему рядом со мной.

— Ничем, — сказала Арья, чтобы послушать, что он скажет в ответ.

— Лжешь — но свои секреты ты умеешь хранить, Арья из дома Старков. — Так он называл ее, лишь когда бывал недоволен ею. — Ты ведь знаешь, что вольна отсюда уйти. Ты пока еще не наша. Можешь отправляться домой, когда пожелаешь.

— Вы сказали, что если я уйду, то не смогу больше вернуться.

— Да, это так.

Ей сделалось грустно. Сирио тоже так говорил. Сирио Форель, который научил ее работать Иглой и погиб за нее.

— Я не хочу уходить.

— Тогда оставайся… но помни, что Черно-Белый Дом — не сиротский приют. Здесь все должны нести свою службу. Валар дохаэрис, как говорим мы. Ты должна повиноваться, если желаешь остаться у нас. Повиноваться всегда и во всем. Если ты не способна на это, то уходи.

— Я способна.

— Что ж, увидим.

Кроме помощи Умме, у нее были и другие обязанности. Она подметала в храме полы, прислуживала за едой, разбирала одежду умерших, вытряхивала их кошельки и пересчитывала диковинные монеты. Мертвых они с добрым человеком находили каждое утро, совершая обход. Тихо, как тень, говорила она себе, вспоминая Сирио. У каждой ниши она приоткрывала тяжелую железную дверцу фонаря, который держала в руке, и искала мертвых.

Некоторые из них приходили сюда на час или на день, другие посещали храм целый год. Испив сладкой темной воды из пруда, они укладывались на каменную скамью за статуей того или иного божества, закрывали глаза и больше не просыпались. «Дар Многоликого принимает бесчисленное множество форм, — говорил добрый человек, — но здесь он всегда ласков». Найдя мертвеца, он читал молитву и убеждался, что тот в самом деле мертв. Приведенные Арьей слуги уносили покойника в подземелье, послушники раздевали и обмывали его. Одежда, деньги и ценности складывались в ящик, тело переносилось в святилище, доступное только жрецам; то, что происходило там, Арье не полагалось знать. Однажды за ужином у нее зародилось ужасное подозрение. Она отложила нож и уставилась на кусок белого мяса. «Это свинина, дитя, — сказал добрый человек, видя ее испуг, — всего лишь свинина».

Каменная кровать напоминала ей Харренхолл и ту кровать, на которой она спала, когда драила лестницы под началом у Виза. Тюфяк, набитый тряпками вместо соломы, был еще комковатее харренхоллского, но зато не кололся. Одеял она могла брать сколько захочет — толстых шерстяных одеял, красных, зеленых и клетчатых. В каморке она спала одна. Здесь она держала свои сокровища — серебряную вилку, шляпу и перчатки без пальцев, подаренные ей моряками с «Дочери Титана». Здесь же лежала ее прежняя одежда, сапоги, пояс, кинжал, небольшой запас монет… и, конечно, Игла.

Свободного времени у нее оставалось немного, но Арья упражнялась, когда только могла, сражаясь с собственной тенью, падающей от синей свечи. Однажды это увидела девочка-призрак, проходившая мимо. Она не сказала ни слова, но добрый человек на другой день проводил Арью до самой каморки.

— Тебе надо избавиться от всего этого, — сказал он.

— Это мое, — испугалась Арья.

— Кто же ты?

— Никто.

— Это принадлежит Арье из дома Старков. — Он взял серебряную вилку. — Как и все остальное. Им здесь не место, как и ей. Слишком гордое у нее имя. У нас, смиренных слуг, нет места для гордости.

— Я тоже служу, — пробормотала она. Вилка нравилась ей.

— Ты играешь в служанку, но в глубине души остаешься дочерью лорда. Ты брала себе много других имен, но сбрасывала их, словно платья. Под ними ты всегда была Арьей.

— Я не ношу платьев. В них драться нельзя.

— Зачем тебе драться? Разве ты какой-нибудь убийца, таящийся в темном переулке? Перед тем, как испить из холодной чаши, — вздохнул он, — ты должна вручить Многоликому всю себя. Тело и душу. Если ты не в силах сделать это, тебе придется уйти.

— Но железная монета…

— Ею ты заплатила, чтобы попасть сюда. Теперь ты должна платить снова, и дорогой ценой.

— Золота у меня нет.

— То, что мы предлагаем, не покупается золотом. Цена этого — ты сама. Люди разными путями идут через долину горя и слез, и наш — труднее всего. Для него мало кто создан. Здесь нужна недюжинная сила тела и духа, нужно жесткое и сильное сердце.

На месте сердца у меня дыра, думалось Арье, а идти мне некуда.

— Я сильная. Не слабее вас.

— Ты думаешь, что другого места для тебя нет на свете. — Он точно подслушивал ее мысли. — Ошибаешься. В доме какого-нибудь купца тебе было бы легче служить. А может быть, хочешь стать куртизанкой, чтобы мужчины слагали песни о твоей красоте? Скажи только, и мы отправим тебя к Черной Жемчужине или к Дочери Сумерек. Будешь спать на розовых лепестках, носить шелковые юбки, которые шуршат на ходу, и знатные лорды до сумы дойдут, лишь бы приобрести твою невинность. Хочешь выйти замуж, растить детей? Скажи, и мы найдем тебе мужа. Честного подмастерья, богатого старика, морехода — кого только пожелаешь.

Арья, ничего этого не желавшая, молча потрясла головой.

— Ты мечтаешь о Вестеросе, дитя? Завтра отплывает «Красотка» Луко Престейна. Она идет в Чаячий город, Синий Дол, Королевскую Гавань и Тирош. Хочешь, мы посадим тебя на нее?

— Я только что оттуда. — Иногда Арье казалось, что она бежала из Королевской Гавани тысячу лет назад, иногда — что только вчера, но она знала одно: назад ей возвращаться нельзя. — Я могу уйти, если вы так хотите, но туда я не поеду.

— Мои желания ничего не значат. Быть может, сам Многоликий привел тебя сюда, чтобы сделать своим орудием… но я, глядя на тебя, вижу ребенка, хуже того — девочку. На протяжении веков Многоликому служили многие, но лишь немногие среди них были женщинами. Женщина приносит в мир жизнь, мы даруем смерть. Совмещать то и другое не дано никому.

Опять он меня пугает, подумала Арья. Как тогда с червяком.

— Мне все равно, — сказала она.

— А напрасно. Останешься здесь, и Многоликий заберет у тебя уши, и нос, и язык. Заберет твои грустные серые глаза, видевшие так много. Заберет руки, ноги, сокровенные части тела. Заберет твои мечты и надежды, то, что ты любишь и что ненавидишь. Тот, кто поступает к нему на службу, должен отдать все, что делает его собой. Способна ли ты на это? — Он взял ее за подбородок и заглянул ей в глаза так глубоко, что она содрогнулась. — Не думаю.

Арья отбросила его руку.

— Я смогу, если захочу.

— Так говорит Арья из дома Старков, которая ест могильных червей.

— Я все отдам, если так надо.

— Тогда начни с этого. — И он показал на ее сокровища.

В ту ночь Арья, как всегда, прошептала свою молитву, но уснуть ей не удалось. Она ворочалась на своем тюфяке, кусая губы, и чувствовала внутри дыру вместо сердца.

Поздней ночью она встала, надела то, в чем пришла сюда, застегнула пояс — Игла с одного боку, кинжал с другого. Нахлобучила шляпу, заткнула за пояс перчатки без пальцев, взяла серебряную вилку и крадучись поднялась наверх. Здесь не место для Арьи из дома Старков. Ее место в Винтерфелле, да только его больше нет. Снег и холодные ветры несут смерть одинокому волку, но стая живет. У нее нет больше и стаи. Королева, сир Илин, сир Меррин перебили стаю Арьи, а когда она попыталась завести себе новую, они разбежались — Пирожок, Джендри, Йорен, Ломми Зеленые Руки, даже Харвин, служивший ее отцу. Арья приотворила двери и вышла в ночь.

Она оказалась снаружи впервые с тех пор, как пришла в храм. Небо было пасмурное, туман укрывал землю, как рваное серое одеяло. Справа слышался плеск чьих-то весел. Браавос, город тайн. Она сошла под навес, к пристани, и вокруг ее ног заклубился туман. Он скрывал воду, но Арья слышала, как та плещется о каменные столбы. Вдали горел огонек — костер красных жрецов.

Вилка тяжелая — настоящее серебро. Но она чужая, ведь ее подарили Солинке. Арья бросила ее себе под ноги и услышала тихий всплеск, когда она ушла под воду.

Следом отправилась шляпа, за ней перчатки. Арья высыпала из кошелька на ладонь пять серебряных оленей, девять медных звездочек, еще какие-то гроши и полушки. Все они тоже полетели в воду. Настал черед сапог, которые плеснули громче всего. Исчез в тумане кинжал, взятый у лучника, молившего Пса о последней милости. И пояс, и плащ, и камзол, и бриджи, все до нитки, кроме Иглы.

Арья стояла на конце мола, бледная, дрожащая, вся в мурашках. Ей мерещилось, что Игла шепчет «колоть надо острым концом» и еще «не говори Сансе». Там, на клинке, метка Миккена. Пустяки. Это просто меч. В подземелье их штук сто, не меньше. Игла слишком маленькая для меча — игрушка, и только. Арья сама была совсем маленькая и глупая, когда Джон подарил ей эту безделку.

— Обыкновенный меч, — произнесла она вслух — и поняла, что это неправда.

Игла — это Робб, Бран и Рикон, мать и отец. Даже Санса. Это серые стены Винтерфелла и смех его жителей. Это летний снег, сказки старой Нэн, сердце-дерево с красными листьями и пугающим ликом, запах земли в теплице, северный ветер, сотрясающий ставни ее комнаты. Это улыбка Джона Сноу, который ворошил ей волосы и называл маленькой сестрицей. При мысли о нем глаза Арьи наполнились слезами.

Полливер отнял у нее меч, когда она попала в плен к людям Горы, но в гостинице на перекрестке дорог Игла отыскалась снова. Так распорядились боги. Не Семеро, не Многоликий, а боги ее отца, старые боги Севера. Пусть Многоликий забирает все, но это он не получит.

Арья зашлепала вверх по ступенькам в чем мать родила, крепко держа Иглу. На середине лестницы под ноги ей подвернулся расшатанный камень. Присев, она попыталась расшатать его еще больше, выковыривая ногтями крошки извести. После долгих усилий камень подался, и она обеими руками вытащила его.

— Здесь с тобой ничего не случится, — сказала она Игле. — Никто не будет знать, где ты лежишь, только я.

Арья протолкнула ножны с мечом в дырку и вставила камень на место — теперь он ничем не отличался от всех остальных. Поднимаясь обратно к храму, она считала ступеньки, чтобы знать, где найти свой тайник. Он может еще ей понадобиться.

— Когда-нибудь, — прошептала она.

Она не сказала доброму человеку о том, что сделала, но он все равно узнал. На другой день после ужина он снова пришел в ее келью.

— Присядь, дитя, посиди со мной. Я хочу рассказать тебе одну сказку.

— Какую? — с подозрением спросила она.

— О том, как все у нас начиналось. Если ты станешь одной из нас, тебе нужно знать, кто мы и откуда взялись. Люди шепчутся о Безликих из Браавоса, но мы старше самого города тайн. Мы были и до Титана, и до разоблачения Утеро, и до основания города. В этих северных туманах мы достигли расцвета, но зародились мы в Валирии, среди рабов, что надрывались в глубоких шахтах под Четырнадцатью Огнями, освещавшими некогда ночи Республики. Почти во всех рудниках сыро и холодно, и прорублены они в мертвом холодном камне, но Четырнадцать Огней были живыми горами с огненным сердцем и жилами, по которым струилась лава. В рудниках старой Валирии всегда было жарко — чем глубже, тем жарче, а углублялись они постоянно. Рабы трудились в раскаленной печи. До стен нельзя было дотронуться, воздух, разящий серой, обжигал легкие. Даже самые толстые сандалии не спасали ноги от ожогов. Порой из стены, пробитой в поисках золота, вырывалась струя пара. Кипящая вода или лава. Некоторые забои были такими низкими, что там работали на четвереньках или скрючившись в три погибели. А еще в этой красной тьме водились черви.

— Земляные? — нахмурилась Арья.

— Огненные. Говорили, что они сродни драконам, поскольку тоже выдыхают пламя, — но драконы парили в небе, а черви буравили почву и камень. Если верить старым сказаниям, эти черви жили в Четырнадцати Огнях еще до того, как появились драконы. В раннем возрасте они не больше твоей ручонки, но матерые могут разрастаться до чудовищной величины, и человека они не любят.

— Они убивали рабов, да?

— Там, где в стенах имелись трещины или дыры, часто находили обугленные тела. Тем не менее рудники продолжали углубляться. Рабы гибли десятками, но хозяевам до этого не было дела. Красное золото, желтое золото и серебро ценились больше человеческих жизней, ибо рабы в старой Валирии стоили дешево. Во время войн валирийцы брали тысячи пленных, а в мирные времена те плодили новых рабов. Тех, кто в чем-нибудь провинился, отправляли умирать в красную тьму.

— Почему же они не восставали?

— Рудничные бунты не были редкостью, но они, как правило, заканчивались ничем. Повелители драконов владели магией, и всех, кто восставал против них, ждала гибель. Лишь первому из Безликих удалось чего-то достичь.

— Кто же он был? — выпалила, не подумав, Арья.

— Никто. Одни говорят, что он сам был рабом, другие — что он родился свободным гражданином и принадлежал к знатному роду. Некоторые уверяют даже, будто он служил в руднике надсмотрщиком, и в его сердце проникла жалость к невольникам. Как бы там ни было, он постоянно находился среди рабов и слышал, как они молятся. В шахтах работали люди ста разных народов, произносившие молитвы, обращенные к разным богам, на своих языках, но молились они об одном и том же. О свободе и прекращении страданий. Простая, казалось бы, вещь — но боги оставались глухи к их молитвам, и люди продолжали страдать. Быть может, эти боги мертвы? — спрашивал себя тот человек, и однажды ночью в красной тьме он испытал озарение.

У всех богов есть свои орудия, мужчины и женщины, которые служат им и исполняют их волю здесь, на земле. Рабы вопреки очевидности молятся не ста разным богам, а одному богу, имеющему сто разных ликов… и орудие этого бога — он. В ту же ночь он выбрал самого несчастного из страдальцев, молившегося горячее всех остальных, и освободил его из неволи. Так был вручен первый дар.

— Он убил этого раба?! — отпрянула Арья. Такой поступок представлялся ей крайне неправильным. — Лучше бы он хозяев убил!

— Он одарил и их тоже… но это уже другая история, и вряд ли следует ее кому-то рассказывать. — Добрый человек склонил голову набок. — Кто ты, дитя?

— Никто.

— Ты лжешь.

— Откуда ты знаешь? Это что, волшебство?

— Не нужно быть чародеем, чтобы отличать правду от лжи, для этого достаточно пары глаз. Научиться читать по лицам нетрудно. Смотри на глаза, на губы. На мускулы в уголках рта, — он дотронулся до нее двумя пальцами, — и в месте соединения шеи с плечами. Одни лжецы моргают, другие смотрят на тебя неподвижно, третьи отводят взгляд. Некоторые проводят языком по губам. Многие прикрывают рот перед тем, как солгать, словно желают скрыть свой обман. Бывают и более тонкие признаки, но они есть всегда. Притворная улыбка очень похожа на искреннюю, однако они столь же различны, как сумерки и рассвет. Ты ведь можешь отличить сумерки от рассвета?

Арья кивнула, хотя не была уверена, что она может.

— Значит, ты можешь научиться отличать также правду от лжи… и когда научишься, для тебя в этом мире больше не будет секретов.

— Научи меня. — Она согласна стать никем, если без этого нельзя обойтись. Когда человек никто, у него внутри нет дыр.

— Тебя будет учить она, — сказал добрый человек, и у двери возникла девочка-призрак. — Начиная с браавосского языка. Какой от тебя толк, если ты не говоришь на нем и не понимаешь других? А ты взамен обучишь ее своему языку. Будете учиться друг у друга — согласна?

— Да, — ответила Арья — и с этого мгновения сделалась послушницей Черно-Белого Дома. У нее забрали одежду слуги и дали другую, черно-белую, мягкую, как то старое красное одеяло, которым укрывалась она в Винтерфелле. Под нее она надевала штанишки из тонкого белого полотна и черную, ниже колен, сорочку.

Они с девочкой-призраком показывали друг другу на разные вещи, произносили слова на родном языке и заучивали чужие. От простых слов — чашка, свечка, башмак — они перешли к более сложным, а там и к фразам. Сирио Форель когда-то заставлял Арью стоять на одной ноге, пока та не начинала дрожать. Потом посылал ее на охоту за кошками. Еще позже она плясала водяной танец на ветках деревьев с деревянным мечом в руке. Все это было трудно, но учить новый язык оказалось еще труднее.

Шить и то легче, подумала она как-то, забыв половину слов, которые вроде бы знала, а другие выговорив так дурно, что девочка-призрак посмеялась над ней. Фразы у меня получаются такими же корявыми, как раньше стежки. Не будь эта девчонка такой маленькой и щуплой, Арья расквасила бы ей нос. Вместо этого она прикусила собственную губу, думая: я слишком глупа для науки и слишком глупа, чтобы все это бросить.

Девочка-призрак усваивала общий язык быстрей, чем она — браавосский.

— Кто ты? — спросила она однажды Арью после ужина.

— Никто, — ответила Арья по-браавосски.

— Лжешь. Надо лгать хорошее.

— Не хорошее, а лучше, глупая, — засмеялась Арья.

— Лучше глупая. Я тебе покажу.

На другой день они стали играть, задавая друг дружке вопросы. Иногда они отвечали правду, иногда врали. Задававшая вопрос должна была отличить истину от лжи. Девочка-призрак всегда говорила верно, Арья же только угадывала, и большей частью неправильно.

— Сколько тебе лет? — спросила девочка.

— Десять, — ответила Арья и показала ей десять пальцев. Во всяком случае, она думала, что ей все еще десять, хотя как знать. В Браавосе дни считают не так, как в Вестеросе. По расчетам Арьи, ее десятый день рождения давно миновал.

Девочка кивнула, и Арья, как могла, спросила по-браавосски:

— А тебе сколько?

Девочка тоже показала ей десять пальцев, повторила этот жест еще дважды и добавила шесть. Лицо ее при этом оставалось спокойным, как вода в пруду. Не может это быть правдой, решила Арья, она ведь маленькая, и сказала:

— Ты лжешь. — Но девочка, покачав головой, снова показала на пальцах «тридцать шесть», потом сказала это словами и заставила Арью повторить.

Назавтра Арья рассказала об этом доброму человеку.

— Она не лжет, — усмехнулся он. — Та, кого ты принимаешь за девочку, — это взрослая женщина, всю жизнь посвятившая Многоликому. Она отдала ему то, чем она была, отдала то, чем могла бы стать, отдала все жизни, заключенные в ней.

— И я буду такой же? — призадумалась Арья.

— Не будешь, если сама не захочешь. Ее такой сделал яд.

Яд… Теперь Арья все поняла. Каждый вечер после молитвы девочка выливала в черный пруд какую-то жидкость из каменного флакона.

Девочка-женщина и добрый человек были не единственными служителями Многоликого Бога. Иногда в Черно-Белый Дом приходили другие. Приходил толстяк с пронзительно-черными глазами, крючковатым носом и большим желтозубым ртом. Приходил суровый, который ни разу не улыбнулся, — он был светлоглазый, но с полными темными губами. У красавца при каждом посещении менялся цвет бороды и нос, но он всегда оставался красивым. Эти трое являлись чаще всего, но были и другие: косой, молодой лорд, голодный. Однажды толстяк с косым пришли вместе, и Умма послала Арью прислуживать им.

— Наполнишь кубки — и стой смирно, как статуя, — сказал ей добрый человек. — Поняла?

— Да. — Прежде чем учиться движению, надо научиться быть неподвижной, говорил ей Сирио Форель, и она научилась. Она служила чашницей у Русе Болтона в Харренхолле, а он бы кожу с нее содрал, если б она хоть раз пролила вино.

— Это хорошо. Неплохо бы тебе заодно стать слепой и глухой. Пусть все, что здесь будет сказано, войдет тебе в одно ухо и выйдет в другое. Не слушай.

В ту ночь Арья слышала многое, но разговор шел в основном на браавосском, и она понимала едва ли одно слово из десяти. Неподвижная, словно камень, твердила она себе. Труднее всего было бороться с зевотой. Порой она засыпала стоя, со штофом в руках, и ей снилось, что она волчица и бежит по лунному лесу, слыша позади вой большой стаи.

— Они тоже жрецы, эти люди? — спросила она утром доброго человека. — А лица у них настоящие или нет?

— Как думаешь ты, дитя?

Она полагала, что нет.

— Якен Хгар тоже жрец? Как ты думаешь, он вернется когда-нибудь в Браавос?

— Кто-кто? — с полнейшей невинностью переспросил жрец.

— Якен Хгар. Который дал мне железную монету.

— Я не знаю никого с таким именем.

— Он сменил лицо, и я спросила, как он это делает. А он сказал, что это не труднее, чем сменить имя, только уметь надо.

— В самом деле?

— Ты меня научишь менять лицо?

— Если хочешь. — Он взял ее за подбородок и повернул голову. — Надуй щеки и высунь язык.

Арья так и сделала.

— Ну вот твое лицо и стало другим.

— Я не про это. Якен умел колдовать.

— Волшебство даром не дается, дитя. Нужны годы молитв, самоотречения и науки, чтобы отточить мастерство.

— Годы? — растерялась она.

— Будь это просто, это бы делали все. Прежде чем стать бегуном, надо научиться ходить. Зачем прибегать к чарам там, где сойдет и фокус?

— Так я и фокусы показывать не умею.

— Тогда учись строить рожицы. У тебя на лице, под кожей, есть мускулы — учись ими пользоваться. Все это — щеки, губы и уши — принадлежит тебе. Улыбки и хмурость не должны налетать на тебя, словно шквал. Пусть улыбка, как подобает служанке, приходит к тебе лишь по твоему зову. Учись управлять лицом.

— Покажи как.

— Надуй щеки. — Она надула. — Подними брови. Нет, выше. — Она подняла. — Хорошо. Ты увидишь, что долго такую гримасу удержать не сможешь. Завтра попробуй снова. В подземелье ты найдешь мирийское зеркало. Упражняйся перед ним каждый день по часу. Учись владеть глазами, ноздрями, щеками, ушами, губами. — Он снова взял Арью за подбородок. — Кто ты?

— Никто.

— Лжешь. И лжешь неумело, дитя.

Она отыскала мирийское зеркало. Теперь она садилась перед ним каждое утро и каждый вечер, поставив по бокам две свечи, и строила рожи. Если она научится управлять лицом, то сможет лгать сколько захочет.

Вскоре после этого добрый человек приказал ей обмывать мертвых вместе с другими послушниками. Это было куда легче, чем скрести лестницы в Харренхолле. Тяжело приходилось, только когда покойник попадался большой и толстый, но большинство усопших были тощие — кожа да кости. За работой Арья гадала, что привело их к черному пруду. Ей вспоминался рассказ старой Нэн о том, как в долгую зиму старики, зажившиеся на свете, вдруг объявляли, что идут на охоту. «Тогда их дочери плакали, а сыновья отворачивались к огню, но никто их не останавливал и не спрашивал, на какого это зверя им вздумалось поохотиться, когда на дворе лежат сугробы и воет холодный ветер». Кто знает, что говорят своим сыновьям и дочерям старые браавосийцы, прежде чем отправиться в Черно-Белый Дом.

Одна луна сменялась другой, но Арья не наблюдала этого. Она работала, обмывала покойников, гримасничала перед зеркалом, учила браавосский язык и старалась помнить, что она — никто.

Однажды добрый человек прислал за ней.

— Выговор твой ужасен, но понять тебя с грехом пополам можно. Придется тебе на время покинуть нас. Единственный способ изучить язык как следует — это говорить на нем с утра до вечера. Ты должна уйти.

— Когда? — спросила она. — И куда?

— Прямо сейчас. За этими стенами лежат сто островов Браавоса. Ты ведь знаешь, как сказать «мидии», «устрицы» и так далее?

— Знаю, — сказала Арья и произнесла эти слова как могла лучше.

Ее старательность вызвала у него улыбку.

— Сойдет. У гавани ниже Затопленного Города найдешь торговца рыбой по имени Бруско. Он хороший человек, а спина у него больная. Ему нужна девочка, чтобы возить его тележку и продавать его раковины сходящим на берег морякам. Вот ты этим и займешься, ясно?

— Да.

— А когда Бруско спросит, кто ты?

— Я отвечу «никто».

— Нет. За пределами этого Дома такой ответ не годится.

Она пораздумала.

— Могу назваться Солинкой из Солеварен.

— Солинку знают Тернесио Терис и его люди. Твоя речь тебя выдает, поэтому придется сказать, что ты из Вестероса, но имя лучше выбрать другое.

Арья прикусила губу.

— Может быть, Кошка-Кет?

— Пожалуй… Кошек в Браавосе полно — если прибавится еще одна, никто не заметит. Ты Кет, сиротка из…

— Из Королевской Гавани. — В Белой Гавани она тоже бывала с отцом, но Королевскую знала лучше.

— Отлично. Твой отец ходил на галее, был мастером над гребцами. Когда твоя мать умерла, он стал брать тебя в море. Потом он тоже умер, а капитан, не имея в тебе нужды, высадил тебя в Браавосе. Как назывался корабль?

— «Нимерия», — не задумываясь, выпалила она.

В ту же ночь Арья ушла из Черно-Белого Дома. Плащ, линялый и залатанный, в самый раз для сиротки, скрывал длинный нож на ее правом бедре. Ноги болтались в слишком больших сапогах, камзол так протерся, что ветер его насквозь продувал. Зато перед ней лежал весь Браавос, пахнущий дымом, солью и рыбой, с извивами каналов и улиц. Прохожие посматривали на нее с любопытством, оборвыши-попрошайки кричали непонятное. Вскоре она окончательно заблудилась.

— Сир Григор, — распевала она, идя через каменный мост с четырьмя арками. С него виднелись мачты кораблей в Мусорной Заводи. — Дансен, Рафф-Красавчик, сир Илин, сир Меррин, королева Серсея. — Пошел дождь. Арья подставила ему лицо, такая счастливая, что плясать в пору, и сказала: — Валар моргулис, валар моргулис, валар моргулис.

Алейна

Восходящее солнце, хлынувшее в окна, разбудило Алейну. Гретчель, услышав, что госпожа села и потянулась, тут же подала ей халат. Комнаты за ночь остыли. Когда придет зима, будет еще хуже. Зимой в этом месте холодно, как в гробнице.

— Огонь еле теплится, — подпоясавшись, заметила девушка. — Подбавь дров, пожалуйста.

— Слушаюсь, миледи, — сказала старуха.

Покои Алейны в Девичьей башне много больше и роскошнее спаленки, которую она занимала при леди Лизе. Теперь у нее своя гардеробная, а с балкона из резного белого камня открывается вид на Долину. Пока Гретчель возилась с огнем, Алейна вышла туда. Камень холодил босые ноги, ветер гулял, как всегда у них наверху, но великолепное зрелище заставило ее забыть обо всем. Девичья была самой восточной из семи стройных башен Гнезда, и Алейна видела перед собой всю Долину в утренней дымке, с лесами, полями и реками. Горы на солнце сверкали, как золотые слитки.

Как красиво! Вверху видна снежная вершина Копья Гиганта — по сравнению с ней замок, притулившийся на плече горы, кажется крохотным. Над пропастью, куда летом падают Слезы Алисы, теперь нависли сосульки двадцати футов длиной. Над замерзшим водопадом парит сокол, раскинув синие крылья. Вот бы и мне такие, подумала девушка.

Держась за перила, она посмотрела вниз. В шестистах футах под ними — Небесный Замок. Оттуда широкие, вырубленные в камне ступени ведут через Снежный и Каменный Замки на самое дно Долины. Башни и здания Ворот Луны похожи на детские игрушки. Вокруг его стен стоят лагерем лорды Хартии, и люди снуют между шатрами, как муравьи. Будь они настоящими муравьями, их можно было бы раздавить.

Два дня назад к ним присоединился молодой лорд Хантер со своими людьми. Нестор Ройс закрыл перед ними ворота, но у него в гарнизоне меньше трехсот человек. Между тем каждый из лордов Хартии привел с собой тысячу, а всего этих лордов шестеро. Алейна знала их имена наизусть. Бенедар Бельмор, лорд Громогласия. Саймонд Темплтон, Рыцарь Девяти Звезд. Хортон Редфорт, лорд Редфорта. Анья Уэйнвуд, леди Железной Дубравы. Гилвуд Хантер, называемый всеми «молодым лордом», лорд Длинного Лука. И Джон Ройс, самый могущественный и грозный из них, Бронзовый Джон, лорд Рунстона и кузен Нестора, возглавляющий старшую ветвь дома Ройсов. После гибели Лизы Аррен они собрались в Рунстоне, где поклялись защищать лорда Роберта, защищать Долину и стоять друг за друга. О лорде-протекторе в их хартии нет ни слова, однако там говорится о «недостойном правлении», с которым надо покончить, а также о «мнимых друзьях и дурных советчиках».

Алейна, совсем заледенев на ветру, вернулась в комнату, чтобы выбрать платье для завтрака. Петир отдал ей весь гардероб своей покойной жены. Шелка, атлас, бархат, меха — она и мечтать не могла о таком богатстве, хотя почти все это было ей чересчур велико. Леди Лиза сильно располнела за годы своих беременностей, выкидышей и рождения мертвых детей. Но несколько старых платьев шились для юной Лизы Талли еще в Риверране, а другие Гретчель успешно подогнала для своей хозяйки: у Алейны в тринадцать лет длина ноги такая же, как у ее тетушки была в двадцать.

В это утро она остановила свой выбор на платье цветов дома Талли — красном и синем, с оторочкой из белки. Гретчель помогла ей продеть руки в пышные рукава, зашнуровала корсаж на спине, расчесала и убрала волосы. Вечером, перед сном, Алейна заново их покрасила. Ее природная золотистая рыжина благодаря средству тети Лизы давно уже превратилась в жженый каштан, но каждый раз, спустя короткое время, упорно пробивается у корней. Что делать, когда это средство кончится? Краску привезли из Тироша, из-за Узкого моря.

Спускаясь вниз к завтраку, Алейна заново поразилась тишине, царящей в Гнезде. Во всех Семи Королевствах не найти более тихого замка. Слуг здесь мало, все они старые и говорят приглушенными голосами, чтобы не потревожить юного лорда. У них наверху нет ни лошадей, ни собак, ни бьющихся во дворе рыцарей. Даже шаги часовых в этих бледных чертогах звучат до странности глухо. Слышно лишь, как ветер поет и стонет у башен. Когда она только сюда приехала, слышался еще шум Слез Алисы, но теперь водопад замерз, и Гретчель говорит, что он до весны не растает.

Лорд Роберт сидел в Утреннем Чертоге один и без всякой охоты возил деревянной ложкой по миске овсянки с медом.

— Я просил яйца всмятку, — пожаловался он. — Три яйца и ветчину.

Яиц у них нет, ветчины тоже. Запасов овса, пшеницы и ячменя в Гнезде хватит на целый год, но свежие продукты поставляет им снизу Мия Стоун, чья-то незаконная дочь. Теперь, когда лорды Хартии разбили свой лагерь у подножия горы, Мие через них не пробиться. Лорд Бельмор, первый из шестерых пришедший к воротам, послал Мизинцу ворона, извещая, что Гнездо больше не получит еды, пока не отправит вниз лорда Роберта. Пока еще не осада, но очень близко к тому.

— Когда Мия придет, тебе сварят сколько захочешь яиц, — пообещала Алейна мальчику. — Она привезет и масло, и дыни, и разные прочие вкусности.

— Я хочу сейчас, — продолжал дуться Роберт.

— Сейчас яиц нет, зяблик, ты же знаешь. Ешь, пожалуйста, овсянку, она тоже вкусная. — Для примера Алейна сама съела ложку, но Роберта это не вдохновило.

— Не хочу есть, — заявил он. — Хочу обратно в постель. Я совсем не спал ночью. Я слышал пение. Мейстер Колемон дал мне сонного вина, но я все равно слышал.

Алейна отложила ложку.

— Будь пение, я бы его тоже слышала. Тебе приснился сон, вот и все.

— Нет, не сон. — Глаза мальчика налились слезами. — Это пел Мариллон. Твой отец сказал, что он умер, а он живой.

— Он правда умер. — Слова Роберта пугали ее. Довольно и того, что он такой хилый и хворый, — что, если он к тому же повредился умом? — Это правда, зяблик. Мариллон очень любил твою леди-мать и не мог жить после того, что с ней сделал. Вот он и шагнул в небо. — Тела она не видела, как не видел и Роберт, но не сомневалась в смерти певца. Это лорды Хартии убили его, подняв свой вздорный мятеж.

— Но я каждую ночь его слышу! Даже когда закрываю ставни и прячу голову под подушку. Зря твой отец не отрезал ему язык. Я говорил ему, а он не послушался.

Язык был оставлен ему для признаний.

— Будь хорошим мальчиком и кушай овсянку, — попросила Алейна. — Для меня.

— Не хочу овсянку. — Роберт запустил ложку через всю комнату. Она попала в гобелен и запачкала белую шелковую луну. — Лорд хочет яиц!

— Пусть лорд ест овсянку и скажет спасибо, — сказал Петир Бейлиш, появившись в дверях вместе с мейстером Колемоном.

— Слушайтесь лорда-протектора, милорд, — поддержал мейстер. — Ваши лорды-знаменосцы поднимаются на гору, чтобы засвидетельствовать вам свое почтение, и вы должны подкрепить свои силы.

Роберт потер глаза.

— Отошлите их прочь. Не хочу их видеть. Если они явятся, я их отправлю в полет.

— Мне бы хотелось того же, милорд, однако я обещал, что здесь им не причинят вреда, — сказал Петир. — Как бы там ни было, уже поздно отсылать их обратно. Они, вероятно, уже добрались до Каменного Замка.

— Почему они не дают нам покоя? — жалобно спросила Алейна. — Мы им ничего дурного не сделали. Что им нужно от нас?

— Самую малость — лорда Роберта и Долину, — улыбнулся Петир. — Их будет восемь — с ними лорд Нестор, который служит проводником, и еще Лин Корбрей. Сир Лин не тот человек, чтобы усидеть на месте, когда дело пахнет кровью.

Алейну это вряд ли могло утешить. Лин Корбрей убил на поединке почти столько же человек, сколько в бою. Она знала, что он получил свои шпоры во время восстания Роберта, сражаясь сперва против Джона Аррена у ворот Чаячьего города, а затем под его знаменами на Трезубце, где он сразил принца Ливена Мартелла, белого рыцаря Королевской Гвардии. По словам Петира, принц был уже весь изранен к тому времени, как ход битвы привел его к последнему танцу с Покинутой. «Но с Корбреем об этом лучше не заговаривать, — присовокупил к своему рассказу Мизинец. — Те, кто пытался, получили случай расспросить на этот счет самого Мартелла — глубоко в преисподней». Если хотя бы половина того, что она слышала от стражи Гнезда, правда, то Лин Корбрей опаснее всех шестерых лордов Хартии, вместе взятых.

— Зачем он сюда поднимается? — спросила Алейна. — Я думала, Корбреи за вас.

— Лорда Лионеля мое правление устраивает, но у его братца на все свои взгляды. Это Лин на Трезубце выхватил Покинутую у раненого отца и убил человека, нанесшего рану. Пока Лионель оттаскивал старика в тыл к мейстерам, Лин возглавил атаку на дорнийцев, грозивших левому крылу Роберта, разнес их ряды и убил принца Ливена. Поэтому старый лорд, умирая, завещал Покинутую младшему сыну. Лионель, получивший земли, замок, титул и деньги, все еще полагает, что его незаконно лишили наследия предков, в то время как Лин… словом, Лионеля он любит не более, чем меня. Недаром же он так рьяно искал руки Лизы.

— Я не люблю сира Лина, — вмешался Роберт. — Отошлите его вниз. Я его не пущу сюда. Матушка говорила, что наше Гнездо неприступно.

— Ваша матушка скончалась, милорд, и Гнездом вплоть до вашего шестнадцатилетия буду управлять я. Принеси его милости другую ложку, Мела, — приказал Петир сгорбленной служанке, маячившей у ведущих на кухню ступеней. — Он еще не доел овсянку.

— Не стану есть! Лети, овсянка! — На сей раз Роберт метнул в воздух деревянную миску со всем ее содержимым. Петир успел увернуться, но мейстеру она угодила в грудь, заляпав лицо и плечи, отчего он завопил совсем не по-мейстерски. Алейна бросилась успокаивать маленького лорда, но поздно — припадок уже начался. Мальчик сбил на пол кувшин с молоком и сам повалился вместе со стулом. Алейне он попал ногой в живот так, что она согнулась.

— О боги праведные, — с отвращением произнес Петир.

Мейстер, с овсянкой на лице и в волосах, поспешил к своему питомцу, бормоча ласковые слова. Один комок густой слезой сползал у него по щеке. Все-таки этот приступ не такой сильный, как в последний раз, утешала себя Алейна. Когда мальчика перестало трясти, на зов Петира пришли двое стражников в небесно-голубых плащах и серебристых кольчугах.

— Уложите его в постель и поставьте пиявки, — сказал лорд-протектор, и один из часовых взял мальчика на руки. Я бы и сама могла его отнести, подумала Алейна. Он весит не больше куклы.

— Лучше бы отложить переговоры на другой день, милорд, — задержавшись, сказал Колемон. — После смерти леди Лизы припадки усилились и стали чаще. Я то и дело пускаю ребенку кровь, даю ему сонное вино и маковое молоко, однако…

— Он спит двенадцать часов в сутки, — сказал Петир. — Иногда он должен и бодрствовать.

Мейстер запустил пальцы в волосы, стряхнув на пол овсянку.

— Леди Лиза давала его милости грудь при каждом недомогании. Архимейстер Эброз утверждает, что материнское молоко обладает целебными свойствами.

— Вы советуете найти для него кормилицу, мейстер? Для лорда Орлиного Гнезда и Защитника Долины? А отлучить когда прикажете — в день его свадьбы? Чтобы он от соска кормилицы перешел сразу к жениному? — Петир издевательски рассмеялся. — Не думаю. Предлагаю вам изыскать другой способ. Мальчик любит сладкое, так?

— Сладкое?

— Ну да. Пироги, пышки, варенье, сотовый мед. Вы не пробовали добавлять в его молоко «сладкий сон»? Всего щепотку, чтобы он успокоился и трясучка его не мучила.

— Щепотку? — У мейстера дернулся кадык. — Совсем чуть-чуть и не слишком часто… да, надо попробовать…

— Вот и попробуйте, прежде чем вывести его перед лордами.

— Воля ваша, милорд. — И мейстер, позвякивая цепью, заспешил прочь.

— Отец, — сказала Алейна, — хотите овсянки на завтрак?

— Терпеть ее не могу. — Он смотрел на нее глазами Мизинца. — Лучше я позавтракаю твоим поцелуем.

Дочь не должна оказывать отцу в поцелуе, поэтому она подошла и чмокнула его в щеку.

— Какое послушание, — одними губами улыбнулся Мизинец. — Исполни еще одну мою просьбу: вели повару подогреть красного вина с изюмом и медом. Наши гости иззябнут после долгого восхождения. Будь с ними мила и предложи им вина, хлеба и сыра. Что у нас там осталось из сыров?

— Белый острый и тот, с дурным запахом.

— Подай белый — и смени платье.

Алейна бросила взгляд на свой сине-красный подол.

— Разве оно…

— Оно слишком отдает домом Талли. Вряд ли лордам Хартии понравится, что моя побочная дочь расхаживает в платье моей покойной жены. Выбери что-нибудь другое, только не голубое с кремовым — об этом-то, думаю, тебе не надо напоминать?

— Нет. — Голубой и кремовый — цвета дома Арренов. — Вы сказали, их восемь… значит, Бронзовый Джон тоже будет?

— Единственный, кто хоть что-нибудь значит.

— Бронзовый Джон меня знает. Он гостил в Винтерфелле, когда его сын отправился на север, чтобы надеть черное. — Она тогда по уши влюбилась в сира Уэймара, смутно помнилось ей, — но что взять с маленькой глупышки, которой она была в той прежней жизни. — А в Королевской Гавани, на турнире десницы, лорд Ройс видел Сансу Старк еще раз.

— Ройс, конечно, заметил твое хорошенькое личико, — Петир приложил палец к подбородку, — но ведь оно было одним из тысячи. Он наверняка больше следил за турниром, чем за какой-то девочкой среди зрителей. Что до Винтерфелла, то там Санса была совсем ребенком, к тому же рыженькой. Моя дочь — взрослая, красивая девушка, и волосы у нее каштановые. Люди видят то, что ожидают увидеть, Алейна. — Он поцеловал ее в нос. — Вели Мадди развести огонь в горнице. Я приму лордов там.

— Не в Высоком Чертоге?

— Да не допустят боги, чтобы они увидели меня близ высокого сиденья Арренов и подумали, что я намерен его занять. Столь худородные ягодицы не должны и мечтать о благородных подушках на нем.

— Значит, в горнице. — Ей следовало бы остановиться на этом, но слова вылетели сами собой. — Если вы отдадите им Роберта…

— …и Долину?

— Долина и так у них.

— Большей частью, согласен, однако не вся. В Чаячьем городе меня любят, и среди лордов у меня друзья тоже есть. Графтон, Линдерли, Лионель Корбрей… хотя с лордами Хартии они, конечно, сравниться не могут. Да и куда нам с тобой деваться, Алейна? В мой роскошный дворец на Перстах?

Она уже думала об этом.

— Джоффри отдал вам Харренхолл. Там вы были бы лордом по праву.

— Разве что по названию. Мне нужен был громкий титул, чтобы жениться на Лизе, а Ланнистеры что-то не торопились передать мне Бобровый Утес.

— Но замок все равно ваш.

— Да, и какой замок… неоглядные чертоги, разрушенные башни, сквозняки, привидения. Отапливать его — сплошной убыток, оборонять его невозможно. Есть еще такая мелочь, как проклятие…

— Проклятия существуют только в песнях и сказках.

Эти ее слова, похоже, позабавили Петира.

— А разве есть песня про Григора Клигана, умершего от смазанного ядом копья? Или про того наемника, которому сир Григор отрубал сустав за суставом? Ему замок достался от сира Амори Лорха, а тому — от лорда Тайвина. Одного убил медведь, другого — карлик. Леди Уэнт, как я слышал, тоже умерла. Лотстоны, Стронги, Харроуэи… Харренхолл убивает всех, кто коснулся его.

— Тогда отдайте его лорду Фрею.

— Хорошая мысль, — засмеялся Петир. — А еще лучше вернуть его нашей любезной Серсее. Не стану, впрочем, говорить о ней дурно — она должна прислать мне некие чудесные гобелены. Правда мило с ее стороны?

Услышав имя королевы, Алейна застыла.

— Ничего милого в ней нет. Я ее боюсь. Если она вдруг узнает, где я…

— То мне придется вывести ее из игры раньше, чем я полагал. Если она, конечно, сама не выйдет. — Легкая улыбка Петира дразнила Алейну. — В игре престолов даже самые незначительные фигуры наделены собственной волей и могут отказаться делать придуманные для них ходы. Запомни это хорошенько, Алейна. Вот урок, который Серсее Ланнистер еще предстоит выучить. А пока не заняться ли тебе делом?

Да, разумеется. Она распорядилась подогреть вино, нашла в кладовой круг белого сыра и приказала напечь хлеба на двадцать человек — вдруг лорды взяли с собой кого-то еще. Если они отведают нашего хлеба и соли, думала Алейна, то уже не смогут причинить нам вреда. Фреи, убив в Близнецах ее мать и брата, попрали все законы гостеприимства, но трудно поверить, что столь благородный муж, как Джон Ройс, опустится до чего-то подобного.

Из кухни она перешла в горницу. На полу там лежит мирийский ковер, поэтому тростник можно не настилать. Она попросила двух слуг поставить на козлы столешницу и принести восемь дубовых, обитых кожей стульев. Будь это пир, она поставила бы один стул во главе стола, второй на другом конце и по три с каждой стороны, но сейчас она готовилась не к пиру. Шесть стульев с одной стороны, распорядилась Алейна, два с другой. Теперь лорды Хартии, должно быть, поднялись уже до Снежного Замка. Подъем, даже верхом на мулах, занимает почти весь день, а пешком в Гнездо добираются за несколько суток.

Возможно, лорды засидятся до поздней ночи, и понадобится сменить в горнице свечи. Когда Мадди разожгла огонь, Алейна послала ее вниз за душистыми восковыми свечами — их подарил леди Лизе лорд Ваксли, один из ее поклонников. После этого девушка опять спустилась на кухню — присмотреть за вином и выпечкой хлеба. Все было в порядке, и у нее еще оставалось время, чтобы выкупаться, помыть голову и переодеться.

Ее внимание остановило платье из пурпурного шелка и другое, из синего бархата с серебряными прорезями, под цвет ее глаз, — но потом она вспомнила, что Алейна незаконная дочь и должна одеваться сообразно своему положению. Лучше взять вот это, темно-коричневое, из тонкой шерсти, где на лифе, подоле и рукавах вышиты золотой нитью листья и виноградные лозы. Оно к лицу ей, и в то же время такое могла бы носить и служанка. Она примерила несколько ожерелий — драгоценности леди Лизы Петир тоже ей отдал, — но все они показались ей чересчур богатыми. В конце концов она остановилась на простой бархотке цвета осенних листьев. Посмотревшись в серебряное зеркальце Лизы, которое подала ей Гретчель, она убедилась, что это украшение хорошо подходит к густым каштановым волосам. Лорд Ройс нипочем меня не узнает, подумалось ей. Я и сама-то себя узнаю с трудом.

Чувствуя себя почти столь же уверенно, как Петир Бейлиш, Алейна Стоун вооружилась улыбкой и сошла вниз встречать гостей.

Орлиное Гнездо — единственный замок в Семи Королевствах, где главный вход расположен ниже темниц. Каменные ступени, ведущие на гору мимо Каменного и Снежного Замков, обрываются у Небесного. Последние шестьсот футов подъема — это отвесная скала. Здесь посетители слезают с мулов и либо садятся в деревянную люльку, служащую для поднятия припасов, либо карабкаются по каменной трубе, цепляясь руками на вырубленные в ней ямки.

Лорд Редфорт и леди Уэйнвуд, самые пожилые из лордов Хартии, выбрали люльку, которую затем опустили еще раз за тучным лордом Бельмором. Остальные предпочли подняться самостоятельно. Алейна, встретив их в Палате Полумесяца, где жарко пылал огонь, приветствовала их от имени лорда Роберта. Здесь же гостям подали хлеб, сыр и горячее вино в серебряных чашах.

Петир заставил ее выучить здешние гербы, поэтому она узнавала всех, хотя никого не знала в лицо. Красный замок — это, естественно, Редфорт, коренастый, с аккуратной седой бородкой и добрыми глазами. Леди Анья, единственная женщина среди подписавших Хартию, одета в темно-зеленую мантию, где агатовыми бусинами вышито сломанное колесо Уэйнвудов. Шесть серебряных колоколов на пурпуре — это толстяк Бельмор. На его многочисленных подбородках растет морковно-рыжая борода. Саймонд Темплтон рядом с ним кажется особенно темным и угловатым. Нос крючком и льдисто-голубые глаза делают этого рыцаря похожим на красивую хищную птицу. На дублете у него девять звезд, обрамленных косым золотым крестом. Молодой лорд Хантер в горностаевом плаще привел Алейну в замешательство, пока она не разглядела застежку — пять серебряных стрел, расположенных веером. Этому «юноше», на ее взгляд, ближе к пятидесяти, чем к сорока. Отец его, правивший Длинным Луком чуть ли не шестьдесят лет, умер столь внезапно, что поговаривают, будто новый лорд ускорил его кончину. Щеки и нос Хантера красны словно яблоки — это указывает на приверженность к горячительным напиткам. Нужно будет наполнять его чашу, как только она опустеет.

У самого молодого из всех на груди три ворона с окровавленными сердцами в когтях. Каштановые волосы доходят до плеч, один непослушный локон упал на лоб. Сир Лин Корбрей. Алейна боязливо приметила его жесткий рот и недобрый взгляд.

Последними вошли Ройсы, лорд Нестор и Бронзовый Джон. Лорд Рунстона очень высок — ростом он не уступит Псу. Он уже сед и покрыт морщинами, но огромные ручищи по виду способны сломать иного юнца словно прутик. Суровое лицо этого старика живо напомнило Сансе его пребывание в Винтерфелле. Вот он, сидя за столом, тихо беседует с ее матерью. Вот возвращается с охоты с притороченным за седлом оленем, и его голос гремит среди каменных стен. Вот он, сражаясь на учебном дворе, валит наземь ее отца и поворачивается, чтобы сразить вдобавок и сира Родрика. Он узнает ее, непременно узнает. Может быть, ей стоило бы броситься к его ногам и просить покровительства? Но если он не поддерживал Робба, с какой стати он будет заступаться за Сансу? Война окончена, Винтерфелл пал.

— Лорд Ройс, — робко спросила она, — не выпьете ли чашу вина, чтобы согреться?

Свинцово-серые глаза Бронзового Джона, спрятанные под невиданно косматыми бровями, сощурились.

— Я тебя знаю, дитя?

У Алейны отнялся язык, но ее выручил лорд Нестор.

— Алейна — побочная дочь лорда-протектора.

— Мизинцев мизинчик потрудился на славу, — с ехидной улыбкой сказал Лин Корбрей. Бельмор засмеялся, и к щекам Алейны прихлынула кровь.

— Сколько тебе лет, дитя? — спросила леди Уэйнвуд.

— Ч-четырнадцать, миледи. — На миг она позабыла, сколько лет должно быть Алейне. — И я уже достигла расцвета.

— Цветочек, надо надеяться, еще не сорван, — пробормотал в большущие усы молодой лорд Хантер.

— Но так и просит, чтобы его сорвали, — добавил Лин Корбрей, как будто ее и не было здесь.

— Как видно, в Доме Сердец подобные речи считают учтивыми? — Анья Уэйнвуд начинала седеть, вокруг глаз пролегли морщинки, кожа на подбородке отвисла, но всякий сразу бы понял, что перед ним благородная дама. — Следите за своим языком, сир. Эта девушка, несмотря на свои юные годы, успела достаточно настрадаться.

— Мой язык вашей милости не касается, — ответил Корбрей. — Последите лучше за своим. Я не терплю выговоров, что могли бы подтвердить вам некоторые покойники.

— Проводи-ка нас к своему отцу, Алейна, — отвернувшись от него, сказала леди Уэйнвуд. — Чем скорей мы покончим с этим, тем лучше.

— Лорд-протектор ожидает вас в горнице. Прошу следовать за мной, милорды. — Крутая мраморная лестница вела из Палаты Полумесяца мимо житниц и нижних темниц замка. Лорды Хартии, проходя под тремя амбразурами, сделали вид, что не замечают их. Бельмор скоро начал пыхтеть, как кузнечный мех, а лицо Редфорта сделалось серым под стать волосам. Часовые наверху загодя подняли решетку. — Прошу сюда, милорды. — Алейна провела их по галерее, где висели великолепные гобелены. Сир Лотор Брюн открыл перед ними дверь горницы и сам вошел следом за остальными.

Петир сидел за столом с чашей вина в руке, просматривая какой-то новенький белый пергамент.

— Добро пожаловать, милорды, — сказал он, подняв глаза на вошедших, — и вы, миледи. Я знаю, как утомительно восхождение на гору. Прошу садиться. Алейна, милочка, еще вина нашим гостям.

— Да, батюшка. — Свечи, к ее радости, уже горели, распространяя аромат мускатного ореха и прочих дорогих пряностей. Пока она ходила за штофом, гости рассаживались — лишь Нестор Ройс помялся немного, прежде чем занять пустой стул рядом с Петиром, а Корбрей подошел к очагу погреть руки. Сердцевидный рубин в эфесе его меча при этом вспыхнул алым огнем. Заметив, как он улыбается сиру Лотору, Алейна решила, что для своих почтенных лет сир Лин очень красив, но улыбка у него нехорошая.

— Ваша Хартия, которую я только что перечел, превосходна, — начал Петир. — Видно, что ее составлял весьма одаренный мейстер. Жаль только, что вы и мне не предложили ее подписать.

Этого они явно не ожидали.

— Вас? — произнес Бельмор.

— Я владею пером не хуже кого другого, и никто не любит лорда Роберта больше, чем я. Что до мнимых друзей и дурных советчиков, их непременно надо искоренить. Сердцем и рукой я с вами, милорды. Укажите, где мне поставить свою подпись.

Алейна, разливая вино, слышала, как хмыкнул Лин Корбрей. Другие, видимо, растерялись, но затем Бронзовый Джон хрустнул пальцами и сказал:

— Мы пришли не за твоей подписью и не намерены зубоскалить с тобой, Мизинец.

— Жаль. Обожаю позубоскалить. — Петир отложил свиток в сторону. — Что ж, воля ваша. Позвольте тогда спросить напрямик: что вам нужно от меня, лорды и леди?

— От вас — ничего. — Саймонд Темплтон уперся в Петира холодными голубыми глазами. — Нам нужно, чтоб вас здесь не было.

— Не было? — с притворным удивлением повторил Петир. — Где же мне быть, как не здесь?

— Король сделал вас лордом Харренхолла, — заметил лорд Хантер. — Большего никто и желать не может.

— Речные земли нуждаются в лорде, — подхватил старый Хортон Редфорт. — Риверран осажден, Бракен и Блэквуд открыто воюют между собой, по обоим берегам Трезубца разгуливают шайки злодеев. Непогребенные тела лежат повсюду, куда ни глянь.

— В ваших устах это звучит весьма привлекательно, лорд Редфорт, — ответил Петир, — но здесь меня, к сожалению, держат неотложные дела. К тому же надо подумать о лорде Роберте. Неужели вы хотите, чтобы я тащил больного ребенка в этот страдающий от войны край?

— Его милость останется здесь, в Долине, — заявил Джон Ройс. — Я намерен взять мальчика к себе в Рунстон и вырастить из него рыцаря, которым Джон Аррен мог бы гордиться.

— Почему Рунстон? — осведомился Петир. — Отчего не Железная Дубрава, не Редфорт, не Длинный Лук?

— Все эти замки его милость тоже посетит в свое время, — заверил лорд Бельмор.

— В самом деле? — с заметным сомнением произнес Петир.

— Если вы пытаетесь настроить нас друг против друга, лорд Петир, то не трудитесь, — посоветовала леди Уэйнвуд. — Здесь мы говорим в один голос. Рунстон устраивает нас всех. Лорд Джон превосходно воспитал трех своих сыновей, и более подходящего опекуна для юного лорда нечего и желать. Его мейстер Хелливег много старше и опытнее вашего Колемона и сможет успешнее лечить лорда Роберта. Воинскому мастерству мальчика будет учить Сэм Стоун-Силач, отличнейший мастер оружия. Септон Люкос станет его духовным наставником. Кроме того, в Рунстоне будут другие мальчики его возраста — куда более подходящее общество, чем старухи и наемники, которыми он окружен здесь.

Петир потеребил бородку.

— Лорд Роберт действительно нуждается в обществе ровесников, я согласен. Но Алейну едва ли можно назвать старухой. Мальчик нежно любит мою дочь, он сам вам скажет об этом. Кроме того, я недавно просил лорда Графтона и лорда Линдерли прислать мне своих сыновей. Оба мальчика — сверстники Роберта.

— Щенки комнатных собачек, — засмеялся Лин Корбрей.

— Роберту нужен также мальчик постарше — какой-нибудь юный оруженосец, могущий служить ему примером для подражания. У вас в Железной Дубраве, миледи, есть как раз такой мальчик. Вы ведь не откажете прислать мне Гарольда Хардинга?

— Лорд Петир, — невольно заулыбалась Анья Уэйнвуд, — вы самый ловкий вор, какого я видела в жизни.

— Я не намереваюсь красть у вас этого мальчика, однако они с лордом Робертом могли бы стать друзьями.

— Это в самом деле неплохо придумано, — вставил Бронзовый Джон, — и они подружатся… в Рунстоне, под моей опекой.

— Отдайте нам мальчика, — сказал лорд Бельмор, — и можете беспрепятственно ехать в Харренхолл, в законные ваши владения.

— Ваши слова предполагают, что в противном случае мне придется плохо, милорд? — с мягким упреком спросил Петир. — Но отчего же? Моя покойная жена полагала, что и Гнездом я владею вполне законно.

— Лорд Бейлиш, — сказала леди Уэйнвуд, — Лиза Талли была вдовой Джона Аррена, матерью его ребенка и правила Долиной как регентша Роберта. Вы, скажем откровенно, не Аррен, и в Роберте нет вашей крови. По какому же праву вы собираетесь править нами?

— Лиза, помнится мне, назначила меня лордом-протектором.

— Лиза Талли не была уроженкой Долины, — сказал лорд Хантер, — и не имела права распоряжаться нашими судьбами.

— Ну а лорд Роберт? Или ваша милость предполагает, что судьбой родного сына леди Лиза тоже не имела права распорядиться?

Нестор Ройс, молчавший все это время, теперь вступил в разговор.

— Когда-то я сам надеялся заключить брачный союз с леди Лизой. Отец лорда Хантера и сын леди Аньи питали такую же надежду, Корбрей же не отходил от нее добрых полгода. Если бы она выбрала одного из нас, никто бы не оспаривал сейчас его права быть лордом-протектором. Вышло, однако, так, что она выбрала лорда Мизинца и доверила своего сына его заботам.

— Мальчик приходится сыном не только ей, но и Джону Аррену, — нахмурился Джон Ройс. — Он принадлежит Долине, кузен.

— Чем же Орлиное Гнездо хуже Рунстона? — невинно вопрошал Петир. — Его как будто не выносили за пределы Долины.

— Остри сколько хочешь, Мизинец, но мальчик отправится с нами, — не выдержал Бельмор.

— Мне жаль разочаровывать вас, лорд Бельмор, но мой пасынок останется здесь, со мной. Он слаб здоровьем, как все вы прекрасно знаете. Путешествие сказалось бы на нем самым плачевным образом. Я как его отчим и лорд-протектор не могу этого допустить.

Саймонд Темплтон прочистил горло.

— У нас тут внизу по тысяче человек на каждого, Мизинец.

— Вы превосходно выбрали место.

— В случае надобности мы можем собрать много больше.

— Вы угрожаете мне войной, сир? — спросил Петир, не выказывая ни малейшего страха.

— Лорд Роберт отправится с нами, — сказал Бронзовый Джон.

Казалось, переговоры зашли в тупик, но тут в дело вмешался Лин Корбрей.

— Меня тошнит от всей этой болтовни. Если будете слушать Мизинца, то уйдете от него без штанов. С такими, как он, можно разговаривать только сталью. — И сир Лин обнажил меч.

— У меня при себе нет меча, сир, — развел руками Петир.

— Это легко исправить. — Огоньки свечей плясали на дымчато-сером клинке — Сансе при виде него вспомнился Лед, меч отца. — Он есть у вашего яблочника. Велите ему дать вам меч или достаньте кинжал.

Лотор Брюн тоже взялся за оружие, но пустить его в ход им помешал Бронзовый Джон, в гневе поднявшийся с места.

— Спрячьте ваш меч, сир! Корбрей вы или Фрей? Мы с вами гости этого дома.

— Неслыханно, — поддержала его леди Анья.

— Уберите меч, Корбрей, и не позорьте нас, — отозвался лорд Хантер.

— Полно, Лин, — более мягким тоном сказал лорд Редфорт. — Так мы ни к чему не придем. Уложи Покинутую обратно.

— Моя леди хочет пить, — не уступал Корбрей. — Всякий раз, когда она выходит плясать, ей требуется капелька красного.

— Ничего, потерпит, — сказал, став перед ним, Бронзовый Джон.

— Лорды Хартии, — фыркнул Лин. — Лучше бы вы назвали себя старыми кумушками. — Он вдвинул темную сталь в ножны и вышел, оттеснив плечом Брюна. Алейна слышала его удаляющиеся шаги.

Анья Уэйнвуд и Хортон Редфорт переглянулись, лорд Хантер допил вино и снова подставил Алейне чашу.

— Вы должны извинить нас за эту выходку, лорд Бейлиш, — сказал сир Саймонд.

— Должен? — с холодом в голосе повторил Мизинец. — Его привели сюда вы, милорды.

— Мы не хотели… — начал Бронзовый Джон.

— Его привели сюда вы. Я был бы в своем праве, позвав людей и взяв под стражу вас всех.

Хантер взвился так, что чуть не выбил штоф у Алейны из рук.

— Вы поручились за нашу безопасность!

— Будьте же благодарны за то, что я в отличие от некоторых человек чести. — Алейна еще никогда не слышала, чтобы Петир говорил так сердито. — Я прочел вашу так называемую Хартию, выслушал ваши требования. Теперь выслушайте меня. Уберите снизу ваши войска, отправляйтесь по домам и оставьте моего сына в покое. «Недостойное правление» — слова верные, не отрицаю, но относятся они к Лизе, а не ко мне. Дайте мне год, и я с помощью лорда Нестора сделаю так, что никто из вас не будет в обиде.

— Это вы так говорите, — сказал Бельмор. — С какой стати мы должны доверять вам?

— И вы еще смеете говорить, что я недостоин доверия? Не я обнажил сталь во время переговоров. Вы пишете о защите лорда Роберта, а сами отказываете ему в пропитании. Этому пора положить конец. Я не воин, но буду биться, если вы не снимете осаду. В Долине, кроме вас, есть и другие лорды, и Королевская Гавань тоже не оставит нас своей помощью. Если хотите войны, скажите об этом прямо, и в Долине прольется кровь.

Алейна видела, что лордами овладевает сомнение.

— Год — не такой уж и долгий срок, — промолвил Редфорт. — Возможно, если вы дадите… ручательства…

— Никто из нас не хочет войны, — подтвердила леди Уэйнвуд. — Осень на исходе, надо к зиме готовиться.

— Но к концу года… — пропыхтел Бельмор.

— Если я не наведу порядка в Долине, то сам откажусь от поста лорда-протектора, — пообещал Петир.

— Мне это представляется честным условием, — вставил Нестор Ройс.

— И никаких гонений, — потребовал Темплтон. — Никаких разговоров об измене и мятеже. Вы должны поклясться и в этом.

— Охотно, — ответил Петир. — Я хочу, чтобы меня окружали друзья, а не враги. Я прощаю вас всех и сделаю это письменно, если хотите. Даже и Лина Корбрея. Его брат — хороший человек, и незачем срамить благородный дом.

— Быть может, нам посовещаться, милорды? — спросила леди Уэйнвуд своих единомышленников.

— Нет нужды — и так ясно, что победил он. — Серые глаза Бронзового Джона с ног до головы смерили Петира Бейлиша. — Мне это не по душе, но свой год он, похоже, выиграл. Используйте его с толком, милорд, и не думайте, что вы тут всех одурачили. — И он распахнул дверь так, что чуть не своротил петли.

После этого состоялось нечто вроде пира, хотя Петиру пришлось извиниться за скромное угощение. Привели Роберта в кремово-голубом дублете, и он вел себя очень мило, как настоящий маленький лорд. Бронзовый Джон этого не видел — он покинул Гнездо, а Лин Корбрей отбыл и того раньше. Все остальные заночевали в замке.

Он их просто околдовал, думала Алейна, укладываясь в постель и слушая, как воет ветер за окнами. Непонятно откуда взявшееся подозрение не давало ей спать — так недогрызенная кость не дает покоя собаке. Поворочавшись некоторое время, она встала, оделась и вышла, оставив в комнате спящую Гретчель.

Петир еще не лег и что-то писал.

— Алейна, милая, что привело тебя сюда в такой час?

— Мне нужно знать — что случится за этот год?

Он отложил перо.

— Редфорт и Уэйнвуд — старые люди. Кто-то из них может умереть, а глядишь, и оба преставятся. Гилвуда Хантера прикончат его же братья — скорее всего молодой Харлан, который уже помог умереть лорду Эону. Лиха беда начало, я это всегда говорил. Бельмор — продажная душа, его можно купить. Темплтона я сделаю своим другом. С Бронзовым Джоном, боюсь, дружбы не получится, но пока он один, он не так уж и страшен.

— А сир Лин Корбрей?

— Сир Лин останется моим заклятым врагом. — Огоньки свечей отражались в глазах Петира. — Он будет высказывать свою ненависть и презрение всем и каждому, будет предлагать свой меч всем заговорщикам, желающим свергнуть меня.

В этот миг ее подозрение обратилось в уверенность.

— Чем же вы вознаградите его за эту услугу?

— Золотом, мальчиками и обещаниями, — расхохотался Петир. — Сир Лин — человек простой, моя радость. Золото, мальчики и убийства — вот все, что он любит.

Серсея

— Я хочу сидеть на Железном Троне, — канючил король. — Джоффу вы позволяли.

— Джоффри было двенадцать лет, а не восемь.

— Но ведь я же король. Это мой трон.

— Кто тебе это сказал? — Серсея сделала глубокий вдох, чтобы Доркас зашнуровала ее потуже. Эта крупная девушка намного сильнее Сенеллы, хотя и не так ловка.

— Никто, — покраснел Томмен.

— Никто? Так-то ты называешь свою леди-жену? — Серсея чуяла, что за этим бунтом стоит Маргери Тирелл. — Если будешь лгать, мне придется послать за Пейтом и приказать, чтобы его высекли до крови. — Пейт служил мальчиком для битья и при Джоффри, и при Томмене. — Ты этого хочешь?

— Нет, — надулся король.

— Так кто же тебе сказал?

— Леди Маргери, — пошаркав ногами, признался мальчик. Королевой при матери он ее благоразумно не стал называть.

— То-то же. Я вынуждена заниматься серьезными делами, Томмен, делами, которые тебе пока еще не по разуму. Мне совсем не нужно, чтобы на троне у меня за спиной елозил глупый мальчишка, пристающий ко мне с детскими вопросами. Маргери, верно, полагает, что ты и на заседаниях совета должен присутствовать?

— Да. Она говорит, мне нужно учиться быть королем.

— Когда подрастешь, сможешь заседать в совете сколько тебе вздумается. Ты увидишь, как скоро тебе это надоест. Роберт в совете всегда дремал. — Если вообще удостаивал его своим присутствием, добавила она про себя. — Он предпочитал охотиться, а скучные дела оставлял старому Аррену. Ты помнишь этого лорда?

— Он умер от живота.

— Да, верно. Бедняга. Если уж тебе пришла такая охота учиться, выучи для начала имена всех королей Вестероса и всех десниц, которые им служили. Завтра я спрошу у тебя этот урок.

— Хорошо, матушка, — послушно ответил мальчик.

— Вот и умница. — Серсея не намеревалась выпускать из рук бразды правления до самого совершеннолетия сына. Я полжизни ждала этого, пусть и он подождет, говорила она себе. Она играла роль послушной дочери, стыдливой невесты, покладистой жены. Страдала от пьяных ласк Роберта, ревности Джейме, насмешек Ренли. Терпела хихикающего Вариса и скрежещущего зубами Станниса. Подлаживалась к Джону Аррену, Неду Старку и злобному карлику, своему брату, каждый раз обещая себе, что когда-нибудь наступит ее черед. Если Маргери Тирелл задумала лишить ее вожделенного торжества, пусть лучше подумает еще раз.

Завтракала она, однако, в дурном настроении, а остаток утра провела с лордом Джайлсом и его счетными книгами, слушая его кашель о звездах, оленях и драконах. Затем лорд Уотерс доложил, что три первых военных корабля почти закончены, и просил еще золота, чтобы отделать их с подобающей роскошью. Ей было приятно удовлетворить его просьбу. Обедала она с членами купеческих гильдий, которые жаловались, что воробьи запруживают улицы и ночуют прямо на площадях. Придется, возможно, приказать золотым плащам выгнать этих бродяг из города, подумалось ей, — и тут в чертог явился великий мейстер.

На последних советах Пицель вел себя крайне сварливо. Он остался недоволен капитанами, которых Аурин Уотерс подобрал для ее новых судов. Все они были молоды, а Пицель ратовал за опыт и настаивал, чтобы корабли отдали капитанам, уцелевшим после битвы на Черноводной. «Это славные моряки, доказавшие свою верность на деле», — говорил он. «Они доказали только одно — что умеют плавать, — возразила ему Серсея, принявшая сторону лорда Уотерса. — Мать не должна жить дольше своих детей, а капитан — дольше своего корабля». Ее слова Пицелю не пришлись по нраву.

Сегодня он был расположен более мирно и даже изобразил на лице улыбку.

— Добрые вести, ваше величество, — объявил он. — Виман Мандерли выполнил ваш приказ и обезглавил Станнисова лукового рыцаря.

— Это доподлинно известно?

— Голова и руки казненного выставлены на городской стене Белой Гавани. Лорд Виман удостоверяет это, а Фреи подтверждают. Они видели эту голову с луковицей во рту, и пальцы на одной руке укорочены.

— Прекрасно. Известите Мандерли, что сын будет ему возвращен, ибо он доказал свою преданность королю. — Теперь в Белой Гавани тоже настанет мир, а Русе Болтон со своим бастардом идут на Ров Кейлин с двух сторон — один с юга, другой с севера. Как только Ров будет взят, они совместными силами выбьют островитян из Торрхенова Удела и Темнолесья. Это позволит им заключить союз с оставшимися знаменосцами Неда Старка, когда придет время выступить против Станниса.

На юге Мейс Тирелл раскинул лагерь под стенами Штормового Предела и бомбардирует замок камнями — без особого, впрочем, успеха. Хорош вояка! Ему бы следовало поместить в гербе толстяка, восседающего на своей жирной заднице.

Прием нудного браавосского посла она уже откладывала на две недели и охотно отложила бы еще на год, но лорд Джайлс заявил, что не в силах более выдерживать его натиск. Королева начинала задумываться, есть ли у лорда-казначея силы хоть на что-нибудь, кроме кашля.

Браавосиец представился как Нохо Димиттис — имечко в самый раз для него. Даже голос его раздражал королеву. Она беспокойно ерзала на сиденье, гадая, долго ли еще ей придется выслушивать его дерзкие речи. Шипы и лезвия Железного Трона позади нее отбрасывали на пол жутковатые тени. Только сам король или его десница имели право сидеть на нем. Серсея занимала место у его подножия, в золоченом кресле с красными подушками.

— Этим делом должен заниматься скорее наш лорд-казначей, — ввернула она, как только браавосиец остановился перевести дух.

Это явно не удовлетворило благородного Нохо.

— Я имел уже шесть бесед с лордом Джайлсом. Он кашляет и просит его извинить, а золота как не было, так и нет.

— Поговорите в седьмой раз, — любезно предложила Серсея. — Число семь священно для нас.

— Ваше величество изволит шутить, я вижу.

— Никоим образом. Разве я улыбаюсь? Или смеюсь? Уверяю вас, когда я шучу, никто не может удержаться от смеха.

— Король Роберт…

— …умер, — отрезала королева. — Железный банк получит свое золото, как только мы подавим этот мятеж.

Он осмелился бросить на нее гневный взгляд.

— Ваше величество…

— Аудиенция окончена. — Она довольно натерпелась для одного дня. — Сир Меррин, проводите благородного Нохо Димиттиса, а вы, сир Осмунд, ступайте со мной. — Ей хотелось принять ванну и переодеться до прихода гостей. Ужин обещал быть не менее скучным. Тяжелая это работа — управлять королевством, тем более семью королевствами.

На лестнице Осмунд Кеттлблэк поравнялся с ней, высокий и стройный, весь в белом. Убедившись, что здесь больше никого нет, Серсея взяла его под руку.

— Как поживает ваш младший брат?

— Неплохо, — замялся сир Осмунд, — вот только…

— Только что? — с намеком на гнев произнесла королева. — Признаюсь, мое терпение на исходе. Нашему милому Осни давно пора стать жеребчиком при нашей кобылке. Я назначила его щитом Томмена, чтобы он каждый день мог бывать в ее обществе, а розочка до сих пор не сорвана. Быть может, его чары не действуют?

— С его чарами все в порядке — он как-никак Кеттлблэк. — Сир Осмунд запустил пальцы в свои маслянистые черные волосы. — Все дело в ней.

— Что вы хотите этим сказать? — Серсея начала уже сомневаться относительно сира Осни. Возможно, другой пришелся бы Маргери больше по вкусу. Скажем, Аурин Уотерс с его серебристыми волосами или здоровенный детина наподобие сира Таллада. — Девица предпочитает кого-то еще? Ваш брат неприятен ей?

— Очень даже приятен. Он рассказывал, что на днях она потрогала шрамы у него на лице и спросила, что за женщина его наградила ими. Он не говорил, что это сделала женщина, но она все равно узнала — наверно, от кого-то другого. Она и застежку его плаща поправляла, и волосы убирала со лба, и все такое. Один раз, у мишеней, она попросила его показать, как надо держать длинный лук, и он ее обнял. Она смеется его озорным шуткам и отвечает на них своими, еще более смелыми. Она хочет его, это ясно, но…

— Но? — повторила Серсея.

— Они никогда не бывают одни. Король с ними почти все время, а если не он, то еще кто-нибудь. Две из ее дам спят с ней в одной постели, меняясь поочередно. Две другие приносят ей завтрак и помогают одеться. Молится она со своими септами, читает с кузиной Элинор, поет с кузиной Эллой, шьет с кузиной Меггой. Она забавляется соколиной охотой с Янной Фоссовей или Мерри Крейн либо играет в «приди ко мне в замок» с маленькой Бульвер. Она никуда не выезжает без пяти-шести спутников и берет с собой дюжину гвардейцев по меньшей мере. Мужчины окружают ее всегда, даже в Девичьем Склепе.

— Мужчины? — Это уже сулило надежду. — Что за мужчины?

— Певцы, — пожал плечами сир Осмунд. — Она просто помешана на певцах, жонглерах и разных других скоморохах. А за ее кузинами постоянно увиваются рыцари. Осни говорит, что всех хуже сир Таллад. Этот здоровый олух никак не может выбрать между Элинор и Эллой, но одну из них позарез хочет. Близнецы Редвин тоже все время при них. Боббер носит цветы и фрукты, Орясина бренчит на лютне — ни дать ни взять кошку душат, говорит Осни. Этот, с Летних островов, тоже под ногами путается.

— Джалабхар Ксо? — презрительно фыркнула Серсея. — Он, не иначе, выпрашивает у нее золото и мечи, чтобы отвоевать свою родину. — Ксо под своими перьями и драгоценностями, в сущности, нищий. Роберт мог бы положить конец его приставаниям одним твердым «нет», но этому пьянчуге, видите ли, смерть как приспичило завоевать Летние острова. Размечтался о темнокожих нагих красотках в плащах из перьев, с черными, как уголь, сосками. Поэтому вместо «нет» Роберт всегда отвечал Ксо «на будущий год», и этот год так и не настал никогда.

— Не знаю, выпрашивает ли, ваше величество. Осни говорит, он учит их своему языку. То есть не его, а кор… кобылку с кузинами.

— Кобыла, говорящая на языке Летних островов, произвела бы большой шум, — сухо проронила Серсея. — Скажи брату, чтобы хорошенько наточил шпоры. Скоро я найду для него способ оседлать лошадку, можете быть уверены.

— Скажу, ваше величество. Ему и самому не терпится. Кобылка-то хороша.

Он желает только меня, дурак ты этакий, мысленно сказала Серсея. У Маргери между ног он ищет лишь свое лордство. При всей ее влюбленности в Осмунда он порой казался ей таким же тупицей, как Роберт. Надо надеяться, что мечом он орудует быстрее, чем головой. Томмену это когда-нибудь может понадобиться.

Идя под тенью сгоревшей Башни Десницы, они услышали крики «ура». Какой-то оруженосец, проскакав по двору, ловким ударом привел поперечину кинтаны в движение. «Ура» ему кричал курятник Маргери во главе с ней самой. Много шуму из ничего. Можно подумать, этот мальчишка победил на турнире. Не успев подумать об этом, Серсея с испугом увидела, что всадник — не кто иной, как Томмен в позолоченном панцире.

Осталось лишь улыбнуться и подойти к сыну. Рыцарь Цветов помог ему спешиться, и мальчик, сам не свой от волнения, спрашивал всех и каждого:

— Видели? Я сделал все так, как сказал сир Лорас. Вы видели, сир Осни?

— Видел, — подтвердил Осни Кеттлблэк. — Великолепное зрелище.

— Вы держитесь в седле лучше, чем я, мой король, — вставил сир Дермот.

— Я и копье сломал — сир Лорас, вы слышали?

— Это было как удар грома. — Белый плащ сира Лораса удерживала на плече роза из хризолита и золота, ветер шевелил роскошные каштановые кудри. — Превосходный наезд, но одного раза недостаточно. Вы должны повторить это завтра и упражняться каждый день, пока каждый ваш удар не будет попадать в цель и копье не сделается продолжением вашей руки.

— Это и мое желание.

— Ты просто чудо. — Маргери, грациозно согнув колено, обняла короля и поцеловала в щеку. — Берегись, брат, — еще несколько лет, и мой отважный супруг ссадит тебя с коня на турнире.

Все три кузины согласились с ней, а малютка Бульвер скакала вокруг, распевая:

— Томмен всех победит, победит, победит!

— Победит, когда вырастет, — сказала Серсея.

Их улыбки увяли, как розы, побитые заморозком. Старая рябая септа опомнилась первая и преклонила колено, прочие сделали то же самое, кроме маленькой королевы и ее брата.

Один Томмен, не замечая внезапного похолодания, лепетал свое:

— Вы видели, матушка? Я сломал копье о щит, и мешок меня даже не задел!

— Я смотрела с той стороны двора. Молодчина, Томмен. Меньшего я от тебя и не ожидала. Рыцарство у тебя в крови. Когда-нибудь ты станешь первым, как твой отец.

— Никто не сравнится с ним, — ласково улыбнулась Маргери. — Я, однако, ничего не знала об успехах короля Роберта на ристалище. Скажите, пожалуйста, ваше величество, какие турниры он выиграл? Каких знаменитых рыцарей выбил из седел? Я знаю, королю тоже хочется послушать о победах его отца.

Серсею бросило в жар — девчонка ее поймала. Турнирный боец из Роберта был, по правде сказать, никудышный. Он всегда предпочитал общую схватку, где мог побивать остальных затупленным топором или молотом. Она думала о Джейме, когда произносила эти слова. Как могла она так забыться?

— Роберт выиграл турнир на Трезубце, — вывернулась Серсея. — Он выбил из седла принца Рейегара и нарек меня королевой любви и красоты. Меня удивляет, что вы не знали этой истории, дочь моя. Помогите моему сыну снять доспехи, сир Осмунд, — распорядилась она, не дав Маргери времени придумать ответ, — а вас, сир Лорас, я прошу на два слова.

Рыцарю Цветов ничего не оставалось, как пойти за ней подобно щенку, каковым он и был. Взойдя с ним на витую наружную лестницу, Серсея спросила:

— Кто все это затеял?

— Моя сестра, — откровенно признался он. — Сир Таллад, сир Дермот и сир Портифер наскакивали на кинтану, вот королева и предложила, чтобы его величество тоже попробовал.

Называет ее королевой, чтобы мне досадить, отметила про себя Серсея.

— А вы что же?

— Я помог его величеству облачиться в доспехи и показал ему, как держать копье.

— Этот конь слишком велик для него. Что, если бы он упал? Если бы мешок с песком ударил его по голове?

— Без синяков и разбитых губ ни один рыцарь не обходился.

— Я начинаю понимать, отчего ваш брат стал калекой. — Это, к ее удовольствию, стерло улыбку с его хорошенькой мордочки. — Возможно, мой собственный брат плохо объяснил вам ваши обязанности. Вам надлежит оберегать моего сына и защищать его от врагов. Обучать его рыцарскому мастерству должен мастер над оружием.

— В Красном Замке нет мастера над оружием с тех пор, как был убит Арон Сантагар, — с легким укором заметил сир Лорас. — Его величеству скоро девять, и он жаждет учиться. По возрасту ему полагается уже быть оруженосцем. Кто-то просто обязан давать ему уроки.

Обязан и будет давать, да только не ты.

— У кого вы сами были оруженосцем, сир? — милостиво спросила она. — У лорда Ренли, не так ли?

— Имел эту честь.

— Я так и думала. — Серсея знала, как крепки узы между рыцарем и его оруженосцем, и ей не хотелось, чтобы Томмен сблизился с Лорасом Тиреллом. Рыцарь Цветов не мог служить примером для какого бы то ни было мальчика. — Вы открыли мне глаза. Государственные дела, война и кончина отца заставили меня забыть о столь важном вопросе, как назначение нового мастера над оружием. Я тотчас же исправлю эту ошибку.

Сир Лорас откинул локон, упавший на лоб.

— Ваше величество не найдет никого, кто владел бы мечом и копьем хотя бы наполовину столь же искусно, как я.

От скромности ты не умрешь, это ясно.

— Томмен не ваш оруженосец, а ваш король. Вы обязаны сражаться за него, не щадя жизни, — и только.

Оставив его на подъемном мосту через сухой ров с железными пиками, она одна вошла в Крепость Мейегора. Где же взять этого мастера над оружием? — думала она, поднимаясь в свои покои. Раз она отказала сиру Лорасу, к другим рыцарям Королевской Гвардии обращаться уже нельзя — это значило бы сыпать соль на рану и вызывать гнев Хайгардена. Кто же тогда — сир Таллад, сир Дермот? Томмен успел привязаться к своему новому телохранителю Осни, но тот оказался менее ловок с девой Маргери, чем Серсея надеялась, а для его брата Осфрида у нее были другие планы. Можно лишь пожалеть о том, что Пес взбесился. Томмен всегда побаивался Сандора Клигана за его грубый голос и обожженное лицо, а язвительный характер Клигана послужил бы хорошим противоядием от слащавой галантности Лораса Тирелла.

Ей вспомнилось, что Арон Сантагар был дорнийцем. Не послать ли в Дорн? Между Солнечным Копьем и Хайгарденом пролегло много веков кровавой междоусобицы. Да, дорниец подошел бы ей как нельзя лучше. Уж верно у них найдется несколько хороших бойцов.

В своей горнице она застала лорда Квиберна — он читал что-то, сидя на подоконнике.

— Я должен доложить вашему величеству кое о чем.

— Снова измены и заговоры? Говорите, но только кратко. У меня позади долгий, утомительный день.

— Как пожелаете, — сочувственно улыбнулся он. — Есть слух, что архон Тироша предложил условия Лиссу с намерением положить конец их торговой войне. Говорят также, что Мир готов вступить в войну на стороне Тироша, но без Золотых Мечей им вряд ли удастся…

— Мне это безразлично, — перебила его Серсея. Вольные Города постоянно воюют между собой, и незачем Вестеросу разбираться в их распадающихся союзах и свежих интригах. — Нет ли у вас чего-нибудь поважнее?

— Восстание рабов в Астапоре перекинулось, похоже, на Миэрин. Моряки с дюжины кораблей говорят о драконах…

— О гарпиях. В Миэрине чтут гарпий, — вспомнила королева. Миэрин так далек — это где-то на востоке, дальше Валирии. — И что мне за дело до этого бунта? В Вестеросе рабов нет. Это все, что вы имеете сообщить?

— Есть новости из Дорна, которые ваше величество найдет более занимательными. Принц Доран взял под стражу сира Дейемона Сэнда, бастарда, бывшего прежде оруженосцем у Красного Змея.

— Я его помню. — Сир Дейемон был в числе рыцарей, сопровождавших принца Оберина в Королевскую Гавань. — В чем он провинился?

— Требовал освободить дочерей принца Оберина.

— Глупец.

— Наши друзья в Дорне уведомляют нас также о том, что дочь Рыцаря Крапчатого Леса неожиданно заключила помолвку с лордом Эстермонтом. В ту же ночь она уехала в Зеленую Скалу, и говорят, будто их брак уже состоялся.

— Это можно объяснить бастардом у нее в животе, — накручивая на палец локон, предположила Серсея. — Сколько невесте лет?

— Двадцать три, ваше величество, в то время как лорду Эстермонту…

— Добрых семьдесят. — Эстермонты приходились ей сродни через Роберта, чей отец в приступе похоти или безумия взял одну из них в жены. К тому времени, как Серсея вышла за Роберта, его мать давно умерла, но оба ее брата явились на свадьбу и прогостили целых полгода. Позже Роберт решил, что учтивость требует вернуть им визит, и они отправились на скалистый островок Эстермонт близ мыса Гнева. В их поместье, Зеленой Скале, Серсея провела две недели, самые длинные в ее молодой жизни. Джейме в первый же день нарек этот замок Зеленым Дерьмом, и она вскоре переняла у него это название. Целыми днями она наблюдала, как ее августейший супруг охотится, пьет со своими дядюшками и колошматит кузенов во дворе замка.

Имелась там и кузина, вдовушка с грудями как дыни — муж ее и отец умерли в Штормовом Пределе во время осады. «Ее отец был добр ко мне, — сказал Роберт, — а с ней мы играли вместе». Недолго думая, он возобновил эти игры. Стоило жене смежить глаза, как он потихоньку уходил утешать несчастную одинокую женщину. Однажды Серсея попросила Джейме проследить за ним, чтобы увериться в своих подозрениях. Брат вернулся и спросил, хочет ли она, чтобы Роберт умер. «Нет, — ответила молодая жена, — я хочу, чтобы у него рога выросли». Ей хотелось верить, что именно в ту ночь был зачат Джоффри.

— Итак, жена Элдона Эстермонта на пятьдесят лет моложе его, — сказала она Квиберну. — Каким образом это может касаться меня?

— Не знаю, право… но и Дейемон Сэнд, и девица Сантагар были приближенными дочери принца Дорана Арианны — так по крайней мере заявляют дорнийцы. Возможно, в этом нет ничего особенного, но я подумал, что вашему величеству следует знать.

— Что ж, теперь я знаю. — Она начинала терять терпение. — Еще что-нибудь?

— Так, пустяковина. — И Квиберн рассказал ей о кукольном представлении, имеющем последнее время большой успех у городского простонародья. Там рассказывается о том, как зверями правило племя надменных львов. — Со временем, гласит эта крамольная сказка, львы дошли до того, что принялись пожирать своих собственных подданных. Когда благородный олень выступает против них, львы и его съедают, говоря: это наше право, потому что мы самые сильные из зверей.

— Тут и сказке конец? — Серсея нисколько не рассердилась. Эта история, если смотреть на нее в верном свете, могла послужить полезным уроком.

— Нет, ваше величество. В конце вылупившийся из яйца дракон съедает всех львов.

Это меняло дело, превращая кукольников из простых наглецов в изменников.

— Дураки безмозглые. Рисковать головой ради деревянного дракона! — Серсея поразмыслила. — Пошлите на это представление своих шептунов. Если среди зрителей окажутся видные люди, назовите мне их имена.

— Могу я спросить, какая участь их ожидает?

— Для состоятельных — пеня. Половины имущества будет довольно, чтобы научить их уму-разуму и пополнить казну, не разорив этих глупцов окончательно. Бедняков мы лишим одного глаза, чтобы впредь на крамолу не льстились. Кукольники пойдут на плаху.

— Их четверо. Быть может, ваше величество отдаст мне двоих для моих собственных целей? Особенно пригодилась бы женщина…

— Я уже отдала вам Сенеллу, — резко заметила королева.

— Увы, эта бедная девушка совершенно… изнурена.

Серсее не хотелось думать об этом. Сенелла пошла с ней, ни о чем не подозревая, — она думала, что ее взяли прислуживать, и очень удивилась, когда Квиберн надел ей на руку цепь. До сих пор вспоминать тошно. Как холодно там, в подземелье, — даже факелы горят неровно, будто дрожат. И вопли этого существа во мраке…

— Хорошо, берите женщину — даже двух, если нужно. Но сначала я хочу знать имена.

— Как прикажете. — И Квиберн откланялся.

Солнце уже садилось. Доркас приготовила королеве ванну. Серсея, нежась в теплой воде, обдумывала, что скажет гостям за ужином, — и тут к ней ворвался Джейме, не слишком опрятный и пахнущий конским потом. С собой он привел Томмена.

— Сестра, — начал он, приказав Джаселине и Доркас выйти, — король хочет поговорить с тобой.

В комнате стоял пар, волосы у Серсеи намокли.

— В чем дело, Томмен? — обманчиво мягким голосом спросила она.

Мальчик, зная, что ничего доброго это не сулит, оробел.

— Королю нужен на завтра его белый скакун, — сказал Джейме, — для обучения копейному бою.

Серсея села повыше.

— Никакого урока не будет.

— Нет будет, — выпятил губу Томмен. — Я должен учиться каждый день.

— Ты будешь учиться, — пообещала ему мать, — когда у нас появится новый мастер над оружием.

— Не хочу мастера над оружием. Хочу сира Лораса.

— Ты слишком превозносишь этого юношу — видно, что твоя женушка наговорила тебе о нем много лестного, но Осмунд Кеттлблэк как рыцарь втрое сильней его.

— Не тот Осмунд Кеттлблэк, которого знаю я, — засмеялся Джейме.

Серсея охотно удушила бы брата. Пожалуй, надо будет приказать Лорасу, чтобы он дал Осмунду выбить себя из седла. Это снимет с глаз Томмена радужную пелену. Если посолить устрицу, она съежится, если посрамить рыцаря, с ним произойдет то же самое.

— Я выпишу тебе наставника из Дорна, — сказала она сыну. — Дорнийцы — лучшие турнирные бойцы во всем государстве.

— Нет, не лучшие, — уперся Томмен. — Не нужен мне никакой дорниец, хочу сира Лораса. Такова моя воля!

Джейме знай посмеивался. Видя, что помощи от него не дождешься, Серсея сердито шлепнула рукой по воде.

— Может, за Пейтом послать? Мне твоя воля не указ. Ты мой сын.

— Я еще и король. Маргери говорит, что короля все должны слушаться. Я хочу, чтобы завтра оседлали моего белого скакуна и чтобы сир Лорас поучил меня атаке с копьем. Еще хочу котенка и не хочу есть свеклу. — Король, завершив свою речь, скрестил руки на груди.

— Поди-ка сюда, Томмен, — сказала Серсея, не обращая внимания на смешки Джейме. Мальчик попятился. — Боишься? Король не должен знать, что такое страх. — Томмен подошел, опустив глаза, и она погладила его золотые кудри. — Король или нет, ты совсем еще мал. Пока ты не вырос, страной правлю я. Тебя будут учить, обещаю, но только не Лорас. У рыцарей Королевской Гвардии есть обязанности поважнее детских игр — спроси лорда-командующего. Не так ли, сир?

— О да, куда как важнее, — с улыбочкой молвил Джейме. — Объезжать городские стены, к примеру.

— А котенка-то мне можно взять? — со слезами в голосе спросил Томмен.

— Может быть — если выбросишь из головы кинтаны и копья. Обещаешь не заговаривать больше об этом?

Мальчик пошаркал ногами.

— Да.

— Вот и хорошо. А теперь беги, потому что я жду гостей.

В дверях Томмен задержался и заявил:

— Когда стану королем по-настоящему, не велю подавать свеклу к столу.

Джейме захлопнул за ним дверь обрубком руки.

— Не пойму что-то, ваше величество, — вы пьяны или умом скорбны?

Она снова хлопнула по воде, плеснув ему на ноги.

— Придержи язык, а не то…

— Не то что? Снова пошлешь меня объезжать городские стены? — Он сел, скрестив ноги. — Они в полном порядке. Я облазил каждый дюйм, осмотрел все семь ворот. На Железных заржавели петли, Королевские и Грязные следует заменить после ущерба, нанесенного им таранами Станниса. Сами стены крепки, как никогда, но ваше величество забывает, что наши друзья из Хайгардена находятся не вне, а внутри их.

— Ни о чем я не забываю. — Ей вспомнилась золотая монета с рукой на одной стороне и головой забытого короля на другой. Как попала она в тайник под ночным горшком какого-то бедолаги-тюремщика? Откуда у такого, как Рюген, старое золото Хайгардена?

— Я впервые слышу от тебя о новом мастере над оружием. Придется немало потрудиться, чтобы найти рыцаря лучше, чем Лорас Тирелл. Сир Лорас…

— Я знаю, что он такое, и не допущу его к своему сыну. Ты бы лучше напомнил ему о его обязанностях. — Вода в ее ванне совсем остыла.

— Он знает, в чем его долг, и лучшего копья…

— Ты был лучше, пока не лишился руки. И сир Барристан в молодости. И Эртур Дейн, и принц Рейегар. Не расхваливай мне этот цветочек. Он всего лишь нахальный юнец. — Ей надоели приставания Джейме. К ее лорду-отцу никто не смел приставать. Когда Тайвин Ланнистер говорил, его слушались. Когда говорит Серсея, все чувствуют себя вправе советовать ей, противоречить и даже отказывать. Потому лишь, что она женщина и не может сразиться с ними на мечах. Даже Роберта, безмозглого дурака, они уважали больше. Она не могла уже этого выносить, от Джейме в первую очередь. Надо избавиться от него как можно скорее. Когда-то она мечтала о том, что они будут править государством совместно, но на деле он стал для нее скорее помехой, нежели помощью.

Она поднялась из ванны.

— Когда мне понадобится ваш совет, я скажу вам об этом, сир. А сейчас оставьте меня, мне нужно одеться.

— Как же, как же. Мы ждем гостей к ужину. Что замышляете на сей раз? Я уже запутался в ваших интригах. — Его взгляд упал на мокрые золотые завитки под ее животом.

Он все еще хочет меня, решила Серсея.

— Горюешь о том, что потерял, братец?

Он поднял глаза.

— Я тоже люблю тебя, дорогая сестрица, и все же ты дура. Красивая золотая дура.

Это ее ужалило. Он говорил с ней куда нежнее там, в Зеленой Скале, в ту ночь, когда наградил ее Джоффом.

— Выйди вон. — Она повернулась к нему спиной, и он ушел, повозившись у двери со своей культей.

Пока Джаселина занималась приготовлениями к ужину, Доркас помогла королеве надеть новое платье. Полоски блестящего зеленого атласа чередовались с полосками черного бархата, лиф был отделан черным мирийским кружевом. Мирийские кружева стоят дорого, но королева должна быть ослепительной в любое время, а несколько ее старых платьев по вине нерадивых прачек сели и перестали на нее налезать. Высечь бы мерзавок за это, но Таэна уговорила ее проявить милосердие — добрых правителей, дескать, народ больше любит. Поэтому Серсея просто вычла стоимость платьев из их жалованья.

Доркас подала ей серебряное зеркальце. Хороша, подумала Серсея, улыбаясь своему отражению. До чего же приятно снять траур. Черное ужасно ее бледнит. Жаль, что леди Мерривезер не будет за ужином — с Таэной всегда так весело. У Серсеи не было такой задушевной подруги со времен Мелары Гетерспун, которая на поверку оказалась жадной маленькой интриганкой, возомнившей о себе не по чину. Не надо, впрочем, думать плохо о мертвых. Благодаря ей Серсея научилась не доверять никому, кроме Джейме.

Когда она вошла в горницу, гости успели уже хорошо приложиться к наливке. Леди Фалиса не только похожа на рыбу, но и пьет, как она, подумала королева, бросив взгляд на опустевший до половины штоф.

— Милая Фалиса, — воскликнула Серсея, поцеловав гостью в щеку, — и славный сир Бальман. Меня крайне огорчило известие о вашей дорогой матушке. Как дела у леди Танды?

— Как вы добры, ваше величество. — Казалось, что Фалиса вот-вот заплачет. — Мейстер Френкен говорит, что при падении она раздробила себе бедро. Он сделал что мог — остается только молиться…

Молитесь сколько хотите — все равно она умрет еще до новой луны. Женщины в возрасте Танды Стокворт не выживают после перелома бедра.

— Я буду молиться за нее вместе с вами, — сказала Серсея. — Лорд Квиберн сказал мне, что леди Танду сбросила лошадь?

— Ее подпруга лопнула во время езды, — сказал Бальман Берч. — Конюх не заметил, что ремень истерся, и наказан за это.

— Надеюсь, что строго. — Королева села и жестом предложила своим гостям сделать то же самое. — Еще наливки, Фалиса? Мне помнится, вы ее любите.

— Как мило, что ваше величество помнит об этом.

Запомнить нетрудно. Чудо, что она еще не льется из тебя с другого конца, по словам Джейме.

— Как вы доехали?

— Плохо, — пожаловалась Фалиса. — Почти все время шел дождь. Мы думали заночевать в Росби, но воспитанник лорда Джайлса отказал нам в гостеприимстве. Попомните мое слово: когда Джайлс умрет, этот простолюдин сбежит с его золотом. Возможно, он даже земли и лордство попытается захватить, хотя Росби после кончины Джайлса должен отойти к нам. Моя ледимать приходится теткой его второй жене и троюродной сестрой самому Джайлсу.

Что у вас на гербе, миледи, — ягненок или загребущая обезьяна?

— Лорд Джайлс собирается умереть с тех пор, как я его знаю, однако он все еще здесь и, надеюсь, останется с нами на долгие годы. Думаю, мы все сойдем в могилу под его кашель, — улыбнулась Серсея.

— Скорее всего, — согласился сир Бальман. — Но нас, ваше величество, огорчил не только приемыш Росби. На дороге мы видели грязных мужиков с кожаными щитами и с топорами. У многих на кафтанах нашиты священные семиконечные звезды, но вид у них самый злодейский.

— Они называют себя воробьями, — пояснила Серсея. — Настоящее бедствие. Придется нашему новому верховному септону заняться ими сразу после помазания — в противном случае я разделаюсь с ними сама.

— Его святейшество еще не избран? — спросила Фалиса.

— Нет, — вынужденно призналась Серсея. — Септон Оллидор был близок к этому, но воробьи проследили за ним до публичного дома и голого выволокли на улицу. Теперь, вероятнее всего, выберут Люцеона, хотя наши друзья на другом холме говорят, что ему пока недостает голосов до требуемого числа.

— Да осветит им Старица путь своей золотой лампадой, — благочестиво пожелала леди Фалиса.

— Неловко говорить, ваше величество… — замялся сир Бальман, — но, чтобы между нами не затаилась обида, надо вам знать, что такое имя бастарду выбрали не моя жена и не ее матушка. Лоллис у нас проста, а ее муж склонен к черному юмору. Я просил его найти более подходящее имя, но он только смеялся в ответ.

Королева разглядывала его поверх чаши с вином. Когда-то сир Бальман был хорошим турнирным бойцом и одним из самых красивых рыцарей в Семи Королевствах. С тех пор у него сохранились пышные усы, но в остальном годы обошлись с ним немилостиво. Волнистые белокурые волосы сильно поредели, живот увеличился. Как орудие он оставлял желать много лучшего, но делать нечего, придется обойтись тем, что есть.

— Тирион до пришествия драконов было именем королей. Бес осквернил его, но этот мальчик, возможно, вернет ему прежнюю честь. — Если проживет достаточно долго. — Вы не виноваты, я знаю. Леди Танда мне как сестра, которой у меня никогда не было, а вы… вы… — Голос Серсеи дрогнул. — Простите, но я живу в постоянном страхе.

Фалиса открыла и снова закрыла рот — настоящая рыба и полная дура при этом.

— В страхе, ваше величество?

— Я ни одной ночи не спала целиком после гибели Джоффри. — Она вновь наполнила чаши. — Друзья мои… ведь вы же друзья? Мои и короля Томмена?

— Милый наш мальчик, — с чувством промолвил сир Бальман. — «Горды своей верностью» — таков девиз дома Стоквортов, ваше величество.

— Если бы на свете было больше таких людей, как вы, добрый сир. Скажу вам правду: я с большим сомнением отношусь к сиру Бронну Черноводному.

Муж с женой переглянулись, и Фалиса сказала:

— Он отъявленный наглец, ваше величество. Невежа и сквернослов.

— Не истинный рыцарь, — добавил сир Бальман.

— Разумеется, нет, — улыбнулась ему Серсея. — Истинный рыцарь здесь, рядом со мной. Я помню, как блистательно вы сражались… на каком же это турнире?

— Не в Девичьем ли Пруду, шесть лет тому? — со скромной улыбкой предположил Бальман. — Но нет, вашего величества не было там, иначе королевой любви и красоты стали бы вы. Быть может, в Ланниспорте после подавления Грейджоева мятежа? Я тогда выбил из седла многих славных рыцарей…

— Да, именно там. — Улыбка исчезла с лица Серсеи. — Бес скрылся в ночь смерти моего отца, оставив двух честных тюремщиков лежать в луже крови. Предполагают, что он бежал за Узкое море, но я в этом не уверена. Карлик очень хитер. Быть может, он до сих пор таится поблизости, замышляя новые злодеяния. Быть может, его кто-то прячет.

— Бронн? — задумчиво произнес сир Бальман, разглаживая свои роскошные усы.

— Он всегда был приспешником Беса. Один Неведомый знает, сколько людей он отправил в ад по приказу карлика.

— Я бы заметил, если б карлик появился в наших владениях, — усомнился сир Бальман.

— Мой брат так мал, что просто создан быть незаметным. — У Серсеи дрогнула рука. — Казалось бы, имя ребенка мало что значит, но наглость, если она остается безнаказанной, порождает бунт. А Бронн, как доложил мне Квиберн, собирает отряд наемников.

— Он принял на службу четырех рыцарей, — подтвердила Фалиса.

— Моя добрая жена льстит им, называя этот сброд рыцарями, — фыркнул сир Бальман. — Все они выскочки, бывшие наемники, без капли рыцарского духа.

— Этого я и боялась. Бронн собирает мечи для карлика. Да уберегут Семеро моего невинного сына. Бес убьет мальчика, как убил его брата. — Серсея всхлипнула. — Друзья, моя честь в ваших руках… но что такое честь королевы по сравнению со страхом матери?

— Говорите смело, ваше величество, — подбодрил ее сир Бальман. — Ваши слова не выйдут из стен этой комнаты.

Серсея через стол стиснула его руку.

— Я стала бы лучше спать, услышав, что с сиром Бронном случилось несчастье… на охоте или еще где-нибудь.

— Несчастье, повлекшее за собой смерть? — подумав, спросил сир Бальман.

Нет, довольно будет сломать ему палец. Враги повсюду, а в друзьях — одни дураки.

— Прошу вас, сир, — прошептала она, — не заставляйте меня говорить это…

— Понимаю, — с важностью молвил сир Бальман.

Репа, и та бы быстрей смекнула.

— Вы рыцарь в полном смысле этого слова. Молитвы испуганной матери не пропали даром. — Серсея сопроводила эти слова поцелуем. — Действовать надо быстро. У Бронна пока еще мало людей, но если мы будем медлить, он сколотит себе целую шайку. — Вслед за Бальманом она поцеловала Фалису. — Я никогда этого не забуду, друзья мои, подлинные друзья, гордые своей верностью. Даю вам слово, мы найдем Лоллис лучшего мужа. — Скажем, одного из Кеттлблэков. — Ланнистеры всегда платят свои долги.

За новым штофом наливки последовали тушенная в масле свекла, горячий хлеб, щука с травами и ребра дикого вепря. Серсея после смерти Роберта полюбила кабанье мясо. Даже общество сотрапезников не слишком угнетало ее, хотя Фалиса сюсюкала, а Бальман охорашивался весь ужин от супа до сладкого. Отделаться от них ей удалось только за полночь. Сир Бальман храбро предложил выпить еще, и королева сочла, что благоразумнее согласиться. За половину того, что потрачено на эту наливку, я могла бы нанять Безликого и не думать больше о Бронне, подумала она, наконец спровадив гостей.

Ее сын в этот час давно уже спал, но Серсея все-таки зашла к нему, прежде чем лечь самой. Рядом с мальчиком, к ее удивлению, свернулись клубочком три черных котенка.

— Это еще откуда? — спросила она Меррина Транта, выйдя из королевской опочивальни.

— Подарок маленькой королевы. Она хотела подарить одного, но его величество никак не мог решить, кого из них выбрать.

Ну что ж, это лучше, чем выковыривать их кинжалом из брюха матери. Но как неуклюже обхаживает Маргери Томмена — это просто смешно. Он слишком мал для поцелуев, поэтому она дарит ему котят. Да еще черных. Черные кошки приносят несчастье — вспомнить хотя бы, что случилось с маленькой дочерью Рейегара здесь, в этом замке. Ее матерью могла бы стать Серсея, если бы не та жестокая шутка, которую Безумный Король сыграл с лордом Тайвином. Лишь безумие могло побудить Эйериса отказаться от дочери Тайвина, забрав взамен его сына, а собственного сына женить на болезненной дорнийской принцессе, черноглазой и плоскогрудой.

Память о том, как ее отвергли, даже после стольких лет причиняла Серсее боль. Перед ней и теперь витал образ принца Рейегара, перебирающего длинными тонкими пальцами серебряные струны своей арфы. Кто из мужчин, когда-либо живших на свете, мог сравниться с ним красотой? Впрочем, он был больше чем человек — в нем текла кровь древней Валирии, кровь богов и драконов. Отец с раннего детства обещал ей, что она выйдет за Рейегара. Ей было тогда шесть или семь, не больше. «Не говори никому, дитя, — наказывал он, улыбаясь (никто, кроме Серсеи, не видел его улыбающимся). — Его величество должен еще дать согласие на вашу помолвку, а пока это будет наш секрет». И это оставалось секретом, хотя однажды девочка нарисовала себя и Рейегара верхом на драконе — она сидела позади, обхватив принца руками. Когда Джейме обнаружил этот рисунок, она сказала ему, что это король Джейехерис с королевой Алисанной.

В десять лет она наконец увидела своего принца воочию — на турнире, устроенном ее лордом-отцом в честь прибытия короля Эйериса. Под стенами Ланниспорта устроили трибуны для зрителей, и крики простого народа перекатывались между ними и Бобровым Утесом, как гром. Лорда Тайвина приветствовали вдвое громче, чем короля, а принца Рейегара и того громче.

Семнадцатилетний Рейегар Таргариен, только что посвященный в рыцари, въехал на поле, одетый в черный панцирь поверх золотой кольчуги. Длинные шелковые ленты — красные, золотые, оранжевые — струились за его шлемом, как языки пламени. Он поразил копьем двух дядей Серсеи и дюжину лучших западных рыцарей, а вечером игрой на своей серебряной арфе довел Серсею до слез. Девочку представили принцу, и она утонула в его грустных фиалковых глазах. На сердце у него рана, подумалось ей тогда, но я исцелю его, когда мы поженимся. Даже ее красивый брат Джейме рядом с Рейегаром показался ей всего лишь хлипким мальчишкой. Принц будет моим мужем, думала она, вне себя от волнения, а когда старый король умрет, я стану королевой. Тетушка выдала ей эту тайну перед турниром. «Ты должна быть особенно хороша, — говорила леди Дженна, оправляя на племяннице платье, — ибо на заключительном пиру вас с принцем Рейегаром объявят женихом и невестой».

Не будь Серсея так счастлива в тот памятный день, она нипочем не осмелилась бы зайти в шатер Магги-Жабы. На этот подвиг ее толкнуло желание доказать Жанее и Меларе, что львицы ничего не боятся. Да и с какой стати будущей королеве бояться какой-то безобразной старухи? Лишь теперь, целую жизнь спустя, Серсея покрывалась гусиной кожей, вспоминая ее предсказание. Жанея убежала из шатра с визгом, но Серсея с Меларой остались. Они дали колдунье вкусить их крови и посмеялись над ее глупыми пророчествами. Все они представлялись им сущим вздором. Она все равно будет женой принца Рейегара, что бы там ни говорила старая ведьма. Так обещал ей отец, а слово Тайвина Ланнистера — золото.

К концу турнира она перестала смеяться. Не было ни заключительного пира, ни объявления о помолвке, а король и ее отец обменивались холодными взглядами. Когда Эйерис с сыном и всеми своими рыцарями отбыл в Королевскую Гавань, Серсея в слезах, ничего не понимая, бросилась к тетке. «Твой отец предложил королю этот брак, — сказала ей леди Дженна, — но король и слушать не захотел. «Ты самый смышленый из моих слуг, Тайвин, — сказал Эйерис, — но кто же станет женить своего наследника на дочери своего слуги?» Вытри слезы, малютка. Где это видано, чтобы львы плакали? Отец найдет тебе другого мужа, еще лучше Рейегара».

Неправда, тетя. Отец испортил мне жизнь, а теперь Джейме делает то же самое. Вместо Рейегара отец навязал мне Роберта, и предсказание Магги распустилось пышным ядовитым цветком. Если бы я вышла за Рейегара, как предназначили боги, он и не взглянул бы на ту волчицу. Он и теперь был бы нашим королем, а я его королевой и матерью его сыновей.

Серсея так и не простила Роберту его смерти.

Львы вообще не склонны прощать, что скоро узнает на себе сир Бронн Черноводный.

Бриенна

Хиль Хант настоял, чтобы они взяли головы.

— Тарли выставит их на стене, — заявил он.

— У нас нет дегтя, — возразила Бриенна. — Они сгниют по дороге. Оставьте их здесь. — Ей не хотелось ехать через зеленый сумрак соснового бора с головами убитых ею людей.

Но Хант, не послушав ее, сам отрубил мертвецам головы, связал их вместе за волосы и повесил себе на седло. Бриенна притворялась, будто не замечает их, но порой, особенно ночью, она чувствовала на себе взгляды их мертвых глаз, а однажды ей приснилось, что они перешептываются.

Раздвоенный Коготь провожал их сыростью и холодом. Дождь если не шел, то собирался пойти. Путники никак не могли согреться и с большим трудом отыскивали сухие дрова для костра.

Когда они достигли ворот Девичьего Пруда, их сопровождали полчища мух. Шагвеллу ворона выклевала глаза, Пиг и Тимеон кишели червями. Бриенна и Подрик приспособились ехать в ста ярдах впереди, чтобы не дышать этой мерзостью, сир Хиль делал вид, что утратил обоняние напрочь. «Закопайте их», — уговаривала его Бриенна на каждом ночлеге, но он уперся на своем. Скажет, поди, лорду Рендиллу, что это он убил всех троих, подозревала она, — но рыцарь, к чести своей, ничего такого не сделал.

— Заика-оруженосец бросил камень, — поведал он Тарли во дворе замка Моутона. Головы уже передали сержанту, который распорядился почистить их, обмакнуть в деготь и водрузить над воротами. — Остальное — дело рук женщины.

— Все трое? — недоверчиво произнес лорд.

— Она так дралась, что и шестерых бы прикончила.

— А девицу Старк вы нашли? — спросил Тарли Бриенну.

— Нет, милорд.

— Вместо этого вы убили нескольких крыс. Как вам это понравилось?

— Совсем не понравилось, милорд.

— Жаль. Однако вкус крови вы изведали и доказали все, что хотели доказать себе и другим. Пора вам снять эту кольчугу и одеться как подобает. В порту стоят корабли, и один из них должен зайти на Тарт. Я вас посажу на него.

— Благодарю вас, милорд. Не надо.

Лицо лорда Тарли говорило, что ему очень хочется воткнуть ее собственную голову рядом с головами Тимеона, Пига и Шагвелла.

— Вы намерены упорствовать в своем безумии?

— Я намерена найти леди Сансу.

— Я видел, как она дралась с этими Скоморохами, ваша милость, — вставил сир Хиль. — Она сильнее многих мужчин и так проворна, что…

— Это заслуга ее меча, — рявкнул лорд. — Валирийская сталь всегда окажет себя. Сильнее многих мужчин, говорите? Согласен. Не мне отрицать, что это создание — ошибка природы.

Он и ему подобные осудят меня всегда, что бы я ни сделала, решила Бриенна.

— Есть вероятность, милорд, что Сандор Клиган знает что-то о судьбе девушки. Если бы я смогла его разыскать…

— Клиган подался в разбойники. Одни говорят, что он состоит в шайке Берика Дондарриона, другие — что нет. Знай я, где они прячутся, я сам бы выпустил им кишки и сжег падаль. Мы вешаем разбойников дюжинами, но главари до сих пор ускользают от нас. Клиган, Дондаррион, а теперь еще и Бессердечная — как вы полагаете найти их, если это даже мне не под силу?

Бриенна не знала, что на это ответить.

— Я могу попытаться, милорд.

— Ну что ж. С грамотой, которая у вас есть, моего позволения вам не требуется, однако я даю вам его. Если вам посчастливится, вы всего лишь сотрете ляжки в седле, если нет, то Клиган может и в живых вас оставить, когда попользуется вами вместе со всей своей шайкой. Приползете обратно на Тарт с песьим подарочком в животе.

Бриенна пропустила это мимо ушей.

— Не скажет ли ваша милость, сколько человек у Пса под началом?

— Шесть, шестьдесят, шестьсот — смотря у кого спрашивать. — Рендиллу Тарли явно надоел этот разговор, и он повернулся, чтобы уйти.

— Если я и мой оруженосец могли бы воспользоваться вашим гостеприимством до…

— Нет. Я не потерплю вас под моим кровом.

— Насколько я понимаю, милорд, — произнес сир Хиль Хант, — это пока еще кров лорда Моутона.

Тарли испепелил его взглядом.

— У Моутона мужества не больше, чем у червя. Не говорите со мной о Моутоне. Я слышал, ваш отец — достойный человек, миледи. Если так, мне его жаль. Одним боги посылают сыновей, другим дочерей. Ни один отец не заслуживает отпрыска наподобие вас. Коли останетесь живы, леди Бриенна, не возвращайтесь в Девичий Пруд, пока городом правлю я.

Слова — это ветер, сказала себе Бриенна. Они не могут ранить. Мне они как с гуся вода. «Воля ваша, милорд», — хотела сказать она, но Тарли не стал дожидаться ее ответа. Она вышла со двора как во сне, не понимая, куда идет.

— Здесь есть гостиницы, — заметил, догнав ее, сир Хиль.

Она мотнула головой, не желая с ним разговаривать.

— Помните «Смердящую гуску»?

Ее плащ до сих пор хранил аромат этого заведения.

— А что?

— Ждите меня там завтра в полдень. Моего кузена Алина в числе прочих посылали на поиски Пса. Я с ним поговорю.

— Зачем это вам?

— Если вы добьетесь успеха там, где Алин потерпел крах, я буду его дразнить этим до конца наших дней.

Сир Хиль не солгал — гостиницы в Девичьем Пруду были. Сгоревшие, правда, еще нуждались в восстановлении, а остальные просто ломились от солдат лорда Тарли. За день Бриенна и Подрик объехали все, но нигде не нашли пристанища.

— Сир… миледи, — сказал Подрик на закате дня. — Тут стоят корабли, а на кораблях есть гамаки. Или койки.

Порт кишел людьми лорда Рендилла, как головы Кровавых Скоморохов мухами, но сержант узнал Бриенну и пропустил их. Местные рыбаки кричали, распродавая дневной улов, однако ее занимали суда покрупнее, пришедшие из-за Узкого моря. Их в гавани было с полдюжины — правда, один их них, галеон «Дочь Титана», уже отдавал канаты, готовясь уйти с вечерним приливом. Подрик с Бриенной обошли оставшиеся. Хозяин «Белой чайки» принял Бриенну за шлюху и заявил, что его корабль не бордель, а гарпунщик с иббенийского китобоя предложил купить мальчика, но другие встретили их более приветливо. На «Пахаре моря», баркасе, пришедшем из Староместа с заходом в Тирош, Пентос и Синий Дол, она купила Подрику апельсин.

— Отсюда пойдем в Чаячий город, — сказал капитан, — а из него вкруг Перстов к Сестрам и Белой Гавани, если погода позволит. У нас чисто, крыс мало, есть свежее масло и яйца. Желаете плыть на север, миледи?

— Нет. — Не теперь. Это большое искушение, однако…

По дороге к следующему причалу Подрик вымолвил:

— Сир… миледи… а вдруг миледи правда домой поехала? Леди Санса то есть.

— Ее дом сожгли.

— Все равно. Там ее боги, а боги не умирают.

Да… в отличие от молодых девушек.

— Тимеон был злодей и убийца, но не думаю, что он солгал насчет Пса. Нельзя плыть на север, пока мы не разузнаем все в точности.

Приют они нашли в восточном конце гавани, на борту потрепанной штормами торговой галеи «Мирийка». Во время бури она потеряла мачту и половину команды, а денег на починку не хватало, поэтому хозяин с радостью за несколько медяков сдал постояльцам пустую каюту.

Ночь прошла беспокойно. Сначала Бриенну разбудил дождь, потом ей почудилось, что Дик-Пройдоха подкрадывается и хочет убить ее, и она вскочила с ножом в руке. Не сразу вспомнив, что Дик погиб, она кое-как уснула опять, и ей приснились убитые ею Скоморохи. Они плясали вокруг нее, насмешничали и щипались, не боясь ударов ее меча. Она изрубила их в лоскуты, а они все не унимались — Шагвелл, Тимеон, Пиг… и Рендилл Тарли тоже, и Варго Хоут, и Рыжий Роннет Коннингтон. Роннет держал в руке розу. Когда он протянул ее Бриенне, она отсекла ему руку.

Проснулась она в поту и остаток ночи пролежала без сна под своим плащом, слушая, как стучит дождь по палубе. Ночь выдалась бурная. Далекие раскаты грома вызывали у Бриенны мысли о браавосийском корабле, отплывшем с вечерним приливом.

Наутро они отправились в «Смердящую гуску». Бриенна разбудила неряху-хозяйку, и та подала им жирные колбасы, поджаренный хлеб, вино, кувшин с кипятком и две чистые чаши. Кипятя воду, женщина все время поглядывала на Бриенну и наконец сказала:

— Вы с Диком-Пройдохой ушли, я вас помню. Что ж он, надул вас?

— Нет.

— Может, изнасиловал?

— Нет.

— Лошадь у вас увел?

— Нет. Его убили разбойники.

— Разбойники? — Женщина скорее удивилась, нежели расстроилась. — Я всегда думала, что его либо повесят, либо на Стену пошлют.

Они съели хлеб и половину колбас. Подрик пил воду, слегка приправленную вином. Бриенна подлила в вино воды, спрашивая себя, что она, собственно, здесь делает. Хиль Хант не заслуживает звания рыцаря. Его честная мина — всего лишь маска, какие носят скоморохи. Она не нуждается в его помощи, в его защите и в нем самом. Может, он и совсем не придет. Назначенное им свидание — еще одна из его шуток, не больше.

Она уже собиралась уйти, но тут он явился.

— Миледи, Подрик… Боги, вы здесь что-то ели? — ужаснулся он, глянув на посуду и стынущие в сале колбасы.

— Это вас не касается, — отрезала Бриенна. — Виделись вы с вашим кузеном? Что он вам рассказал?

— Сандора Клигана в последний раз видели при набеге на Солеварни. Потом он ушел вдоль Трезубца на запад.

— Трезубец велик, — хмуро сказала Бриенна.

— Да, но не думаю, что наш пес отбежал далеко от устья. Вестерос, как видно, ему опостылел — в Солеварнях он хотел сесть на корабль. — Сир Хиль достал из-за голенища пергамент и, отодвинув блюдо с колбасами, развернул его на столе. Это оказалась карта. — Пес убивает трех людей своего брата в гостинице на перекрестке дорог, вот здесь, а после налетает на Солеварни, — показывал пальцем сир Хиль. — Похоже, он угодил в западню. Вверху, в Близнецах, Фреи, на юге, за рекой, — Дарри и Харренхолл, на западе Блэквуды дерутся с Бракенами, в Девичьем Пруду — лорд Рендилл. Дорога в Долину завалена снегом, не говоря уж о стерегущих ее горных кланах. Куда псу податься?

— Если он заодно с Дондаррионом…

— Алин уверен, что нет. Люди Дондарриона его тоже ищут. Говорят повсюду, что хотят повесить его за то, что он натворил в Солеварнях. Они, дескать, к этому непричастны. А лорд Рендилл распространяет обратные слухи в надежде настроить простой народ против Берика и его братства. Пока люди укрывают лорда-молнию, взять его нет никакой возможности. Есть еще и другая шайка, которую возглавляет Бессердечная, будто бы любовница лорда Берика. Рассказывают, что ее повесили Фреи, но Дондаррион поцелуем вернул ее к жизни, и теперь она, как и он, бессмертна.

— Если Клигана в последний раз видели в Солеварнях, — изучая карту, сказала Бриенна, — то искать его след нужно там.

— Алин говорит, что в Солеварнях не осталось никого, кроме укрывшегося в своем замке старого рыцаря.

— Может быть, но начинать откуда-то надо.

— Есть один человек, септон. Он прошел через мои ворота за день до вас. Зовут его Мерибальд. Родился, вырос и прослужил всю жизнь на реке. Завтра он отправляется в свой обход и Солеварен никак не минует. Мы можем поехать с ним.

— Мы? — вскинула взгляд Бриенна.

— Я еду с вами.

— Нет.

— Скажем иначе: я еду с септоном Мерибальдом в Солеварни, а вы с Подриком как хотите.

— Лорд Рендилл снова приказал вам следить за мной?

— Он приказал мне держаться от вас подальше. Лорд Рендилл полагает, что изнасилование шайкой разбойников пошло бы вам только на пользу.

— С чего же вы тогда решили ехать со мной?

— Либо так, либо снова караулить ворота.

— Но если ваш лорд приказал…

— Он больше не мой лорд.

— Вы отказались от своей службы? — изумилась Бриенна.

— Его милость известил меня, что не нуждается более ни в моем мече, ни в моем нахальстве, что, впрочем, означает одно и то же. Отныне я буду вести полную приключений жизнь межевого рыцаря… хотя за Сансу Старк нас, думаю, вознаградят щедро.

Земли и золото — вот что у него на уме.

— Моя цель — спасение девушки, а не продажа. Я дала клятву.

— Но я-то, насколько помню, ни в чем не клялся.

— Потому я и не желаю, чтобы вы со мной ехали.

Они отправились в путь на следующее утро, как только солнце взошло.

Странное зрелище они представляли собой: сир Хиль на гнедом скакуне, Бриенна на крупной серой кобыле, Подрик на пегой кляче и пеший септон Мерибальд с посохом, ведущий за собой ослика и большую собаку. Ослик был так навьючен, что Бриенна опасалась за его спину.

— Тут у меня еда для голодных, — объяснил он своим спутникам у ворот Девичьего Пруда. — Семена, орехи, сушеные фрукты, овес, мука, ячменный хлеб, три круга желтого сыра из гостиницы у Шутейных ворот, соленая треска для меня, соленая баранина для Собаки… ну и чистая соль. Еще лук, морковь, репа, два мешка бобов и четыре с ячменным зерном. Еще девять штук апельсинов — у меня, признаться, к ним слабость. Мне дал их один моряк. Боюсь, что до весны других отведать уже не придется.

Мерибальд, септон без септы, согласно церковной иерархии, стоял всего одной ступенью выше нищего брата. Сотни таких же, как он, служителей переходили от деревни к деревне, отправляя священные таинства, скрепляя браки и отпуская грехи. Жителям полагалось кормить септона и давать ему кров, но поскольку они были такие же бедняки, как и он, Мерибальд старался не задерживаться долго на одном месте. Добрые хозяева гостиниц порой разрешали ему переночевать на кухне или в конюшне. Кроме того, он мог рассчитывать на гостеприимство в септриях, острогах и даже в нескольких замках. Когда никакого прибежища поблизости не оказывалось, он устраивался ночевать в лесу или под изгородью.

— У нас на реке много хороших изгородей, — говорил он. — Старые лучше всего. Со столетней живой изгородью ничего не сравнится. Заберешься внутрь и спишь, что в твоей гостинице, а блох там куда как меньше.

Он, не чинясь, признался, что читать-писать не умеет, зато знает сотню разных молитв и заучил наизусть целые страницы из Семиконечной Звезды, а деревенским больше ничего и не надо. Морщинистое обветренное лицо септона обрамляла грива седых волос. Высокий, шести футов ростом, он привык клониться вперед на ходу и казался из-за этого много ниже. Руки у него были словно дубленые, ногти грязные, а таких больших ног Бриенна в жизни не видела. От ходьбы босиком они ороговели и сделались черными.

— Двадцать лет никакой обуви не носил, — сказал он Бриенне. — В первый год у меня на ногах было больше мозолей, чем пальцев. Наступишь, бывало, на камень, и кровь хлещет, как из свиньи, но я молился, и небесный Сапожник сделал мои подошвы твердыми.

— На небе нет никакого сапожника, — возразил ему Подрик.

— Есть, только ты, наверно, зовешь его другим именем. Скажи, паренек, кого из семи богов ты любишь больше всего?

— Воина, — не задумываясь, выпалил Подрик.

— Отцовский септон в Вечернем Замке всегда говорил нам, что бог один, — сказала Бриенна.

— Един в семи лицах. Вы правы, миледи, но простым людям трудно понять единство Святой Седмицы. Я и сам человек простой, а потому говорю всегда, что богов семеро. Что до Воина, я еще не видывал мальчика, который бы его не любил. А я вот, по своим годам, люблю Кузнеца. Без его трудов Воину и защищать было бы нечего. В каждом городе и в каждом замке есть свой кузнец. Они куют плуги, чтобы землю пахать, гвозди, чтобы корабли строить, подковы для наших верных коней, крепкие мечи нашим лордам. Кузнеца все уважают, потому мы и назвали одного из Семерых в его честь… но он, бог то есть, мог бы называться и Крестьянином, и Рыбаком, и Плотником, и Сапожником. Это все равно, каким он ремеслом занимается. Главное то, что он трудится. Отец правит, Воин сражается, Кузнец работает — вот вместе и получается то, что должен делать мужчина. Кузнец — один из ликов божества, ну а Сапожник — один из ликов самого Кузнеца. Именно он услышал мою молитву и укрепил мои ноги.

— Милость богов велика, — сухо заметил сир Хиль, — но не проще ли обуться, чем беспокоить их?

— Это мне наказание такое положено, босиком ходить. Даже септон может быть грешником, вот и моя плоть слаба. И во мне бродили соки по молодости-то лет… а девушкам даже септон кажется принцем, ведь только он один и уходил дальше чем за милю от их деревни. Я им, бывало, читал из Семиконечной Звезды, и Книга Девы лучше всего пронимала. Грешен, грешен я был, пока обувь не сбросил. И вспомнить-то стыдно, скольких девиц я лишил невинности.

Бриенне тоже вспомнилось нечто постыдное: лагерь под стенами Хайгардена, где сир Хиль и другие рыцари поставили на кон ее собственную невинность.

— Мы как раз ищем одну девушку, — открылся септону Подрик Пейн. — Благородную девицу тринадцати лет, с золотистыми волосами.

— Я думал, вы разбойников ищете.

— Их тоже, — подтвердил Подрик.

— Другие путники стараются избежать встречи с ними, — заметил Мерибальд, — а вам вот они зачем-то понадобились.

— Нам нужен только один, — сказала Бриенна. — Пес.

— Сир Хиль говорил мне. Да хранят вас Семеро, дочь моя. Говорят, за ним тянется след из убитых младенцев и поруганных дев. Бешеный Пес Солеварненский, вот какое прозвище ему дали. Зачем добрым людям встречаться с таким злодеем?

— Возможно, что девушка, о которой говорил Подрик, сейчас у него.

— Вот оно как? Тогда за нее, бедняжку, нужно усердно молиться.

Помолись и за меня, хотелось сказать Бриенне. Попроси Старицу осветить мне своей лампадой путь к леди Сансе, а Воина дать мне силу, чтобы ее защищать. Но все это осталось невысказанным — Хиль Хант, чего доброго, мог услышать ее и посмеяться над ее женской слабостью.

Из-за пешего септона и его тяжело нагруженного осла всадники продвигались медленно. На запад они следовали не по большой дороге, которая когда-то привела Бриенну и Джейме в разграбленный, заваленный трупами Девичий Пруд. Слегка отклонившись на север, они предпочли ей тропу вдоль берега Крабьей бухты, которая не значилась ни на одной из драгоценных карт сира Хиля. По эту сторону Девичьего Пруда в отличие от мыса Раздвоенный Коготь не было и помину о крутых холмах, черных болотах и сосновых лесах. Здесь под серовато-голубым сводом небес простирались песчаные дюны и соленые заводи. Дорога, то и дело пропадая в тростниках и мелких прудах, вновь обнаруживалась милю спустя. Бриенна понимала, что без Мерибальда они бы сразу сбились с пути. Септон постоянно выходил вперед и пробовал зыбкую почву своим посохом. Деревья в этих местах не росли, и путники не видели ничего, кроме моря, песка и неба.

Нельзя было представить себе земли, более отличной от Тарта с его горами, водопадами, высокими лугами и тенистыми долинами, но и в ней была своя красота. В многочисленных медленных ручьях водились лягушки, над бухтой парили крачки, в дюнах слышались голоса птиц-перевозчиков. Однажды дорогу им перебежала лисица, и собака Мерибальда ее свирепо облаяла.

Люди им тоже встречались. Одни ютились среди тростниковых зарослей в домишках, слепленных из перемешанного с соломой ила, другие выходили рыбачить в бухту на кожаных челноках, а дома ставили на шатких, врытых в песок деревянных сваях. Многие из них жили вдали от других — скорее всего в одиночку. Чужих людей здесь, как видно, стеснялись, но ближе к полудню собака опять залаяла, и три женщины, выйдя из тростников, вручили Мерибальду корзину с раковинами. Взамен он дал каждой по апельсину, хотя моллюски здесь были дешевле грязи, а заморские плоды стоили дорого. Одна была совсем старая, другая беременная, третья свежая и прелестная, как весенний цветок. Когда Мерибальд отошел исповедать их, сир Хиль с ухмылкой заметил:

— Похоже, боги сопутствуют нам — по крайней мере Дева, Матерь и Старица. — Подрик был поражен, и Бриенне пришлось объяснять ему, что это всего лишь местные жительницы.

Снова тронувшись в путь, она заметила септону:

— Эти люди живут меньше чем в дне езды от Девичьего Пруда, однако война их не тронула.

— Да что с них и взять-то, миледи. Все их богатство — ракушки, камешки и кожаные лодчонки, а за оружие сходят ржавые ножи. Они родятся, живут, любят и умирают. Они знают, что правит ими лорд Моутон, но мало кто из них его видел, а Риверран и Королевская Гавань для них только названия.

— Однако богам они молятся, и это, думаю, ваша заслуга. Долго ли вы проповедуете в речных землях?

— Скоро сорок годов минет, — сказал он, и собака гавкнула, подтверждая его слова. — Каждый мой обход начинается в Девичьем Пруду и кончается там же, а занимает полгода, если не больше. Однако я не сказал бы, что хорошо знаю Трезубец. Замки знатных лордов я вижу разве что издали. Путь мой лежит через городки, остроги, деревушки, у которых даже имени нет, через изгороди и холмы, через ручьи, где можно напиться, и пещеры, где можно укрыться. Проселки, которыми пользуется бедный народ, на пергаменте не рисуют, но я их все исходил раз по десять.

Проселками и разбойники охотно пользуются, а пещеры могут служить им укрытием. Бриенну кольнуло подозрение, и она спросила себя, хорошо ли сир Хиль знает этого человека.

— Одиноко вам, должно быть, живется, септон.

— Со мной всегда Семеро, и мой верный слуга, и Собака.

— А имени у вашего пса разве нет? — спросил Подрик.

— Есть, должно быть, да только я не знаю его.

— Как же так? Он ваш, а вы не знаете, как его звать?

— С чего ты взял, что он мой?

Пес сказал свое слово, гавкнув и завиляв хвостом. Он был громадный, не меньше десяти стоунов, косматый, но добродушный.

— Чей же тогда? — настаивал Подрик.

— Свой и божий. Своего имени он мне не назвал, вот я и кличу его Собакой.

В уме Подрика явно не умещалась мысль, что собаку можно звать просто Собакой. Помолчав немного, он сообщил:

— У меня тоже был пес, давно, в детстве. Я его звал Героем.

— А он им был?

— Кем был?

— Героем.

— Н-нет. Но все равно хорошая была псина. Он умер.

— Собака охраняет меня в дороге. Ни волк, ни разбойник не смеет тронуть меня, когда он рядом, даже в эти опасные времена. Хотя с волками теперь просто сладу не стало, — помрачнел септон. — Одинокому путнику разумнее всего спать на дереве. За всю свою жизнь я не видел больше дюжины волков разом, а сейчас по Трезубцу рыщет стая, где зверей несколько сотен.

— Вы сами-то с ними встречались? — спросил сир Хиль.

— Семеро уберегли меня от такой напасти, но я не раз слышал их по ночам. Кровь в жилах стынет от такого хора. Даже Собаку в дрожь бросает, а он немало волков убил на своем веку. — Септон потрепал Собаку по голове. — Люди вам скажут, что это демоны, а водит их будто бы волчица, исчадие ада, огромная и безмолвная, словно тень. Говорят, что она зубра может повалить в одиночку. Ни силки, ни капканы ее не берут, сталь и огонь не пугают. Она убивает всех волков, которые тщатся ее покрыть, а питается одной только человечиной.

— Добились вы таки своего, септон, — засмеялся сир Хиль. — У бедняги Подрика глаза вот-вот из орбит выскочат.

— А вот и нет, — возмутился Подрик. Собака поддержал его лаем.

Ночлег они устроили в дюнах. Бриенна отправила Подрика на берег собрать плавник, но он вернулся с грязными коленками и пустыми руками.

— Теперь отлив, миледи. Вода отошла, там только мокрый песок и лужи.

— Не заходи на отмель, дитя, — предупредил его септон. — Морской песок не любит чужих и может тебя проглотить.

— Ну уж. Обыкновенная грязь.

— Да, пока она не набьется тебе в нос и в рот — тогда эта грязь убивает. — Мерибальд смягчил угрозу улыбкой. — Отряхни коленки, и вот тебе долька от апельсина.

Следующий день мало чем отличался от предыдущего. Позавтракав соленой треской и апельсиновыми дольками, они тронулись в путь еще до восхода. Позади них лежал розовый небосклон, впереди сиреневый. Собака бежал впереди, обнюхивая тростник и через каждые пару шагов задирая ногу — дорогу он знал, как видно, не хуже, чем Мерибальд. Резкие голоса крачек приветствовали утренний прилив.

Днем они остановились в крохотной деревушке, первой, что попалась им на пути. Над мелким ручьем торчали на сваях восемь домишек. Мужчины вышли в море на лов, но женщины с ребятишками спустились из своих жилищ по веревочным лесенкам и собрались вокруг септона на молитву. Мерибальд, совершив службу, отпустил им грехи и оставил репы, мешок бобов, а также два апельсина, которыми столь дорожил.

— Этой ночью хорошо бы покараулить, друзья мои, — сказал он, когда они ушли из деревни. — Эти люди видели трех недобитков в дюнах, к западу от старой сторожевой башни.

— Всего трое? — улыбнулся сир Хиль. — Для нашей воительницы это пустяк. И к вооруженным людям они вряд ли сунутся.

— Если только не оголодали вконец, — заметил септон. — На соленых болотах есть пища, да только не всякий ее найдет, а эти беглецы ведь не здешние. В случае нападения предоставьте их мне, сир, прошу вас.

— Что же вы будете с ними делать?

— Накормлю их. Предложу исповедаться, чтобы я мог отпустить им грехи. Позову их с нами на Тихий остров.

— Это все равно что предложить им перерезать нам глотки, пока мы спим, — ответил сир Хиль. — У лорда Рендилла против недобитков есть средства получше — сталь и пеньковая веревка.

— Сир-миледи, — вмешался Подрик, — а эти недобитки тоже разбойники?

— Более или менее, — сказала Бриенна.

— Скорее менее, чем более, — не согласился с ней Мерибальд. — Разбойники отличаются друг от друга как птицы разных пород. Крылья есть и у перевозчика, и у морского орла, но они — не одно и то же. В песнях разбойники преступают закон, чтобы отомстить злому лорду, но в жизни они больше похожи на вашего кровожадного Пса, чем на лорда-молнию. Это дурные люди, движимые жадностью, отравленные злобой. Они плюют на богов и ни о ком не заботятся, кроме себя самих. Недобитки больше достойны жалости, хотя могут быть столь же опасны. Почти все они люди простого звания, никогда и на милю не удалявшиеся от родного дома, пока лорд не повел их на войну. Они маршируют под его знаменами в худой одежонке и обуви, вооруженные порой серпами, мотыгами или палицами — привязал камень ремешками к дубине, вот тебе и оружие. Братья идут рядом с братьями, сыновья — с отцами, друзья — с приятелями. Наслушавшись песен и сказок, они мечтают о чудесах, которые увидят, о славе и о богатстве. Война представляется им самым замечательным приключением, которое им довелось испытать на своем веку.

А потом они вступают в бой.

Одним довольно одной битвы, чтобы сломаться, другие держатся годами, потеряв этим битвам счет, — но даже тот, кто пережил сто сражений, может дрогнуть в сто первом. Брат видит смерть брата, отцы теряют своих сыновей, друзья на глазах у друзей зажимают руками вспоротые животы.

Возглавлявший их лорд падает, другой лорд кричит, что отныне они переходят к нему. Кто-то вдобавок к плохо залеченной ране получает еще одну. Они никогда не едят досыта, сапоги у них разваливаются после долгого перехода, одежда изорвалась и сопрела, половина из них от плохой воды гадит прямо в штаны.

Новые сапоги, теплый плащ, ржавый полушлем снимают с убитых, а потом начинают грабить живых, таких же бедняков, на чьих землях идет война. Режут овец, забирают кур, а от таких дел до увода дочерей всего один шаг. Однажды такой вояка оглядывается по сторонам и видит, что его друзей и родных больше нет и он воюет среди чужих, под знаменем, плохо ему знакомым. Он не знает, где он и как попасть обратно домой, а лорд, за которого он сражается, не знает его по имени, однако приказывает ему стоять насмерть со своим копьем, серпом или мотыгой. Потом на него обрушиваются рыцари с закрытыми сталью лицами, и гром их атаки заполняет собой весь мир…

Тогда человек ломается. Он бежит или уползает с поля, скользя между мертвыми телами, он скрывается и ищет убежища. О доме он уже и думать забыл, а короли, лорды и боги значат для него меньше, чем кусок тухлого мяса или бурдюк с кислым вином, которые помогут ему протянуть еще день и заглушить страх. Так он и живет, недобиток, — со дня на день, от одного куска до другого, как зверь, а не как человек. Я не спорю с леди Бриенной — в такие времена путнику следует остерегаться беглых латников… но и пожалеть их тоже не худо.

За речью Мерибальда последовала глубокая тишина. Бриенна слышала шепот ветра в ивах и далекий голос гагары. Слышала дыхание Собаки, бегущего рядом с ослом и септоном.

— Сколько же лет было вам, — прервала она затянувшееся молчание, — когда вы отправились на войну?

— Не больше, чем вашему пареньку. Маловато для воина, но я не хотел отставать от братьев. Виллем назначил меня своим оруженосцем, хотя был, конечно, не рыцарем, а поваренком, и оружием ему служил уворованный там же на кухне нож. Он умер на Ступенях от лихорадки, так и не пустив свой клинок в дело, как и другой мой брат, Робин. Оуэну разнесли голову палицей, а его друга Рябого Джона повесили за насилие над женщиной.

— Война Девятигрошовых Королей? — спросил сир Хиль.

— Так ее называли, хотя я сам ни одного короля не видел и ни грошика не заработал. Но война была. Это точно.

Сэмвел

Сэм, покачиваясь с носка на пятку, смотрел в окно, где солнце закатывалось за остроконечные крыши. Опять напился небось или девчонку себе нашел. Хоть ругайся, хоть плачь. Дареон его брат по Дозору. Когда он поет, лучшего и желать невозможно, но если попросить его о чем-то еще…

Серые пальцы тумана уже ползли по стенам домов у канала.

— Он обещал вернуться, ты сама слышала, — сказал Сэм.

Лилли взглянула на него опухшими красными глазами сквозь завесу спутанных, немытых волос, словно боязливый зверек из-за куста. Они давно уже не зажигали огня, но она все жалась к очагу, словно надеялась найти в холодной золе остатки тепла.

— Ему тут не нравится, — тихо, боясь разбудить ребенка, сказала она. — У нас грустно, вот он и уходит туда, где много вина и улыбок.

Да уж. Вина всюду много, только не здесь. Гостиниц, кабаков и веселых домов в Браавосе хоть отбавляй. Если Дареон предпочитает огонь и чашу вина обществу плачущей женщины, трусливого толстяка и хворого старца, кто упрекнет его в этом? Один только Сэм. Он обещал, что вернется до сумерек, обещал принести вина и еды.

Сэм снова взглянул в окно, надеясь вопреки всякой надежде увидеть спешащего к дому певца. Ночь опускалась на город тайн, струилась по переулкам, текла по каналам. Скоро добрые горожане закроют ставнями окна и запрут двери. Ночь — время наемных убийц и продажных женщин, новых друзей Дареона. Последнее время певец только про них и толкует. Сочиняет песню об одной куртизанке по имени Лунная Тень — она, мол, услышала его пение у Лунного пруда и наградила его поцелуем. «Ты бы лучше серебро с нее взял, — ответил на это Сэм. — Нам деньги нужны, а не поцелуи». А Дареон ему с улыбкой: «Иногда поцелуй стоит дороже золота, Смертоносный».

Из-за этого Сэм тоже сердился. Не о распутных женщинах надлежит Дареону складывать песни, а о Стене и подвигах Ночного Дозора. Джон надеется, что такие песни привлекут молодежь в черное братство. А у певца на уме одно — золотые поцелуи, косы из серебра и алые губки. Кто же захочет надеть черное, слушая про алые губки?

К тому же дитя от музыки просыпается и начинает кричать, Дареон орет на него, Лилли принимается плакать — в итоге певец убегает и не возвращается несколько дней. «Руки чешутся врезать ей за это вытье, — жалуется он, — и спать она мне не дает».

Ты бы тоже плакал, если бы потерял сына, чуть не сказал ему Сэм. Нельзя винить Лилли за ее горе. Вместо нее Сэм винил Джона Сноу. Давно ли его сердце сделалось каменным? Однажды, когда Лилли спустилась за водой на канал, Сэм задал этот вопрос Эйемону. «Когда ты сделал его лордом-командующим», — ответил старик.

Даже теперь, в этой холодной комнате под нависшей кровлей, Сэму не хотелось верить в то, что Джон в самом деле так поступил. Но это, должно быть, правда — с чего бы еще Лилли так горевать? Спросить бы у нее попросту, чей ребенок у нее на руках, но для этого Сэму недоставало отваги. Он боялся услышать ответ. Я все-таки трус, Джон. Мои страхи сопровождают меня, куда бы я ни отправился.

Над крышами Браавоса точно гром прокатился — это Титан на той стороне лагуны объявил о наступлении ночи. Ребенок тут же проснулся, завопил и разбудил Эйемона. Лилли дала мальчику грудь. А старик, заворочавшись на своей узкой койке, сказал:

— Эг? Почему так темно?

Потому что ты слеп. После их прибытия в Браавос разум Эйемона стал слабеть с каждым днем. Мейстер забывает, где он находится, и бормочет бессмыслицу про своего отца или брата. Ему сто два года, напоминал себе Сэм, — но ведь в Черном Замке мейстер всегда мыслил ясно, несмотря на глубокую старость.

— Это я, Сэмвел Тарли, — в который раз повторил Сэм. — Ваш стюард.

— Сэм. — Старик моргнул, облизнул губы. — Да, верно. Мы в Браавосе. Прости меня, Сэм. Уже утро?

— Нет. — Сэм потрогал его лоб, холодный и липкий. Старик дышал тихо, но с трудом. — Теперь ночь, мейстер. Вы спали.

— Какая долгая ночь… и как холодно.

— Топить нечем, а хозяин больше в долг не дает. — Они уже в четвертый или пятый раз вели тот же разговор. Лучше бы я дров купил, каждый раз корил себя Сэм. Он бы по крайней мере лежал в тепле.

Их последнее серебро он истратил на целителя из Дома Красных Рук — высокого, бедного, в одеянии, расшитом красными и белыми узорами. Денег хватило всего на полфляги сонного вина. «Это облегчит его кончину, — сказал целитель, а на вопрос Сэма, нельзя ли сделать что-то еще, ответил: — У меня есть мази, настойки, микстуры, яды. Я мог бы пустить ему кровь, дать слабительное, поставить пиявки, да только зачем? Пиявками молодость не вернешь. Он стар, и в легких у него сидит смерть. Давай ему это питье, и пусть спит подольше».

Сэм так и делал и днем, и ночью, но сейчас старик что-то разошелся и порывался сесть.

— Надо идти вниз, в гавань.

Снова он за свое.

— Вы слишком слабы, чтобы идти. — Простуда, подхваченная Эйемоном в море, терзала его хилую грудь. К приходу в Браавос он так ослабел, что с корабля его вынесли на руках. Тогда их мешок с серебром был еще полон, и Дареон в гостинице потребовал самую большую кровать. Им дали такую, что восьмерым впору, и плату взяли тоже за восьмерых. — Мы пойдем туда завтра, — пообещал Сэм, — и найдем корабль, который отправляется в Старомест. — В браавосском порту жизнь кипела даже осенью. Будь Эйемон здоров, им не составило бы труда найти подходящее судно. Заплатить за проезд было бы потруднее… разве что дождаться корабля из Семи Королевств. Кого-то из староместских купцов, имеющего родственников в Ночном Дозоре. Должен же кто-то еще уважать людей, охраняющих Стену.

— Старомест, — вздохнул мейстер. — Я видел его во сне, Сэм. Как будто я снова молод, а со мной мой брат Эг и тот большой рыцарь, которому он служил. Мы выпивали в старой гостинице, где делают такой крепкий сидр. — Он опять попытался привстать, но тут же рухнул обратно. — Гавань. Там мы найдем ответ на вопрос о драконах. Мне нужно знать.

Тебе нужен сытый живот и жаркий огонь в очаге, думал Сэм.

— Кушать хотите, мейстер? У нас осталось немного хлеба и сыра.

— Не сейчас, Сэм. Потом. Когда окрепну немного.

— Как же вы окрепнете, если не будете есть? — В море после Скагоса они все почти ничего не ели. Осенние штормы гнались за ними по всему Узкому морю. Иногда они налетали с юга, чреватые громом, молнией и дождем, иногда приходили с севера, и свирепый ветер пронизывал человека насквозь. Однажды утром Сэм увидел, что весь корабль покрыт льдом и сверкает, как жемчуг. Капитан велел срубить мачту и закрепить на палубе. Дальше они двигались на одних только веслах. Пока вдали не показался Титан, еда никому не шла в горло.

На берегу, однако, Сэм ощутил волчий голод. То же самое было с Дареоном и Лилли. Даже младенец стал сосать намного усерднее, а вот Эйемон…

— Хлеб, правда, черствый, но я могу выпросить на кухне подливки, — уговаривал его Сэм. Хозяин — человек жесткий и подозрительно относится к одетым в черное иноземцам, но его повар куда добрее.

— Нет, не надо. Вот разве глоток вина…

Вино обещал купить Дареон на деньги, которые соберет своим пением.

— Вино будет чуть позже, — сказал мейстеру Сэм. — Есть вода, но не слишком хорошая. — Хорошая вода здесь текла по большому кирпичному акведуку. Богачам она поступала по трубам прямо в дома, бедные черпали ее ведрами из публичных фонтанов. Сэм послал туда Лилли, забыв, что она всю жизнь провела в Замке Крастера и даже в торговых городках никогда не бывала. Каменный лабиринт островов и каналов, где не росло ни травы, ни деревьев, а люди заговаривали с ней на непонятном наречии, перепугал ее так, что она сразу же заблудилась. Сэм нашел ее плачущей у каменных стоп какого-то давнишнего морского начальника. — Воду мы берем из канала, — объяснил Сэм, — но повар ее кипятит. Есть еще сонное вино, если хотите.

— На сегодня я уже выспался. Дай мне воды, будь так добр. Это ничего, что она из канала.

Сэм помог старику сесть и поднес чашку к его пересохшим губам, но половина воды все равно пролилась на грудь.

— Довольно, — закашлявшись, сказал Эйемон после пары глотков. — Смотри, как ты меня выкупал. — Старика пробирала дрожь. — Почему здесь так холодно?

— У нас больше нет дров. — Дареон уплатил хозяину двойную цену за комнату с очагом, но они понятия не имели, как дороги здесь дрова. Деревья здесь встречаются только в садах вельмож, а сосны на островах в лагуне браавосийцы не рубят, поскольку те заслоняют город от морских бурь. Топливо привозят на баржах вверх по рекам и переправляют через лагуну. Даже навоз здесь в цене, ведь лошадей в городе куда меньше, чем лодок. Путешественникам поневоле пришлось столкнуться с этим, застряв в Браавосе и не имея возможности плыть дальше с больным мейстером на руках. Сэм был уверен, что еще один морской переход убьет старика.

Эйемон ощупью нашел руку Сэма на одеяле.

— Мы должны пойти в гавань, Сэм.

— Когда вы поправитесь. — Эйемон не вынесет брызг и ветра с моря, а Браавос весь стоит на воде. К северу отсюда расположена Пурпурная гавань, где под куполами и башнями Морского Дворца стоят торговцы из Браавоса. На западе, в Мусорной Заводи, причаливают корабли из других Вольных Городов, из Вестероса, Иббена и сказочных восточных земель. Есть много пристаней и помимо них — для рыбаков, ловцов креветок и крабов, приходящих с илистых отмелей и рек. — Сейчас это вам не по силам.

— Тогда ступай один, — настаивал Эйемон, — и приведи ко мне того, кто видел драконов.

— Я? Да ведь это сказки, мейстер. Матросские байки. — Дареон тоже хорош — собирает всякий вздор по кабакам и тащит сюда. Он и про драконов рассказывал среди всего прочего, но запомнил эту историю плохо, будучи в сильном подпитии. — А может, Дареон сам все выдумал, как это водится у певцов.

— Возможно, но даже в песне, вымышленной с начала и до конца, должно быть зернышко правды. Вылущи для меня это зернышко, Сэм.

— Я не знаю, кого спрашивать и о чем. По-валирийски я говорю плохо, а на браавосском и половины не понимаю. Зато вы знаете языки, и как только вам станет лучше…

— Когда же это мне станет лучше, Сэм?

— Скоро, надо только отдыхать и побольше есть. Вот придем в Старомест…

— Я больше не увижу его. Теперь я знаю. — Старик чуть сильнее сжал руку Сэма. — Скоро я встречусь со своими братьями. С одними я связан кровью, с другими обетами, но они мои братья все до единого. И отец… он никогда не думал, что престол перейдет к нему, но случилось именно так. Он говорил, что это кара, постигшая его за удар, которым он неумышленно сразил своего брата. Я молюсь, чтобы после смерти он обрел покой, которого никогда не знал в жизни. Септоны говорят, что мы, сбросив земное бремя, отправляемся в дивный край, где царят смех и любовь, где всего вдосталь… но что, если за стеной, называемой смертью, нет ничего, кроме боли, мрака и холода?

Ему страшно, понял Сэм.

— Не надо думать о смерти. Вы больны, но скоро поправитесь.

— Не в этот раз, Сэм. Ночью, во сне, человек задает вопросы, которые не осмеливается задать днем. Для меня из всех вопросов остался только один: почему боги, отняв у меня зрение и силы, дали мне такую долгую жизнь? Для чего им понадобился на земле никчемный старик? — Сэм видел, как дрожат его покрытые пятнами руки. — Я помню, Сэм. Я все еще помню.

— Что вы помните?

— Драконов… горе и славу нашего дома.

— Последний дракон умер до того, как вы родились. Как же вы можете помнить их?

— Я вижу их во сне, Сэм. Вижу красную звезду, каплю крови на небе. Красный цвет еще живет в моей памяти. Я вижу их тени на снегу, слышу треск кожистых крыльев, чувствую их горячее дыхание. Моим братьям тоже снились драконы, и эти сны убивали их одного за другим. Полузабытое пророчество вот-вот исполнится, Сэм. Либо нас ждут чудеса и ужасы, которые никто из живых не в силах постичь, либо…

— Либо что?

— Либо я просто умирающий старик, который бредит в горячке, — усмехнулся мейстер. Белые глаза устало закрылись и открылись опять. — Не надо было мне оставлять Стену. Лорду Сноу этого знать не дано, но я-то должен был знать. Огонь пожирает, а холод хранит. Стена… но теперь уж поздно возвращаться назад, слишком поздно. Неведомый ждет за дверью, и нельзя отослать его прочь. Ты верно служил мне, стюард, послужи еще раз, напоследок. Ступай в гавань, Сэм, и разузнай все, что сможешь… о драконах…

Сэм высвободил руку из холодных пальцев старика.

— Хорошо… я пойду, если вы так хотите. Я только… — Нельзя отказывать мейстеру, думал он. Заодно и Дареона поищу там, возле Мусорной Заводи. Да. Найду его, и мы вместе пойдем к причалам, а потом купим еды, и вина, и дров. Разведем огонь, состряпаем что-нибудь горячее… Сэм встал. — Все, я пошел. С вами останется Лилли. Запри за мной дверь, хорошо? — Неведомый ждет за дверью…

Лилли, с ребенком на руках и полными слез глазами, кивнула. Сейчас опять расплачется, не иначе. Сэм не мог больше выносить ее слез. Его меч висел на стене рядом со старым надтреснутым рогом, который подарил ему Джон. Сэм подпоясался, завернулся в свой черный шерстяной плащ и спустился по деревянной скрипучей лестнице. Одна дверь гостиницы выходила на улицу, другая — на канал. Сэм вышел в первую, чтобы не проходить через общую залу и не видеть кислой мины, которой хозяин встречал неугодных ему постояльцев.

Ночь была холодная, но далеко не столь туманная, как многие до нее. И на том спасибо. Туман в Браавосе порой сгущается так, что человек собственных ног не видит. Однажды Сэм из-за этого чуть в канал не свалился.

Мальчиком, читая историю Браавоса, он мечтал побывать здесь. Мечтал увидеть, как встает из моря грозный Титан, покататься на узкой лодке мимо дворцов и храмов, увидеть водяных плясунов, сверкающих клинками при свете звезд. Теперь, когда эта мечта сбылась, ему не терпелось уехать отсюда.

Подняв капюшон, он зашагал по булыжнику к Мусорной Заводи. Пояс с мечом сползал, и Сэм то и дело подтягивал его на ходу. Во избежание опасных встреч он выбирал самые узкие и темные улицы, но каждый бродячий кот заставлял его вздрагивать… а кошек в Браавосе полным-полно. Надо найти Дареона. Вдвоем они как-нибудь разберутся, что делать дальше. Мейстера покинули силы, Лилли убита горем и ничего не соображает, но Дареон — брат Ночного Дозора. Не нужно думать о нем плохо — может, он не возвращается потому, что обижен на Сэма. Или лежит зарезанный где-нибудь в переулке, или плавает лицом вниз в одном из каналов. Ночью по городу расхаживают убийцы-брави в разноцветных одеждах, ища работу для своих тонких клинков. Они начинают драку по любому поводу или вовсе без повода, а Дареон вспыльчив и остер на язык, особенно когда выпьет. Однако, хоть он и поет о великих битвах, это еще не делает его воином.

Лучшие в городе гостиницы и питейные заведения располагались вокруг Пурпурной гавани и Лунного пруда, но Дареон предпочитал Мусорную, где на общем языке говорило больше народу. Сэм начал свои розыски с «Зеленого угря», «Черного лодочника» и «У Морогго», где Дареон уже пел раньше. Там он певца не нашел. У «Дома тумана» дожидались клиентов змеи-лодки. Сэм попытался расспросить лодочников, не видел ли кто певца, одетого в черное, но они не понимали его валирийского — или не хотели понять. Он заглянул в грязный подвальчик под второй аркой моста Наббо, где едва помещались десять человек, но Дареона и там не было. Сэм попытал счастья в «Изгоях», «Семи лампадах», в борделе под названием «Кошкин дом» — там он встретил странные взгляды, но помощи не обрел.

Выходя, он чуть не столкнулся под красным фонарем заведения с двумя молодыми людьми — темноволосым и белокурым. Темный сказал что-то по-браавосски.

— Извините, не понимаю, — ответил Сэм, пятясь от них. В Семи Королевствах знать носит бархат и цветные шелка, а простой народ — бурую домотканую шерсть и холстину. В Браавосе все наоборот. Наемные убийцы щеголяют словно павлины, а знать ходит в сером, лиловом, темно-синем и черном.

— Мой друг Терро говорит, что на тебя смотреть противно, такой ты жирный, — пояснил на общем языке светловолосый в камзоле, сшитом наполовину из зеленого бархата, наполовину из серебряной парчи. — А твой меч так дребезжит, что у моего друга болит голова. — Другой, этот самый Терро, одетый в винно-красный камзол и желтый плащ, добавил что-то на браавосском. — Еще Терро говорит, что ты одет не по званию. Разве ты лорд, чтобы носить черное?

Сэму хотелось убежать, но он боялся запутаться в собственном поясе. Главное, меч не трогать. Такие, как эти двое, малейшее прикосновение к рукояти воспринимают как вызов. Надо найти какие-то слова, чтобы их успокоить.

— Нет, — только и пришло ему в голову, — не лорд.

— Конечно, не лорд, — сказал чей-то детский голос. — Он из Ночного Дозора. Из Вестероса. — На свет, толкая перед собой тачку с раковинами, вышла девочка — тощенькая, в больших сапогах, с копной грязных волос. — Там, в «Счастливом порту», есть еще один такой же — он поет для Морячки. Если они спросят, кто самая прекрасная женщина на свете, говори, что Соловушка, — посоветовала она Сэму, — не то они тебя вызовут. Может, мидий у меня купишь? Устрицы я все продала.

— У меня денег нет, — сказал Сэм.

— Ишь ты, денег нет, — засмеялся белокурый. Темный опять произнес что-то по-браавосски, и светлый перевел: — Мой друг Терро замерз. Будь так добр, толстячок, отдай ему свой плащ.

— Не вздумай, — снова вмешалась девочка. — Потом они попросят тебя снять сапоги, и скоро ты останешься голый.

— Котят, которые мяукают чересчур громко, топят в канале, — предупредил белокурый.

— Котята царапаются. — В ее левой руке вдруг появился нож, тонкий, как и она сама. Терро сказал что-то своему другу, и они ушли, пересмеиваясь.

— Спасибо, — сказал Сэм. Девочка спрятала нож.

— Если ты ночью ходишь с мечом, значит, тебя можно вызвать. Может, ты сам хотел с ними подраться?

— Нет. — Это вышло у Сэма так визгливо, что он поморщился.

— Ты правда из Ночного Дозора? Никогда еще не видела таких черных братьев, как ты. Если хочешь, можешь забрать у меня остатки. Покупателей все равно не будет — темно уже. К Стене собираешься ехать?

— Нет, в Старомест. — Сэм взял запеченную в золе раковину, раскрыл ее и жадно проглотил содержимое. — Тут мы проездом. — Мясо моллюска ему понравилось, и он съел еще одного.

— Безоружных брави никогда не задевают, даже такие верблюжьи какашки, как Терро и Орбело.

— Ты кто?

— Никто. — От нее пахло рыбой. — Раньше была кем-то, а теперь стала никем. Можешь звать меня Кошкой-Кет, если хочешь. А ты кто?

— Сэмвел из дома Тарли. Ты хорошо говоришь на общем.

— Мой отец был мастером над гребцами на «Нимерии». Как-то он сказал на улице, что моя мать красивее, чем Соловей, и его убили за это. Не эти верблюжьи какашки, а настоящий браво. Когда-нибудь я горло ему перережу. Капитан не оставил меня на борту, ссадил на берег, а Бруско принял к себе. Теперь я хожу с его тачкой. А ты на какой корабль хочешь сесть?

— Мы оплатили проезд на «Леди Ашеноре».

— Она ушла давно, — подозрительно прищурилась девочка. — Ты что ж, не знал?

Знал, преотлично знал. Они с Дареоном стояли на пристани, глядя, как поднимаются и опускаются весла «Ашеноры», идущей мимо «Титана» в открытое море. «Ну, вот и все», — сказал тогда Дареон. Будь Сэм посмелее, он столкнул бы его в воду. Когда он хочет соблазнить какую-нибудь девчонку, у него с языка мед струится, а задержаться в Браавосе капитана уговаривал один только Сэм. «Я и так уж три дня дожидаюсь вашего старикана, — отрезал тот. — Мои трюмы полны до отказа, а люди уже полюбились с женами на прощание. «Ашенора» уйдет с первым приливом, будете вы на борту или нет».

«Прошу вас, — молил его Сэм. — Еще несколько дней, о большем я не прошу. Когда мейстер Эйемон окрепнет…»

«Окрепнет он, как же. — Минувшей ночью капитан сам зашел к ним в гостиницу, чтобы взглянуть на Эйемона. — Он совсем плох, и я не хочу, чтобы он помер на моем корабле. Оставайтесь с ним или бросьте его, мне дела нет. Я отчаливаю». Что еще хуже, он отказался вернуть деньги, которые получил за проезд. «Вы взяли лучшую каюту, и она ждет вас. Если вам не угодно ее занять, я тут ни при чем. С какой стати я должен нести убытки?»

Теперь мы могли быть уже в Синем Доле, с грустью подумал Сэм, а с попутным ветром и до Пентоса бы дошли.

Но что пользы рассказывать все это девочке с тачкой?

— Ты говорила, что видела певца…

— В «Счастливом порту». Он на Морячке хочет жениться.

— Жениться?

— Ага. Она спит только с теми, кто на ней женится.

— Где он, этот «Счастливый порт»?

— Напротив «Корабля скоморохов». Могу показать.

— Я знаю дорогу. — Вывеску «Корабля скоморохов» Сэм уже видел раньше. — Мне надо бежать. — Нельзя Дареону жениться! Он присягу давал.

Сэм припустил по скользким булыжникам. Он отдувался, черный плащ хлопал у него за спиной. На бегу он придерживал пояс. Встречные поглядывали на него с любопытством, бродячий кот с шипением отскочил.

Как только он, красный и запыхавшийся, вошел в «Счастливый порт», на шее у него повисла одноглазая женщина.

— Не надо, — сказал ей Сэм. — Я не затем пришел. — Она ответила что-то на браавосском. — Я не знаю вашего языка, — сказал Сэм по-валирийски. Он обвел взглядом таверну, где горели свечи и трещал огонь в очаге. Кто-то пиликал на скрипке, две девушки, взявшись за руки, плясали вокруг красного жреца. Одноглазая прильнула к Сэму всей грудью. — Прошу вас, не надо.

— Сэм! — воскликнул знакомый голос. — Пусти его, Уна, — это Сэм Смертоносный, мой брат по Дозору!

Одноглазая отлепилась, продолжая держать Сэма за руку.

— Я готова умереть от его удара, — вызвалась одна из плясуний.

— Как по-твоему, он даст мне потрогать свой меч? — спросила другая. На стене была нарисована пурпурная галея, команду которой составляли женщины — нагие, но в высоких морских сапогах. В углу похрапывал тирошийский матрос с пышной алой бородой. Пожилая грудастая женщина играла в плашки с чернокожим уроженцем Летних островов в наряде из черных и красных перьев. Посреди комнаты восседал Дареон, держа на коленях девицу, одетую в его черный плащ.

— Смертоносный, — пьяным голосом продолжал певец, — познакомься с моей леди-женой. Женщины тают, как масло, когда я пою, и я тоже не устоял. — Он чмокнул девицу в нос. — Поцелуй Смертоносного, жена, он мой брат. — Девушка поднялась, и Сэм увидел, что под плащом на ней нет ничего. — Не вздумай соблазнить мою жену, Смертоносный, — засмеялся Дареон, — зато из ее сестричек можешь выбрать любую. Полагаю, что денег у меня хватит.

Денег, на которые ему полагалось купить еды — и дров, чтобы согреть мейстера Эйемона.

— Что ты наделал? Ты не вправе жениться. Ты, как и я, дал присягу. Тебе за это могут голову отрубить.

— Мы поженились только на одну ночь, Смертоносный. За это даже в Вестеросе головы не лишают. Ты разве сам не ходил в Кротовый городок поискать зарытых сокровищ?

— Нет, — покраснел Сэм. — Я никогда бы…

— А как же твоя одичалая? С ней-то ты точно переспал раз-другой. Столько ночей в лесу, под одним плащом… не верю я, что у вас ничего не было. Садись, Смертоносный. Выпей вина, возьми себе женщину.

Сэм не воспользовался его предложением.

— Ты обещал вернуться до сумерек. Принести вина и еды.

— Ты так и убил Иного? Запилил его до смерти? У меня на то жена есть. Не хочешь выпить за молодых, так убирайся.

— Пойдем со мной. Мейстер Эйемон очнулся, и ему не дают покоя драконы. Он толкует о кровавых звездах и тенях на снегу. Может, ему легче станет, если мы раздобудем какие-то сведения. Помоги мне.

— Только не в свадебную ночь. Завтра. — Дареон встал и повел новобрачную к лестнице.

Сэм встал у него на пути.

— Ты обещал, Дареон. Ты дал присягу, и это сделало тебя моим братом.

— В Вестеросе. По-твоему, это Вестерос?

— Мейстер Эйемон…

— …умирает. Тот узорный лекарь, на которого ты извел все наше серебро, именно так и сказал. — Рот певца сжался в твердую линию. — Бери девку или проваливай, Сэм. Не порти мне свадьбу.

— Я уйду только вместе с тобой.

— Ну нет. С вами мне больше не по пути. Я отрекаюсь от черного. — Дареон сорвал с девушки плащ и швырнул его Сэму в лицо. — На, укрой старика — может, согреется малость. Мне эта ветошь теперь ни к чему, я скоро в бархате ходить стану. На будущий год оденусь в меха и буду есть…

Рука Сэма, неожиданно для него самого, сжалась в кулак и двинула певца по губам. Дареон выругался, его голая жена завизжала, а Сэм навалился на певца и пригвоздил его к столу. Они были примерно одного роста, но Сэм весил вдвое больше, а злость, столь несвойственная его натуре, вытеснила из него всякий страх. Он еще раз ударил Дареона в лицо, двинул в живот и принялся молотить по плечам. Тот вцепился ему в запястья, но Сэм боднул его головой и разбил губу. Певец отпустил его руки и заплатил за это расквашенным носом. В таверне слышались мужской смех и женская ругань. Противники копошились, словно две завязшие в меду черные мухи. Кто-то оттащил Сэма прочь. Он и его ударил, но тот треснул его по голове чем-то тяжелым.

Вылетев из таверны в туман головой вперед, Сэм увидел под собой черную воду. Еще миг, и канал рванулся ему навстречу.

Сэм пошел ко дну камнем, большим валуном. Вода — темная, холодная, соленая — заливала глаза и нос. Когда он открыл рот, чтобы позвать на помощь, она и туда набралась. Молотя ногами, Сэм пускал пузыри. Плыви, приказал он себе. Плыви. Соль щипала глаза, слепила. Он выскочил на поверхность, глотнул воздуху, попытался ухватиться за скользкую стену канала и снова ушел под воду.

Холод, пропитав одежду, добрался до самой кожи. Пояс соскользнул и опутал лодыжки. Все, тону, подумал в панике Сэм. Это конец. Попытавшись всплыть еще раз, он стукнулся носом о дно. Что-то вроде угря скользнуло меж его пальцев. Нет, сдаваться нельзя! Мейстер Эйемон умрет без него, и у Лилли совсем никого не останется. Он должен выплыть, должен…

Что-то, громко плеснув, охватило кольцом его грудь. Это угорь, огромный угорь, сейчас он утянет меня вниз… Боги праведные, я тону, тону…

Очнувшись, он увидел, что лежит на спине, а чернокожий с Летних островов лупит его по животу кулачищами. Хватит, больно же, хотел крикнуть Сэм, но вместо слов изрыгнул воду. Его била дрожь. Черный опять двинул его в живот, и из носа брызнула фонтаном вода.

— Хватит, — выдавил Сэм и добавил: — Я жив. Жив.

— Да. — Спаситель склонился над ним — огромный, черный и мокрый. — Ты должен Ксондо много перьев. Вода загубила красивый плащ Ксондо. — Теперь уже и Сэм видел, что плащ испорчен вконец.

— Я не хотел…

— Ксондо видел. Зачем так барахтался? Толстый вода сама держит. — Он сгреб Сэма за грудки и поставил на ноги. — Ксондо помощник на «Пряном ветре». Много языков говорит. Ксондо смешно, как ты бил певца. — На черном лице сверкнула широкая белая улыбка. — Ксондо знает все про драконов.

Джейме

— Как тебе до сих пор не надоест носить эту кошмарную бороду? Ты с ней вылитый Роберт. — Сестра сменила траур на ярко-зеленое платье с рукавами из серебристого мирийского кружева. На золотой цепочке вокруг ее шеи висел изумруд с голубиное яйцо.

— У Роберта борода была черная, а моя из чистого золота.

— С изрядной примесью серебра. — Серсея ловко вырвала у него седой волос. — Линяешь ты, братец. Становишься бледным подобием себя прежнего. Вернее сказать, бескровным — благодаря своим белым одеждам. — Она дунула на волос, и тот улетел. — В багрянце и золоте ты мне нравишься куда больше.

А ты мне нравишься в лучах солнца, с каплями воды на обнаженном теле, мысленно ответил ей Джейме. Поцеловать бы ее, отнести на руках в спальню, бросить на ложе… она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком…

— Давай заключим сделку. Ты освободишь меня от этого долга, а я вручу тебе бритву.

Серсея сжала губы в тонкую линию. Она пила подогретое вино со специями, и от нее пахло мускатным орехом.

— Хочешь поторговаться со мной? Напомнить тебе о твоем обете повиновения?

— Я дал обет защищать короля, и мой долг — находиться с ним рядом.

— Твой долг быть там, куда он тебя пошлет.

— Томмен прикладывает печать ко всему, что ты ему подсовываешь. Эта сумасшедшая затея целиком твоя. Зачем было назначать Давена Хранителем Запада, если ты ему ни на грош не веришь?

Серсея сидела у окна, и позади нее Джейме видел сгоревший остов Башни Десницы.

— В чем причина ваших колебаний, сир? Мужество покинуло вас заодно с правой рукой?

— Я дал клятву леди Старк никогда более не поднимать оружия против Старков и Талли.

— Ты дал эту клятву под угрозой меча.

— Как я смогу защитить Томмена, если меня здесь не будет?

— Победив его врагов. Отец говорил, что скорый удар меча защищает надежней любого щита. Согласна, что без руки махать мечом трудновато, но лев, даже увечный, способен внушать страх. Мне нужен Риверран, а Бриндена Талли я хочу видеть закованным или мертвым. В Харренхолле тоже следует навести порядок. Мне срочно требуется Вилис Мандерли, если он еще жив и в плену, а гарнизон не отвечает ни на одно из моих посланий.

— Там сидят люди Григора, — напомнил Джейме, — а Гора подбирал себе бойцов за жестокость и тупость. Твоих воронов, вероятней всего, они слопали вместе с письмами.

— Потому я и посылаю тебя в те края. Надеюсь, что тобой-то, братец, они все же подавятся. — Серсея разгладила юбку. — А Королевской Гвардией в твое отсутствие будет командовать сир Осмунд.

Она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать…

— Это решать не тебе. Если я уеду, меня заменит сир Лорас.

— Ты шутишь? Тебе ведь известно, как я к нему отношусь.

— Если б ты не отправила Бейлона Сванна в Дорн…

— Иного пути не было. Дорнийцам нельзя доверять. Красный Змей вызвался драться за Тириона, забыл? Я не оставлю у них свою дочь без всякой защиты. И не позволю, чтобы Королевской Гвардией командовал Лорас Тирелл.

— Как мужчина Лорас стоит трех твоих Осмундов.

— Твои понятия о том, что такое мужчина, сильно изменились за последнее время.

Джейме ощутил гнев.

— Лорас, конечно, не лыбится при виде твоих титек, но я не думаю…

— Подумай-ка вот о чем. — Эти слова Серсея сопроводила пощечиной.

Джейме не сделал попытки заслониться.

— Придется мне отрастить бороду погуще, чтобы смягчать ласки моей королевы. — Сорвать бы с нее платье и от ударов перейти к поцелуям. Раньше, когда обе его руки были в целости, у них все так и происходило.

Глаза королевы превратились в две зеленые льдинки.

— Вам лучше уйти, сир.

…с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, с Лунатиком…

— Ты не только однорукий, но и глухой? Дверь позади вас, сир.

— Как вам будет угодно. — Джейме повернулся на каблуках и вышел.

Ему слышался смех богов. Он ведь прекрасно знал, что Серсея не любит, когда ей перечат. Ласковые речи принесли бы ему куда больше пользы, но что же делать, если при одном взгляде на нее он впадает в гнев.

Отчасти он был даже рад покинуть Королевскую Гавань. Сборище лизоблюдов и дураков, окружавших Серсею, ему опротивело. «Малюсенький совет» — так, по словам Аддама Марбранда, прозвали их на Блошином Конце. А Квиберн… он, правда, спас Джейме жизнь, но при этом остался Кровавым Скоморохом. «От Квиберна смердит опасными тайнами», — предупреждал Джейме сестру, но она только посмеялась. «У всех нас есть свои тайны, братец».

Она спала с Ланселем, с Осмундом Кеттлблэком, а может, и с Лунатиком, почем мне знать…

Сорок рыцарей и столько же оруженосцев ожидали его у конюшен Красного Замка. Половину из них составляли западные жители, присягнувшие на верность дому Ланнистеров, половину — недавние враги, ставшие ныне сомнительными друзьями. Сир Дермот из Дождливого Леса держал штандарт Томмена, Рыжий Роннет Коннингтон — белое знамя Королевской Гвардии. Пэгу, Пайперу и Пекльдону выпала честь быть оруженосцами лорда-командующего. «Держи друзей за спиной, а врагов на глазах», — советовал ему когда-то Самнер Кракехолл — или это был отец?

В поход Джейме ехал на чистокровном гнедом коне, для боя у него имелся великолепный серый жеребец. Он давно перестал давать имена своим лошадям: они часто гибнут в боях, и когда ты знаешь, как их зовут, смотреть на это еще тяжелее. Но, услышав, что юный Пайпер называет коней Славным и Доблестным, Джейме засмеялся и махнул на это рукой. Доблестный носил красную попону дома Ланнистеров, Славный — белый вальтрап Королевской Гвардии. Джосмин Пекльдон держал под уздцы гнедого, пока сир Джейме садился в седло. Этот оруженосец, один из трех, был тонок, будто копье, длиннорук, длинноног, с мышиными волосами и нежным пушком на лице. Под красным плащом Ланнистеров виднелся камзол с гербом его собственного дома — десять пурпурных звезд на желтом поле.

— А ваша новая рука, милорд? — спросил юноша.

— Надень ее, Джейме, — посоветовал сир Кеннос из Кайса. — Помаши горожанам, и они будут рассказывать своим детям, что видели чудо.

— Навряд ли. — Джейме не желал являть народу золотую фальшивку. Пусть видят его культю. Пусть видят калеку. — Можешь помахать им за меня, Кеннос, — обеими руками и даже ногами, коли охота. — Собрав поводья в левую руку, он развернул коня. — Пейн, вы поедете рядом со мной.

Сир Илин Пейн, подъехавший к нему, напоминал нищего на пиру. Старая заржавленная кольчуга поверх кафтана из вареной кожи, никаких эмблем как на коне, так и на всаднике, щит так изрублен, что не поймешь, в какой цвет его выкрасили когда-то. Со своим мрачным лицом и глубоко запавшими глазами сир Илин мог бы сойти за саму смерть… да и был ею долгие годы.

Был, но больше не будет. Сир Илин входил в цену, которую Джейме запросил за свое послушание. Вторую половину этой цены представлял собой сир Аддам Марбранд. «Они нужны мне», — заявил Джейме сестре, и она не стала противиться. Ей и самой скорее всего хотелось избавиться от них. С сиром Аддамом Джейме дружил с детских лет, а молчаливый палач был когда-то человеком его отца. Будучи капитаном гвардии десницы, сир Илин похвастался, что государством вместо короля управляет сир Тайвин, и король Эйерис отрезал ему за это язык.

— Открыть ворота, — приказал Джейме, а Могучий Вепрь своим громовым голосом повторил: — ОТКРЫТЬ ВОРОТА!

Когда Мейс Тирелл выступал через Грязные ворота под звуки барабанов и флейт, народ тысячами высыпал на улицы, чтобы его проводить. Мальчишки маршировали рядом с солдатами, их сестры посылали из окон воздушные поцелуи.

Воинству Джейме встретились на пути лишь несколько шлюх да пирожник с товаром. Посредине Сапожной площади двое оборванных воробьев, собрав вокруг себя пару сотен человек, посылали проклятия на головы безбожных демонопоклонников. Толпа разделилась, пропуская конный отряд, и проводила его угрюмыми взорами.

— Они любят розы, но не львов, — заметил Джейме. — Моей сестре следует обратить на это внимание. — Сир Илин промолчал — лучшего собеседника для долгого похода и желать не приходится.

Основная часть войска ждала их за стенами города: сир Аддам с вольными всадниками, сир Стеффон Свифт с обозом, Святая Сотня старого Бонифера Доброго, конные лучники Сарсфилда, две сотни тяжелой конницы сира Флемента Бракса, мейстер Гулиан с четырьмя сотнями воронов. Не так уж и много, меньше тысячи человек в целом, но у стен Риверрана они и в таком числе никому не нужны. Замок уже осажден армией Ланнистеров и Фреями, у которых солдат еще больше. Последняя птица оттуда принесла весть, что с продовольствием у них плохо. Бринден Талли, прежде чем засесть за стенами замка, вымел дочиста всю округу.

Если там было что подметать. Судя по тому, что видел в речных землях сам Джейме, все поля там сожжены, все города разграблены, все девицы испорчены. Теперь сестра посылает его завершить работу, начатую Амори Лорхом и Григором Клиганом. При мысли об этом Джейме чувствовал горечь во рту.

Вблизи Королевской Гавани дорога была безопасна, насколько может быть безопасной дорога в военное время, однако Джейме все-таки выслал Марбранда с его людьми на разведку.

— В Шепчущем лесу Робб Старк захватил меня врасплох, — сказал он. — Больше такого со мной не случится.

— Ручаюсь, что не случится. — Марбранд заметно радовался тому, что он снова сидит на коне и что на нем дымчато-серый плащ его дома, а не золотой, положенный начальнику городской стражи. — Если враг подойдет к нам хотя бы на дюжину лиг, ты узнаешь об этом заблаговременно.

Джейме строго запретил кому бы то ни было покидать колонну без его разрешения. Без этого запрета скучающие юные лорды непременно принялись бы носиться по полям, распугивая крестьянский скот и топча урожай. Близ города еще сохранились коровы и овцы, на деревьях виднелись яблоки, на кустах — ягоды. В полях стояли скирды ячменя, овса и озимой пшеницы, по дороге вереницей тянулись повозки. Джейме знал, что дальше все будет не столь благополучно.

Следуя во главе войска рядом с безмолвным сиром Илином, Джейме чувствовал, что почти доволен. Солнце грело спину, ветер ласково, как рука женщины, ворошил волосы. Маленький Лью Пайпер прискакал со шлемом, полным ежевики. Джейме съел горсть, а остальным велел поделиться с другими оруженосцами и сиром Илином.

Собственное молчание, видимо, стесняло Пейна не больше, чем ржавая кольчуга и вареная кожа. Единственными звуками со стороны сира Илина были перестук копыт его мерина и побрякиванье меча в ножнах. Несмотря на угрюмое выражение его рябого лица и холодные, как замерзшее озеро, глаза, Джейме чувствовал, что Пейн тоже рад походу. У него был выбор — он мог отказать и по-прежнему исполнять обязанности Королевского Правосудия.

На эту должность сира Илина определил Роберт Баратеон в качестве свадебного подарка своему тестю — предполагалось, что это вознаградит Пейна за язык, утраченный на службе дому Ланнистеров. Палач из него вышел превосходный — голову он, как правило, отсекал с одного удара, а его безмолвие вселяло ужас в приговоренных. Редко бывает, чтобы человек так хорошо соответствовал своему посту.

Решив взять его с собой, Джейме отправился к сиру Илину, который жил в самом конце Гульбища Предателя. На верхнем этаже приземистой полукруглой башни содержались почетные пленники, рыцари и лорды, ожидающие выкупа или обмена. Вход в настоящие темницы помещался внизу, за двумя дверьми, железной и деревянной. В промежутке между верхом и низом располагались покои смотрителя тюрьмы, лорда-исповедника и палача. Последний по традиции заведовал также тюрьмой и всеми ее служителями.

Для этой своей задачи сир Илин Пейн не годился совсем. Неграмотному и к тому же немому, ему поневоле пришлось передоверить тюрьму своим подчиненным. Лорда-исповедника в государстве не было со времен Дейерона Второго, а последний смотритель прежде занимался торговлей тканями и должность свою купил у Мизинца еще при Роберте. Она, без сомнения, приносила ему недурной доход, пока он по глупости не вступил в заговор с другими богатыми дурнями, чтобы возвести Станниса на Железный Трон. Они называли себя Оленьими Людьми, поэтому Джофф распорядился приколотить к их головам оленьи рога и выкинуть их из катапульты за стены города. Ныне его замещал главный надзиратель, старый согбенный Реннифер Лонгуотерс, вечно бубнивший о «капле драконьей крови» в своих жилах. Именно он отпер двери темниц и провел Джейме туда, где уже пятнадцать лет проживал Илин Пейн.

Здесь воняло тухлятиной, тростник на полу кишел тараканами. Войдя, Джейме чуть не наступил на крысу. Большой меч Пейна лежал на столе рядом с точильным бруском и масляной тряпицей. Сталь, безупречно чистая, отливала синевой при бледном свете, а вокруг этого совершенства валялись груды одежды вперемешку с доспехами, насквозь проржавевшими кольчужными рубахами и битыми винными кувшинами. Этот человек живет одной только смертью, подумал Джейме. Сир Илин вышел к нему из спальни, откуда пахнуло переполненным ночным судном.

«Его величество поручил мне отвоевать для него речные земли, — сказал Джейме. — Я хотел бы взять вас с собой… если вы найдете в себе мужество отказаться от всего этого».

Сир Илин ответил ему долгим немигающим взглядом, но когда Джейме уже собрался уйти, тот кивнул. Теперь они ехали рядом. Быть может, для нас с тобой еще есть надежда, подумал Джейме, взглянув на него.

Ночлег они устроили под стенами замка Хэйфордов. На закате у подножия холма, по берегам текущего там ручья, выросло сто шатров. Здесь, поблизости от столицы, Джейме не ожидал ничего худого… но его дядя Стаффорд на Окскроссе тоже думал, что ему ничего не грозит. Лучше было не рисковать.

Получив приглашение на ужин от кастеляна леди Хэйфорд, Джейме захватил с собой сира Илина, сира Аддама, сира Бонифера Хасти, Рыжего Роннета, Могучего Вепря и еще около дюжины рыцарей.

— Я, пожалуй, пристегну эту руку, — сказал он перед тем, как отправиться в замок.

Пек тут же принес ее — весьма натуральную, золотую, с перламутровыми ногтями. Полусогнутые пальцы, казалось, готовились обхватить винный кубок. Сражаться я больше не могу, зато выпить — извольте, размышлял Джейме, пока мальчик пристегивал ее ремешками к обрубку. «Отныне вас станут называть Златоруким, милорд», — заверил его оружейник во время первой примерки. Ошибаешься, любезный. Я останусь Цареубийцей до самой смерти.

Золотой рукой за ужином все восхищались, пока Джейме не разлил свое вино и не рявкнул, обращаясь к Флементу Браксу:

— Если эта хреновина тебе так понравилась, отруби свою правую руку и забирай ее. — После этого все умолкли, предоставив ему напиваться в мире и тишине.

Владелицу замка, пухлого младенчика, еще в грудном возрасте выдали за его кузена Тирека, и по мужу она была Ланнистер. Ее привели за ручку, чтобы показать гостям. На парчовом платьице леди Эрмесанды зелеными бусинками были вышиты скрещенные полосы дома Хэйвортов. Девчушка вскоре раскапризничалась, и кормилица унесла ее.

— О лорде Тиреке так ничего и не слышно? — спросил кастелян, когда подали форель.

— Нет. — Тирек пропал бесследно во время бунта в Королевской Гавани, когда Джейме еще находился в плену. Будь он жив, ему теперь исполнилось бы четырнадцать.

— Я сам занимался розыском по приказу лорда Тайвина, — сказал Аддам Марбранд, очищая рыбу от костей, — но добился не большего, чем Байвотер до меня. До того, как толпа прорвала оцепление золотых плащей, мальчика видели верхом на коне. Позднее коня нашли одного, без всадника. Тирека, вероятней всего, сдернули вниз и убили — но где же в таком случае его тело? Тела остальных убитых остались лежать на месте, отчего же Тирека нет?

— Они сочли, что выгоднее будет оставить его в живых, — предположил Могучий Вепрь. — За любого из Ланнистеров можно получить большой выкуп.

— Да, но ведь выкупа до сих пор никто не потребовал, — заметил Марбранд. — Мальчик точно в воду канул.

— Он мертв. — Джейме успел выпить три кубка, и золотая рука казалась ему все более тяжелой и неуклюжей. Проще было крюк прицепить. — Поняв, кого убили, бунтовщики бросили тело в реку. В Королевской Гавани хорошо помнят, что такое гнев моего отца. Лорд Тайвин исправно платил свои долги.

— Верно, — подтвердил Могучий Вепрь, и разговор перешел на другое.

Однако позже, в башне, где ему отвели комнату, Джейме усомнился в собственной правоте. Тирек наряду с Ланселем служил оруженосцем у короля Роберта. Знание бывает ценнее золота и опасней кинжала. Джейме представился улыбчивый, пахнущий лавандой Варис. У евнуха имелись осведомители по всему городу. Ему не составило бы труда похитить Тирека в суматохе… знай он заранее, что толпа собирается взбунтоваться. Варис знал все и обо всех — по крайней мере он весь двор заставил в это поверить. Но Серсею он о бунте не предупредил и провожать Мирцеллу в гавань почему-то не поехал.

Джейме открыл ставни. Похолодало, на небо вышел двурогий месяц. Золотая рука блеснула при лунном свете. Евнуха ею не удушишь, но превратить скользкую улыбочку в красное месиво очень даже можно. Джейме очень хотелось ударить кого-нибудь.

Сир Илин точил свой меч.

— Пора, — сказал ему Джейме, и палач пошел за ним вниз по крутым ступеням. На маленьком дворике помещалась оружейная, где Джейме взял два щита, два полушлема и пару затупленных турнирных мечей. Вручив один Пейну, он взял другой в левую руку, а правую продел в лямку щита. Золотые пальцы держали плохо, и щит вихлялся.

— Когда-то вы были рыцарем, сир, — сказал Джейме. — Я тоже. Посмотрим, на что мы годны теперь.

Сир Илин в ответ отсалютовал мечом, и Джейме тут же пошел в атаку. Пейн заржавел не меньше своей кольчуги и не обладал силой Бриенны, но успешно отражал удары либо мечом, либо щитом. Месяц глядел сверху на их пляску, мечи сопровождали ее стальной музыкой. Какое-то время немой рыцарь позволял Джейме вести танец, затем начал понемногу ему отвечать. Перейдя в наступление, он задел бедро противника, плечо, руку выше запястья, обрушил град звонких ударов на его шлем. Он выбил щит из правой руки Джейме и едва не рассек ремешки между культей и золотой кистью. К концу схватки Джейме весь покрылся синяками, но зато протрезвел.

— Мы еще потанцуем, — пообещал он. — И завтра, и послезавтра.

Будем плясать, пока я не научусь владеть левой рукой, как владел правой.

Сир Илин, раскрыв рот, издал прерывистый звук. Это он смеется, понял Джейме, и внутри у него что-то сжалось.

Утром никто даже не заикнулся относительно его синяков, и звона мечей ночью тоже как будто никто не слыхал. Только Лью Пайпер в лагере задал Джейме вопрос, который не посмели задать рыцари.

— У Хэйфордов служат горячие девки, парень, — с усмешкой сказал ему Джейме. — Целуют взасос.

Новый день, такой же ясный и ветреный, сменился ненастным, а после на трое суток зарядил дождь. Войско вопреки непогоде продвигалось на север по Королевскому тракту, и Джейме каждый вечер отыскивал укромное место, чтобы обзавестись свежими страстными поцелуями. Они с Илином дрались в конюшне, где стоял одноглазый мул, и в погребе придорожной гостиницы между бочонков вина и эля. Дрались в обугленном остове каменного амбара, на лесистом островке посреди мелкой речки, в чистом поле, где дождь стучал по щитам и шлемам.

Джейме изобретал разнообразные предлоги для своих ночных отлучек, понимая при этом, что никто его сказкам не верит. Аддам Марбранд наверняка догадывался, в чем дело, и другие капитаны скорее всего тоже подозревали истину. Но при Джейме никто про это не заговаривал, а единственный свидетель того, каким никудышным бойцом стал ныне Цареубийца, был лишен языка.

Война теперь заявляла о себе со всех сторон. Поля, где полагалось колоситься пшенице, заросли бурьяном выше лошадиных голов, на дороге не стало путников, и округой от сумерек до рассвета распоряжались волки. Большей частью у них хватало благоразумия держаться подальше, но у одного из разведчиков Марбранда, когда он спешился по малой нужде, они зарезали лошадь.

— Не может зверь быть таким наглым, — заявил Бонифер Добрый. — Это демоны в волчьих шкурах, посланные нам за наши грехи.

— Видно, этот конь много нагрешил в своей жизни, — заметил Джейме, стоя над трупом бедного животного. То немногое, что осталось на костях, он велел засолить, предвидя, что мясо им пригодится.

В месте под названием Свиной Рог они обнаружили старого рыцаря Роджера Хогга, засевшего в своей башне с шестью латниками, четырьмя арбалетчиками и парой десятков крестьян. Сир Кеннос высказал предположение, что огромный, заросший сир Роджер — отдаленный родственник Кракехоллов, чьей эмблемой был ощетинившийся вепрь. Могучий Вепрь счел, что это не лишено оснований, и целый час расспрашивал старика о его предках.

Джейме больше занимало, что думает Хогг о волках.

— Нам больше хлопот причинили волки под белой звездой, — сказал ему старый рыцарь. — Они шли по вашему следу, милорд, но мы дали им хороший отпор и зарыли троих на реповом поле. После них к нам, простите великодушно, нагрянули треклятые львы. Командовал ими некто с мантикором на щите.

— Сир Амори Лорх, — разъяснил Джейме. — Мой лорд-отец дал ему приказ посеять смуту на речных землях.

— Мы не речные жители, — ответил на это сир Роджер. — Я вассал дома Хэйфордов, а леди Эрмесанда склонила коленку перед Королевской Гаванью — или склонит, когда научится хорошо ходить. Я им так и сказал, но этот сир Лорх не больно-то меня слушал. Он забил половину моих овец, зарезал трех отличных молочных коз и пытался поджарить меня в моей собственной башне. Да не тут-то было — стены у нас восьмифутовой толщины. Он поленился разводить огонь сызнова и уехал. Настоящие серые волки пришли потом и сожрали овец, которых мантикор нам оставил. Овчины нам удалось сохранить, но ими ведь сыт не будешь. Как нам быть-то теперь, милорд?

— Засевайте поля и молитесь, — сказал ему Джейме, — авось успеете еще снять урожай. — Это не особенно обнадеживало, но больше он ничего предложить не мог.

Назавтра войско перешло через ручей, служивший границей между вассалами Королевской Гавани и Риверрана. Мейстер Гулиан, сверившись с картой, сказал, что ближние холмы принадлежат братьям Уодам, рыцарям-землевладельцам, подчинявшимся Харренхоллу. От обеих усадеб остались одни головешки, и ни самих братьев, ни их крестьян не было видно, но в погребе одного замка поселились разбойники. Один из них носил рваный красный плащ, но Джейме повесил его заодно с остальными, чувствуя, что вершит правосудие. Возьми это себе за правило, Ланнистер, и когда-нибудь тебя, возможно, все-таки прозовут Златоруким. Златоруким Судьей.

На подъезде к Харренхоллу мир стал еще более серым. Воины ехали под свинцовым небом, вдоль озера, похожего на лист кованой стали. Может быть, и Бриенна проезжала по той же дороге, если пришла к заключению, что Санса Старк отправилась в Риверран. Будь на дороге встречные, он спросил бы, не видели ли они хорошенькую девушку с золотисто-рыжими волосами или здоровенную девицу с лицом, от которого молоко киснет. Но им никто не встречался, даже волки, и только вдали слышался заунывный вой.

Наконец за оловянными водами выросли башни Черного Харрена — пять искривленных пальцев, воткнутых в небо. Мизинец, хоть и значился лордом Харренхолла, явно не торопился вступить во владение, поэтому «наводить там порядок», как выразилась Серсея, выпало Джейме Ланнистеру на пути в Риверран.

В необходимости навести этот самый порядок он не сомневался. Григор Клиган отбил замок у Кровавых Скоморохов как раз перед тем, как Серсея отозвала его в Королевскую Гавань. Его люди, безусловно, до сих пор мотаются там внутри, как сухие горошины в сундуке, но восстановить королевский мир на Трезубце им не по силам. Единственное, на что они способны, — это с миром упокоить кого-то в могиле.

Разведчики сира Аддама доложили, что ворота Харренхолла заперты. Джейме построил свое войско перед ними и велел Кенносу из Кайса трубить в черный витой рог Геррока, окованный старым золотом.

Когда рог прозвучал трижды, петли заскрипели, и ворота медленно отворились. Так толсты были стены замка Черного Харрена, что Джейме миновал десяток амбразур, прежде чем оказаться на освещенном солнцем дворе, где он не так давно простился с Кровавыми Скоморохами. Сквозь утоптанную землю проросли сорняки, мухи жужжали над дохлой лошадью.

Из башен вышли несколько человек сира Григора — все как один с жесткими глазами и крепко сжатыми ртами. Только такие солдаты и могли служить у Горы. В злодействе и жестокости Кровавые Скоморохи превзошли их совсем ненамного.

— Едрит твою! Джейме Ланнистер! — выпалил немолодой уже латник. — К нам пожаловал сам Цареубийца, ребята, копье мне в задницу!

— Ты кто такой? — спросил Джейме.

— Сир называл меня Сраным Ртом, милорд. — Он поплевал на руки и потер себе щеки — красоту навел, надо полагать.

— Прелестно. Кто здесь главный, ты?

— Я? Хрена с два. — Крошек, застрявших в бороде сквернослова, хватило бы на прокормление целого гарнизона. Джейме не сдержал смеха, и Сраный Рот, приняв это как знак одобрения, тоже заржал, прибавив: — Копье мне в задницу!

— Слыхали просьбу? — обратился Джейме к Илину Пейну. — Возьмите копье подлиннее и вставьте ему.

У Пейна копья не было, но Безбородый Джон Битли охотно кинул ему свое. Пьяный гогот Сраного Рта оборвался как по сигналу.

— Уберите от меня эту хрень.

— Думай вперед, о чем просишь, — посоветовал ему Джейме. — Так кто же здесь главный? Сир Григор назначил кого-нибудь кастеляном?

— Полливера, — ответил другой солдат, — да только его Пес убил. И его, и Щекотуна, и парнишку Сарсфилда.

Снова Пес.

— Почем ты знаешь, что это был Сандор? Ты его видел?

— Нет, милорд, мы сами не видели. Нам трактирщик сказал.

— Это случилось в гостинице на перекрестке дорог, милорд, — подал голос солдат помоложе, с копной желтых волос. На шее у него висело монисто, принадлежавшее ранее Варго Хоуту, — монеты из ста дальних стран, серебряные и золотые, медные и бронзовые, круглые, квадратные, треугольные, вперемешку с кольцами и кусочками кости. — Трактирщик клялся, что сделал это человек с наполовину сожженным лицом. С ним был еще мальчонка-оборвыш. Они изрубили Полливера со Щекотуном на куски и уехали вниз по Трезубцу, так нам сказали.

— Вы послали за ними погоню?

Сраный Рот сморщился, словно от боли.

— Нет, милорд, не послали, едрена мать.

— Если пес взбесился, ему следует перерезать глотку.

— Ну, я Полли не сказать чтоб сильно любил, а Пес сиру братом доводится, ну и…

— Тут мы оплошали, милорд, — вмешался солдат с монистом, — но надо быть сумасшедшим, чтобы лезть в драку с Псом.

Он посмелее других, отметил про себя Джейме, и пьет меньше, чем Сраный Рот.

— Струсили, стало быть.

— Не то чтобы струсили, милорд, — просто оставили его людям получше нас. Сиру, к примеру сказать, или вам.

Да, будь у меня две руки… Джейме себя не обманывал. Теперь Сандор его бы прихлопнул как муху.

— Как тебя звать?

— Раффорд, милорд, но все меня кличут Раффом.

— Собери весь гарнизон в Зале Тысячи Очагов, Рафф. И пленных тоже, я хочу на них посмотреть. И этих гостиничных шлюх. Не забудем и Хоута. Известие о его смерти огорчило меня, и я хотел бы взглянуть на его голову.

Голову принесли, и оказалось, что козлу перед смертью отрезали губы, уши и нос. Несмотря на эти увечья и выклеванные глаза, Джейме с уверенностью опознал его по жидкой бороденке длиной в два фута. На черепе, кроме нее, сохранилось лишь несколько клочков плоти.

— А тело где? — спросил Джейме.

Все потупились, и Сраный Рот наконец промямлил:

— Сгнило, сир. И съедено.

— Один пленник все просил есть, — пояснил Раффорд, — вот сир и велел накормить его жареной козлятиной. Для начала сир отрубил Хоуту руки и ноги, они и пошли на жаркое.

— Почти все сожрал тот жирняга, — добавил Сраный Рот, — но сир велел, чтобы всем пленным дали отведать. И самому Хоуту тоже — чтоб, значит, сам себя ел. Мы в него пихаем, а он ноет, и жир по бороденке течет.

Твои псы взбесились оба, отец. Джейме вспомнились сказки, которые он слышал ребенком в Бобровом Утесе, о безумной леди Лотстон, которая принимала ванны из человеческой крови и устраивала людоедские пиры здесь, в этих самых стенах.

Месть внезапно утратила для него всякий вкус.

— Выброси это в озеро. — Джейме кинул Пеку голову Хоута и обратился к собравшемуся гарнизону: — Пока лорд Петир не прибудет сюда, чтобы вступить во владение, Харренхоллом от имени короля будет командовать сир Бонифер Хасти. Желающие, буде сир Бонифер их оставит, могут перейти под его руку. Остальные отправятся со мной в Риверран.

Люди Горы переглянулись, и кто-то сказал:

— Сир обещал нам щедрое вознаграждение.

— Так и было, — подтвердил Сраный Рот. — «Щедрая награда всем, кто воевал под моим стягом». — Все остальные согласно загудели.

— Всякий, кто останется здесь, — заявил, подняв руку, сир Бонифер, — получит сто акров земли. Надел этот увеличится вдвое, когда владелец женится, и втрое, когда у него родится первенец.

— Земля, сир? — плюнул Сраный Рот. — Наклал я на эту землю. Была б нам охота в ней ковыряться, мы, с вашего позволения, так и сидели бы дома. Щедрая награда, сказал наш сир, — стало быть, золото.

— Если вы недовольны, ступайте в Королевскую Гавань и подайте жалобу моей дражайшей сестре. Займемся пленными, — сказал Джейме Раффорду. — Начнем с сира Вилиса Мандерли.

— Это жирный, что ли?

— Надеюсь, что так. И не вздумай сказать, что он умер, иначе вы все разделите его участь.

Надежды Джейме обнаружить в темницах Шагвелла, Пига или Золло успели развеяться. Скоморохи разбежались все до единого, бросив Варго Хоута на произвол судьбы. Из людей леди Уэнт в подземельях осталось трое — повар, отворивший калитку сиру Григору, согбенный оружейник Бен Чернопалый и девушка по имени Пиа, сильно подурневшая с тех пор, как Джейме уехал из Харренхолла. Кто-то сломал ей нос и выбил половину зубов. Увидев Ланнистера, она бросилась ему в ноги, плача и судорожно сжимая его колени, пока Могучий Вепрь не оттащил ее прочь.

— Больше тебя никто не тронет, — пообещал ей Джейме, но она лишь расплакалась еще пуще.

С другими узниками обращались несколько лучше. Среди них оказался сир Вилис Мандерли и другие знатные северяне, которых Гора взял в плен на бродах Трезубца. Все эти рыцари, за которых полагался немалый выкуп, были грязны и оборваны. Некоторых украшали свежие синяки, кое у кого шатались зубы и пальцев недоставало, но раны у них были аккуратно перевязаны, и голодными они не сидели. Понимали ли они, каким мясом их кормят? Джейме решит, что лучше об этом не спрашивать.

Заключение сломило их всех, особенно сира Вилиса, толстяка с кустистыми усами, тусклыми глазами и печально обвисшими брылами. Услышав, что его отвезут в Девичий Пруд и там посадят на корабль, идущий в Белую Гавань, он повалился на пол и разрыдался еще громче, чем Пиа. Потребовалось четверо, чтобы его поднять. Слишком уж ты налегал на жареную козлятину, подумал Джейме, испытывая жгучую ненависть к этому проклятому замку. Харренхолл за свои триста лет пережил больше ужасов, чем Бобровый Утес за три тысячи.

Джейме приказал развести огонь в очагах большого чертога, и повар заковылял обратно на кухню — готовить еду для вновь прибывших. «Только не козлятину», — предупредили его.

Сам Джейме ужинал в Охотничьем чертоге с сиром Бонифером Хасти. Этот сухопарый журавль за каждым словом поминал Семерых.

— Солдаты сира Григора мне не нужны, — заявил он, разрезая грушу, такую же сморщенную, как он сам, и следя, чтобы ее несуществующий сок не брызнул на чистенький пурпурный дублет с косой белой полосой его дома. — Не желаю держать этих греховодников у себя на службе.

— Мой септон говаривал, что все мы не без греха.

— Это правда, но есть грехи, чернотой своей превосходящие все остальные, и смрад их бьет прямо в нос Семерым.

Видно, у тебя самого нос не лучше, чем у моего брата, иначе мой смрад заставил бы тебя поперхнуться этой грушей.

— Хорошо, я вас избавлю от вояк Григора. — Лишние бойцы всегда пригодятся. Во время штурма, к примеру. Послать их на лестницы первыми, и дело с концом.

— И шлюху заберите отсюда, — попросил сир Бонифер, — ту, из тюрьмы.

Когда Джейме сам был здесь пленником, Квиберн прислал Пиа ему, думая сделать приятное своему подопечному. Но Пиа, которую сегодня вывели из темницы, разительно отличалась от хорошенькой смешливой простушки, юркнувшей тогда Джейме под одеяло. Она имела неосторожность заговорить, когда сир Григор потребовал тишины. За это Гора своим кольчужным кулаком выбил ей зубы и сломал нос. Она бы не отделалась так легко, но Серсея, к счастью, срочно вызвала Гору в Королевскую Гавань на поединок с Красным Змеем. Его кончина не вызывала у Джейме скорби.

— Пиа родилась в этом замке, — сказал он сиру Бониферу. — Другого дома у нее нет.

— Эта женщина — источник разврата. Я не потерплю, чтобы она вертела своими… прелестями перед моими людьми.

— Думаю, у нее пропала охота вертеть перед кем-то прелестями, но если вы так настаиваете, я возьму и ее. — Хотя бы в прачки. Оруженосцы безропотно ставят ему шатер, чистят коня и полируют доспехи, но стирка его белья представляется им делом не мужским и постыдным. — Но сумеете ли вы удержать Харренхолл с одной только Святой Сотней? — Отряд Хасти, строго говоря, уже не мог называться сотней, потеряв четырнадцать бойцов на Черноводной, — однако сир Бонифер, несомненно, пополнит его, как только найдет достаточно праведных рекрутов.

— Никаких затруднений я не предвижу. Старица озарит нам путь, а Воин придаст силу нашему оружию.

Неведомый же, может статься, приберет всех твоих святош. Неясно, кто убедил Серсею назначить сира Бонифера кастеляном Харренхолла, но похоже, что Ортон Мерривезер. Хасти, кажется, когда-то служил его деду. Верить, что человек по прозвищу Добрый может исцелить раны, нанесенные речным землям Русе Болтоном, Варго Хоутом и Григором Клиганом, — как раз в духе этого рыжего дуралея.

Хотя в чем-то Мерривезер, пожалуй, и прав. У Хасти, выходца из штормовых земель, на Трезубце нет ни друзей, ни врагов. Стало быть, и кровной мести тоже нет, и долгов, которые следует уплатить, и приспешников, требующих награды. Он трезв, справедлив, наделен сильным чувством долга, а солдат дисциплинированней его восьмидесяти шести святош не сыскать во всех Семи Королевствах. Любо-дорого посмотреть, как выезжены их большие серые мерины. Мизинец полагал, что сир Бонифер выхолостил заодно и конников — очень уж безупречная у них репутация.

С другой стороны, что можно сказать о солдатах, знаменитых выездкой своих лошадей, а не числом убитых врагов? Молиться они горазды, а вот драться… На Черноводной они как будто не посрамили себя, но отличиться тоже не отличились. Сир Бонифер в юности успешно выступал на турнирах, но затем то ли потерпел поражение, то ли опозорился, то ли столкнулся со смертью и отказался от турниров навсегда как от занятия пустого и суетного.

Однако Харренхоллом должен кто-то командовать, и этот слепок с Бейелора Благословенного — именно тот, кого выбрала для этой цели Серсея.

— У этого замка дурная слава, — предостерег Джейме, — притом вполне заслуженная. Говорят, что Харрен и его сыновья до сих пор бродят ночью по этим чертогам, объятые пламенем. И тот, кто их видит, загорается сам.

— Я не боюсь привидений, сир. Сказано в Семиконечной Звезде, что ни один дух не способен причинить вреда человеку истинно верующему.

— Что ж, полагайтесь на веру, но о стальных доспехах тоже не забывайте. Все, кто держал Харренхолл до вас, кончили плохо. Гора, Хоут, даже мой отец…

— Простите мне мою смелость, но никто из них не был человеком благочестивым. Небесный Воин поможет нам против любого врага. Мейстер Гулиан и его вороны останутся с нами, в Дарри со своим гарнизоном сидит лорд Лансель, Девичий Пруд держит лорд Рендилл. Втроем мы повыведем здесь всех разбойников, и добрые люди по милости Семерых опять вернутся в свои деревни, вспашут поля и отстроят дома.

Разве что те, кого козел не успел перебить. Джейме обхватил золотыми пальцами кубок с вином.

— Если к вам в руки попадет кто-то из Бравых Ребят, известите меня немедленно. — Неведомый прибрал Хоута, не дав Джейме им завладеть, но Золло еще гуляет на воле вместе с Шагвеллом, Роржем, Верным Утсивоком и прочими.

— Чтобы вы подвергли их пыткам, а после казнили?

— Можно подумать, что вы на моем месте простили бы их.

— Да, если бы они искренне раскаялись в содеянном. Я принял бы их как братьев и помолился бы вместе с ними, прежде чем послать их на плаху. Грехи можно простить, но преступления требуют кары. — Хасти сложил пальцы домиком, некстати напомнив Джейме отца. — Как прикажете поступить с Сандором Клиганом?

Читай молитву и беги, как только увидишь его.

— Отправьте его прямиком к любимому брату, — сказал Джейме вслух. — Хорошо, что у богов целых семь преисподних — одна братьев Клиганов нипочем не вместила бы. — Он тяжело встал из-за стола. — Но если вам посчастливится взять Берика Дондарриона, подождите до моего возвращения. Я хочу привести его в Королевскую Гавань с веревкой на шее, чтобы сир Илин снес ему голову принародно.

— А его сподвижник, мирийский жрец? Говорят, он повсюду сеет свою ложную веру.

— С ним делайте что вам будет угодно — целуйтесь, молитесь, на куски его режьте.

— Я отнюдь не желаю с ним целоваться, милорд.

— Он с вами, думаю, тоже. — Улыбка на лице Джейме сменилась зевком. — Пойду спать, с вашего позволения.

— Извольте, милорд. — Хасти явно хотелось помолиться, а Джейме хотел подраться. Шагая через две ступеньки, он вышел на свежий воздух. Могучий Вепрь и Флемент Бракс сражались на освещенном факелами дворе, и латники подбадривали их криками. И смотреть нечего — ясно, что сир Лайл одолеет. Джейме стал удаляться от шума и света, ища сира Илина. Он прошел под крытым мостом, пересек двор Расплавленного Камня и только тут понял, куда идет.

У медвежьей ямы горел фонарь, освещая крутые ярусы каменных сидений. Кто-то пришел сюда раньше Джейме. Может быть, сир Илин. Яма — самое подходящее место для боевой пляски.

Но рыцарь, стоявший на краю, был кряжистей Пейна, носил бороду, а на его красно-белом камзоле Джейме разглядел грифонов. Коннингтон. Что он-то здесь делает? Медведь, от которого остались только кости да клочья шкуры, так и валялся внизу, наполовину зарытый в песок. Джейме стало жаль зверя — но он по крайней мере умер в бою.

— Уж не заблудились ли вы, сир Роннет? Немудрено в таком большом замке.

— Хотел посмотреть на место поединка медведя с не слишком прекрасной девой. — Рыжий Роннет поднял фонарь повыше, и борода у него заалела, как язык пламени. От него пахло вином. — Правда ли, что она сражалась нагая?

А это еще откуда взялось?

— Нет, — сказал Джейме. — Скоморохи нарядили ее в розовое атласное платье и дали ей турнирный меч. Хоут хотел посмеяться над ее смертью. Будь иначе…

— То медведь при виде голой Бриенны удрал бы во все лопатки.

Джейме не поддержал шутки Коннингтона.

— Вы говорите так, будто с ней знакомы.

— Мы были женихом и невестой.

Это, признаться, удивило Джейме. Бриенна ни разу не говорила ему, что была помолвлена.

— Значит, отец все же нашел для нее партию…

— Он делал это трижды. Вторым, по желанию собственного родителя, был я. Говорят, что девица страшна собой, сказал я ему, на что он ответил: все они одинаковы, когда задуваешь свечу.

— Ваш отец… — Джейме присмотрелся к его камзолу с двумя грифонами, обращенными лицом друг к другу на красно-белом поле. Будто танцуют… — Он брат нашего покойного десницы, не так ли?

— Кузен. Братьев у лорда Джона не было.

— Да, я вспомнил. — Джон Коннингтон был другом принца Рейегара. Когда Мерривезер позорно отступил перед восставшим Робертом, а Рейегара нигде не могли найти, Эйерис ухватился за Коннингтона и сделал его десницей. Но с десницами своими Безумный Король обращался круто, и лорда Джона после Колокольной битвы постигла такая же участь. Его лишили всех почестей, земель, состояния и отправили в изгнание за море, где он вскоре спился и умер. А вот его кузен, отец Рыжего Роннета, примкнул к мятежникам и после Трезубца получил в награду замок Гриффин-Руст — но львиную долю коннингтоновских земель Роберт отдал более рьяным своим приверженцам.

Сир Роннет, стало быть, всего лишь рыцарь-землевладелец. Для такого Тартская Дева поистине лакомый кусочек.

— Отчего же расстроилась свадьба? — спросил Джейме.

— Я съездил на Тарт и увидел ее. Девица шестью годами моложе меня, но одного со мной роста. Хавронья в шелках, хотя даже у свиньи сиськи больше бывают. Языком она ворочала с огромным трудом. Я вручил ей розу и дал понять, что больше она ничего от меня не получит. Бьюсь об заклад, — Коннингтон заглянул в яму, — даже медведь был не столь волосат, как эта уродина…

Золотая рука Джейме двинула его в зубы так, что рыцарь покатился вниз по ступенькам. Фонарь разбился, пролитое масло воспламенилось.

— Вы говорите о высокородной даме, сир. Извольте звать ее по имени — Бриенна.

Коннингтон отполз в сторону от пылающих струй.

— Слушаюсь, милорд. Пусть будет Бриенна. — Он плюнул кровью под ноги Джейме. — Бриенна-Красотка.

Серсея

Она сидела, прислонившись к красной подушке. Лошади медленно взбирались на холм Висеньи, и сир Осмунд снаружи покрикивал:

— Дорогу! Дорогу ее величеству королеве!

— У Маргери при дворе действительно очень весело, — рассказывала леди Мерривезер. — У нас там и жонглеры, и скоморохи, и поэты, и кукольники…

— А певцы? — спросила Серсея.

— И певцов много, ваше величество. Дважды в месяц у нее играет Хэмиш-Арфист, Аларик Эйзенский порой услаждает наш слух вечерами, но благосклонней всех она к Лазурному Барду.

Этого молодого, пригожего собой певца Серсея хорошо помнила по свадьбе Томмена. Все ли тут чисто?

— Я слышала, там бывают и другие мужчины. Рыцари, придворные. Столько поклонников… Скажите мне правду, миледи: по-вашему, Маргери все еще девственница?

— Она уверяет, что да, ваше величество.

— Охотно верю, но что по этому поводу скажете вы?

В черных глазах Таэны вспыхнули озорные искры.

— На свадьбе ее и лорда Ренли в Хайгардене я участвовала в провожании и помогала раздевать жениха. Его милость был хорошо сложенным, пылкий мужчиной. Я хорошо рассмотрела это, когда мы швырнули его на брачную постель, где ждала его в чем мать родила застенчивая невеста. В спальню ее принес сам сир Лорас. Маргери говорит, что брак так и не осуществился, что лорд Ренли на свадебном пиру выпил слишком много вина, но я-то видела, что его мужское орудие было в полной готовности.

— А на следующее утро вы случайно не видели — была ли на простынях кровь?

— Простыней нам не показывали, ваше величество.

Жаль, подумала Серсея. Впрочем, отсутствие крови само по себе мало что значит. Из крестьянских девок в брачную ночь, насколько она слышала, так и хлещет, но к благородным девицам наподобие Маргери Тирелл это правило вряд ли применимо. Дочь лорда, согласно пословице, расстается с девичеством в седле, а не на брачном ложе, Маргери же ездит верхом с тех пор, как научилась ходить.

— Судя по вашим рассказам, у маленькой королевы много обожателей среди наших домашних рыцарей. Братья Редвин, сир Таллад… кто там еще?

— Сир Ламберт, — пожала плечами леди Мерривезер, — дуралей с повязкой на здоровом глазу. Байард Норкросс. Кертензи Гринхилл. Братья Вудрайт, иногда Портифер, иногда Люкантин. Великий мейстер Пицель тоже частенько захаживает.

— Пицель? — Неужели этот старый червяк забывает льва ради розы? Не пришлось бы ему пожалеть об этом. — Продолжайте, прошу вас.

— Еще летниец в плаще из перьев — как это я позабыла о столь диковинном существе? Ее кузины тоже окружены кавалерами. Элинор, хотя и помолвлена с юным Амброзом, любит пофлиртовать, а Мегга меняет своих ухажеров на каждой неделе. Даже с поваренком умудрилась поцеловаться. Поговаривают о ее браке с братом леди Бульвер, но если б ей предоставили выбирать самой, она скорее всего остановилась бы на Марке Маллендоре.

— Рыцарь-мотылек, потерявший руку на Черноводной? — засмеялась Серсея. — Что ей проку в калеке?

— Мегга находит, что он очень мил. Просила Маргери найти для него обезьянку.

— Обезьянку… — Что на это можно сказать? Воробьи! Обезьяны! Будто вся страна лишилась рассудка. — А что наш бравый сир Лорас — часто ли он навещает свою сестру?

— Чаще, чем все остальные. — Таэна слегка нахмурилась. — Каждое утро и каждый вечер, если служба позволяет. Брат так предан Маргери, что делит с ней все… — Мирийка умолкла, словно пораженная чем-то, и тут же заулыбалась. — Что за гадкая мысль пришла мне в голову, ваше величество.

— Держите ее при себе. Этот холм просто кишит воробьями, а их грешные мысли, как известно, приводят в ужас.

— Как и вода с мылом, если верить слухам.

— Быть может, усердные молитвы отбивают у них обоняние. Надо бы спросить у его святейшества.

Носилки покачивались, шевеля красными шелковыми занавесками.

— Ортон говорит, что у верховного септона нет имени, — сказала леди Таэна. — Неужто правда? В Мире имена есть у всех.

— Раньше было, — махнула рукой королева. — Всех септонов, даже благородного происхождения, зовут только по имени, когда они приносят обет. Но когда один из них становится верховным, он отказывается даже и от него. Будучи представителем богов на земле, он не нуждается более в человеческом имени.

— Как же вы отличаете одного верховного септона от другого?

— С трудом. В обиходе говорится «толстяк», «тот, что был перед толстяком», «старик, который умер во сне». Именами тоже пользуются, но святейших особ это приводит в гнев. Они не любят, когда им напоминают, что на свет они родились как простые смертные.

— Мой лорд-муж уверяет, что этот новый родился с грязной каймой под ногтями.

— Меня бы это не удивило. Обычно Праведные выбирают одного из своих, но исключения тоже бывают. — Об этом Серсее с присущей ему занудливостью поведал великий мейстер Пицель. — При короле Бейелоре Благословенном верховным септоном избрали простого каменщика. Бейелор, увидев, как искусно он обрабатывает камни, объявил его воплощением самого Кузнеца. Нужды нет, что бог во плоти был неграмотным и не мог запомнить даже самой простой молитвы. — По слухам, новоявленного Кузнеца отравил королевский десница, чтобы избавить страну от конфуза. — После его смерти, опять-таки по настоянию Бейелора, выбрали восьмилетнего мальчика, якобы чудотворца — но даже его целительные ручонки не спасли короля, уморившего себя голодом во время поста.

— Моему сынишке скоро семь, — хихикнула леди Таэна. — Чем не верховный септон?

— Он так любит молиться?

— Игры с мечом ему нравятся больше.

— Как и пристало мальчику. Ну а всех семерых богов он может назвать?

— Думаю, да.

— Я приму это во внимание. — Нашлось бы немало мальчуганов, более достойных кристальной короны, чем этот несчастный, на которого Праведные решили ее возложить. Вот что получается, если дать волю глупцам и трусам. В следующий раз Серсея сама выберет им предводителя — и если новый верховный септон будет раздражать ее по-прежнему, ждать придется недолго. Серсея Ланнистер в таких делах не уступит ни одному деснице.

— Дорогу! — кричал Осмунд Кеттлблэк. — Дорогу ее королевскому величеству!

Носилки стали двигаться медленнее — значит они приближаются к вершине холма.

— Вашего сына пора взять ко двору, — сказала Серсея. — Шесть лет — вполне подходящий возраст. Томмен нуждается в обществе других мальчиков. — У Джоффри никогда не было близких друзей-ровесников. Бедный ребенок, такой одинокий. Сама Серсея росла вместе с Джейме… и с Меларой, пока та не упала в колодец. Джофф был привязан к своему Псу, но ведь это нельзя назвать дружбой. В Сандоре он искал отца, которым Роберт так и не стал для него. Маленький названый братец — как раз то, что может отвлечь Томмена от Маргери и ее курятника. Со временем мальчики могут подружиться не менее крепко, чем Роберт с Недом Старком. Нед, конечно, был глуп, но какая преданность! Нужно, чтобы и Томмена поддерживали преданные друзья.

— Ваше величество очень добры, но ведь Рассел еще ни разу не покидал родного дома. Боюсь, в большом городе он совсем растеряется.

— Вначале да, но скоро он привыкнет, как привыкла и я. Когда отец прислал за мной, чтобы отвезти ко двору, я горько плакала, а Джейме ярился — но тетушка села со мной в Каменном саду и сказала, что ничего страшного в Королевской Гавани нет. «Ты львица, — сказала она. — Не ты должна бояться разных мелких зверей, а они тебя». И ваш сын тоже недолго будет робеть. Ведь вы же хотите, чтобы он был рядом и вы могли видеться каждый день? Он у вас единственное дитя, верно?

— Пока да, но муж просит богов послать нам еще сына, на тот случай, если…

— Я понимаю. — Серсее вспомнился Джоффри, царапающий горло ногтями. С какой мольбой он смотрел на нее… а перед ней в те последние мгновения его жизни возникла иная картина: капля крови, шипящая в пламени свечи, и скрипучий голос, предсказывающий короны, саваны, смерть от руки валонкара…

Снаружи послышалась перебранка. Носилки рывком остановились, и сир Осмунд взревел:

— Вы что, передохли там все? Прочь с дороги!

Королева, приподняв занавеску, подозвала сира Меррина Транта.

— В чем причина задержки?

— Воробьи, ваше величество. — Щит и шлем сира Меррина висели впереди на седле. — Расположились прямо на улице. Сейчас мы их уберем.

— Только без лишнего насилия. Еще один бунт мне не нужен. — Серсея опустила занавеску. — Что за нелепость.

— Полностью согласна с вашим величеством. Верховный септон должен был сам прибыть к вам, а эти злосчастные воробьи…

— Он кормит их, носится с ними, благословляет их — а короля благословить не желает! — Это благословение, конечно, всего лишь обряд, но обряды и церемонии в глазах невежд имеют большую силу. Сам Эйегон Завоеватель вел счет своему царствованию с того дня, когда верховный септон помазал его в Староместе. — Ну ничего. Либо он подчинится мне, либо на собственном опыте узнает, что он все еще человек, слабый и уязвимый.

— Ортон говорит, что причиной всему золото. Что он воздерживается от благословения, вынуждая корону возобновить дотации.

— Септа начнет получать свое золото, как только наступит мир. — Септоны Торберт и Реймонд хорошо понимали затруднительность ее положения — в отличие от негодного браавосийца, так нещадно теснившего бедного лорда Джайлса, что тот слег в постель с кровохарканьем. Ей отчаянно нужны эти новые корабли. На один Бор полагаться нельзя — Редвины слишком близки с Тиреллами. На море ей требуется собственный флот.

Они уже растут на верфях, ее корабли. На флагманском будет вдвое больше весел, чем на «Молоте короля Роберта». Аурин обратился к ней с просьбой назвать корабль «Лордом Тайвином», и Серсея охотно дала согласие. Другое судно будет называться «Прекрасной Серсеей», и нос его украсит позолоченная статуя королевы, в кольчуге и львином шлеме, с мечом в руке. За ними пойдут «Отважный Джоффри», «Леди Джоанна» и «Львица», и также «Королева Маргери», «Золотая роза», «Лорд Ренли», «Леди Оленна» и «Принцесса Мирцелла». Дать имена последней пятерке Серсея опрометчиво позволила Томмену. Одним из названий, выбранных королем, было «Лунатик». Лишь когда лорд Аурин заметил, что никто не захочет служить на судне, названном в честь дурака, мальчик неохотно поменял Лунатика на свою сестру.

— Если этот оборванный септон хочет, чтобы я купила у него благословение для Томмена, он скоро раскается, — сказала королева Таэне. Идти на поводу у наглых святош не входило в ее намерения.

Носилки остановились снова, да так резко, что Серсею качнуло вперед.

— Нет, это просто невыносимо! — Снова выглянув наружу, она наконец-то увидела перед собой великолепный купол и семь сверкающих башен Великой Септы, но между ней и мраморными ступенями волновалось целое море одетых в лохмотья, немытых людей. Воробьи, поняла она, — хотя от настоящих воробьев пахнет совсем не так скверно.

Это зрелище, признаться, поразило ее. Квиберн докладывал ей о количестве паломников, но одно дело слышать, а другое — видеть своими глазами. Сотни человек устроили становище на храмовой площади, еще сотни — в садах. От их костров шел дым и чад. Холщовые палатки и слепленные из глины хибары оскверняли благородный белый мрамор. Нищая братия селилась даже на ступенях под дверями Великой Септы.

К Серсее рысью подъехал сир Осмунд. Его сопровождал брат, сир Осфрид, на золотом, в цвет плаща, жеребце. Осфрид, средний, степеннее двух других братьев Кеттлблэков и скорее хмур, чем улыбчив. Кроме того, если верить рассказам о нем, из них троих он самый жестокий. Возможно, на Стену следовало бы отправить его.

Великий мейстер Пицель желал, чтобы золотыми плащами командовал человек постарше, «более сведущий в военных делах», и некоторые советники с ним соглашались. «Сир Осфрид достаточно сведущ», — ответила королева, но рты это им не заткнуло. Они тявкают на нее, как мелкие шавки. Особенно Пицель, истощивший все запасы ее терпения. Он воспротивился даже тому, чтобы послать в Дорн за новым мастером над оружием — Тиреллы, мол, могут счесть это за обиду. «А для чего же я, по-вашему, это делаю?» — бросила ему раздраженная Серсея.

— Прошу прощения, ваше величество, — сказал сир Осмунд. — Мой брат послал за подмогой. Не опасайтесь ничего, мы расчистим дорогу.

— Время не позволяет. Я пойду дальше пешком.

— Не надо, ваше величество, — схватила ее за руку леди Таэна. — Я их боюсь. Их так много, и они такие грязные…

— Льву воробьи не страшны. — Серсея чмокнула ее в щеку. — Но ваше беспокойство приятно мне — я вижу, что вы меня любите. Пожалуйста, дайте мне руку, сир Осмунд.

Знай Серсея, что все обернется таким образом, она бы оделась иначе. Это скромное, но изящное белое платье с золотой парчой в прорезях она не надевала уже несколько лет, и оно сделалось несколько тесным в талии.

— Сир Осмунд, сир Меррин, вы пойдете со мной. Сир Осфрид, позаботьтесь о том, чтобы носилки не пострадали. — Эти воробьи так истощены, что способны съесть ее лошадей.

Пробираясь мимо костров, повозок и жалких укрытий, она вспоминала другую толпу, собравшуюся на этой же площади в день ее свадьбы с Робертом Баратеоном. Новобрачным кричали «ура», женщины нарядились в свои лучшие платья, мужчины держали детей на плечах. Когда она вышла из септы об руку с молодым королем, поднялся такой рев, что его, должно быть, слышали в Ланниспорте. «Вы им пришлись по душе, миледи, — прошептал ей на ухо Роберт. — Смотрите, какие у всех веселые лица». На один краткий миг она почувствовала, что счастлива… но тут ее взгляд случайно упал на Джейме, и она подумала: нет, милорд, не у всех.

Сейчас она не заметила ни одной улыбки — воробьи провожали ее мрачными, враждебными взглядами и дорогу уступали весьма неохотно. Разогнать бы эту стаю, чтобы прыснули во все стороны. Сотне золотых плащей с мечами и палицами это вполне под силу. Лорд Тайвин поступил бы именно так. Он топтал бы толпу конем, но пешком не пошел бы.

Увидев, что они сделали с Бейелором Благословенным, королева пожалела о своем мягкосердечии. Мраморную статую, сто лет осенявшую площадь своей благостной улыбкой, до пояса завалили человеческими костями. Ворона, сидевшая на одном из черепов, угощалась сохранившимся клочком высохшей плоти. Мухи вились над изваянием тучами.

— Что это значит? — обратилась к толпе Серсея. — Хотите похоронить Бейелора Благословенного под грудой падали?

Вперед, опираясь на костыль, вышел одноногий человек.

— Это кости мужей и жен, убиенных за веру, ваше величество. Здесь лежат септоны, септы, бурые и зеленые братья, белые и серые сестры. Одних вешали, другим вспарывали животы. Безбожники, поклоняющиеся демонам, бесчестили дев, матерей и септ. Даже Молчаливые Сестры не избегли поругания. Матерь Небесная вопиет от горя. Мы собирали эти кости по всему королевству, чтобы показать воочию, какие муки испытала святая вера.

— Король узнает об этих бесчинствах, — торжественно пообещала Серсея, чувствуя устремленные на нее взгляды. — Ваш праведный гнев не останется неразделенным. В этом повинны Станнис со своей красной ведьмой и дикие северяне, молящиеся волкам и деревьям. — Она возвысила голос. — Мы отомстим за святых мучеников, добрые люди!

Радостные возгласы, раздавшиеся в толпе, были весьма немногочисленны.

— Мы не требуем мщения, — сказал одноногий, — просим лишь защиты для тех, кто еще жив. Просим охранить септы и святые места.

— Железный Трон должен вступиться за веру, — громыхнул верзила с нарисованной на лбу семиконечной звездой. — Король, не защищающий свой народ, — плохой король. — Вокруг него послышались крики одобрения.

— Пора всем рыцарям, принесшим обет, оставить своих земных владык и постоять за веру, — заявил кто-то, дерзко схватив сира Меррина за руку. — Идите к нам, сир, если любите Семерых.

— Пусти, — гаркнул, вырвав руку, сир Меррин.

— Я слышу вас, — сказала Серсея. — Мой сын еще юн, но Семерых любит всем сердцем. Он даст вам защиту, а я ему помогу.

— Нас защитит Воин, — продолжал бушевать человек со звездой на лбу, — а не пухлый мальчишка-король.

Меррин Трант взялся за меч, но Серсея помешала ему обнажить оружие. Стоя с двумя рыцарями среди людского моря, она видела вокруг колья, серпы, дубинки и топоры.

— Я не допущу кровопролития в святом месте, сир. — Почему все мужчины ведут себя как малые дети? Если зарубить одного, толпа разорвет их на части. — У нас одна Матерь — та, что на небесах. Его святейшество ждет меня, и я не хочу опаздывать.

Наверху, однако, ей заступили дорогу какие-то латники в кольчугах, вареной коже, а то и в помятых доспехах. Вооружены они были в основном топорами, но копья и длинные мечи тоже встречались. На их поношенных белых камзолах были нашиты красные звезды. Двое самым дерзким образом скрестили перед ней копья.

— Так-то вы встречаете свою королеву? Где Рейнард и Торберт? — Эти двое никогда не упускали случая к ней подольститься. Торберт каждый раз устраивал целое представление, омывая ей ноги.

— Я не знаю людей, о которых вы говорите, — сказал один из воинов со звездой, — но если они септоны, то должны сейчас служить Семерым.

— Септоны Рейнард и Торберт входят в число Праведных и очень разгневаются, узнав, что вы преградили мне вход. Вы не хотите пустить меня в дом Бейелора Благословенного?

— Мы не препятствуем вашему величеству, — сказал седобородый сгорбленный воин, — но пусть ваши рыцари сложат мечи у входа. Верховный септон запретил пускать в храм вооруженных людей.

— Рыцари Королевской Гвардии не снимают оружия даже в присутствии короля.

— У себя дома король распоряжается как угодно ему, — не уступил пожилой рыцарь, — но здесь обитают боги.

Щеки Серсеи вспыхнули. Одно слово Меррину Транту, и этот старикан встретится со своими богами раньше, чем мог полагать. Жаль, что пока это невозможно.

— Ждите меня здесь, — приказала она своим рыцарям и дальше пошла одна. Двое латников налегли на тяжелые створки дверей, и те со скрипом и скрежетом отворились.

В Чертоге Лампад она увидела десятка два коленопреклоненных септонов. Они не молились — они скребли пол, макая щетки в ведра с мыльной водой. Из-за грубых ряс и сандалий Серсея приняла их за воробьев, но тут один из них поднял к ней красное от натуги лицо. Свежие мозоли у него на руках кровоточили.

— Ваше величество…

— Септон Рейнард? — не поверила своим глазам королева. — Что вы здесь делаете?

— Он моет полы, — ответил за него другой септон, поднявшись с колен, — на голову ниже Серсеи и тощий, как метловище. — Работа — вот молитва, наиболее угодная Кузнецу. Мы ожидали ваше величество.

В его коротко подстриженной бороде виднелась проседь, волосы он стянул на затылке. Облачение, хотя и чистое, было сильно поношено и залатано. Рукава он закатал, но подол ниже колен промок насквозь. С худого лица смотрели карие, глубоко посаженные глаза. Серсея с отвращением бросила взгляд на его босые ноги, ороговевшие от мозолей.

— Ваше святейшество?

— Да, это мы.

Укрепи меня, Отче. Серсея знала, что ей полагается стать на колени, но не желала портить платье на залитом грязной водой полу.

— Я не вижу здесь моего друга септона Торберта, — сказала она, оглядев поломоев.

— Септон Торберт посажен в строгую келью на хлеб и воду. Грешно быть таким толстым, когда народ голодает.

Серсея, решив, что довольно намучилась на сегодня, проявила свой гнев в открытую.

— Вы принимаете меня со щеткой в руке? Да знаете ли вы, кто я?

— Ваше величество — королева-регентша Семи Королевств. Простые люди, как сказано в Семиконечной Звезде, поклоняются лордам, лорды — своим королям, а короли — Тому, кто един в Семи лицах.

Намекает, чтобы она преклонила колени? Плохо же он знает ее в таком случае.

— Вам подобало встретить меня на ступенях в праздничных ризах и кристальной короне.

— У нас нет короны, ваше величество.

Серсея разгневалась еще сильнее.

— Мой лорд-отец подарил вашему предшественнику венец из кристаллов редкостной красоты, перевитых золотыми нитями.

— За этот дар мы поминаем его в наших молитвах, но бедные нуждаются в пище больше, чем мы в золоте и кристаллах. Мы продали эту корону, и все наши перстни, и парчовые ризы. Шерстяные греют не хуже — на то Семеро нам и послали овец.

Этот человек умалишенный, и Праведные, как видно, тоже обезумели, раз его выбрали… или убоялись нищей толпы, собравшейся у дверей их храма. Шептуны Квиберна доносят, что Люцеону до избрания недоставало всего девяти голосов, когда воробьи вломились в септу с топорами в руках, неся на плечах своего вожака.

Серсея пронзила тощего человечка ледяным взором.

— Не могли бы мы с вашим святейшеством поговорить в глазу на глаз?

Верховный септон отдал щетку кому-то из Праведных.

— Прошу за мной, ваше величество.

Он провел ее в молитвенный зал. Мраморный пол гулко повторял их шаги. В цветных лучах, падающих сквозь купол, плясали пылинки. Пахло благовониями, перед семью алтарями, как звезды, сияли свечи. Матери их поставили чуть ли не тысячу, почти столько же Деве, но свечи Неведомого можно было пересчитать на пальцах.

Воробьи пробрались и сюда. Бедно одетые межевые рыцари стояли на коленях перед Воином, прося благословить мечи, сложенные к его ногам. У алтаря Матери молились во главе с септоном человек сто — их голоса звучали как отдаленный прибой. Верховный септон вел Серсею к Старице, стоявшей с поднятым фонарем. Когда он опустился перед алтарем на колени, королеве поневоле пришлось сделать то же самое. Он хотя бы не пускал ветры, как толстяк, носивший этот сан до него, — и на том спасибо.

Закончив молитву, его святейшество не стал подниматься — беседовать он, как видно, тоже намеревался на коленях. Хитрость маленького мужчины, весело отметила про себя Серсея.

— Ваше святейшество, воробьи наводят страх на столицу. Я хочу, чтобы они покинули город.

— Куда же им деваться, ваше величество?

В семь преисподних, просилось ей на язык.

— Туда, откуда они пришли.

— Они пришли отовсюду. Воробьи — самые простые и неприхотливые создания из всех птиц, а они — самые простые и скромные из людей.

Это верно, проще уже некуда.

— Видели вы, что они сотворили со статуей Бейелора Благословенного? Они, их козы и свиньи загадили всю площадь у храма.

— Нечистоты легче отмыть, чем кровь, ваше величество. Эта площадь в самом деле осквернена, но не ими, а казнью, которая здесь совершилась.

Он посмел ткнуть ей в нос Неда Старка?

— Мы все сожалеем об этом. Джоффри по молодости лет не выказал должного благоразумия. Лорда Старка следовало обезглавить в другом месте из уважения к Бейелору… но не будем забывать, что приговор ему вынесли как изменнику.

— Король Бейелор прощал тех, кто злоумышлял против него.

Король Бейелор заточил в подземелье родных сестер, повинных лишь в том, что они были красивы. Услышав эту сказку впервые, Серсея пошла в детскую к Тириону и щипала маленькое чудовище, пока он не раскричался. Надо было зажать ему нос, а в рот запихать тряпицу. Она заставила себя улыбнуться.

— Король Томмен охотно простит воробьев, когда они разлетятся восвояси.

— Большинство из них лишились родного дома. Страдания, горе и смерть царят повсюду. В мой прежний приход входило полсотни деревушек, слишком мелких, чтобы иметь своего септона. Я ходил из одной в другую, заключал браки, отпускал грехи, давал имена новорожденным. Теперь этих деревень, ваше величество, больше нет. Огороды заросли сорняками, и людские кости лежат вдоль обочин дорог.

— Войны всегда ужасны. Всему виной северяне и лорд Станнис со своими демонопоклонниками.

— Мои воробьи рассказывают про львов, чинивших им зло… и про Пса, который был личным вашим вассалом. В Солеварнях он убил престарелого септона и изнасиловал девочку двенадцати лет, невинное дитя, обещанное святой вере. Он взял ее прямо в доспехах, истерзав ее нежную плоть железной кольчугой. После этого он отдал ее своим людям, и те отрезали ей нос и соски.

Серсее докладывали то же самое.

— Нельзя же взваливать на его величество вину всякого, кто когда-либо служил дому Ланнистеров. Сандор Клиган — предатель и грубое животное. Не зря же я его прогнала со службы. Теперь он подчиняется разбойнику Берику Дондарриону, а не королю Томмену.

— Пусть так, но позвольте спросить: где были королевские рыцари, когда все это творилось? Разве Джейехерис Умиротворитель не принес клятву, обязующую Железный Трон всегда защищать веру?

Серсея знать не знала об этой клятве.

— Принес, — подтвердила она, — а верховный септон благословил его и помазал на царство. По традиции каждый вновь избранный верховный септон благословляет своего короля… но вы отказываетесь дать благословение королю Томмену.

— Ваше величество ошибается. Мы не давали отказа.

— Вы не пришли к королю, как должны были.

— Ибо время для этого еще не приспело.

Не священник, а зеленщик, право слово.

— Что я могу сделать, чтобы оно… приспело скорее? — Если он заикнется о золоте, она расправится с ним, как расправилась с предыдущим, и увенчает кристальной короной восьмилетнего праведника.

— У нас в государстве несколько королей. Чтобы предпочесть одного всем остальным, Великая Септа должна быть уверена. Триста лет назад, когда Эйегон Драконовластный сошел на берег под этим самым холмом, верховный септон заперся в Звездной септе Староместа и молился семь дней и семь ночей, вкушая лишь хлеб и воду. Выйдя, он объявил, что вера не станет противиться Эйегону и его сестрам, ибо Старица озарила перед ним верный путь. Если Старомест восстанет против них, то будет сожжен, а Хайтауэр, Цитадель и Звездная септа обратятся в руины. Набожный лорд Хайтауэр, услышав пророчество, не выступил на войну и открыл перед Эйегоном городские ворота. А его святейшество помазал Завоевателя семью елеями. Я, по его примеру, должен прибегнуть к посту и молитве.

— Это будет длиться семь дней и ночей?

— Будет длиться, сколько потребуется.

У Серсеи рука чесалась заехать по его благочестивой роже. Я тебе облегчу пост. Запру в башне и еды не велю приносить, пока боги не скажут своего слова.

— Ложные короли, о которых вы говорите, поклоняются ложным богам, — напомнила она собеседнику. — Один король Томмен защищает истинную веру.

— Однако септы жгут и грабят по всей стране, а поруганные Молчаливые Сестры шлют бессловесные рыдания небесам. Ваше величество видели кости наших невинных мучеников?

— Видела, — поневоле призналась она. — Дайте Томмену благословение, и он положит конец этим ужасам.

— Каким образом, ваше величество? Приставит рыцаря к каждому нищему брату? Даст нашим септам охрану против волков и львов?

Серсея сделала вид, будто про львов ничего не слышала.

— У нас война, и его величеству нужен каждый солдат. — Она не собиралась дробить силы Томмена, чтобы охранять воробьев и оберегать усохшие прелести септ. Да половина из них, поди, молится, чтобы их отымели. — У ваших воробьев есть дубинки и топоры — пусть обороняются сами.

— Ваше величество, несомненно, помнит, что это запрещено законами короля Мейегора. Вера отказалась от оружия по его указу.

— Теперь наш король Томмен, а не Мейегор. — Что ей за дело до указа, изданного Мейегором Жестоким триста лет назад? Лучше бы он использовал священнослужителей в своих целях, чем отбирать у них оружие. Она указала на алтарь Воина, изваянный из красного мрамора. — Что у него в руках, ваше святейшество?

— Меч.

— По-вашему, он забыл, как им пользоваться?

— Законы Мейегора…

— Их можно и отменить, — бросила Серсея и умолкла, дав его воробейству время проглотить наживку.

Разочароваться ей не пришлось.

— Возрождение Святого Воинства… это было бы ответом на наши трехсотлетние молитвы. Воин снова возденет свой сияющий меч и очистит эту грешную землю от зла. Если бы его величество разрешил нам восстановить древние ордена Мечей и Звезд, все верующие Семи Королевств признали бы его своим подлинным и полноправным государем.

Серсея не выдала, сколь приятны ей эти речи.

— Ваше святейшество говорили о прощении. В это тяжкое время король Томмен был бы весьма благодарен, если бы и Септа простила короне ее долг. Он, кажется, составляет девятьсот тысяч золотом…

— Девятьсот тысяч шестьсот семьдесят четыре дракона. Достаточно, чтобы досыта накормить голодных и выстроить заново тысячу септ.

— Что же вам нужно — золото или отмена заплесневевших Мейегоровых законов?

Верховный септон думал недолго.

— Воля ваша. Долг будет прощен, и король Томмен получит свое благословение. Меня проводят к нему Сыны Воина во всей славе своей, воробьи же назовутся Честными Бедняками, как в старину, и станут защищать обездоленных.

Королева поднялась и разгладила платье.

— Я приготовлю пергаменты, а его величество подпишет их и скрепит своей королевской печатью. — Если что-то привлекает Томмена в королевских обязанностях, так это игры с печатью.

— Да хранят Семеро его величество. Долгих лет его царствованию. — Верховный септон молитвенно сложил руки и возвел очи к небу. — Трепещите, злодеи!

Слышишь, лорд Станнис? Серсея не сдержала улыбки. Даже ее лорд-отец не обстряпал бы дело так ловко. Одним ударом она избавила Королевскую Гавань от воробьиной чумы, обеспечила Томмену благословение и уменьшила долг казны чуть ли не на миллион золотых драконов. С ликующим сердцем она позволила верховному септону проводить ее обратно в Чертог Лампад.

Леди Мерривезер, никогда не слыхавшая о Сынах Воина или Честных Бедняках, тем не менее разделила ее восторг.

— Они зародились еще до Завоевания Эйегона, — объяснила Серсея. — Сыны Воина — это рыцарский орден, члены которого, отказавшись от земель и имущества, поступили на службу к его святейшеству. Честные Бедняки, бывшие куда многочисленней, — это нечто вроде нищенствующих братьев, только не с чашами для подаяния, а с топорами. Они сопровождали путников от септы до септы, от одного города до другого. Эмблемой им служила семиконечная звезда, красная на белом, и народ звал их Звездами. Сыны Воина носили радужные плащи, серебряные доспехи поверх власяниц, а кристальные звезды были вделаны в эфесы их длинных мечей, и сами они тоже назывались Мечами. Святые, аскеты, фанатики, чародеи, истребители драконов и демонов… о них ходило много историй, но все соглашались в том, что к врагам святой веры они не знали пощады.

Леди Мерривезер схватывала все на лету.

— Таким, как лорд Станнис с его красной колдуньей?

— Именно, — захихикала, как девчонка, Серсея. — Не распить ли нам на обратном пути бутылочку наливки? В честь Сынов Воина?

— В честь Сынов Воина и королевы-регентши Серсеи Первой.

Серсея попивала наливку, сладкую, как ее триумф. Носилки будто плыли над городом, но у подножия холма Эйегона им встретилась Маргери Тирелл с кузинами — те возвращались с верховой прогулки. Нигде от нее покоя нет, раздраженно подумала Серсея.

За Маргери хвостом тянулись придворные, стража и слуги, многие с корзинами полевых цветов. Каждой из кузин составлял пару ее обожатель: Элинор — жених, долговязый оруженосец Алин Амброз, робкой Элле — сир Таллад, задорной толстушке Мегге — однорукий Марк Маллендор. Близнецы Редвин ехали с двумя другими дамами, Мередит Крейн и Янной Фоссовей. Все наездницы украсили волосы цветами. Джалабхар Ксо тоже примкнул к компании, и сир Ламберт Торнберри с повязкой на глазу, и красавец Лазурный Бард.

Маленькую королеву, естественно, сопровождал также рыцарь Королевской Гвардии, и это, естественно, был Рыцарь Цветов, блистающий белыми с золотом доспехами. Он больше не пытался обучать короля военным искусствам, но Томмен по-прежнему проводил чересчур много времени в его обществе. Возвращаясь от своей женушки, мальчуган каждый раз рассказывал что-нибудь новенькое про сира Лораса.

Маргери поравнялась с носилками королевы-матери. Щеки у нее горели, каштановые локоны ниспадали на плечи, и ветер играл ими.

— Мы собирали осенние цветы в Королевском лесу, — прощебетала она.

А то я не знаю, где ты была. Осведомители исправно докладывали Серсее о каждом движении Маргери. Нашей маленькой королеве не сидится на месте. Трех дней не проходит, чтобы она не отправилась на прогулку. То по дороге на Росби, полакомиться моллюсками прямо на берегу, то за реку, поохотиться с соколами. И на лодках она любит кататься — то и дело разъезжает по Черноводной. Когда на нее находит благочестивый стих, она едет в Септу Бейелора. Шьет она у дюжины разных портних, часто навещает золотых дел мастеров и даже на рыбный рынок у Грязных ворот заезжает — взглянуть на дневной улов. Горожане души в ней не чают, и она делает все возможное, чтобы подогреть их любовь. Раздает милостыню, покупает прямо на улице горячие пирожки, останавливается поболтать с торговцами.

Будь ее воля, Томмен проделывал бы то же самое. Она каждый раз приглашает его с собой, и мальчик вечно клянчит, чтобы мать его отпустила. Серсея несколько раз позволяла — хотя бы ради того, чтобы сир Осни был при Маргери чаще. Пока не разочаровалась в нем окончательно. «Помнишь тот день, когда твоя сестра отплыла в Дорн? — говорила теперь сыну Серсея. — Припоминаешь, что случилось на обратном пути в замок? Орущую толпу, камни, проклятия?»

Но король благодаря влиянию своей маленькой королевы оставался глух к доводам разума.

«Если мы будем появляться среди народа, нас будут больше любить».

«Толстого верховного септона они полюбили так нежно, что на кусочки его разорвали, — это святого-то человека!» Томмен надулся, когда она это сказала, — того Маргери, об заклад можно биться, и добивалась. Каждый день она всевозможными способами старается вбить клин между сыном и матерью. Джоффри быстро раскусил бы ее уловки и поставил жену на место, но Томмен гораздо податливей. Она понимала, что с Джоффом ей нелегко будет справиться, думала Серсея, вспоминая найденную Квиберном золотую монету. Чтобы дом Тиреллов мог править в свое удовольствие, Джоффри следовало убрать. Взять хотя бы замысел Маргери и ее гнусной бабки выдать Сансу Старк за Уилласа, увечного брата маленькой королевы. Лорд Тайвин упредил их, отдав Сансу Тириону, но девчонка успела снюхаться с Тиреллами. Они действовали заодно, поняла вдруг, содрогнувшись, Серсея. Тиреллы подкупили тюремщиков, освободили Тириона и отправили его по Дороге Роз вслед за женой-преступницей. Теперь они оба благополучно живут в Хайгардене, укрытые за розовой изгородью.

— Жаль, что ваше величество не поехали с нами, — продолжала трещать юная интриганка по дороге на холм Эйегона. — Там так красиво. Деревья стоят золотые и алые, повсюду цветы, много спелых каштанов. Мы их поджаривали и ели.

— Мне недосуг собирать цветочки в лесу, — молвила Серсея. — У меня на руках королевство.

— Только одно, ваше величество? — хихикнула Маргери. — А как же шесть остальных? Простите мне эту шутку. Я знаю, сколь тяжело ваше бремя. Часть его я могла бы взять на себя. Право же, я вам охотно бы помогала — это пресекло бы разговоры о нашем соперничестве из-за короля.

— Такие разговоры действительно ходят? — улыбнулась Серсея. — Как это глупо. Я ни одного мгновения не думала о вас как о сопернице.

— Отрадно слышать. — Девчонка не желала понимать, что ее обрезали. — Но в другой раз вы и Томмен непременно должны с нами поехать. Его величество будет рад, я знаю. Сегодня Лазурный Бард пел для нас, а сир Таллад показывал, как простолюдины сражаются на шестах. Лес так хорош осенью.

— Мой покойный муж тоже любил лес. — В первые годы их брака Роберт каждый раз звал ее с собой на охоту, но она увиливала, чтобы в его отсутствие побыть с Джейме. Золотые дни, серебряные ночи. Какую опасную игру они вели. Глаза и уши по всему Красному Замку, и неизвестно, когда Роберт вернется. Но опасность только придавала азарта их беззаконной любви. — Но за красотой порой таится угроза, — предостерегла королева-мать маленькую королеву. — Роберт в лесу потерял жизнь.

Маргери послала сиру Лорасу нежную сестринскую улыбку.

— Ваше величество очень добры, что беспокоитесь за меня, но брат служит мне надежной защитой.

«Ступай себе на охоту, — много раз говорила мужу Серсея. — Мой брат служит мне надежной защитой». Она вспомнила, что ей рассказывала Таэна, и рассмеялась.

— Ваше величество вспомнили что-то забавное? — вопросительно улыбнулась Маргери. — Быть может, вы поделитесь этим со мной, и мы посмеемся вместе?

— Поделюсь, — заверила ее Серсея. — Непременно поделюсь.

Флотоводец

Под боевую дробь барабана «Железная победа» рванулась вперед, рассекая носовым тараном пенные зеленые воды. Мелкий кораблик, ее добыча, разворачивался, молотя веслами. Его нос и корму украшали стяги с белой розой на красном щите, мачту — золотая роза на травянисто-зеленом поле. «Победа» продырявила борт врага с такой силой, что половина абордажной команды упала на палубу. Треск поломанных весел звучал сладкой музыкой в ушах капитана.

Перемахнув через планшир, он спрыгнул на палубу. Тяжелый золотой плащ развевался у него за спиной. Белые розы пятились, как делали все и всегда при виде Виктариона Грейджоя в доспехах, со шлемом-кракеном на голове. Они вооружились мечами, копьями и топорами, но едва ли каждый десятый имел на себе хотя бы латную рубаху. Страшатся пойти ко дну — сразу видно, что это не Железные Люди.

— Бей его, он один! — крикнул кто-то.

— ДАВАЙ ПОДХОДИ! — проревел он в ответ. — ПОПРОБУЙ УБЕЙ МЕНЯ!

Воины-розы подступали со всех сторон — в руках сталь, в глазах ужас. Их страх был так густ, что Виктарион чуял его вкус языком. Он махнул топором вправо и влево, отрубив одному руку по локоть и раскроив другому плечо. Третий сам вогнал свой топор в его мягкий сосновый щит. Виктарион двинул недоумка щитом в лицо, свалил с ног и убил, не дав ему встать. Не успел он вытащить лезвие из грудной клетки мертвеца, чье-то копье кольнуло его между лопаток — Виктарион ощутил это как хлопок по спине. Повернувшись, он обрушил топор на голову копейщика, одним могучим ударом раздробив шлем и череп. Человек постоял еще мгновение, пока железный капитан не выдернул оружие, и обмяк на палубе, походя скорее на пьяного, чем на мертвого.

Железные Люди один за другим тоже прыгали на палубу разбитого корабля. Капитан услышал протяжный вой Одноухого Вульфа, вступившего в бой, заметил краем глаза Рагнора Пайка в ржавой кольчуге, увидел, как Нут-Цирюльник метнул топорик, попавший кому-то в грудь. Сам Виктарион тем временем убил еще пару розанов. Он убил бы и третьего, но Рагнор его упредил.

— Молодец, — гаркнул ему капитан.

Оглянувшись в поисках очередной жертвы, он разглядел на палубе чужого капитана. Его камзол залила кровь, но красная эмблема с белой розой виднелась ясно. Она же была нарисована на белом с красной окантовкой щите капитана.

— Эй ты! — заорал железный капитан, перекрывая шум побоища. — С розой! Ты, что ли, лорд Южного Заслона?

Другой, подняв забрало, открыл безусое лицо.

— Его сын и наследник, сир Талберт Серри. А ты, кракен, кто будешь?

— Смерть твоя, — сказал Виктарион и ринулся на него.

Серри вышел ему навстречу. Славный меч, выкованный в замке, пел в руках молодого рыцаря. Первый его удар пришелся низко, и Виктарион отвел его топором. Второй угодил по шлему железного капитана, не успевшего поднять щит. Виктарион ответил боковым взмахом, и белая роза на щите противника раскололась пополам с отличным громким «хрясь». Длинный меч трижды проехался по бедру Виктариона, скрежеща сталью о сталь. А парень-то прыток. Виктарион двинул его щитом по лицу и отбросил к планширу. Удар, в который Грейджой вложил весь свой вес, развалил бы рыцаря от шеи до паха, но он откатился прочь. Топор врубился в борт и застрял. Палуба под ногами Виктариона шатнулась, заставив его припасть на одно колено.

Сир Талберт отшвырнул свой разбитый щит и полоснул мечом сверху вниз. Виктарион, чей щит при падении повернулся боком, поймал клинок Серри в свой железный кулак. Стальная рукавица треснула, но капитан, кряхтя от боли, удержал меч.

— Не ты один такой прыткий. — Он вырвал оружие из руки рыцаря и швырнул за борт.

— Мой меч! — выкатив глаза, крикнул сир Талберт.

Окровавленные железные пальцы схватили его за горло.

— Ступай подбери его, — сказал Виктарион, отправляя рыцаря в кровавое море.

Получив передышку, он высвободил топор. Белые розы отступали перед железным валом. Одни пытались укрыться под палубой, другие звали на помощь. По руке Виктариона под кожей, кольчугой и сталью текла теплая кровь, но это его не трогало. Плотное кольцо врагов все еще сражалось, став вокруг мачты плечом к плечу. Эти по крайней мере мужчины — скорей умрут, чем сдадутся. Виктарион, решив поспособствовать этому их стремлению, стукнул топором по щиту и напал. Утонувший Бог создал Виктариона Грейджоя не для того, чтобы красно говорить на вече или драться с коварными жителями бескрайних болот. Вот для чего он явился на свет — стоять, одетым в броню, с багровым топором в руке, и сеять смерть каждым своим ударом.

Они рубили его мечами спереди и сзади, но с тем же успехом могли бы хлестать его ивовыми прутьями. Тяжелый панцирь Грейджоя не уступал ни одному мечу, а времени отыскать щель в сочленениях он врагу не давал. Не все ли равно, сколько человек на него наскакивает — трое, четверо или пятеро, раз их защищает только кольчуга и закаленная кожа. Он убивал их по одному, полагаясь на броню, надежно прикрывавшую его от других. Как только сраженный враг падал, он набрасывался на следующего.

Последний был, не иначе, кузнец — плечищи как у быка и мускулов куда больше, чем у всех прочих. Латы его состояли из кожаного нагрудника с заклепками и кожаной круглой шапки. Его единственный удар довершил гибель Виктарионова щита, а Виктарион взамен расколол ему голову. Вот бы и с Вороньим Глазом разделаться столь же просто. Когда он выдернул топор на сей раз, череп кузнеца словно взорвался. Кости, кровь и мозги брызнули во все стороны, а труп рухнул к ногам Виктариона. Поздно молить о пощаде, сказал про себя капитан.

Палуба сделалась скользкой, и умирающие лежали повсюду. Виктарион бросил щит и дохнул полной грудью.

— День за нами, лорд-капитан, — сказал рядом Нут-Цирюльник.

На море вокруг них виднелось множество кораблей. Одни из них горели, другие тонули, третьи были разбиты в щепу. В густой, как подлива, воде плавали трупы, обломки весел и живые, уцепившиеся за что попало. Вдали полдюжины южных ладей улепетывало обратно к Мандеру. Пусть уходят, думал Виктарион, и расскажут другим, как все было. Мужчина, бегущий, поджав хвост, с поля боя, перестает быть мужчиной.

Глаза щипало от пота — во время битвы он взмок. Двое его гребцов помогли ему снять шлем-кракен. Виктарион промокнул лоб.

— Этого рыцаря с белой розой кто-нибудь вытащил из воды? — Лорд-отец дал бы за сына неплохой выкуп, если сам вышел живым из боя. Если же нет, заплатить мог бы их хайгарденский сюзерен.

Никто, однако, не знал, что стало с улетевшим за борт рыцарем. Скорей всего он утонул.

— Он храбро сражался и заслужил пир в чертогах Утонувшего Бога. — Жители Щитовых островов именуют себя моряками, но моря боятся и не надевают доспехов, чтобы в случае чего выплыть. Юный Серри был не такой. Храбрец — железный, можно сказать, человек.

Виктарион отдал захваченный корабль Рагнору Пайку, назначил ему в команду двенадцать людей и опять перебрался на «Победу».

— Возьмите у пленных оружие, доспехи и перевяжите им раны, — велел он Нуту-Цирюльнику. — Умирающих бросьте в море. Если кто будет милости просить, тем режьте глотки. — Он презирал таких — лучше захлебнуться морской водой, чем собственной кровью. — Мне надо знать, сколько кораблей мы победили и сколько лордов и рыцарей взяли в плен. Знамена тоже соберите. — Когда-нибудь, на старости лет, он их развесит в своем чертоге и вспомнит всех, кого убил, будучи молодым и сильным.

— Будет исполнено, — ухмыльнулся Нут. — Великую победу мы одержали.

Да, великую — для Вороньего Глаза и его колдунов. Другие капитаны выкрикнут имя брата заново, когда весть достигнет Дубового Щита. Эурон обольстил их своим речистым языком и улыбчивым глазом, задарил добычей из ста дальних стран. Он дал им золото, серебро, роскошные доспехи, кривые мечи с золочеными эфесами, кинжалы из валирийской стали. Дал полосатые тигриные шкуры и шкуры пятнистых диких котов, дал мантикоров из яшмы и древних валирийских сфинксов. Дал сундуки с мускатным орехом, гвоздикой, шафраном, бивни слонов и единорогов, перья с Летнего моря — желтые, зеленые и оранжевые, дал отрезы роскошных тканей… но все это ничто по сравнению с сегодняшним днем. Сегодня он дал им победу и подчинил их себе навеки. А ведь победа-то моя, не его, с горечью думал Виктарион. Пока я дрался, он сидел в замке на Дубовом Щите. Он украл у меня жену, украл трон, а теперь вот и славу.

Повиноваться Виктариону свойственно от природы. Послушный младший брат, он шел за Бейлоном во всем, что бы тот ни задумал. Позже, когда у Бейлона родились сыновья, он привык к мысли, что когда-нибудь будет повиноваться тому из них, кто займет место отца на Морском Троне. Но Утонувший Бог призвал Бейлона и всех его сыновей в свои водяные чертоги, а Эурона Виктарион не может называть королем без вкуса желчи во рту.

Ветер крепчал, и капитана обуяла жажда. Ему всегда хотелось вина после битвы. Он оставил на палубе Нута и сошел вниз. Смуглянка в тесной кормовой каюте ждала его совсем готовая — битва, наверно, и ей разогрела кровь. Он взял ее быстро, раз и другой, залив ее груди, живот и бедра кровью из раненой ладони. После ласк она промыла ему рану кипяченым уксусом.

— План был хорош, отдаю ему должное, — говорил Виктарион, пока она занималась этим. — Теперь Мандер снова открыт для нас, как в старину. — Мандер — медленная река, изобилующая предательскими мелями и корягами. Почти все мореходные суда опасаются заходить в нее выше Хайгардена, но ладьи с их малой осадкой могут подняться до самого Горького Моста. В былые времена Железные Люди дерзко грабили деревни вдоль Мандера и его притоков, но затем короли зеленой руки вооружили рыбаков, населявших четыре маленьких островка в устье Мандера, и нарекли эти острова своими щитами.

Прошло две тысячи лет, но седобородые стражи все так же стояли дозором на сторожевых башнях, венчающих скалистые берега. Завидев в море ладьи, они зажигали на башнях огни, и весть катилась от холма к холму, от острова к острову: «Враг! Угроза с моря!» Рыбаки при виде сигнальных огней бросали невод на берегу, плуг в борозде и брались за мечи с топорами. Островные лорды выходили из замков со своими рыцарями и латниками. Эхо боевых рогов гремело от Зеленого Щита до Серого, от Дубового до Южного. Из замшелых каменных доков вдоль берега выплывали ладьи, которые перекрывали Мандер и преследовали вражеские суда, ушедшие вверх по реке.

Эурон послал на Мандер Торвольда Бурый Зуб и Рыжего Гребца с дюжиной быстрых ладей. Лорды тут же пустились за ними в погоню, и когда главный флот Вороньего Глаза подошел к самим островам, их защищала лишь горстка бойцов. Железные Люди пришли с вечерним приливом. Заходящее солнце скрывало их, и седобородые стражи на башнях заметили врага слишком поздно. Ветер был попутным от самого Старого Вика. На кораблях поговаривали, что здесь не обошлось без колдунов Эурона, что Вороний Глаз умилостивил Штормового Бога кровавой жертвой. Как иначе осмелился бы он держать прямо на запад, не придерживаясь вопреки обычаю береговой линии?

Железные Люди вытащили ладьи на гальку и со сталью в руках ринулись в сумрак заката. К тому времени на башнях уже загорелись огни, но противостоять захватчикам было почти некому. Серый, Зеленый и Южный Щиты пали, прежде чем взошло солнце, Дубовый продержался еще полдня. А когда щитовые корабли прервали свою погоню и повернули назад, в устье реки их встретил Железный Флот.

— Все вышло так, как сказал Эурон, — рассказывал Виктарион, пока смуглянка перевязывала его ладонь полотном. — Должно быть, его чародеи это предвидели. — Квеллон Хамбл поведал шепотом, что на «Молчаливом» их целых три. Страшные люди, но Вороний Глаз умудрился поработить их. — Однако для сражений ему по-прежнему нужен я. Колдуны колдунами, но войны выигрываются кровью и сталью. — Уксус щипал рану хуже, чем когда-либо прежде. Виктарион отпихнул женщину и стиснул кулак. — Принеси мне вина.

Он пил, сидя в темноте, и думал мрачную думу о своем брате. Будет он считаться братоубийцей, если нанесет удар не своей рукой, или нет? Людей Виктарион не боялся, но проклятие Утонувшего Бога — дело иное. Если кто-то другой убьет его по приказу Виктариона, ляжет ли на лорда-капитана братская кровь? Эйерон Мокроголовый знал бы, как на это ответить, но жрец остался на Железных островах, все еще питая надежду поднять народ против нового короля. Нут-Цирюльник может побрить человека топориком, брошенным с двадцати ярдов. Вульфа Одноухого или Андрика-Неулыбу ни один из Эйероновых черномазых тоже не одолеет. Все трое сгодились бы — но между возможным и действительным разница велика.

«Кощунства Эурона навлекут гнев Утонувшего Бога на всех нас, — пророчил на Старом Вике Эйерон. — Мы должны остановить его, брат, — разве не течет в нас кровь Бейлона?»

«В нем она тоже течет, — ответил жрецу Виктарион. — Мне это не больше твоего нравится, но Эурон — наш король. Его выбрало твое вече, и ты сам увенчал его короной из плавника».

«Увенчал, — согласился жрец, с волос которого стекала вода, — но охотно сорву ее у него с головы и возложу на тебя. Только ты достаточно силен, чтобы с ним сразиться».

«Утонувший Бог возвысил его, бог пускай и низложит».

Злобный взгляд, который бросил на него Эйерон, портил воду в колодцах и делал женщин бесплодными.

«Бог тут ни при чем. Известно, что Эурон держит на своем красном корабле злых волшебников. Они навели на нас чары, чтобы мы не слышали голоса моря. Разговоры о драконах опьянили капитанов и королей».

«А рог напугал их до смерти. Ты слышал, как он трубит. Так или иначе, Эурон теперь наш король».

«Только не мой, — заявил жрец. — Утонувший Бог помогает смелым, а не тем, кто прячется от идущего на них шторма под палубой. Если ты не желаешь сбросить Вороньего Глаза с Морского Трона, придется мне взять это на себя».

«Как ты это сделаешь, не имея кораблей и мечей?»

«У меня есть голос, и со мной бог. Со мной сила моря, которой Вороньему Глазу не победить. Волны дробятся о скалу, но продолжают накатывать одна за другой, и в конце концов от скалы остается лишь мелкая галька. А потом и гальку смывает на дно моря, где она перемалывается вечно».

«Ты не в своем уме, если надеешься сместить Вороньего Глаза такими вот разговорами».

«Волнами, дробящими камень, станут Железные Люди. Не знатные и могучие, а простые рыбаки и пахари. Капитаны и короли помогли Эурону подняться, но простой народ его свергнет. Я отправлюсь на Большой Вик, на Харло, на Оркмонт, даже на Пайк, и мой голос услышат во всех селениях. Не может безбожник сидеть на Морском Троне!» — Жрец тряхнул косматой головой и ушел во мрак. Когда взошло солнце, Эйерон исчез со Старого Вика, и даже его утопленники не знали, куда он делся. Но Вороний Глаз будто бы лишь рассмеялся, услышав об этом.

Жрец скрылся, но его мрачные пророчества остались с Виктарионом. Помимо них, капитану вспоминались также слова Бейелора Блэкрида: «Бейлон был безумен, Эйерон еще хуже, а Эурон — самый безумный из всех троих». После вече молодой лорд попытался отплыть домой, отказавшись признать Эурона своим королем. Но Железный Флот перекрыл залив еще до начала веча. Привычка повиноваться слишком укоренилась в Виктарионе, и Эурон получил корону из плавника. «Ночную летунью» перехватили, лорда Блэкрида привели к королю в цепях, и слуги Эурона, чудовища в человеческом облике, раскроили его тело на семь частей — накормить семерых богов зеленых земель, которым он поклонялся.

В награду за верную службу новый король отдал Виктариону смуглянку, взятую у шедшего в Лисс работорговца. «Я не нуждаюсь в твоих объедках», — бросил Виктарион, но Вороний Глаз сказал, что в таком случае женщину убьют, и младший брат дрогнул. Ей вырезали язык, но в остальном она была цела и притом красива — вся коричневая, как промасленное тиковое дерево. Смуглая кожа не мешала Виктариону, глядя на нее, вспоминать другую — ту первую женщину, которую брат подарил ему, чтобы сделать его мужчиной.

Он взял бы смуглянку еще раз, но чувствовал, что не сможет.

— Принеси еще мех и уйди, — сказал он ей. С мехом кислого красного вина он поднялся на палубу подышать свежим воздухом. Половину он выпил, половину вылил в море за всех, кто пал в этот день.

«Железная победа» уже много часов провела близ устья Мандера. Большая часть Железного Флота ушла к Дубовому Щиту, но «Горе», «Лорда Дагона», «Железный ветер» и «Губителя дев» Виктарион оставил при себе в качестве арьергарда. Живых уже выловили из моря, и теперь все смотрели, как медленно тонет «Твердая рука», увлекаемая под воду протараненным ею судном. Когда она исчезла из глаз, Виктариону доложили, что он потерял шесть кораблей, а захватил тридцать восемь.

— Сойдет, — сказал капитан Нуту. — Все на весла — возвращаемся в город лорда Хьюэтта.

Ладья, гонимая веслами, двинулась к Дубовому Щиту, а капитан снова спустился в каюту.

— Я мог бы его убить, — сказал он смуглянке, — хотя убивать своего короля — большой грех, а убивать родного брата и того хуже. Аша должна была отдать голос мне. — Он нахмурился. И взбредет же в голову — пытаться завоевать капитанов и королей репой да сосновыми шишками! Она кровь от крови Бейлона, но мужчиной ее это не сделало. После вече она сбежала — точно растворилась вместе со всей командой в ночь коронации Эурона. Малая часть души Виктариона этому радовалась. Если у девушки есть хоть капля ума, она выйдет за какого-нибудь северного лорда и поселится с ним в его замке, подальше от моря и Вороньего Глаза.

— Город лорда Хьюэтта, лорд-капитан, — крикнули ему с палубы.

Виктарион встал. Выпитое вино притупило боль от раны. Надо, пожалуй, показать руку Хьюэттову мейстеру, если того еще не прикончили. «Победа» огибала мыс. Вид замка над гаванью напомнил ему Лордпорт, но этот город был вдвое больше. В гавани стояло около двадцати ладей с золотым кракеном на парусах. Еще сотни лежали на галечном берегу и выглядывали из доков. У каменного мола покачивались три больших баркаса и с дюжину мелких — на них грузили добычу и продовольствие. Виктарион отдал приказ стать на якорь и спустить шлюпку.

Город на пути к берегу показался ему необычайно тихим. Многие лавки и дома были разграблены, судя по выломанным дверям и ставням, но огню предали только септу. На улицах лежали мертвые тела, и над каждым трудились вороны. Сумрачные горожане, отгоняя стервятников, складывали трупы в повозку. Виктарион смотрел на них с отвращением. Ни один истинный сын моря не захочет гнить под землей. Как он сможет попасть оттуда в чертоги Утонувшего Бога, чтобы вечно пировать на морском дне?

Миновав «Молчаливого» среди других кораблей, Виктарион взглянул на его чугунную носовую фигуру — женщину без рта с летящими по ветру волосами и простертой вперед рукой. Ее перламутровые глаза, казалось, следили за ним. У нее был рот, как у всякого человека, пока Эурон его не зашил.

На палубе одного из больших баркасов стояли в ряд женщины и дети — кое-кто со связанными сзади руками и все с веревочными петлями на шее.

— Кто они? — спросил он людей, которые помогли пришвартовать его шлюпку.

— Вдовы и сироты. Их продадут в рабство.

— Продадут? — На Железных островах рабов не было, только невольники. Невольник служил своему хозяину, но не считался его имуществом. За деньги этих людей никогда не покупали и не продавали, а их дети, посвященные Утонувшему Богу, объявлялись свободными. За невольников платили либо железную цену, либо не платили совсем. — Их положено отдать в невольники и морские жены, — заметил Виктарион.

— Указ короля, — сказали ему в ответ.

— Сильный всегда отбирает что-то у слабого, — произнес Нут-Цирюльник. — Рабы или невольники, разницы нет. Их мужчины не сумели защитить свои семьи, поэтому теперь они наши, и мы сделаем с ними, что захотим.

Это не по старому закону, мог бы сказать Виктарион, но препираться не было времени. Победа, которую он одержал, опередила его, и люди толпились вокруг с поздравлениями. Виктарион терпеливо слушал их льстивые речи, пока они не начали восхвалять дерзновенную смелость Эурона.

— Отплыть далеко от земли, чтобы враги не могли узнать о нашем приближении, в самом деле смело, — проворчал он, — но пересечь полмира в погоне за драконами дело иного рода. — Не дожидаясь ответа, он растолкал толпу и стал подниматься к замку.

Замок лорда Хьюэтта был невелик, но хорошо укреплен. Дубовые ворота украшал прежде герб дома — дубовый щит со стальными заклепками на волнистом бело-голубом поле, но теперь над зелеными кровлями башен реял кракен дома Грейджоев, а створки взломанных ворот сильно обгорели. По гребням толстых стен расхаживали Железные Люди с копьями и топорами, и среди них попадались иноземцы Эурона.

Во дворе Горольд Гудбразер и старый Драмм тихо беседовали о чем-то с Родриком Харло. Нут-Цирюльник при виде их громко заухал.

— Ты чего такой постный, Чтец? Зря, выходит, ты сомневался. День за нами, и добычу мы взяли богатую.

— Ты об этих камнях? — поджал губы лорд Родрик. — Все четыре вместе взятые не составят одного Харло. Мы взяли немного камней, немного деревьев, горсть побрякушек и нажили себе врага в лице дома Тиреллов.

— Это розы-то? — засмеялся Нут. — Что они сделают морским кракенам? Мы разнесли их щиты вдребезги — теперь им и прикрыться-то нечем.

— У них есть Хайгарден. Скоро вся мощь Простора выступит против нас, Цирюльник, и тогда ты узнаешь, что у роз порой бывают стальные шипы.

Драмм, держа руку на рукояти Багрового Дождя, кивнул.

— Передовой отряд лорда Тирелла всегда возглавляет лорд Тарли, владелец валирийского меча Губитель Сердец.

— Пусть только сунется, — гневно воскликнул Виктарион. — Я возьму его меч себе, как твой предок когда-то взял Багровый Дождь. Пусть приходят и Ланнистеров прихватят с собой. На суше лев, может, и царь, но на море властвует кракен. — Он отдал бы половину зубов, чтобы сразиться своим топором с Цареубийцей или Рыцарем Цветов. Вот такие дела ему по душе. Человек, льющий родную кровь, проклят в глазах богов и людей, воин же окружен почетом.

— Можете не сомневаться, лорд-капитан, — сказал лорд Родрик, — они придут непременно. Его величество только того и хочет. Зачем бы иначе он позволил лорду Хьюэтту выпустить воронов?

— Слишком ты много читаешь и слишком редко дерешься, — вставил Нут. — У тебя в жилах молоко вместо крови. — Но Родрик сделал вид, будто не слышал его.

В чертоге замка шел буйный пир. Железные Люди за столами пили, кричали и задирали друг друга, похваляясь совершенными подвигами, именами убитых врагов и взятой добычей. Лукас-Левша Кодд и Квеллон Хамбл сорвали со стен гобелены и закутались в них, как в плащи; Гермунд Ботли нацепил поверх золоченого ланнистерского панциря жемчуга и гранаты; Андрик-Неулыба, с перстнями на каждом пальце, обнимал за талии двух женщин разом. Посудой капитанам служили не миски, вырезанные из черствых хлебных ковриг, а серебряные блюда.

Нут-Цирюльник, глядя на это, потемнел от гнева.

— Нас Вороний Глаз послал сражаться с ладьями, а его люди тем временем брали замки, деревни и женщин. Что, хотелось бы знать, осталось на нашу долю?

— Слава.

— Слава вещь хорошая, но золото лучше.

— Вороний Глаз говорит, что Вестерос будет наш целиком, — пожал плечами Виктарион. — Бор, Старомест, Хайгарден… там ты и поживишься. Хватит разговоров, я голоден.

По праву крови Виктарион мог сидеть на помосте, но есть в обществе Эурона и его приспешников он не желал и потому сел рядом с Ральфом Хромым, капитаном «Лорда Квеллона».

— Великая победа, — сказал ему Ральф. — Победа, достойная лорда. Ты должен получить остров в награду.

Лорд Виктарион… Почему бы и нет? Не Морской Трон, конечно, но все-таки кое-что.

Гото Харло, сидящий напротив, отшвырнул обглоданную кость и наклонился к нему.

— Рыцарь, мой кузен, получит Серый Щит — слыхал?

— Нет еще. — Виктарион отыскал взглядом сира Харраса Харло — тот, высокий, длиннолицый и строгий, пил вино из золотого кубка. — С чего Эурону вздумалось дать ему остров?

Гото подставил пустую чашу бледной молодой женщине в синем бархатном платье с золотым кружевом.

— Рыцарь в одиночку взял Гримстон. Водрузил свой штандарт под стенами замка и вызвал Гримов на бой. Один ответил на вызов, потом другой, потом третий. Он убивал их одного за другим… хотя нет, двое сдались. Когда пал седьмой, септон лорда Грима решил, что воля богов ясна, и сдал Рыцарю замок. Теперь его лордом сделают, а мне это на руку, — засмеялся Гото. — Стану наследником Чтеца заместо него. Горбун Гото, — он стукнул себя чашей в грудь, — лорд Харло.

— Семеро, говоришь, их было? — Любопытно, как покажет себя Приход Ночи против Виктарионова топора. У Виктариона еще не бывало противника с валирийским мечом, но Харрасу Харло он в юности задавал трепку неоднократно. Тот в те времена дружил со старшим сыном Бейлона Родриком, павшим под стенами Сигарда.

Пир был хорош. На столы подавались наилучшие вина, мясо с кровью, фаршированные утки, целые корзины крабов. Прислужницы, как не преминул заметить Виктарион, были разодеты в бархат и тонкую шерсть. Сначала он принял их за кухонных девок, нарядившихся в платья леди Хьюэтт и ее дам, но Гото сказал ему, что это сама леди Хьюэтт с дамами и есть. Вороний Глаз велел им прислуживать за столом для смеху. Всего женщин было восемь — сама хозяйка, еще красивая, хотя и располневшая малость, и семь молодых, от двадцати пяти до десяти лет, ее дочери и невестки.

Лорд Хьюэтт, как ему и подобало, сидел на высоком месте в парадных одеждах с гербом своего дома. Руки и ноги ему привязали к стулу, в рот вместо кляпа воткнули огромный корешок хрена. Говорить он не мог, но все видел и слышал. Вороний Глаз занял почетное место по правую руку от лорда. На коленях у него сидела хорошенькая пышнотелая девушка лет семнадцати-восемнадцати, босая и растрепанная, обхватив его руками за шею.

— А это кто? — спросил Виктарион своих сотрапезников.

— Побочная дочь его милости, — ухмыльнулся Харло. — Раньше она за столом прислуживала, а ела вместе со слугами.

Эурон водил синими губами по ее горлу, а девушка хихикала и шептала ему что-то на ухо. Он уже покрыл ее белую шею и плечи следами своих поцелуев, похожими на розовое ожерелье. Послушав ее, он громко рассмеялся и стукнул кубком по столу, призывая к молчанию.

— Дамы, — крикнул он высокородным служанкам, — Фалия беспокоится, как бы ваши красивые платья не заляпали вином и не захватали сальными пальцами. Я обещал, что после пира она сможет выбрать из ваших вещей, что захочет, поэтому вам лучше раздеться.

Хохот прокатился по залу, а лорд Хьюэтт побагровел до синевы — никак лопнет сейчас, подумал Виктарион. Женщинам поневоле пришлось подчиниться. Самая младшая заплакала было, но мать утихомирила ее и распустила ей на спине шнуровку. Обнаженные теперь, они продолжали расхаживать вдоль столов и наполнять вином опустевшие чаши.

Он позорит Хьюэтта, как когда-то опозорил меня, думал капитан, вспоминая, как рыдала жена под градом его ударов. На Щитовых островах, как и на Железных, браки между родственниками не редкость. Одна из этих голых красоток вполне может быть женой Талберта Серри. Одно дело убить врага, другое — лишить его чести. Рука Виктариона с промокшей от крови повязкой сжалась в кулак.

Эурон тем временем сбросил с колен свою замарашку и взобрался на стол.

— ЭУРОН! — подняли крик капитаны, топая и стуча кубками. — ЭУРОН! ЭУРОН! ЭУРОН! — Второе вече, да и только.

— Я поклялся отдать вам Вестерос, — начал Эурон, когда гам поутих, — и сейчас вы можете отведать, каков он на вкус. Знаю, вам это на один зуб — но мы еще попируем, пока ночь не настала! — Факелы на стенах ярко освещали синие губы и голубой глаз Эурона; казалось, что и сам он, как факел, горит буйным пламенем. — То, что кракен схватил, он больше не выпустит. Эти острова были когда-то нашими и теперь снова наши — но нужны сильные люди, чтобы их удержать. Встань же, сир Харрас Харло, лорд Серого Щита. — Рыцарь встал, положив руку на лунный камень в эфесе Прихода Ночи. — Встань, Андрик-Неулыба, лорд Южного Щита. — Андрик отпихнул своих бабенок и поднялся из-за стола, словно выросшая из моря гора. — Встань, Марон Вольмарк, лорд Зеленого Щита. — Шестнадцатилетний юнец, похожий на кролика, робко повиновался призыву. — И ты, Нут-Цирюльник, лорд Дубового Щита.

— Лорд? — хрипло повторил Нут, явно опасаясь, что над ним зло подшутили.

Виктарион ожидал другого — он думал, что Эурон сделает лордами своих приближенных: Стонхенда, Рыжего Гребца, Лукаса-Левшу Кодда. Щедрость приличествует королю, говорил он себе, но тайный голос шептал ему, что эта щедрость добра не сулит. Подумав немного, он увидел все в истинном свете. Рыцаря Чтец выбрал своим наследником, Андрик-Неулыба — правая рука Дунстана Драмма, юный Вольмарк — потомок Черного Харрена по материнской линии. А Цирюльник…

— Откажись! — прошипел Виктарион, схватил его за руку.

Нут воззрился на него, как на безумного.

— Отказаться от земель и от лордства? Ты-то небось меня лордом не сделаешь. — Он вырвал руку и встал под громогласные крики пирующих.

Теперь он крадет у меня людей, думал Виктарион. Король между тем велел леди Хьюэтт налить ему вина и высоко поднял чашу.

— Пьем за лордов Четырех Щитов, капитаны и короли! — Виктарион выпил вместе со всеми. Нет вина слаще того, что отнято у врага. Так говорил отец — а может быть, Бейлон. Когда-нибудь я буду пить твои вина, Вороний Глаз, и отниму у тебя все, чем ты дорожишь. Но дорожит ли Эурон хоть чем-нибудь в этом мире?

— Завтра мы снова поднимем свои паруса, — объявил король. — Наполните бочки ключевой водой, заберите отсюда все зерно и всю солонину, загоните на корабли овец и коз, сколько сможете увезти. Те из раненых, кто способен грести, сядут на весла, прочие останутся с новыми лордами, чтобы оборонять острова. Торвольд и Рыжий Гребец тоже доставят нам продовольствие. Мы превратим наши палубы в курятники и свинарники, зато обратно вернемся с драконами.

— Когда же это будет, ваше величество? — подал голос лорд Родрик. — Через год? Через три? Ваши драконы живут на другом конце света, а у нас на дворе осень. — Родрик вышел вперед, чтобы высказать все свои опасения. — Винный пролив стерегут неприятельские галеи. Воды вдоль пустынного дорнийского берега изобилуют водоворотами, скалами и мелями, а причалить там почти что и негде. За Дорном лежат Ступени, где помимо штормов гнездятся пираты из Лисса и Мира. Если в путь отправится тысяча кораблей, едва ли триста из них преодолеет Узкое море… и что же потом? Ни Лисс, ни Волантис не будут нам рады. Где вы намерены брать пресную воду и провизию? Первый же шторм раскидает нас в разные стороны.

На синих губах Эурона заиграла улыбка.

— Шторм — это я, милорд. Первый и он же последний. На «Молчаливом» я совершал путешествия куда дольше и опаснее этого. Не забывайте, что я плавал по Дымному морю и видел Валирию.

Все здесь знали, что над Валирией по-прежнему властвует Рок. Море там кипит и дымится, а земля населена демонами. Говорят, будто всякий моряк, едва бросивший взгляд на огненные горы Валирии, скоро умрет страшной смертью… однако Вороний Глаз побывал там и вернулся живой.

— В самом деле? — тихо, но внятно произнес Чтец.

Эурон больше не улыбался.

— Знай свои книги, Чтец, — в наступившей тишине молвил он, — и не высовывай носа за их пределы.

В чертог закралась тревога, и Виктарион, почувствовав ее, встал.

— Ты не ответил на заданные Харло вопросы, брат.

— Цены на рабов растут постоянно, — пожал плечами король. — Продадим своих в Лиссе и Волантисе вместе с захваченным здесь добром. Вырученных денег нам хватит на закупку провизии.

— Выходит, теперь мы работорговцы? — не унимался Чтец. — И все это ради драконов, которых никто здесь в глаза не видел? Мы готовы идти на край света вслед за байкой пьяных матросов?

Его слова вызвали ропот одобрения.

— Залив Работорговцев слишком далек от нас, — заметил Хромой Ральф.

— И слишком близок к Валирии, — подхватил Квеллон Хамбл.

— Хайгарден куда как ближе, — согласился с ними Фралегг Сильный. — Лучше поискать драконов там — тех, что чеканят из золота.

— Зачем блуждать по морям, когда перед нами лежит Мандер? — вопросил Альвин Шарп.

— Старомест богат, а Бор и того богаче, — вскочил на ноги Рыжий Ральф Стонхауз. — Флот Редвина оттуда ушел. Стоит лишь протянуть руку, чтобы сорвать самый спелый плод Вестероса.

— Плод? — Голубой глаз короля сделался черным. — Только трус станет рвать плод, когда может занять весь сад.

— Хотим Бор, — заявил Рыжий Ральф, и другие поддержали его. Эурон, послушав их крики, спрыгнул со стола, сгреб замарашку за руку и вышел с ней вон.

Убежал, поджав хвост. Похоже, ты сидишь на Морском Троне уже не столь крепко, как пару мгновений назад, Эурон. В залив Работорговцев они за тобой не пойдут. Зря, пожалуй, Виктарион считал их такими уж жалкими псами и безмозглыми дураками. Воспряв духом от этой мысли, он осушил чашу и выпил еще одну с Нутом — в знак того, что не обижен на Цирюльника за его лордство, хотя бы и полученное из рук Эурона.

Солнце уже закатилось, но в зале пылали рыжим пламенем факелы. Дым от них серым облаком висел под стропилами. Хмельные победители выходили плясать с топориками. Лукас-Левша возжелал одну из дочерей лорда Хьюэтта и взял ее прямо на столе под крики и плач сестер.

Виктариона кто-то постучал по плечу. Обернувшись, он увидел Эуронова отпрыска, мальчишку лет десяти, с курчавыми волосами и черной, как грязь, кожей.

— Отец хочет с тобой говорить.

Виктарион встал, пошатываясь. В его большом теле помещалось много вина, но на этот раз он перебрал мерку. Я забил ее насмерть собственными руками, думал он, но Эурон убил ее еще раньше, когда переспал с ней. У меня не было выбора. Следуя за мальчуганом, он покинул чертог и поднялся по винтовой лестнице. Крики и вопли снизу постепенно затихли — теперь в тишине слышались только их шаги по камню.

Эурон занял спальню лорда Хьюэтта. Побочная дочь лорда в чем мать родила похрапывала на постели. Вороний Глаз стоял у окна и пил из серебряного кубка. Кроме собольего плаща, принадлежавшего прежде Блэкриду, и красной кожаной нашлепки, прикрывающей глаз, на нем ровно ничего не было.

— Мальчишкой мне все снилось, что я умею летать, — промолвил он. — А проснусь — и не могу, да и мейстер говорит, что нельзя. Но что, если он лгал?

В комнате разило вином, кровью и совокуплением, но из открытого окна пахло морем. Соленый холодок прочищал голову.

— О чем это ты?

Эурон повернулся к брату лицом, скривив в улыбке синие губы.

— Может, мы все умеем летать. Наверняка знать нельзя, пока не спрыгнешь с такой вот высокой башни. — Ветер, ворвавшись в окно, раздул его плащ. Его нагота смущала Виктариона, казалась ему непристойной. — Никто не знает по-настоящему, на что он способен, пока не отважится прыгнуть.

— Вот окно, прыгай. — Терпение Виктариона истощалось, раненая рука давала о себе знать. — Чего тебе надо?

— Мне нужен весь мир. — Огонь, пляшущий в очаге, отражался в улыбчивом глазу Эурона. — Налить тебе Хьюэттова вина? Вино всего слаще, когда отбираешь его у врага.

— Нет. — Виктарион отвел глаза. — Прикройся.

Эурон сел и запахнулся, прикрыв срам.

— Я и забыл, какой мелкий и шумный народец мои Железные Люди. Я хочу привезти им драконов, а они требуют виноградных ягод.

— Виноград сладок на вкус, а из его сока делают вино. Он полезен в отличие от твоих драконов.

— Драконы несут смерть. — Вороний Глаз отпил из серебряного кубка. — Я держал драконье яйцо вот в этих руках, брат. Один мирийский чародей клялся, что дракон вылупится, если я дам ему год и столько золота, сколько он потребует. Со временем мне наскучили его отговорки, и я с ним покончил. «Но ведь года еще не прошло», — сказал он, придерживая руками собственные выпущенные кишки. — Эурон засмеялся. — А Крагорн-то умер.

— Кто?

— Человек, который трубил в мой драконий рог. Мейстер вскрыл его, и оказалось, что легкие у него почернели, как сажа.

Виктарион содрогнулся.

— Покажи мне то драконье яйцо.

— Я выбросил его в море, когда был в дурном расположении духа. Знаешь, я нахожу, что Чтец в чем-то прав. Большой флот не сможет держаться кучно при таком долгом плавании. Только для лучших наших кораблей с лучшими людьми на борту есть надежда дойти до залива Работорговцев и вернуться назад. Я говорю про Железный Флот.

Железный Флот — мой, подумал Виктарион, но промолчал.

Вороний Глаз разлил по двум чашам диковинное черное вино, густое, как мед.

— Выпей со мной, брат. Отведай, — сказал он, подавая одну чашу Виктариону.

Тот взял другую и подозрительно понюхал ее. Густой, маслянистый напиток вблизи казался скорее синим, чем черным, и пахло от него мертвечиной. Виктарион пригубил питье и тут же выплюнул.

— Экая дрянь. Отравить меня хочешь?

— Хочу, чтобы у тебя открылись глаза. — Эурон сделал глоток из своей чаши. — Это «ночная тень», вино колдунов. Бочонок этого снадобья я нашел на борту галеона, захваченного мною близ Кварта. Корабль вез также гвоздику, мускатный орех, сорок отрезов зеленого шелка и четырех колдунов, рассказывавших любопытные вещи. Один вздумал мне угрожать, поэтому я убил его и скормил трем другим. Те сперва отказывались от такого угощения, но передумали, когда сильно проголодались. Люди — всего лишь мясо.

Бейлон был безумен, Эйерон еще хуже, а Эурон — самый безумный из всех троих. Виктарион повернулся, собираясь уйти, но тут Вороний Глаз сказал:

— Король должен жениться, чтобы иметь наследников. Сослужи мне службу, брат: отправляйся в залив Работорговцев и привези ту, кого я люблю.

Я тоже любил когда-то. Виктарион сжал кулаки, и капля крови звучно упала на пол. Превратить бы тебя в кусок кровавого мяса и бросить крабам — так же, как и ее.

— У тебя уже есть сыновья, — процедил он сквозь зубы.

— Бастарды, отродье шлюх и плакальщиц.

— В них есть что-то и от тебя.

— Да — как в содержимом моего ночного горшка. Ни один из них не годится для Морского Трона, а для Железного и подавно. Достойного наследника может родить лишь достойная женщина. Когда кракен возьмет в жены дракона, весь мир будет трепетать.

— Какого еще дракона? — нахмурился Виктарион.

— Последнего в их роду. Говорят, что она прекрасней всех женщин на свете. Волосы серебряные с примесью золота, глаза как аметисты… но я не прошу тебя верить мне на слово, брат. Ступай в залив Работорговцев, узри ее красоту своими глазами и привези ее мне.

— С какой стати мне браться за это?

— Из любви. Из чувства долга. По приказу твоего короля. — Эурон ухмыльнулся. — И ради Морского Трона. Как только я займу Железный, он станет твоим. Ты наследуешь мне, как я наследовал Бейлону, а твои собственные законные сыновья станут когда-нибудь твоими наследниками.

Законные сыновья… Чтобы они появились, для начала надо жениться, а с женами ему не везет. Все дары Эурона отравлены, напомнил себе младший брат, однако…

— Выбор за тобой, братец, — жить невольником или умереть королем. Достанет ли у тебя отваги взлететь? Пока не совершишь прыжок, никогда не узнаешь. — Улыбчивый глаз Эурона глядел насмешливо. — Или я прошу у тебя слишком многого? Мореходы страшатся заходить дальше Валирии.

— С Железным Флотом я пойду даже в ад, если понадобится. — Виктарион разжал руку с красной от крови повязкой. — Хорошо. Я доберусь до залива Работорговцев, отыщу твою дракониху и доставлю сюда. — Только не для тебя, мысленно добавил Виктарион. Ты погубил мою жену, а я заберу твою, прекраснейшую из женщин на свете.

Джейме

Поля у стен Дарри возделали снова, запахав обгоревшую стерню. Разведчики сира Аддама видели женщин, пропалывающих борозды. Пахари шли за волами, поднимая целину на опушке ближнего леса, а дюжина бородачей с топорами бдительно охраняла работников.

Увидев колонну Джейме, все они скрылись за стенами замка. Дарри, как прежде Харренхолл, закрыл перед ним ворота. Не такого приема он ждал от своей родни.

— Труби в рог, — скомандовал он, и сир Кеннос из Кайса поднял к губам рог Геррока. Ожидая ответа из замка, Джейме созерцал красно-бурое знамя, реющее над барбиканом его кузена. Лансель, как видно, решил сочетать ланнистерского льва с пахарем Дарри. В этом, как и в выборе невесты для Ланселя, Джейме видел руку своего дяди. Дом Дарри владел этими землями с тех пор, как андалы победили Первых Людей. Сир Киван, без сомнения, понимал, что жизнь его сына здесь будет куда более легкой, если крестьяне увидят в нем продолжателя древнего рода, ставшего их хозяином не столько по королевскому указу, сколько по праву женитьбы. Именно Кивану следовало стать десницей Томмена, думал Джейме. Харис Свифт — просто гадкая жаба, а сестра моя — дура, если не видит этого.

Ворота замка медленно растворились.

— У моего кузена нет места, чтобы разместить тысячу человек, — сказал Джейме Могучему Вепрю. — Разобьем лагерь под западной стеной. Пусть по краям выкопают траншеи и поставят колья. В этих краях еще бродят разбойники.

— Надо быть сумасшедшими, чтобы напасть на такой сильный отряд, как наш.

— Или голодными. — Не зная численности этих разбойников, Джейме был намерен принять все мыслимые меры предосторожности. — Траншеи и колья, — повторил он, направив Славного к воротам. Его сопровождали сир Дермот с королевскими львом и оленем и сир Хьюго Венс с белым штандартом Королевской Гвардии. Рыжему Роннету Джейме поручил доставить Вилиса Мандерли в Девичий Пруд, чтобы убрать его с глаз долой.

Пиа ехала с оруженосцами, на мерине, которого нашел для нее Пек.

— Точно игрушечный, — услышал Джейме ее слова. Само собой — она выросла в Харренхолле, и все прочие замки должны казаться ей маленькими, кроме разве Утеса.

Джосмин Пекльдон придерживался того же мнения.

— Ты по Харренхоллу не суди, — говорил он девушке. — Черный Харрен слишком уж размахнулся. — Пиа слушала его, как пятилетняя девочка на уроке у своей септы. Такая она и есть — пятилетняя девочка в теле взрослой женщины, замученная, запуганная. Пек, однако, неравнодушен к ней — парень, видимо, женщин пока не знал, а Пиа все еще недурна собой, когда рот держит закрытым. Если он с ней переспит, вреда никому не будет — с ее, конечно, согласия.

Один из людей Горы попытался взять ее силой еще в Харренхолле и был искренне удивлен, когда Джейме приказал Илину Пейну отрубить ему голову. «Да я ее и раньше имел сто раз, — твердил он, когда его ставили на колени. — Сто раз, милорд, и все прочие тоже». Сир Илин поднес его голову Пиа, и она улыбнулась сквозь пеньки выбитых зубов.

Дарри во время войны несколько раз переходил из рук в руки, горел и был неоднократно разграблен, но Лансель, как видно, времени не терял. На ворота навесили новенькие, еще сырые дубовые створки, усаженные стальными заклепками. Сгоревшую конюшню отстроили, лестницу к замку заменили, как и ставни многих окон. На камнях после пожара остались черные пятна, но в этом приходилось полагаться на дожди и на время.

На внутренних стенах несли караул арбалетчики — одни в львиных шлемах и красных плащах, другие в серо-голубых цветах дома Фреев. Из-под копыт Славного кинулись врассыпную куры, заблеяли овцы. Крестьяне провожали Джейме угрюмыми взглядами — вооруженные крестьяне, отметил про себя он. Одни с кольями, другие с серпами, третьи с хорошо отточенными мотыгами. Топоры тоже встречались, и Джейме бросились в глаза бородачи с красными семиконечными звездами на лохмотьях. И тут воробьи. Откуда только они берутся?

Дяди Кивана не было видно, Ланселя тоже. Навстречу им вышел только мейстер в серой мантии, хлопающей по костлявым ногам.

— Лорд командующий, ваш… нежданный приезд оказывает честь Дарри. Простите, что мы так плохо к нему подготовились, — мы полагали, что вы направляетесь в Риверран…

— Дарри мне по дороге, — солгал Джейме. Риверран подождет. Авось к его прибытию осада уже завершится, и ему не придется поднимать оружие против дома Талли.

Он спешился и передал Славного конюху.

— Мой дядя здесь? — Имени он не назвал. У него остался лишь один дядя, последний из сыновей Титоса Ланнистера.

— Нет, милорд. Сир Киван покинул нас сразу же после свадьбы. — Мейстер потеребил цепь на шее, как будто она душила его. — Лорд Лансель, я знаю, будет рад видеть вас… и всех ваших доблестных рыцарей. Однако Дарри, как это ни горько, не в силах прокормить столь большое воинство.

— Провизия у нас своя. Ваше имя?

— Мейстер Оттомор, с позволения вашей милости. Леди Амарея сейчас готовит пир в вашу честь и потому вопреки своему желанию не могла выйти к вам лично. Она выражает надежду, что вы и ваши капитаны вечером разделите с нами трапезу.

— Мы с радостью воздадим должное горячим блюдам после холодной и сырой погоды последних дней. — Джейме окинул взглядом двор, изобилующий бородатыми воробьями. Слишком много их тут, как, впрочем, и Фреев. — Где я могу найти Твердокаменного?

— Мы получили донесение о разбойниках за Трезубцем, и сир Харвин поехал туда с пятью рыцарями и двадцатью лучниками.

— А что лорд Лансель?

— Его милость молится и наказал нам никогда не беспокоить его в такие часы.

Он хорошо поладил бы с Бонифером.

— Отлично. — С кузеном он еще успеет наговориться. — Покажите мне мои комнаты и велите налить ванну.

— Мы поместим вашу милость в Доме Пахаря, если это не противоречит вашим желаниям. Прошу за мной.

— Я знаю дорогу. — Джейме уже дважды гостил в этом замке вместе с Серсеей — один раз во время путешествия короля Роберта в Винтерфелл, другой — на обратном пути в Королевскую Гавань. Замок, небольшой для усадьбы лорда, был все же больше гостиницы, а у реки имелись хорошие охотничьи угодья. Роберт Баратеон не стеснялся пользоваться гостеприимством своих подданных.

Дом Пахаря с того времени почти не изменился.

— Стены на месте, — заметил Джейме, идя с мейстером по галерее.

— Лорд Лансель надеется впоследствии украсить их гобеленами благочестивого содержания.

Благочестивого содержания! Джейме с трудом удержался от смеха. Стены здесь были голыми и в первый его приезд, но Тирион заметил на них темные прямоугольники. Сир Реймен снял гобелены, но не мог убрать оставленные ими следы. После Бес сунул пару оленей кому-то из слуг, и тот вручил ему ключ от подвала, где отыскались пропавшие гобелены. Тирион, взяв свечу, показал их брату — все они изображали королей династии Таргариенов, от Эйегона Первого до Эйериса Второго. «Если рассказать Роберту, он мог бы сделать лордом Дарри меня», — заметил, фыркая, карлик.

Мейстер Оттомор привел Джейме на самый верх.

— Надеюсь, вам здесь будет удобно, милорд. Вот место для отправления природных нужд, а ваше окно выходит на богорощу. Спальная комната примыкает к опочивальне ее милости, но их разделяет чулан для служанки.

— Выходит, это покои самого лорда Дарри?

— Точно так, милорд.

— Мой кузен слишком добр. Я совсем не намеревался выгонять его из собственной спальни.

— Лорд Лансель почивает не здесь, а в септе.

Спит с Девой и Матерью, когда у него за дверью молодая жена? Джейме не знал, смеяться ему или плакать. Быть может, он молится о ниспослании ему мужской силы. В Королевской Гавани сплетничали, что после ранения он утратил ее безвозвратно. Но Лансель не может не понимать, что постараться все-таки надо. Его положение на новых землях не будет прочным, пока жена, наполовину Дарри, не родит ему сына. Джейме начинал раскаиваться, что решил заехать сюда. Он поблагодарил мейстера, и тот удалился.

Здесь перемены, и не в лучшую сторону, были налицо. На полу вместо мирийского ковра лежал несвежий тростник, новую мебель явно сколачивали наспех. В прежней кровати сира Реймена Дарри с коричневым бархатным пологом и столбиками, покрытыми резьбой в виде листьев и лоз, могли улечься шестеро человек. Постель Ланселя представляла собой топчан с бугристым соломенным тюфяком — он стоял под самым окном, чтобы спящий на нем просыпался при первых проблесках света. Ту другую кровать скорее всего порубили в щепки, сожгли или умыкнули, но все же…

Когда принесли ванну, Лью снял с Джейме сапоги и помог отстегнуть золотую руку. Пек с Гарретом натаскали воды, Пиа отыскала чистую перемену одежды для ужина. Она робко поглядывала на Джейме, вытряхивая пыль из его дублета, и он с неловкостью примечал изгибы груди и бедер под ее грубым холщовым платьем. Ему вспоминались слова, которые она шептала ему на ухо в Харренхолле в ту ночь, когда ее прислал к нему Квиберн. Теперь, когда мне приведется лежать под другим мужчиной, я закрою глаза и представлю, что это ты, говорила она.

Он порадовался, когда вода в ванне скрыла его возбуждение, — но тут на память ему пришла другая купель, разделенная им с Бриенной. Его тогда лихорадило, он потерял много крови, и горячая вода так разморила его, что он наговорил лишнего. Сейчас такого извинения у него не было. Помни свои обеты. Это Тирион мог уложить Пиа в свою постель, а тебе это неприлично.

— Принеси мыло и щетку, — сказал он Пеку, — а ты, Пиа, можешь идти.

— Да, милорд. Благодарствую. — Говоря, она прикрывала рукой рот с выбитыми зубами.

— Хочешь ее? — спросил Джейме Пека, когда она вышла.

Оруженосец побагровел.

— Ну так действуй, если она не против. Она наверняка научит тебя кое-чему, что пригодится тебе в брачную ночь, а бастарда вряд ли тебе принесет. — Раз Пиа не забеременела, побывав под половиной отцовского войска, то скорее всего и не способна на это. — Только смотри обращайся с ней бережно.

— Бережно, милорд? Как это?

— Говори ласковые слова и будь нежен. Никто не заставляет тебя жениться на ней, но пока вы вместе лежите в постели, относись к ней как к своей молодой жене.

Парень кивнул.

— Вот только… где мне это сделать, милорд? Места ведь нет подходящего…

— Ужин займет не один час, — усмехнулся Джейме. — А этот тюфяк хоть и комковат, но вполне сгодится.

— Постель милорда? — вытаращил глаза Пек.

— Ты сам почувствуешь себя лордом, если Пиа хорошо знает свое дело. — Наконец хоть кто-нибудь использует это жалкое ложе по назначению.

Вечером Джейме Ланнистер сошел вниз в красном бархатном дублете с парчовыми прорезями, с золотой, украшенной черными алмазами цепью на шее. Золотая рука, хорошо отполированная, так и сверкала. Облачаться здесь в белое он счел неуместным. Долг ожидал его в Риверране — сюда его привело другое.

Великий чертог Дарри мог называться великим только из вежливости. Составные столы заняли его целиком, стропила почернели от копоти. Джейме усадили на помосте по правую руку от пустующего кресла Ланселя.

— Разве мой кузен не присоединится к нам?

— Милорд соблюдает пост, — ответила ему леди Амарея. — Кончина верховного септона повергла его в неутешное горе. — Восемнадцатилетняя супруга лорда, длинноногая и полногрудая, казалась воплощением здоровья, но ее худенькое, лишенное подбородка личико напоминало Джейме о его безвременно почившем кузене Клеосе, который всегда смахивал на хорька.

Соблюдает пост? Да он еще глупее, чем полагал Джейме. Лучше бы потрудился и сделал этой «вдовушке» маленького хорька-наследника, чем морить себя голодом. Что-то думает сир Киван относительно нового увлечения своего сына? Не потому ли дядя уехал так скоро?

За миской бобового супа с салом леди Амарея поведала Джейме, как Григор Клиган убил ее первого мужа — в ту пору, когда Фреи еще сражались на стороне Робба Старка.

— Я упрашивала его не ходить, но отвага моего Пейта не знала границ… Он клялся, что именно ему суждено покончить с этим чудовищем. Ему так хотелось прославиться.

Кто этого не хочет?

— Я еще в оруженосцах решил, что именно мне суждено убить Улыбчивого Рыцаря.

— Кто это — Улыбчивый Рыцарь? — удивилась Амарея.

Скачущая Гора моего отрочества. Вдвое меньше нашего, но и вдвое безумнее.

— Давно убитый разбойник, — сказал Джейме вслух, — из-за которого вашей милости незачем беспокоиться.

Губы Амареи задрожали, из карих глаз потекли слезы.

— Вы должны извинить мою дочь, — сказала женщина средних лет. Леди Амарея привезла с собой кучу Фреев: сестру, пару дядюшек, с десяток кузенов… и мать, урожденную Дарри. — Она до сих пор оплакивает своего отца.

— Разбойники отняли его у нас, — прорыдала Амарея. — Он привез им выкуп за Петира Прыща, а они взяли его да подвесили.

— Повесили, — поправила ее мать, леди Марийя. — Он ведь не окорок. Вы, кажется, его знали, сир.

— Когда-то мы вместе служили в оруженосцах у Кракехолла. — Дружбы, однако, между ними не завязалось. Меррет Фрей немилосердно помыкал всеми, кто был моложе его, и Джейме, только что прибывшего в замок, тоже попытался себе подчинить. — Он был… очень силен. — Других похвал для него Джейме не нашел, однако силой Меррет, глупый, медлительный и неуклюжий, действительно обладал недюжинной.

— Вы вместе сражались против Братства Королевского леса, — хлюпая носом, вспомнила Амарея. — Отец мне об этом рассказывал.

Хвастал и привирал, вернее сказать.

— Да, это так. — Меррет тогда отличился тем, что заразился оспой от лагерной шлюхи и попал в плен к Белой Лани. Разбойничья королева выжгла клеймо у него на заднице, а потом уж отдала за выкуп Самнеру Кракехоллу. Меррет не мог сидеть две недели, но еще хуже были издевательства, которым подвергали его после этого другие оруженосцы. Мальчишки — самые жестокие существа на свете. Джейме поднял золотой рукой кубок с вином. — Памяти Меррета. — Пить за такого легче, чем о нем говорить.

Леди Амарея успокоилась, и разговор перешел на волков — настоящих, четвероногих. Даже дед не помнит времени, когда бы они расплодились в таком количестве, сказал сир Данвел Фрей.

— Они потеряли всякий страх перед человеком. Напали на наш обоз, шедший из Близнецов. Наши лучники утыкали стрелами с дюжину зверей, и лишь тогда остальные разбежались.

Сир Аддам признался, что и они в походе столкнулись с подобным бедствием.

Джейме был слишком занят едой — хлеб он отламывал левой рукой, кубок с трудом держал правой. Аддам Марбранд тем временем строил куры сидевшей с ним рядом девице, а Стеффон Свифт с помощью хлебных шариков, орехов и морковок воспроизводил битву за Королевскую Гавань. Сир Кеннос, посадив на колени служанку, предлагал ей потрогать его рог, сир Дермот рассказывал оруженосцам о приключениях рыцарей в Дождливом лесу. Хьюго Венс сидел с закрытыми глазами, то ли размышляя о таинствах жизни, то ли задремав между двумя переменами.

— Разбойники, убившие вашего мужа, состояли в отряде лорда Берика? — обратился Джейме к леди Марийе.

— Так мы и думали поначалу. — Леди Марийя, несмотря на тронувшую волосы седину, была все еще красива. — Злодеи, уйдя из Старых Камней, разделились. За одной шайкой лорд Випрен шел до Ярмарочного Поля, но там потерял их след. Уолдер Черный, взяв охотников и гончих, двинулся за другой в Ведьмину Трясину. Крестьяне не сознавались, что видели их, но запели по-другому, когда их допросили как следует. Вспомнили одноглазого и другого, в желтом плаще… и женщину, прятавшую лицо под капюшоном.

— Женщину? — Казалось бы, Белая Лань должна была научить Меррета держаться подальше от разбойниц всякого рода. — В Братстве Королевского леса тоже имелась одна.

— Я знаю о ней. — Разумеется — как не знать ту, что оставила свою метку на твоем муже? — Но Белая Лань, по слухам, была молода и красива, об этой же говорят обратное. Крестьяне утверждают, будто ее лицо обезображено шрамами, а в глаза смотреть страшно. Она-то будто бы и командует разбойниками.

— Командует? — усомнился Джейме. — Однако Берик Дондаррион и красный жрец…

— Их там не видели, — уверенно заявила леди Марийя.

— Дондаррион мертв, — вставил Могучий Вепрь. — Гора всадил нож ему в глаз — у нас есть люди, которые сами видели это.

— Одни подтверждают это, — возразил Аддам Марбранд, — другие же говорят, что лорда Берика убить невозможно.

— Сир Харвин полагает, что эти россказни лживы, — заметила Амарея, наматывая на палец косу. — Он обещал мне голову лорда Берика. Это истинный рыцарь… — И она зарделась, еще не осушив слез.

Джейме думал о подарке, который он преподнес Пиа. Младший братец вволю бы посмеялся над ним. «Это лучше, чем дарить им цветочки», — сказал бы он. Тирион и для Харвина Пламма нашел бы слова, причем «истинным рыцарем» его не назвал бы. Братья Харвина — здоровенные, мясистые парни, толстошеие, краснолицые. Охотники до всяких утех и до смеха, скорые на гнев, но отходчивые. Харвин — Пламм иного рода, сдержанный, с жесткими глазами, не умеющий прощать. И отменно владеющий боевым молотом. Создан для командования гарнизоном, а не для любви. Впрочем… Джейме задумался, глядя на леди Амарею.

Слуги уже подавали рыбное блюдо — щуку, запеченную с травами и дроблеными орехами. Хозяйка дома попробовала, одобрила и велела первый кусок положить Джейме. Перегнувшись через мужнино место, она коснулась пальцами его золотой руки.

— Только вы, сир Джейме, могли бы убить лорда Берика. Как убили Улыбчивого Рыцаря. Молю вас, милорд, — останьтесь и помогите нам справиться с Дондаррионом и Псом. — Говоря, она поглаживала его золотые пальцы — неужто она всерьез думает, что он способен это почувствовать?

— Улыбчивого Рыцаря убил Меч Зари, миледи. Сир Эртур Дейн, превосходивший меня во всем. — Он убрал от нее золотую руку и вновь заговорил с леди Марийей: — До какого же места Уолдер Черный проследил эту женщину и ее людей?

— К северу от Ведьминой Трясины его гончие снова взяли их след. Он клянется, что догнал бы их через полдня, но они скрылись на Перешейке.

— Пусть там и сгниют, — весело пожелал сир Кеннос. — По милости богов их засосет в болото либо львоящеры расправятся с ними.

— Их могут принять к себе лягушатники, — заметил сир Данвел Фрей. — Болотные жители и раньше укрывали разбойников.

— В этом они не одиноки, — посетовала леди Марийя. — Некоторые из речных лордов запанибрата с Бериком.

— И простой народ тоже, — фыркнула ее дочь. — Сир Харвин говорит, что они дают разбойникам кров и пищу, а когда он спрашивает, куда те ушли, ему лгут. Лгут своим собственным лордам!

— Языки им за это вырезать, — посоветовал Могучий Вепрь.

— Тогда уж они непременно будут говорить правду, — заметил Джейме. — Если хотите, чтобы вам помогали, сделайте так, чтобы они полюбили вас. Эртур Дейн, когда мы выступили против Братства Королевского леса, поступал именно так. Он платил людям за съеденную нами провизию, передавал королю Эйерису их жалобы, расширял пастбища у их деревень. Он даже выговорил для них право срубать каждый год по сколько-то деревьев в лесу, а осенью убивать сколько-то королевских оленей. Лесовики видели в Тойне своего защитника, но сир Эртур сделал для них больше, чем могло надеяться сделать Братство, и они перешли к нам. Остальное уже не составляло труда.

— Лорд-командующий говорит мудро, — признала леди Марийя. — Мы никогда не выведем этих разбойников, пока здешний народ не полюбит Ланселя так же, как любил отца моего и деда.

Молитвами любви не заслужишь, подумал Джейме, взглянув на пустое место кузена.

— Молю вас, сир Джейме, — надула губки леди Амарея, — не покидайте нас. Милорд нуждается в вашей помощи, и я тоже. Мы живем в ужасное время. Я плохо сплю по ночам, так мне страшно.

— Мое место рядом с королем, миледи.

— Зато я к вашим услугам, — вмешался Могучий Вепрь. — Вот возьмем Риверран, и я сразу заскучаю без драки. Не то чтобы я считал Берика Дондарриона достойным противником — я ведь помню его по турнирам. Пригожий паренек в нарядном плаще, совсем зеленый и хлипкий.

— Тогда он еще не умер, — заметил молодой сир Арвуд Фрей. — В народе говорят, что после смерти он сильно переменился. Убить его можно, но он недолго останется мертвым. Извольте сражаться с таким человеком. А тут еще Пес, который убил двадцать мужчин в Солеварнях.

— Двадцать жирных трактирщиков, — хохотнул Вепрь. — Двадцать холуев, заранее намочивших штаны. Двадцать нищенствующих братьев. Будь эти двадцать рыцарями…

— В Солеварнях тоже есть рыцарь, — не уступал сир Арвуд. — Он укрылся у себя в замке, пока Клиган со своей бешеной сворой громил его город. Вы не видели, что Пес там сотворил, сир, а я видел. Когда весть достигла Близнецов, я вместе с Харисом Хэем и его братом Доннелом взял полусотню стрелков и латников и поехал туда. Мы полагали, что это дело рук лорда Берика, и надеялись напасть на его след. Из всех Солеварен уцелел один замок, а старый сир Квинси так перепугался, что не открыл нам ворота и вел разговор с крепостной стены. Город обратился в груды костей и пепла. Пес поджигал дома, убивал людей и, смеясь, скакал дальше. А женщины… вы не поверите, что он с ними делал. Не хочу говорить о таких вещах за столом. Меня затошнило от этого зрелища.

— Я плакала, услышав об этом, — сказала леди Амарея.

— Отчего вы думаете, что все это совершил Пес? — спросил Джейме. — Я бы скорее предположил, что это работа Григора, а не Сандора. Сандор жесток, не спорю, но чудовище в доме Клиганов было только одно — его брат.

— Его видели, — ответил сир Арвуд. — Этот песий шлем с другим не спутаешь и не скоро забудешь, а там остались живые свидетели. Девочка, которую он изнасиловал, несколько мальчуганов, успевших спрятаться, женщина, придавленная обгоревшей балкой, рыбаки, видевшие бойню из своих лодок…

— Не называйте это бойней, — тихо сказала леди Марийя, — честные мясники могут на вас обидеться. Солеварни посетил зверь, выходец из ада, принявший человеческий облик.

Звери теперь в силе — пришел их час, думал Джейме. Час волков, львов, злобных псов и ворон-стервятников.

— Да, злое дело, — молвил Вепрь, подливая себе вина. — Леди Марийя, леди Амарея, меня тронуло ваше горе. Даю вам слово: как только падет Риверран, я вернусь сюда, выслежу Пса и убью его. Собаки меня не страшат.

Этого ты устрашишься, подумал Джейме. Оба они могучи, но Сандор Клиган намного проворнее и дерется с яростью, которая Лайлу Кракехоллу даже не снилась.

Леди Амарея, однако, пришла в восхищение.

— Вы истинный рыцарь, сир Лайл, и не способны покинуть даму в беде.

Спасибо, что хоть девицей не называет себя. Джейме потянулся к своему кубку и опрокинул его. По льняной скатерти расплылось красное пятно. Все сделали вид, будто ничего не заметили. Приняв эту простую учтивость за жалость к калеке, Джейме встал.

— Прошу меня извинить, миледи.

— Вы хотите оставить нас? — ахнула леди Амарея. — Будет еще оленина и каплуны, начиненные грибами и луком.

— Не сомневаюсь, что это отменно вкусно, но я не в силах больше проглотить ни куска. Мне нужно повидаться с кузеном. — Джейме поклонился и вышел.

Во дворе тоже ужинали. Воробьи грели руки у костров и поджаривали на огне колбасы. Их было около сотни — лишние рты. Сколько колбас уже скормил им кузен и как он намерен кормить их далее? К зиме, если урожай не поспеет, им придется есть крыс — а в такую позднюю осень на урожай надежда плохая.

Септу Джейме нашел во внутреннем дворе замка — семистенное, наполовину бревенчатое строение без окон, с резной дверью и черепичной крышей. Трое воробьев, сидевших на крыльце, встали, когда он подошел.

— Вы куда, милорд? — спросил один, самый маленький, но с самой большой бородой.

— В септу.

— Там молится его милость.

— Его милость — мой кузен.

— Тем более, милорд, — сказал другой, огромный и лысый, с нарисованной над глазом семиконечной звездой. — Ведь вы же не хотите потревожить своего кузена во время молитвы.

— Лорд Лансель просит Отца Всевышнего указать ему путь, — добавил третий, безбородый. Джейме принял его за мальчика, но по голосу понял, что это женщина, одетая в бесформенные лохмотья и заржавленную кольчугу. — Он молится о душе верховного септона и о душах других усопших.

— До завтра усопшие не восстанут, — сказал Джейме, — а времени у Отца Всевышнего больше, чем у меня. Известно вам, кто я?

— Лорд, — ответил верзила со звездой.

— Калека, — сказал маленький бородач.

— Цареубийца, — сказала женщина, — но мы тут не короли, а Честные Бедняки, и без позволения его милости вы не войдете. — Она подняла дубинку с шипами, а маленький занес топор.

Тут дверь позади них отворилась, и Лансель промолвил:

— Пусть мой кузен войдет с миром, друзья. Я его жду.

Воробьи расступились. Лансель, казалось, похудел еще больше. Босой, в простом хитоне из некрашеной шерсти, он походил скорее на нищего, чем на лорда. Макушку он выбрил начисто, зато на лице появилась поросль. Назвать ее пушком значило бы оскорбить персик. Она странно сочеталась с белыми волосами Ланселя.

— Ты лишился рассудка, кузен? — осведомился Джейме, когда они прошли в септу и остались вдвоем.

— Скажем лучше, что я обрел веру.

— Где твой отец?

— Уехал. Мы поссорились. — Лансель стал на колени перед алтарем другого Отца. — Помолишься со мной, Джейме?

— Если я помолюсь как следует, Отец даст мне новую руку?

— Нет. Но Воин даст тебе мужество, Кузнец — силу, а Старица — мудрость.

— Мне рука нужна. — Темное дерево семи изваяний блестело при свечах, в воздухе слабо пахло благовониями. — Ты и спишь здесь?

— Да. Каждую ночь я укладываюсь под другим алтарем, и Семеро посылают мне видения.

Бейелора Благословенного тоже посещали видения — особенно во время поста.

— Сколько времени ты не ел?

— Вера питает меня.

— Так она тебе вместо овсянки? С молоком и медом вдобавок?

— Мне снилось, что ты придешь. Во сне ты узнал про мой грех и убил меня.

— Ты сам себя уморишь этим своим постом. В точности как Бейелор Благословенный.

— Жизнь наша как пламя свечи, сказано в Семиконечной Звезде. Дунул ветер, и нет ее. До смерти на этом свете всегда недалеко, и семь преисподних ждут нераскаянных грешников. Помолись со мной, Джейме.

— Ты съешь миску овсянки, если я соглашусь? — Кузен не ответил, и Джейме вздохнул. — Тебе с женой нужно спать, а не с Девой. Нужен сын от кровей Дарри, чтобы удержать этот замок.

— Это лишь груда камней. Я не хотел его, не просил, чтобы мне его дали. Единственное, чего я хотел… — Ланселя передернуло. — Да спасут меня Семеро, но я хотел быть тобой.

— Лучше уж мной, чем Бейелором Благословенным, — не сдержал смеха Джейме. — Дарри нуждается во льве, братец, и твоя маленькая Фрей тоже. Между ног у нее становится мокро, как только кто помянет Твердокаменного. Если она еще не спала с ним, то скоро это случится.

— Если она любит его, я желаю им счастья.

— Лев не должен носить рога. Ты взял эту женщину в жены.

— Я произнес слова и накинул на нее красный плащ — для того, чтобы сделать отцу приятное. Это еще не брак. Короля Бейелора принудили жениться на его сестре Дейене, но мужем и женой они так и не стали, и он отослал ее от себя, как только был коронован.

— Государству пошло бы лишь на пользу, если б он сделал усилие и залез на нее. Даже я настолько сведущ в истории. Ты, так или иначе, не Бейелор.

— Где уж мне. Он был силен духом, чист и невинен. Зло этого мира не коснулось его, я же отягощен грехами.

Джейме положил руку на плечо Ланселя.

— Что ты знаешь о грехах, братец? Я вот, к примеру, убил моего короля.

— Храбрый убивает мечом, трус — винным мехом. Мы с тобой оба цареубийцы.

— Роберт был не настоящий король. Можно сказать даже, что львам свойственно убивать оленей. — Джейме чувствовал пальцами кости Ланселя — и еще что-то: Лансель под своей хламидой носил власяницу. — Что еще ты сделал? Что это за грех, требующий столь сурового покаяния? Скажи мне.

Лансель понурил голову, и слезы заструились у него по щекам. Джейме не нужно было слов, чтобы услышать ответ.

— Ты убил короля, а потом лег в постель с королевой.

— Я никогда… никогда…

— Никогда не спал с моей дражайшей сестрой? — Скажи, что не спал. Скажи!

— Никогда не изливал семя в ее… ее… лоно. Все прочее — еще не измена. Она нуждалась в утешении после смерти короля. Ты был в плену, твой отец на войне, а твой брат… она боялась его, и не без причины. Он заставил меня сознаться во всем.

— Вот как? — Лансель, сир Осмунд… кто там еще? Может, и Лунатик не такая уж шутка? — Ты принуждал ее спать с тобой?

— Нет! Я любил ее. Хотел быть ее защитником.

Иначе говоря — мной. Джейме ощутил зуд в отсутствующих пальцах. Сестра приходила к нему в башню Белый Меч и соблазняла его нарушить обет. Когда он отказал ей, она подняла его на смех и заявила, что сама обманывала его не меньше тысячи раз. Тогда Джейме подумал, что она лжет в отместку, желая ранить его столь же больно, как он ранил ее, — но, быть может, в тот раз, один-единственный, она и сказала правду.

— Не думай о королеве дурно, — взмолился Лансель. — Плоть слаба. Наш грех не принес… плода, и зла от него никому не было.

— Да уж. Если изливаться в пупок, плодов, как правило, не бывает. — Что сказал бы кузен, если бы Джейме покаялся в собственном грехе — в трех беззаконных плодах по имени Джоффри, Мирцелла и Томмен?

— После битвы я воспылал гневом к ее величеству, но верховный септон сказал, что я должен ее простить.

— Ты ему исповедался в грехах, верно?

— Он молился за меня, когда я лежал при смерти. Был ко мне добр.

Теперь он умер, и колокола по нем отзвонили. Понимает ли кузен, к чему привела его исповедь?

— Ох и дурак же ты, Лансель.

— Я был им, но теперь мои дурачества позади. Я просил Отца Небесного указать мне путь, и он указал. Я отрекаюсь от лордства и от жены. Пусть Твердокаменный забирает и то, и другое, если ему желательно. Завтра я возвращаюсь в Королевскую Гавань, чтобы отдать свой меч Семерым и верховному септону. Там я приму обет и вступлю в братство Сынов Воина.

Снова он вздор городит.

— Сыны Воина триста лет как распущены.

— Новый верховный септон возродил их и призвал всех достойных рыцарей послужить Семерым жизнью своей и мечом. Братство Честных Бедняков тоже восстановлено.

— Неужто Железный Трон это позволил? — Один из Таргариенов годами боролся с двумя этими орденами… только вот который из них? Мейегор, кажется, или Джейехерис Первый. Тирион наверняка знал бы.

— Его святейшество пишет, что король Томмен дал согласие. Я покажу тебе письмо, если хочешь.

— Даже если и так… ты же лев, родившийся на Утесе! Ты лорд! У тебя есть жена, замок, земли и люди, нуждающиеся в твоей защите. Боги, по милости своей, пошлют тебе сыновей и наследников. Как ты можешь швыряться всем этим ради какого-то ордена?

— А ты как смог? — тихо спросил Лансель.

Ради чести и славы, чуть не сказал Джейме, — но ответить так значило бы солгать. Честь и слава тоже сыграли свою роль, но по-настоящему он это сделал ради Серсеи.

— К кому ты так стремишься, — сказал он с невольным смехом, — к верховному септону или к моей сестрице? Подумай об этом, кузен, и помолись сызнова. Истово помолись.

— Ты помолишься со мной, Джейме?

Джейме окинул взглядом богов. Милосердная Матерь. Отец, грозный судия. Воин, опустивший руку на меч. Получеловеческое лицо Неведомого, скрытое капюшоном. Он видел в себе Воина, а в Серсее — Деву, но она все это время была Неведомым, скрывавшим от него свой истинный лик.

— Лучше ты помолись за меня, — сказал он кузену. — Я забыл, что надо говорить в таких случаях.

Воробьи по-прежнему караулили на крыльце, когда он вышел.

— Спасибо, — сказал им Джейме. — Теперь во мне святости хоть отбавляй.

Он отыскал сира Илина, и они, чтобы избежать множества глаз и ушей во дворе, ушли в богорощу. Здесь не было воробьев, лишь голые деревья стояли, устремив черные ветви к небу. Ковер опавшей листвы хрустел под ногами.

— Видите вон то окно, сир? — Джейме указал на него мечом. — Это спальня Реймена Дарри. Там ночевал король Роберт на пути из Винтерфелла в Королевскую Гавань. Помните, дочь Неда Старка убежала после того, как ее волчица напала на Джоффа? Моя сестра хотела лишить ее руки — древняя казнь для тех, кто поднимает руку на особу королевской крови. Роберт ответил жене, что ее жестокость сродни безумию. Они спорили об этом допоздна — вернее, спорила Серсея, а Роберт пил. После полуночи она вызвала меня. Роберт храпел на мирийском ковре. Уложить его в постель? — спросил я сестру. Лучше меня уложи, сказала она и скинула платье. Я взял ее на кровати Реймена Дарри, перешагнув через Роберта. Если бы он пробудился, я убил бы его на месте. Он был бы не первым королем, погибшим от моего меча… впрочем, вы знаете эту историю, верно? — Джейме, взмахнув мечом, перерубил ветку дерева. — Серсея, извиваясь подо мной, кричала «Хочу»… Я думал, она меня хочет, но нет: она хотела, чтобы маленькая Старк лишилась руки или умерла. — Чего не сделаешь ради любви… — Лишь по чистой случайности люди Старка нашли девочку раньше меня. Попадись она тогда мне…

Рябины на лице сира Илина при свете факела казались дырами, черными, как душа Джейме. Немой разразился похожими на лай звуками, и Джейме понял, что он смеется.

— Ты небось тоже имел мою сестрицу, рябой ублюдок. Захлопни пасть и убей меня, если сможешь.

Бриенна

Септрий стоял на высоком острове в полумиле от берега, где широкий Трезубец вливался в Крабью бухту. Даже отсюда видно было, что островок ухожен на славу. Его покрывали расположенные террасами поля, внизу помещались рыбные садки, наверху — ветряная мельница. Дующий с моря бриз медленно вращал ее деревянные, обтянутые парусиной крылья. На холме паслись овцы, по мелководью у паромной пристани расхаживали журавли.

— Солеварни вон там, за водой, — сказал септон Мерибальд, показывая на северный берег бухты. — Братья переправят нас туда с утренним приливом, но я страшусь того, что мы там увидим. Надо подкрепиться как следует, чтобы легче это перенести. У братьев лишняя косточка для Собаки всегда найдется. — Собака гавкнул и вильнул хвостом.

Был отлив, и вода быстро отступала назад, оставляя за собой широкие бурые отмели. Лужи на них под лучами послеполуденного солнца сверкали, как золотые монеты. Бриенна почесала комариный укус на затылке. Волосы она заколола вверх, и солнце грело ей шею.

— Почему этот остров называется Тихим? — спросил Подрик.

— Здесь живут кающиеся, искупающие свои грехи путем размышлений, молитв и молчания. Только старшему брату и его прокторам разрешается говорить, да и прокторы разверзают уста лишь однажды в седмицу.

— Молчаливые Сестры не говорят никогда, — заметил Подрик. — Я слышал, у них и языков нет.

— Матери унимают дочерей этой байкой с тех пор, как я себя помню, — улыбнулся септон. — Да только неправда это. Обет молчания — дело добровольное. Это жертва, которой мы доказываем нашу любовь к Семерым. Немому дать такой обет все равно что безногому отказаться от танцев. — Он повел осла вниз по склону, дав остальным знак следовать за собой. — Если хотите провести эту ночь под крышей, слезайте с коней. Путь через отмели мы называем «стезею веры». Только верующий может благополучно достигнуть острова. Злые люди гибнут в зыбучих песках или тонут, когда настает прилив. Вы все, надеюсь, люди хорошие… однако ступать советую с осторожностью. Идите за мной след в след.

Как, однако, извилиста стезя веры, заметила про себя Бриенна. Остров стоял к северо-востоку от них, но септон Мерибальд туда не пошел, а свернул на восток, прямо к мерцающим вдали серебристо-голубым водам бухты. Ноги чмокали, погружаясь в густой бурый ил. Время от времени септон останавливался и щупал дорогу посохом. Собака трусил за ним по пятам, прилежно обнюхивая камни, ракушки и пучки водорослей, и ни разу не отбежал в сторону.

Бриенна шла следом, придерживаясь следов, оставленных ослом, собакой и святым человеком. Подрик следовал за ней, сир Хиль замыкал шествие. Через сто ярдов септон сделал крутой поворот на юг, оставив септрий у себя за спиной. Так он шел еще сотню ярдов, прокладывая дорогу между двумя мелкими заводями. Собака сунул в одну из них нос и взвизгнул, когда его ущипнул краб. После короткой, но яростной схватки пес вылез на тропу весь в грязи, держа краба в зубах.

— Мы разве не туда идем? — крикнул сир Хиль, указывая назад. — Мы, похоже, немного сбились с дороги.

— Веруй, будь настойчив, следуй верным путем, — ответил ему септон, — и ты обретешь мир.

Отмели и лужи блестели со всех сторон. В темно-коричневом, почти черном иле встречались порой полоски золотого песка, серые и красные камни, клочки черно-зеленых водорослей. Вокруг прудов отпечатались журавлиные следы, под мелкой водой шмыгали крабы. Грязь, пахнущая солью и гнилью, неохотно отпускала ступающие по ней ноги. Септон поворачивал снова и снова. Следы его тут же наливались водой. Они прошли не меньше полутора миль, прежде чем почва стала немного тверже и пошла на подъем.

На берегу, усеянном большими камнями, их ждали трое мужчин, одетых в бурые рясы с широкими рукавами и остроконечными клобуками. Двое прикрывали также и рты, показывая только верхнюю часть лица.

— Септон Мерибальд, — заговорил третий. — Вот уже год, как ты не бывал здесь. Мы рады тебе и твоим спутникам тоже рады.

Собака завилял хвостом, Мерибальд отряхнул ноги от грязи.

— Не приютите ли нас на одну ночь?

— Разумеется. На ужин у нас уха. Утром вам понадобится паром?

— Если это не значит просить слишком много. Брат Нарберт — проктор ордена, — пояснил Мерибальд, — поэтому ему разрешено говорить один день в седмицу. Эти добрые люди оказывали мне помощь в дороге, брат. Сир Хиль Хант — рыцарь с земель Простора. Паренька зовут Подрик Пейн, он родился на западе. А это леди Бриенна, известная как Тартская Дева.

— Женщина, — вздрогнул брат Нарберт.

— Да, брат мой. — Бриенна распустила волосы и тряхнула ими. — У вас здесь нет женщин?

— Сейчас нет. Те из них, что нас посещают, больны, увечны либо беременны. Семеро благословили нашего старшего брата даром целительства. Он вернул здоровье многим, кого даже мейстеры не могли вылечить, — и мужчинам, и женщинам.

— Я не больна, не увечна и не беременна.

— Леди Бриенна — воительница, — поведал септон Мерибальд. — Она ищет Пса.

— Зачем? — оторопел Нарберт.

— Вот за этим. — Бриенна взялась за рукоять Верного Клятве.

— Для женщины вы сложены очень крепко, — признал проктор, — но… отведу-ка я вас к старшему брату. Он должен был видеть, как вы идете через ил. Пожалуйте за мной.

Он повел их по выложенной галькой дорожке через яблоневый сад, к побеленной конюшне с острой крышей из тростника.

— Лошадей оставьте здесь. Брат Гиллем напоит их и накормит.

Конюшня на три четверти пустовала. В одном ее конце стояли с полдюжины мулов, при которых хлопотал кривоногий монашек — брат Гиллем, должно быть. В другом, подальше от остальных животных, содержался огромный вороной жеребец. Услышав голоса, он заржал и ударил копытом в дверь денника.

Сир Хиль, передавая поводья брату Гиллему, окинул коня восхищенным взглядом.

— Экий красавец.

— Семеро вкупе с дарами посылают нам испытания, — вздохнул брат Нарберт. — Улов красив, это так, но рожден он был в аду, не иначе. Когда мы хотели запрячь его в плуг, он лягнул брата Роуни и сломал ему голень. Мы надеялись, что холощеный он станет смирнее, но… Покажи им, брат Гиллем.

Конюх опустил капюшон, открыв копну светлых волос с выбритой на макушке тонзурой и окровавленную повязку на месте одного уха.

— Этот конь откусил вам ухо?! — ахнул Подрик. Гиллем кивнул и вновь покрыл голову.

— Простите, брат мой, — заметил сир Хиль, — но я бы вам и другое ухо отгрыз, кабы вы подступили ко мне с таким делом.

— Вы рыцарь, сир, — не принял шутки брат Нарберт, — а Улов — рабочий конь. Кузнец дал людям лошадей, чтобы помочь им в трудах. Прошу далее, старший брат наверняка уже ждет вас.

Холм был круче, чем казался с материка. Для облегчения ходьбы братья устроили в нем деревянные лестницы, и Бриенна после долгого дня в седле порадовалась случаю размять ноги.

На пути им повстречались около дюжины братьев — те посматривали с любопытством, но не говорили ни слова. Один вел к покрытому дерном хлеву пару дойных коров, другой крутил маслобойку. Выше трое мальчишек пасли овец, а над ними располагалось кладбище, где копал могилу монах, сложенный еще мощнее Бриенны. По его движениям было видно, что он хром. Каменистая земля, брошенная с его лопаты через плечо, осыпала ноги путникам.

— Эй, осторожнее, — выговорил ему брат Нарберт. — Септон Мерибальд из-за тебя набрал полный рот грязи.

Могильщик склонил голову и почесал за ухом Собаку, подошедшего обнюхать его.

— Он у нас на послушании, — сказал Нарберт.

— Для кого эта могила? — спросил, продолжая подниматься в гору, сир Хиль.

— Для брата Клемента, да рассудит его Отец по справедливости.

— Он был стар? — спросил Подрик.

— Да, если считать старостью сорок восемь лет, но убили его не годы. Он скончался от ран, полученных в Солеварнях. Повез мед на рынок в тот самый день, как туда налетели разбойники.

— Это сделал Пес? — осведомилась Бриенна.

— Нет, другой, не уступающий Псу жестокостью. Он отрезал бедному Клементу язык, когда тот не стал говорить, — он, мол, тебе ни к чему, раз ты дал обет молчания. Старший брат расскажет вам больше моего. Худшие новости, поступающие извне, он держит про себя, чтобы братию не тревожить. Многие из нас спаслись здесь от ужасов этого мира и не желают ничего о них знать. Брат Клемент не единственный здесь получил увечье, однако глазу не все раны видимы. Там у нас виноградник, — показал направо брат Нарберт. — Ягоды в нем мелкие и терпкие, но вино из них получается неплохое. Мы и эль варим, а наши меды и сидр пользуются заслуженной славой.

— Значит, война не дошла до вас? — спросила Бриенна.

— Не эта, хвала Семерым. Молитвой спасаемся.

— И приливом, — добавил Мерибальд, а Собака в знак согласия гавкнул.

Вершину холма венчала невысокая стена из дикого камня, окружавшая мельницу с крыльями-парусами, жилое строение, трапезную и деревянную септу. Храм украшали цветные окна, двери с резными изображениями Отца и Матери, семиугольная колокольня с галерейкой. Позади лежал огород, где братья постарше пололи грядки. Брат Нарберт провел гостей мимо большого каштана к деревянной двери, вделанной прямо в склон.

— Пещера с дверью? — удивился сир Хиль.

— Келья Отшельника, — улыбнулся Мерибальд. — Здесь жил первый святой, отыскавший дорогу на остров. Чудеса, которые он творил, привлекли сюда других братьев. Тому, как говорят, минуло уже две тысячи лет, но дверь приделали позже.

Две тысячи лет назад Келья Отшельника, была, вероятно, сырой темной берлогой с земляным полом и гулко падающей капелью, но нынешняя пещера встретила путников теплом и уютом. На полу имелись ковры, на стенах — гобелены. Ярко горели высокие восковые свечи. Вся мебель — длинный стол, лежанка, сундук, книжные шкафы, стулья — была сделана из плавучего дерева, хитроумно соединенного вместе и отполированного до золотистого блеска.

Старший брат оказался совсем не таким, как ожидала Бриенна. Прежде всего, он не заслуживал имени старшего: в отличие от согбенных работников, половших траву в огороде, он был высок, держался прямо и двигался бодро, как мужчина в расцвете сил. Вместо целителя, доброго и кроткого, Бриенна видела перед собой человека с большим квадратным черепом, пронзительными глазами и красным, пронизанным жилками носом. Тяжелую челюсть и голову вокруг тонзуры покрывала густая щетина.

Скорее на костолома похож, чем на костоправа, решила Тартская Дева. Старший брат между тем заключил в объятия Мерибальда и погладил Собаку.

— Мы всегда радуемся, когда Мерибальд и Собака оказывают нам честь своим посещением. Новым лицам мы тоже рады — нам так редко доводится видеть их.

Мерибальд представил гостей хозяину. Старшего брата пол Бриенны не смутил, но улыбка его заметно увяла, когда он услышал, для чего она и сир Хиль явились сюда.

— Понимаю, — коротко молвил он. — У вас, должно быть, в горле першит от дорожной пыли — отведайте нашего сидра. — Напиток он разливал сам. Все чаши, тоже выточенные из плавника, чем-нибудь отличались одна от другой. Бриенна похвалила их, и настоятель ответил: — Миледи слишком добра. Мы всего лишь обрабатываем и полируем. Это место благословенно. Прилив здесь борется с речным течением, и к нашему берегу прибивается много удивительных и чудесных вещей. Что там дерево — нам случалось находить серебряные чаши и чугунные котелки, мешки с шерстью и штуки шелка, ржавые шлемы и блестящие мечи… даже рубины.

— Рубины Рейегара? — встрепенулся сир Хиль.

— Возможно — кто знает? Битва произошла за много лиг от нашего острова, но река терпелива и не знает усталости. Мы нашли шесть камней и ждали седьмого.

— Рубины лучше, чем кости. — Мерибальд, сидя на лежанке, счищал грязь со ступни. — Не все речные дары хороши. Добрые братья подбирают и мертвечину. Утонувших коров, оленей, свиней, раздувшихся с лошадь. И людей тоже.

— Слишком много мертвых в последнее время, — вздохнул старший брат. — Наш могильщик не знает отдыха. Речные жители, пришельцы с запада, северяне, рыцари, простолюдины — всех сносит сюда. Мы хороним бок о бок Старков и Ланнистеров, Блэквудов и Бракенов, Фреев и Дарри. Это долг, который назначила нам река в обмен на свои дары, и мы исполняем его, как можем. Порой она бывает жестока и посылает нам мертвую женщину… или, хуже того, ребенка. Надеюсь, у тебя будет время отпустить нам грехи, — обратился он к Мерибальду. — У нас не стало исповедника с тех пор, как разбойники убили старого септона Беннета.

— Я найду время — надеюсь только, что вы успели нагрешить больше, чем в прошлый раз, — сказал Мерибальд. Собака тявкнул, поддерживая хозяина. — Видишь? Даже Собаке скучно вас слушать.

— Я думал, здесь никому нельзя говорить, — удивился Подрик. — Ну, то есть… другим братьям. Кроме вас.

— Ради исповеди нам дозволяется нарушать молчание. Трудно рассказывать о своих грехах одними знаками да кивками.

— Септу в Солеварнях тоже не пощадили? — спросил сир Хиль.

— Там сожгли все, кроме замка, — помрачнел старший брат. — Это единственное каменное строение в Солеварнях… а проку от него оказалось как от пряничного. Я лечил кое-кого из переживших набег. Рыбаки, выждав, когда город перестанет гореть, причалили к берегу и перевезли пострадавших через бухту. Одну несчастную женщину изнасиловали дюжину раз, а ее груди… вы носите мужскую кольчугу, миледи, поэтому я не стану щадить вас и расскажу… груди ей отгрызли, словно она подверглась нападению свирепого зверя… Я мало чем мог ей помочь. Умирая, она проклинала не столько насильников, не столько чудовище, истерзавшее ее заживо, сколько сира Квинси Кокса. Когда разбойники вторглись в город, он запер ворота и отсиживался в замке, бросив своих людей на муки и гибель.

— Сир Квинси уже стар, — мягко заметил Мерибальд. — Его сыновья и зятья разъехались или умерли, внуки еще малы, а две дочери живут вместе с ним. Что он мог сделать один против такой напасти?

Он мог бы попытаться, думала Бриенна. Мог бы умереть. Всякий рыцарь, старый или молодой, приносит обет защищать слабых и беззащитных, не щадя своей жизни.

— Мудро сказано, — согласился старший брат. — Когда ты будешь в Солеварнях, сир Квинси, не сомневаюсь, тоже попросит у тебя отпущения. Я рад, что ты здесь и готов его дать. Сам я не нашел в себе сил. — Он отставил деревянную чашу и встал. — Скоро позвонят к ужину. Не хотите ли пойти со мной в септу, друзья, и помолиться за души добрых солеварненских горожан, прежде чем мы сядем за трапезу?

— Охотно, — сказал Мерибальд, а Собака гавкнул.

Ужин в септрии оказался самой странной, хотя и весьма приятной, трапезой в жизни Бриенны. Еду им подавали простую, но очень вкусную: свежевыпеченный хлеб, только что сбитое масло, мед со здешней пасеки, густую похлебку из крабов, мидий и не менее чем трех видов рыбы. Мерибальд и сир Хиль, попробовав сваренную братьями медовуху, объявили ее превосходной, но Бриенна и Подрик пили только сидр. Настроение в трапезной царило далеко не унылое. Когда Мерибальд прочел молитву и все уселись вокруг четырех длинных столов, один из братьев заиграл на большой арфе сладкую для слуха мелодию. Затем старший брат дал арфисту позволение отдохнуть и поужинать самому, а брат Нарберт и еще один проктор стали попеременно читать Семиконечную Звезду.

За столом служили послушники — в основном мальчики в возрасте Подрика и еще младше, но среди них встречались и взрослые, в том числе здоровенный могильщик, припадавший на одну ногу. После окончания трапезы старший брат попросил Нарберта проводить сира и Хиля и Подрика к месту ночлега.

— Вы, надеюсь, не прочь спать вдвоем в одной келье? Она невелика, но вам там будет удобно.

— Я хочу остаться с сиром, — заявил Подрик, — то есть с миледи.

— То, как вы с леди Бриенной устраиваетесь в других местах, дело ваше и Семерых, — возразил брат Нарберт, — но на Тихом острове мужчина и женщина не спят под одной крышей, если они не муж и жена.

— Для женщин, посещающих септрий, будь то знатные дамы или простые крестьянки, у нас имеются особые домики, — добавил старший брат. — Пользуются ими не часто, однако мы следим, чтобы там было чисто и сухо. Позвольте показать вам дорогу, леди Бриенна.

— Благодарю вас. Ступай с сиром Хилем, Подрик. Мы здесь в гостях и должны соблюдать установленные хозяевами правила.

Домики для женщин, расположенные на восточной стороне острова, смотрели на широкий илистый берег и далекие воды Крабьей бухты. Здесь было холоднее, чем на другом, подветренном, берегу, и пустыннее. Тропа вилась по крутому склону через бурьян, кустарник, камни и колючие кривые деревья. Старший брат шел впереди с фонарем.

— В ясную ночь, — сказал он, остановившись на очередном повороте, — отсюда были видны огни Солеварен.

— Сейчас ничего не видно, — заметила Бриенна, посмотрев на ту сторону бухты.

— Да, из всего города уцелел только замок. Даже те рыбаки, кому посчастливилось выйти на лов во время набега, ушли оттуда. Они видели с моря, как горят их дома, слышали крики жертв. Когда они решились наконец пристать к берегу, им пришлось хоронить родных и друзей. Для них в Солеварнях не осталось ничего, кроме костей и горьких воспоминаний, вот они и перебрались в Девичий Пруд и в другие места. — Старший брат взмахнул фонарем, и они возобновили свой спуск. — Крупным портом Солеварни никогда не считались, но корабли все же заходили туда. На это разбойники и надеялись — захватить галею или баркас, чтобы уйти за Узкое море. Но в гавани не было кораблей, и они обрушили свою бессильную ярость на жителей города. Могу я спросить, миледи, что вы-то надеетесь там найти?

— Девушку, — сказала Бриенна. — Знатную девицу тринадцати лет, красивую, с золотистыми волосами.

— Санса Старк, — тихо произнес настоятель. — Вы думаете, что Пес взял это бедное дитя в плен?

— Дорниец сказал мне, что она пробиралась в Риверран. Тимеон. Он был наемником из числа Бравых Ребят, убийцей, насильником и лжецом, но не думаю, что он лгал в этом случае. Он сказал, что Пес похитил ее и увез.

— Понимаю. — Впереди показались домики — очень скромные, как и намекал старший брат. Низенькие, круглые конурки без окон походили на каменные ульи. — Вот сюда. — Старший брат указал на ту, где из отверстия в крыше поднимался дымок. У входа Бриенне пришлось нагнуться, чтобы не стукнуться головой. Внутри на земляном полу лежал соломенный тюфяк с меховыми одеялами. Рядом она увидела таз с водой, кувшин сидра, немного хлеба и сыра. Посреди горел огонь и стояли два низких стула. Старший брат сел на один из них и поставил фонарь. — Могу я ненадолго остаться? Я чувствую, нам надо поговорить.

— Если хотите. — Бриенна бросила пояс с мечом на другой стул и села на тюфяк, поджав ноги.

— Ваш дорниец не солгал, но боюсь, что вы не так его поняли. Вы гонитесь не за тем волчонком, миледи. У Эддарда Старка было две дочери. Сандор Клиган увез другую, младшую.

— Арью?! — изумилась Бриенна. — Вы точно знаете, что сестра леди Сансы жива?

— Тогда была, а теперь… кто знает. Быть может, среди убитых в Солеварнях детей находилась и она.

Бриенне показалось, что у нее в животе повернули нож. Нет. Это было бы уж слишком жестоко.

— Но вы… вы не уверены в этом?

— Я уверен, что девочка была с Сандором в гостинице на перекрестке дорог — в той, которую держала старая Маша Хедль, пока львы ее не повесили. Уверен, что направлялись они в Солеварни. Но где она теперь и жива ли она, я не знаю. Одно могу вам сказать: человек, за которым вы охотитесь, мертв.

Бриенна пережила еще одну встряску.

— Как он умер?

— От того, чем и жил, — от меча.

— Вы точно знаете?

— Я сам его хоронил. Если хотите, скажу, где его могила. Я завалил его камнями, чтобы уберечь от стервятников, а наверху положил шлем, чтобы отметить место его вечного упокоения. Это я сделал напрасно, ибо шлем очень скоро умыкнул другой человек. Тот, кто убивал и насиловал в Солеварнях, — не Сандор Клиган, хотя опасен он, пожалуй, не меньше Пса. В речных землях полно такого зверья. Не стану называть их волками — волки, как и собаки, благороднее их.

О Сандоре Клигане я мало что знаю. Он долгие годы был телохранителем принца Джоффри, и даже до нас доходили вести о его деяниях — как хороших, так и дурных. Если верить хотя бы половине рассказанного, это была ожесточенная, измученная душа, грешник, насмехавшийся и над богами, и над людьми. Он служил, но не находил гордости в своей службе. Он сражался, но победы не радовали его. Он пил, чтобы утопить свою боль. Не любил никого и сам не был любим. В жизни им руководила одна лишь ненависть. Он совершил множество грехов, но прощения никогда не искал. Другие мечтают о любви, богатстве и славе, но Сандор Клиган мечтал об одном: об убийстве родного брата. Страшный грех! Одно лишь упоминание о нем заставляет меня содрогаться. Но только он и питал Сандора, поддерживал пламя, горевшее в нем. Только черная надежда увидеть кровь брата на своем мече придавала смысл жизни этого несчастного, злобного человека… и даже эту надежду отнял у него принц Оберин Дорнийский, ранивший сира Григора отравленным копьем.

— Можно подумать, вам его жаль, — сказала Бриенна.

— Так и есть. Вы бы тоже его пожалели, увидев, как окончилась его жизнь. Я нашел его у Трезубца, привлеченный криками, которые он издавал. Он молил меня даровать ему последнюю милость, но я дал обет никогда больше не убивать. Вместо этого я смочил речной водой его пылающий лоб, дал ему вина и положил примочку на рану, но помощь моя запоздала. Пес… Пес умер там, у меня на руках. Вы, должно быть, видели вороного жеребца в нашей конюшне. Это его конь, Неведомый. Мы переменили это нечестивое имя на Улов, поскольку найден он был у реки. Боюсь, у этого создания нрав его прежнего хозяина.

Как же она не поняла сразу, увидев, как бесится вороной… Боевых коней тому и учат — лягаться и бить копытами. Они такие же воины, как и те, что ездят на них. Каким был покойный Пес.

— Значит, это правда, — уныло сказала Бриенна. — Сандор Клиган мертв.

— Он упокоился с миром. Вы молоды, дочь моя, а мне минуло сорок четыре — стало быть, я чуть ли не вдвое вас старше. Вы, может быть, удивитесь, узнав, что когда-то я был рыцарем…

— Нет, не удивлюсь. Вы больше похожи на рыцаря, чем на святого. — Стоит взглянуть на его плечи и грудь, на эту квадратную челюсть… — Почему же вы отказались от своего рыцарства?

— Я ничего не выбирал. И отец мой, и дед, и братья — все были рыцарями. Как только я достаточно подрос, чтобы держать деревянный меч, меня стали учить военному делу. Я учился прилежно и не посрамил себя, когда вошел в возраст. У меня были женщины, и здесь мне гордиться нечем, ибо некоторых я брал силой. Была и девушка, на которой я хотел жениться, младшая дочь одного мелкого лорда… но, будучи третьим сыном, я не мог предложить ей ни земель, ни богатства — все мое достояние составляли конь, меч и щит. В целом я тогда являл собой печальное зрелище. Если я не дрался, то пил. История моей жизни написана красным — вином и кровью.

— Что же вас изменило?

— Моя гибель в битве у Трезубца. Я дрался на стороне принца Рейегара, хотя он даже имени моего не знал. Не могу вам сказать, почему так вышло — просто я служил лорду, который служил другому лорду, решившему поддержать дракона, а не оленя. Реши он по-другому, я оказался бы на другой стороне реки. Это была кровавая битва. Слушая певцов, можно подумать, что одни только Роберт и Рейегар сражались прямо в воде из-за женщины, которую будто бы оба любили, — но уверяю вас, что там дрались многие, в том числе и я. Одна стрела пробила мне бедро, другая ступню, конь мой пал подо мной, но я продолжал биться. До сих пор помню, как отчаянно я стремился добыть другого коня — на покупку у меня не было денег, а без коня нет и рыцаря. Только об этом я, по правде сказать, и думал тогда. Удара, свалившего меня, я не видел. Я услышал за спиной топот, подумал «вот и конь», но тут меня огрели по голове, и я полетел в реку, где по всем правилам должен был утонуть.

Однако очнулся я здесь, на Тихом острове. Старший брат сказал, что прилив вынес меня на берег в чем мать родила. Должно быть, кто-то нашел меня на мелководье, снял с меня доспехи, сапоги, всю одежду и оттащил поглубже. Остальное сделал Трезубец. Все мы приходим на свет нагими, и нужно ли удивляться тому, что именно таким я родился для новой жизни. Следующие десять лет я провел в молчании.

— Понимаю. — Бриенна не знала, зачем он рассказывает ей все это, и не знала толком, что ему отвечать.

— В самом деле? — Он наклонился к ней, положив на колени большие руки. — Если так, откажитесь от своих поисков. Пес умер, а если б и жил, Сансы Старк у него не было никогда. Что до зверя, надевшего на себя его шлем, его скоро найдут и повесят. Война подходит к концу, а в мирное время разбойникам жизни не будет. Рендилл Тарли бьет их из Девичьего Пруда, Уолдер Фрей — из Близнецов, в Дарри появился новый молодой лорд, человек набожный, который наверняка захочет навести порядок на своих землях. Отправляйтесь домой, дочь моя, благо дом у вас есть — ведь не каждый может сказать о себе то же самое в эти черные дни. Есть и благородный отец, который вас наверняка любит. Подумайте, как он будет горевать, если вы не вернетесь. Возможно, в случае вашей гибели ему доставят ваш щит и меч, а он повесит их у себя в чертоге и будет смотреть на них с гордостью… но если бы вы спросили его, он бы ответил, что живая дочь ему нужнее изрубленного щита.

— Дочь… — Глаза Бриенны наполнились слезами. — Да, он заслужил ее. Заслужил дочь, которая пела бы ему, украшала его чертог, родила ему внуков. Заслужил и сына, сильного, доблестного, который принес бы честь его дому. Но Галладон утонул в восемь лет, когда мне самой было четыре, сестры же, Алисанна и Арианна, умерли еще в колыбели. Я единственная, кого боги ему оставили. Не сын и не дочь — что-то среднее. — Прошлое хлынуло из Бриенны, как черная кровь из раны, — неверные женихи, Рыжий Роннет со своей розой, лорд Ренли, танцующий с ней; ее поставленная на кон невинность; ее горькие слезы в ночь, когда король женился на Маргери Тирелл; турнир у Горького Моста; радужный плащ, которым она так гордилась; тень в королевском шатре; Ренли, умирающий у нее на руках; Риверран и леди Кейтилин; путешествие вниз по Трезубцу; поединок с Джейме в лесу; Кровавые Скоморохи, Джейме, кричащий «сапфиры», Джейме в харренхоллской бане, погруженный в горячую воду; вкус крови Варго Хоута, когда она укусила его за ухо; Джейме, прыгающий в медвежью яму; долгий путь в Королевскую Гавань, Санса Старк, клятва, данная Джейме, и клятва, данная леди Кейтилин, Верный Клятве, Синий Дол, Девичий Пруд, Дик-Пройдоха, Раздвоенный Коготь, Тараторки, убитые ею люди… — Я должна найти ее, — завершила она свой рассказ. — Много других, кроме меня, ищут ее, чтобы продать королеве. Я должна найти ее раньше их. Я обещала Джейме. Он нарек этот меч Верным Клятве. Я должна спасти ее или умереть.

Серсея

— Тысяча кораблей?! — Каштановые кудри маленькой королевы растрепались, щеки горели, словно она только что покинула чьи-то объятия. — Мы должны ответить на это сокрушительным ударом, ваше величество! — Ее голос, звонко отразившись от стропил, наполнил все пространство тронного зала.

Серсея, сидевшая на своем красном с золотом высоком месте ниже Железного Трона, почувствовала стесненность в горле. «Мы должны», сказала девчонка. Смеет мне указывать. Ух, как хочется закатить этой Тирелл пощечину. Ей бы в ноги мне пасть и молить о помощи, а она учит свою королеву, что та должна делать.

— Тысяча кораблей? — отдуваясь, повторил сир Харис Свифт. — Быть не может. Ни у одного лорда нет тысячи кораблей.

— Кто-то так перепугался, что умножил их на два, — согласился Ортон Мерривезер. — Или же знаменосцы лорда Тирелла намеренно раздувают численность вражеских сил, чтобы мы не сочли их трусами.

При свете факелов на задней стене длинная зубчатая тень Железного Трона падала до самых дверей. Дальний конец зала тонул в темноте, и Серсее казалось, что вокруг нее тоже смыкается тьма. Враги повсюду, а от друзей никакого проку. Стоит только посмотреть на ее советников. Бодрый вид только у лорда Квиберна и Аурина Уотерса — остальных, растерянных и помятых, подняли с постелей посыльные Маргери. За окнами темная, тихая ночь. Замок и город спят, Борос Блаунт и Меррин Трант дремлют стоя, даже Осмунд Кеттлблэк зевает. А вот нашему Рыцарю Цветов не до сна — торчит рядом со своей сестрицей, как бледная тень, с длинным мечом на бедре.

— Даже разделив тысячу на два, мы получим пятьсот, милорд, — заметил Уотерс Ортону Мерривезеру. — Только у Бора достаточно сил, чтобы сразиться с таким большим флотом.

— А что же ваши новые корабли? — спросил сир Харис. — Ладьи Железных Людей против них уж верно не устоят? «Молот короля Роберта» — самый мощный боевой корабль во всем Вестеросе.

— Был самым мощным, — поправил Уотерс. — «Прекрасная Серсея», будучи достроенной, не уступит ему, а «Лорд Тайвин» будет вдвое больше их обоих. Но из нового пополнения оснащена только половина, и ни одна команда не набрана полностью. И даже при полной готовности мы бы сильно проигрывали врагу. Ладья по сравнению с нашими галеями невелика, это правда, но у Железных Людей есть не только ладьи. «Великий кракен» лорда Бейлона и корабли Железного Флота строились для боя, а не для набегов. В скорости и силе они не уступят нашим мелким галеям, а люди и капитаны на них, как правило, лучше наших. Железные Люди проводят в море всю свою жизнь.

Роберту следовало покончить с островами раз и навсегда после восстания Бейлона Грейджоя, думала Серсея. Да, он разбил их флот, сжег города и разрушил замки, но после позволил им снова подняться с колен. Надо было сложить еще один остров из их черепов. Ее отец поступил бы именно так, но Роберту никогда не хватало духу сделать то, что необходимо для сохранения мира в стране.

— Железные Люди не отваживались нападать на Простор со времен правления Дагона Грейджоя, — сказала она. — Отчего же теперь они вдруг так осмелели?

— У них теперь новый король. — Квиберн встал, пряча руки в рукавах мантии. — Брат лорда Бейлона по прозванию Вороний Глаз.

— Вороны клюют только падаль и умирающих животных, — подал голос великий мейстер. — На здоровых они никогда не садятся. Лорд Эурон захватил много золота, но как только мы выступим против него, он убежит на Пайк, как в свое время лорд Дагон.

— Ошибаетесь, — сказала Маргери Тирелл. — Морские разбойники не могут обладать такой силой. Подумать только, тысяча кораблей! Лорд Хьюэтт и лорд Честер убиты, сын и наследник лорда Серри — тоже. Сам Серри бежал в Хайгарден с немногими оставшимися у него кораблями, лорд Грим — пленник в собственном замке. Уиллас извещает, что железный король посадил вместо них своих лордов.

Уиллас, вот кто во всем виноват. Этот олух Мейс Тирелл доверил оборону Простора беспомощному калеке.

— От Железных островов до Щитовых долгий путь, — указала Серсея. — Как могла тысяча кораблей преодолеть его незамеченной?

— Уиллас полагает, что они пошли не вдоль берега, а напрямик, — объяснила Маргери. — Углубились в Закатное море, а потом нагрянули с запада.

Скорее уж твой калека не поставил стражу на башнях и теперь боится, как бы мы не узнали об этом. Маленькая королева попросту выгораживает старшего брата. У Серсеи пересохло во рту — она сейчас охотно бы выпила чашу борского золотого. Если островитяне и Бор возьмут, жажда вскоре одолеет все государство.

— Возможно, и Станнис приложил к этому руку. Бейлон Грейджой предлагал союз моему лорду-отцу — его брат мог предложить то же самое Станнису.

— Какую пользу извлек бы лорд Станнис… — нахмурился Пицель.

— Он получил бы еще один оплот — и добычу. Он нуждается в золоте, чтобы расплачиваться со своими наемниками. Набегом на западный берег он надеется отвлечь нас от Драконьего Камня и Штормового Предела.

— Обходной маневр, — кивнул Мерривезер. — Станнис хитрее, чем мы полагаем. Ваше величество очень мудро разгадали его уловку.

— Лорд Станнис тщится привлечь к себе северян, — возразил Пицель. — В случае союза с Железными островами надежда на это…

— Северяне его не примут, — сказала Серсея. Как может столь ученый муж быть таким глупым? — Лорд Мандерли, как нам известно от Фреев, отрубил голову и обе руки Луковому Рыцарю, а еще полдюжины северных лордов сплотились вокруг Русе Болтона. Враг моего врага — мой друг, говорит пословица. К кому же еще Станнису обратиться, как не к Железным Людям и одичалым, природным врагам Севера? Но если он думает, что я попадусь в эту его ловушку, то он еще больший глупец, нежели вы. Щитовые острова принадлежат Простору, — заявила она маленькой королеве. — Грим, Серри и прочие присягнули Хайгардену. Пусть Хайгарден на это и отвечает.

— Хайгарден ответит, — заверила Маргери. — Уиллас уже предупредил Лейтона Хайтауэра в Староместе, чтобы тот держался настороже. А Гарлан собирает людей, намереваясь отвоевать острова. Но главная часть наших сил остается при моем лорде-отце. Надо послать ему весть в Штормовой Предел — тотчас же.

— И снять с замка осаду? — Тотчас же! За кого она меня принимает — за свою горничную? — Не сомневаюсь, что лорду Станнису это будет приятно. Вы не слышали, о чем здесь говорилось, миледи? Если мы отвернемся от Штормового Предела и Драконьего Камня и обратим взор на эти жалкие островки…

— Жалкие островки? — ахнула Маргери. Рыцарь Цветов положил руку ей на плечо.

— С этих островков, если позволит ваше величество, Железные Люди могут грозить Староместу и Бору. Могут подняться вверх по Мандеру в самое сердце Простора, как они делали в старину. С достаточным числом бойцов они даже для Хайгардена будут угрозой.

— Неужели? — с полнейшей невинностью произнесла королева. — В таком случае пусть ваши храбрые братья сгонят их с этих камней, и как можно скорее.

— Как ваше величество предлагает им это сделать без нужного количества кораблей? — спросил сир Лорас. — Уиллас и Гарлан способны собрать десять тысяч человек за две недели и вдвое больше за месяц, но по воде они ходить не умеют.

— Хайгарден стоит на Мандере, — напомнила ему Серсея. — Вы и ваши вассалы распоряжаетесь тысячью лиг побережья. Разве на ваших берегах не живут рыбаки? Разве нет у вас увеселительных барок, паромов, речных галей, челноков?

— Есть, и много, — признал сир Лорас.

— Полагаю, их будет более чем достаточно для переправы войска через небольшую полоску воды.

— Но что ваше величество прикажет нам делать, когда железные ладьи обрушатся на наш разномастный флот при переходе через эту «полоску воды»?

Утонуть, мысленно сказала Серсея, а вслух ответила:

— В Хайгардене есть и золото. Разрешаю вам прибегнуть к помощи наемников из-за Узкого моря.

— То есть к лисским и мирийским пиратам? — с презрением молвил Лорас. — К отребью Вольных Городов?

Наглости у него не меньше, чем у сестрицы.

— Всем нам, как ни печально, время от времени приходится иметь дело с отребьем, — ядовито-сладким голосом сказала Серсея. — Или вы можете предложить нечто лучшее?

— Только у Бора достанет галей, чтобы отвоевать назад устье Мандера и обеспечить моим братьям прикрытие во время переправы на Щиты. Я прошу ваше величество послать письмо на Драконий Камень и приказать лорду Редвину без промедления поднять паруса.

Этот по крайней мере достаточно умен, чтобы просить, а не требовать. У Пакстера Редвина двести боевых кораблей и впятеро больше торговых и китобойных. Но Редвин сейчас стоит под стенами Драконьего Камня, и большая часть его флота занята перевозом через Черноводный залив солдат для штурма островной крепости. Оставшиеся суда перекрывают на юге залив Губительные Валы, чтобы помешать Штормовому Пределу получить подкрепление с моря.

Аурин Уотерс взбеленился, услышав предложение Лораса.

— Если лорд Редвин уведет свои корабли, как мы будем доставлять припасы своим людям на Драконьем Камне? Как будем продолжать осаду Штормового Предела?

— Осаду можно возобновить после того, как…

— Штормовой Предел в сто раз важнее Щитовых островов, — перебила Серсея, — а Драконий Камень, пока он остается в руках Станниса Баратеона, — это нож, направленный в горло моего сына. Мы отзовем флот лорда Редвина, когда падет замок, не раньше. — Королева поднялась на ноги. — Совет окончен. Ваше слово, великий мейстер.

Старик вздрогнул, словно ее голос пробудил его от сладких снов, но прежде чем он успел что-то вымолвить, Лорас так стремительно вышел вперед, что Серсея испуганно отшатнулась. Она хотела уже позвать на помощь сира Осмунда, но Рыцарь Цветов упал перед ней на одно колено.

— Позвольте мне взять Драконий Камень, ваше величество.

Его сестра поднесла руку ко рту.

— Лорас, не надо.

— Чтобы уморить осажденных голодом, как намерен сделать лорд Пакстер, — не слушая ее, продолжал Лорас, — уйдет полгода, если не больше. Прикажите, ваше величество, и замок будет вашим через пару недель, хотя бы мне пришлось срыть его до основания собственными руками.

Никто еще не делал Серсее такого подарка с тех пор, как Санса Старк прибежала поделиться с ней планами лорда Эддарда. А Маргери-то как побледнела — смотреть приятно.

— От вашей отваги просто дух захватывает, сир Лорас. Лорд Уотерс, готовы ли хоть какие-нибудь новые корабли к спуску на воду?

— «Прекрасная Серсея», ваше величество. Быстроходная и сильная, как королева, в честь которой ее назвали.

— Великолепно. Пусть же она без промедления доставит Рыцаря Цветов на Драконий Камень. Командуйте, сир Лорас, и поклянитесь не возвращаться, пока крепость не перейдет к Томмену.

— Клянусь, — сказал он и встал.

Серсея поцеловала его в обе щеки и Маргери тоже расцеловала, шепнув ей: «Ваш брат — образец рыцарства». Маргери не ответила — то ли по недостатку находчивости, то ли от страха. Когда Серсея вышла через королевскую дверь за Железным Троном, до рассвета все еще оставалось долго. Сир Осмунд освещал ей дорогу факелом, Квиберн шел рядом с ней, Пицель поспешал следом.

— Молодые люди, с позволения вашего величества, чересчур дерзостны, — пропыхтел он. — Они грезят о славе, забывая об опасности. Штурмовать стены Драконьего Камня…

— Отважный замысел.

— Да, безусловно, но…

— Не сомневаюсь, наш Рыцарь Цветов будет первым, кому это удастся. — Возможно, он и погибнет первым. Рябой бастард, на которого Станнис оставил свой замок, — не юный победитель турниров, а закаленный в боях душегуб. По милости богов, он дарует сиру Лорасу доблестную кончину, к которой тот так стремится. Если юноша не потонет еще в пути. Прошлой ночью снова был шторм, очень сильный. Дождь хлестал черными полотнищами много часов подряд. Грустно, не правда ли? Такая заурядная смерть. Сир Лорас жаждет славы, как настоящий мужчина желает женщину, — боги по меньшей мере могли бы послать ему гибель, достойную песен.

Впрочем, что бы ни приключилось с мальчиком на Драконьем Камне, королева все равно останется в выигрыше. Если он возьмет замок, Станнис получит страшный удар, а флот Редвина выйдет на битву с Железными Людьми. Если потерпит поражение, она уж позаботится, чтобы львиная доля вины легла на него.

Ничто так не пятнает героя, как неудача. Если же он вернется домой на щите, покрытый кровью и славой, его убитая горем сестра останется без защиты, и Осни мигом предложит ее утешить.

Она не могла больше сдерживать смех, и он слетел с ее губ.

— Ваше величество! — заморгал Пицель. — Отчего вы смеетесь?

— Чтобы не заплакать, — отговорилась она. — Мое сердце разрывается от любви к отважному сиру Лорасу.

Великого мейстера она покинула на внешней лестнице. Пользы от него больше никакой, если она и была когда-то. В последнее время он только и делает, что предостерегает или перечит. Даже ее соглашению с верховным септоном он воспротивился — так и выкатил на нее свои слезящиеся глаза, когда она велела ему подготовить нужные документы, и стал бубнить что-то из древней истории, пока она его не оборвала. «Времена короля Мейегора прошли, и декреты его устарели, — твердо сказала она. — Теперь у нас время короля Томмена и мое». Напрасно она тогда вытащила его из темницы — пусть бы и сгнил там.

— В случае гибели сира Лораса вашему величеству придется подыскивать другого рыцаря Королевской Гвардии, — заметил лорд Квиберн на мосту через сухой ров.

— Да. Блестящего рыцаря, — согласилась она. — Молодого и наделенного всеми совершенствами, который заставил бы Томмена забыть сира Лораса. Толика благородства тоже не помешает, но глупые мысли мне ни к чему. Есть у вас такой на примете?

— Увы. Я имел в виду несколько другого защитника. Недостаток благородства он десятикратно возместит своей преданностью. Он будет оберегать вашего сына, убивать ваших врагов, хранить ваши секреты, и никто из живых не сможет ему противостоять.

— Сказать можно все что угодно. Когда придет время, я посмотрю на это ваше диво и решу, отвечает ли он вашим хвалебным речам.

— О нем еще будут слагать песни, могу поклясться, — с веселым огоньком в глазах посулил Квиберн. — Могу я спросить ваше величество о доспехах?

— Я передала ваш заказ оружейнику, и он решил, что я не в своем уме. Уверяет, что в такой тяжелой броне никто не способен сражаться. — Серсея смерила отставного мейстера взглядом. — Если вздумаешь выставить меня дурой, умрешь мучительной смертью. Ты понял меня?

— Как нельзя лучше, ваше величество.

— Вот и хорошо. Больше об этом говорить не будем.

— Мудрое решение, ваше величество. У здешних стен есть уши.

— И весьма чуткие. — Даже в своих покоях Серсея порой слышала за стенами какие-то шорохи, особенно ночью, но говорила себе, что это всего лишь мыши.

У изголовья ее кровати горела свеча, но очаг погас, и в комнате было холодно. Скинув платье на пол, Серсея скользнула под одеяло.

— Ваше величество, — сонно пробормотала Таэна. — Который час?

— Час совы, — ответила королева. Серсея не любила спать в одиночестве. Она и Джейме спали вместе с самых первых своих дней, когда еще никто не умел различать их. Позже, когда их разлучили, у нее сменилось много служанок и компаньонок — большей частью это были ее ровесницы, дочери отцовских домашних рыцарей и знаменосцев. Ни одна из них ей не нравилась, и редкая задерживалась надолго. Плаксы и ябеды, они постоянно старались втиснуться между ней и Джейме. Случались, однако, ночи в темных недрах Утеса, когда она радовалась чьему-то живому теплу рядом с собой. Одинокая постель холодна.

Особенно здесь, в этой вечно студеной комнате, на том самом ложе, где умер ее злополучный муж. Роберт Баратеон Первый, да не пошлют нам боги второго. Тупой, пьяный скот. Пусть льет свои слезы в аду. Таэна греет постель не хуже, чем он, и при этом не пытается взять королеву силой. Последнее время она спит с Серсеей чаще, чем с лордом Мерривезером. Ортон как будто не против… а если и против, то благоразумно помалкивает.

— Я забеспокоилась, когда проснулась и увидела, что вас нет. — Таэна села и прислонилась к подушкам. — Случилось что-то?

— Все хорошо, — сказала Серсея. — Завтра сир Лорас отплывет на Драконий Камень, чтобы взять замок, освободить флот Редвина и доказать нам всем, какой он храбрый мужчина. — Она рассказала мирийке обо всем, что произошло в сумраке тронного зала. — Без своего братца маленькая королева останется, можно сказать, голой. У нее, конечно, есть стража, но я видела их капитана — болтливый старичок с белочкой на камзоле. Белки боятся львов. Вряд ли такой осмелится перечить Железному Трону.

— Ее защищает не только он, — предостерегла леди Мерривезер. — У Маргери и ее кузин много друзей при дворе, много поклонников.

— Поклонники меня не смущают, а вот армия у Штормового Предела…

— Что вы намерены делать, ваше величество?

— Почему вы спрашиваете? — Серсее не понравился этот вопрос, чересчур прямой. — Я надеюсь, вы не делитесь моими праздными мыслями с нашей маленькой королевой?

— Помилуйте, ваше величество, ведь я не Сенелла.

Серсея не любила вспоминать о Сенелле, отплатившей ей предательством за доброту. Так же с ней поступила и Санса Старк. И Мелара Гетерспун с толстой Жанеей Фармен, ее так называемые подруги детства. Серсея ни за что не пошла бы в тот шатер, если бы не они. Ни за что не позволила бы Магги-Жабе прочесть свою судьбу в капле крови.

— Мне было бы очень грустно, Таэна, если бы вы обманули мое доверие. Мне поневоле пришлось бы отдать вас лорду Квиберну и проливать потом горькие слезы.

— Я никогда и ничем не огорчу ваше величество. Если такое случится, скажите лишь слово, и я сама отдам себя в руки Квиберна. Я хочу одного: служить вам, быть рядом, исполнять все, чего вы ни пожелаете.

— Какой же награды вы ожидаете от меня за свою службу?

— Никакой. Мне приятно делать приятное вам. — Таэна свернулась калачиком. Пламя свечи золотило ее смуглую кожу. Грудь у нее была полнее, чем у королевы. Упругость этих грудей с огромными черными сосками доказывала, что Таэна моложе Серсеи. Любопытно, каково это, когда целуешь другую женщину? Не просто в щеку, как принято между знатными дамами, а по-настоящему, в губы. У Таэны они такие полные, чувственные. Каково было бы взять ее сосок в рот, уложить ее на спину, раздвинуть ей ноги и использовать ее по-мужски, как пользовался Роберт ею самой, когда он был пьян и не желал довольствоваться ее рукой или ртом?

Это было хуже всего — лежать под ним, пока он получал свое удовольствие, дыша на нее вином и хрюкая, точно кабан. После он обыкновенно сваливался с нее и начинал храпеть, не успевало еще его семя обсохнуть на ее ляжках, а у нее саднила промежность и болели груди, намятые им. Он сумел возбудить ее один только раз, в их первую ночь.

Роберт был тогда довольно красив, силен и могуч, но все тело его покрывали жесткие черные волосы. Не ты должен был вернуться с Трезубца, говорила себе Серсея. В первые годы их брака, когда он докучал ей особенно часто, она закрывала глаза и представляла Рейегара на его месте. Джейме вместо него она не могла представить: муж был совсем другой, нисколько на него не похожий, даже пахло от него иначе.

Для Роберта этих ночей как будто и не было. Утром он ничего не помнил — или притворялся перед ней, что не помнит. Однажды, на первом году, она пожаловалась ему наутро, что он сделал ей больно, и у него хватило совести устыдиться. «Это не я, миледи, — сказал он, надувшись, словно ребенок, пойманный на краже пирожков с яблоками. — Это вино. Слишком много я выпил». И потянулся за рогом, чтобы запить свое признание элем. Тогда она схватила собственный рог и двинула его в лицо так, что откололся кусочек зуба. Много позже она услышала на пиру, как он рассказывает прислужнице, будто зуб ему повредили в турнирной схватке. Что ж, их брак и был сплошной схваткой, в этом он не солгал.

Ложью было все остальное. Он прекрасно помнил, что делает с ней по ночам, — она это видела по его глазам. Притворяться для него было проще, чем повиниться. В душе Роберт Баратеон был трусом. С годами его атаки, правда, становились все реже. Сначала он брал ее не меньше двух раз в месяц, потом — едва ли раз в год. Но окончательно это никогда не прекращалось. Рано или поздно он напивался и приходил, чтобы осуществить свои супружеские права. То, чего он стыдился днем, ночью доставляло ему удовольствие.

— Как странно вы смотрите, моя королева, — заволновалась Таэна. — Здоровы ли вы?

— Так… вспомнилось кое-что, — с пересохшим горлом сказала Серсея. — Ты хорошая подруга, Таэна. У меня такой не было вот уже…

Ее прервал сильный стук в дверь.

Опять? Королева вздрогнула от неожиданности. Еще одна тысяча кораблей? Накинув халат, она подошла к двери.

— Извините за беспокойство, ваше величество, — сказал часовой, — но леди Стокворт просит вашей аудиенции.

— В такой час? — возмутилась Серсея. — В своем ли Фалиса уме? Скажи ей, что я уже сплю. Скажи, что Щиты захватил враг и я из-за этого полночи глаз не смыкала. Я приму ее завтра.

— Виноват, ваше величество, — замялся гвардеец, — только она… как бы это сказать… не в лучшем виде.

Серсея нахмурилась — она предполагала, что Фалиса явилась сообщить ей о смерти Бронна.

— Хорошо, я сейчас оденусь. Проведи ее в мою горницу. — Леди Мерривезер хотела пойти с ней, но Серсея остановила ее. — Лежи. Пусть хотя бы одна из нас выспится. Я ненадолго.

Леди Фалиса предстала перед ней вся в синяках, с опухшим лицом, разбитой губой и красными от плача глазами, в грязной и рваной одежде.

— Боги праведные, — изумилась Серсея, закрывая дверь горницы, — что такое с вами стряслось?

— Он убил его, — дрожащими губами выговорила Фалиса. — Да помилует нас Матерь, он… — И она разрыдалась, содрогаясь всем телом.

Серсея подала ей чашу вина.

— Выпейте, это вас успокоит. Вот так. Еще немного. А теперь перестаньте плакать и расскажите, зачем приехали.

Пришлось опустошить весь штоф, прежде чем леди Фалиса завершила свою печальную повесть. Серсея не знала, смеяться ей или дать волю ярости.

— Поединок, — повторила она. Есть ли в Семи Королевствах хоть один человек, на которого можно положиться? Неужто у нее одной есть разум? — Вы говорите, что сир Бальман вызвал Бронна на поединок?!

— Он сказал, что это будет н-нетрудно. Копье — оружие рыцаря, а Бронн рыцарь лишь по названию. Бальман сказал, что выбьет его из седла и прикончит, п-пока тот будет лежать без чувств.

Бронн не рыцарь, это верно. Он солдат и закоренелый убийца. Твой болван-муж сам подписал себе смертный приговор.

— Превосходный план. Можно спросить, каким образом он провалился?

— Бронн пронзил копьем б-бедного Бальманова коня. Прямо в грудь. Конь придавил Бальмана и переломал ему ноги. Бальман так ужасно кричал…

Наемникам неведома жалость.

— Я просила вас устроить несчастный случай во время охоты. Шальная стрела, падение с лошади, разъяренный вепрь… мало ли как охотник может погибнуть в лесу. Копья не предусматривались.

— Я бросилась к мужу, — продолжала Фалиса, как будто не слыша ее, — а он… он ударил меня по лицу. И заставил милорда с-сознаться. Бальман кричал и звал мейстера Френкена, а этот наемник…

— Сознаться? — Серсее не понравилось это слово. — Надеюсь, наш храбрый сир Бальман не сказал ничего лишнего?

— Бронн ударил его кинжалом прямо в глаз, а мне велел убираться из Стокворта до захода солнца, не то, мол, и со мной то же самое будет. Сказал, что отдаст меня г-гарнизону, если они меня захотят. Я приказала схватить Бронна, но один из его рыцарей имел наглость сказать, что мне следует исполнить приказ лорда Стокворта. Он назвал его лордом Стоквортом! — Фалиса схватила Серсею за руку. — Дайте мне сотню рыцарей, ваше величество. И арбалетчиков, чтобы отобрать у него мой замок. Стокворт мой! Мне даже вещи не дали собрать. Бронн сказал, что мои платья из шелка и б-бархата теперь будет носить его жена.

Тряпки — последнее, о чем тебе следует беспокоиться. Королева освободила руку из цепких пальцев Фалисы.

— Я просила вас задуть свечку, чтобы укрепить безопасность нашего короля, а вы опрокинули на свечу горшок с диким огнем. Ваш безмозглый Бальман и меня приплел к этому делу? Говорите же.

— Он… он очень страдал из-за сломанных ног, — облизнула губы Фалиса. — Бронн сказал, что окажет ему милосердие… и что теперь будет с моей бедной м-матушкой?

Судя по всему, жить ей осталось недолго.

— А вы как думаете? — Возможно, леди Танда уже мертва. Бронн не тот человек, чтобы нянчиться с прикованной к постели старухой.

— Вы должны мне помочь. Я не знаю, куда мне деваться, что делать.

Выходи за Лунатика, хотелось сказать Серсее. Он почти такой же дурак, как твой покойник. Не заводить же войну у самых ворот Королевской Гавани — не то сейчас время.

— Молчаливые Сестры охотно берут к себе вдов. Жизнь у них мирная, посвященная молитвам, размышлениям и добрым делам. Они приносят утешение живым и покой умершим. — И разговаривать им запрещается. Недоставало еще, чтобы эта женщина разнесла свои россказни по всем Семи Королевствам.

Но Фалиса осталась глуха к голосу разума.

— Мы делали все, чтобы услужить вашему величеству. «Горды своей верностью». Вы сказали…

— Да, я помню. — Серсея заставила себя улыбнуться. — Вы останетесь с нами, миледи, пока мы не найдем способа вернуть вам замок. Позвольте предложить вам еще чашу вина. Оно поможет вам уснуть — вы валитесь с ног от горя и изнеможения. Выпейте, дорогая моя бедняжка Фалиса.

Обеспечив вдове занятие, Серсея кликнула служанок. Доркас она послала за лордом Квиберном, Джаселину — на кухню.

— Принеси нам хлеба и сыра, мясной пирог, яблоки. И вина. У нас сильная жажда.

Квиберн прибыл раньше съестного. Леди Фалиса, успев выпить три чаши вдобавок к прежним, клевала носом, но порой еще всхлипывала. Серсея отвела Квиберна в сторону и рассказала ему о сумасбродном поступке Бальмана.

— Нельзя допустить, чтобы Фалиса болтала об этом в городе. От горя она совсем ополоумела. Нужны ли вам еще женщины для вашей… работы?

— Нужны, ваше величество. Кукольниц я использовал до конца.

— Тогда берите ее и делайте с ней, что хотите. Но если она отправится в ваши темницы… вы меня понимаете?

— Прекрасно понимаю, ваше величество.

— Тем лучше. — Королева снова вооружилась улыбкой. — Пришел мейстер Квиберн, дорогая Фалиса. Он поможет вам успокоиться.

— Это хорошо, — пробормотала вдова.

Проводив их за дверь, Серсея налила себе снова.

— Меня окружают одни враги да тупицы, — промолвила она вслух. Даже родным нельзя довериться, даже Джейме, который был когда-то ее второй половиной. Он предназначен быть ее щитом и мечом, ее правой рукой. Почему же он вместо этого выводит ее из себя?

Бронн всего лишь мелочь, хотя и досадная. Она никогда не верила по-настоящему, что он укрывает Беса. Братец слишком умен, чтобы позволить Лоллис назвать ее выродка своим именем, зная, что это навлечет на нее гнев королевы. Леди Мерривезер рассудила верно, указав Серсее на это. Наемник скорее всего выдумал свою шуточку сам. Серсея представляла себе, как он с наглой ухмылкой и чашей в руке смотрит на своего пасынка, сосущего здоровенную тыкву Лоллис. Смейся, пока можешь, сир Бронн, — скоро будешь вопить от боли. Наслаждайся своей полоумной леди и краденым замком. Когда придет время, я прихлопну тебя, как муху. Не послать ли на это дело Лораса Тирелла, если он, паче чаяния, вернется живым с Драконьего Камня? Будет просто чудесно, если они прикончат один другого, как сир Аррик и сир Эррик. Что до Стокворт… нет, не желает она больше думать о Стокворт.

Когда королева вернулась в спальню, Таэна уже спала. Голова у Серсеи кружилась. Это все от вина и недосыпания, сказала она себе. Не каждую ночь к ней приходят со столь дурными вестями. Она хотя бы проснулась, а Роберт спьяну ни за что бы не встал, что уж там говорить о каких-то решениях. Все пришлось бы решать Джону Аррену. Серсее было приятно думать, что с государственными делами она справляется лучше Роберта.

За окном уже начинался рассвет. Серсея присела на кровать рядом с Таэной, глядя, как вздымается от дыхания ее грудь. Что ей снится — Мир? Или ее любовник со шрамом, смуглый и опасный, не признающий отказа? Но уж точно не лорд Ортон. Серсея легонько взяла одну ее грудь в ладонь, ощутив тепло и атласную гладкость кожи. Потом слегка сжала руку, провела большим пальцем по крупной вишне соска — опять и опять, пока темная ягода не сделалась твердой. Ее взгляд встретился с открытыми глазами Таэны.

— Тебе приятно?

— Да, — ответила леди Мерривезер.

— А так? — Пальцы Серсеи сдавили и выкрутили сосок.

— Больно, — вскрикнула Таэна.

— Это все вино. Я выпила штоф за ужином и еще один с вдовой Стокворт. Пришлось пить, чтобы она успокоилась. — Она скрутила другой Таэнин сосок. — Я королева и намерена воспользоваться своими правами.

— Как вам будет угодно. — Волосы у Таэны черные, как у Роберта, но на лобке они влажные, а у Роберта всегда были жесткими и сухими. — Прошу вас, продолжайте, моя королева. Делайте со мной, что хотите. Я ваша.

Нет, не то. Она не чувствовала того, что должен был чувствовать Роберт, когда брал ее. Для нее это удовольствие заказано. Таэна — дело иное. Соски у нее превратились в два черных алмаза, из лона сочится влага. Роберт охотно бы с тобой позабавился. Серсея просунула в мирийский колодец палец, за ним другой, поводила ими туда-сюда. Но потом, справив свою нужду, он не вспомнил бы, как тебя зовут.

Серсее хотелось знать, обойдется ли у нее с женщиной так же легко, как всегда обходилось с Робертом. Десять тысяч ваших детей нашли смерть у меня в руке, ваше величество. Она погрузила третий палец в глубины Мира. Пока ты храпел, я слизывала твоих сыновей с лица и пальцев одного за другим, всех твоих бледных липких принцев. Ты пользовался своими правами, а я в темноте поедала твоих наследников. Таэна, содрогнувшись, выдохнула какие-то слова на чужом языке, выгнулась дугой, закричала. Можно подумать, что ее живьем режут. Серсея представила, что ее пальцы, как кабаньи клыки, вспарывают мирийку от паха до горла.

Но это по-прежнему было не то.

У нее никогда ничего не получалось ни с кем, кроме Джейме.

Она хотела убрать руку, но Таэна поймала ее и стала целовать пальцы.

— Милая королева, что я могу сделать для вас? — Она дотронулась до лона Серсеи. — Скажите, чего вам хочется, любовь моя.

— Оставь меня. — Серсея легла на бок и укрылась простыней, вся дрожа. Уже рассвет, думалось ей, а утром я все забуду.

Этого не было, вот и все.

Джейме

Медный рев труб ворвался в синие сумерки, и Джосмин Пекльдон тут же вскочил, нашаривая пояс своего господина.

Молодец парень, чутко спит.

— Разбойники не возвещают о себе трубами, — сказал ему Джейме. — Меч мне пока не понадобится. Это, должно быть, мой кузен, Хранитель Запада.

Выйдя из шатра, он увидел всадников: с полдюжины рыцарей, двадцать конных стрелков и столько же латников.

— Джейме! — взревел косматый человек в золоченой кольчуге и лисьем плаще. — Тощий совсем и весь в белом! Да еще и бороду отпустил!

— Это всего лишь щетина по сравнению с твоим лесом, кузен. — Жесткая борода и колючие усы сира Давена перерастали в густейшие бакенбарды, а те сливались с желтой гривой на голове, примятой только что снятым шлемом. Где-то посередине помещались вздернутый нос и пара живых ореховых глаз.

— Я поклялся не стричь волос, пока не отомщу за отца. — Для мужчины со столь львиной внешностью это звучало довольно глупо. — Но Молодой Волк добрался до Карстарка первым и отнял у меня мою месть. — Он отдал шлем оруженосцу и расправил волосы пальцами. — Оно и к лучшему. Ночи теперь холодные, а с ними тепло. Притом тетя Дженна всегда говорила, что у меня вместо подбородка кирпич. — Он стиснул Джейме за плечи. — Мы боялись за тебя после Шепчущего леса. Говорили, будто лютоволк Старка разорвал тебе горло.

— Ты по мне плакал, кузен?

— Половина Ланниспорта надела траур. Женская половина. — Взгляд сира Давена упал на покалеченную руку Джейме. — Стало быть, это правда. Ублюдки лишили тебя правой руки.

— У меня теперь есть новая, золотая. У однорукого свои преимущества. Я меньше пью, опасаясь пролить вино, и реже порываюсь почесать себе задницу в благородном обществе.

— Это верно. Может, и мне свою отрубить? — засмеялся Давен. — Кто это сделал — Кейтилин Старк?

— Нет. Варго Хоут. — И откуда только эти басни берутся?

— Квохорец? — плюнул сир Давен. — Тьфу на него и на его Бравых Ребят. Я предлагал в фуражиры себя, но твой отец отказал. У львов другие задачи, сказал он, а фуражировка — дело козлов и собак.

Да, это наверняка собственные слова лорда Тайвина — Джейме прямо-таки слышал отцовский голос.

— Заходи, кузен. Надо поговорить.

Гаррет разжег жаровни, и в шатре было тепло от раскаленных углей. Сир Давен бросил свой плащ Малышу Лью.

— Ты из Пайперов, мальчуган? Видно по твоему росту.

— Так точно, милорд. Льюис Пайпер.

— Я как-то раз отколошматил твоего брата в турнирной схватке. Я спросил, не его ли сестра пляшет голая у него на щите, а он, дурачок, обиделся.

— Это эмблема нашего дома. Сестры у нас нет.

— Жаль. Красивые титьки у вашей эмблемы. Но разве пристало мужчине прятаться за дамой, да еще обнаженной? Саданешь, бывало, по щиту твоего брата и думаешь: какой же ты после этого рыцарь?

— Ну хватит, — засмеялся Джейме. — Оставь его. — Пиа подогревала для них вино, помешивая в котелке ложкой. — Я хотел бы знать, что меня ждет под Риверраном.

— Осада затягивается, — пожал плечами его кузен. — Черная Рыба сидит в замке, мы в лагере. Скука смертная, по правде сказать. — Сир Давен сел на походную табуретку. — Хорошо бы Талли сделал вылазку — это бы нам напомнило, что мы все-таки на войне. И кое-кого из Фреев заодно уложил бы. Для начала Римана, который пьет беспробудно. И Эдвина тоже. Этот будет поумнее отца, но злость из него брызжет, как гной из чирья. А наш сир Эммон… нет, лорд Эммон, да не допустят меня боги забыть о его новом титуле… наш лорд Риверрана только и делает, что учит меня, как вести осаду. Хочет, чтобы я взял замок, не причинив его собственности никакого ущерба.

— Вино еще не согрелось? — спросил Джейме у Пиа.

— Оно готово, милорд, — прикрыв рот, ответила девушка. Пек подал им кубки на золотом блюде. Сир Давен снял перчатки и взял свой. — Спасибо, парень, а ты из каких будешь?

— Меня зовут Джосмин Пекльдон, милорд.

— Пек у нас герой Черноводной, — пояснил Джейме. — Убил двоих рыцарей и взял в плен еще двух.

— Да ты, похоже, опасней, чем кажешься с виду, парень. Это у тебя борода или ты не умывался давно? У жены Станниса Баратеона усы и то гуще. Сколько тебе годов-то?

— Пятнадцать, сир.

— Знаешь, что хорошо в героях, Джейме? — фыркнул сир Давен. — Они все умирают молодыми, а нам, грешным, больше женщин из-за этого достается. — Он вернул кубок оруженосцу. — Наполни его опять, и я признаю, что ты герой. Очень пить хочется.

Джейме взял свой кубок в левую руку и сделал глоток. Вино приятно согрело грудь.

— Ты говорил о Фреях, которым желаешь смерти. Риман, Эдвин, Эммон…

— Прибавь еще Уолдера Риверса. Этот бесится оттого, что родился бастардом, и ненавидит всех рожденных в законном браке. А вот сир Первин парень неплохой, пусть живет. Против их женщин тоже ничего не имею. Меня, как я слышал, хотят женить на одной из них. Твой отец, кстати, мог бы и моего мнения спросить об этом предмете. Мой перед Окскроссом вел переговоры с Пакстером Редвином, ты не знал? У лорда есть дочка с хорошим приданым…

— Десмера? — засмеялся Джейме. — Тебе нравятся конопатые?

— Если выбирать между Фреями и веснушками… Половина потомства лорда Уолдера — вылитые хорьки.

— Только половина? Скажи спасибо. Я видел молодую жену Ланселя в Дарри.

— Боги милостивые. Ами-открой-ворота. Не могу поверить, что Лансель выбрал именно эту. Что на него нашло?

— На него снизошла благодать, но невесту не он выбирал. Мать леди Амареи — урожденная Дарри. Наш дядя решил, что такая жена поможет Ланселю поладить со своими крестьянами.

— Еще как поможет, если будет ложиться со всеми подряд. Знаешь, почему ее прозвали Ами-открой-ворота? Она поднимает свою решетку для каждого заезжего рыцаря. Пусть Лансель себе заказывает рогатый шлем.

— Нет нужды. Наш кузен едет в Королевскую Гавань, чтобы вступить в рыцарский орден верховного септона.

Если бы Джейме сказал, что Лансель нанялся к скоморохам вместо обезьяны, Давен и то бы сильнее не удивился.

— Быть не может. Ты шутишь. Видно, Ами совсем уж страшный хорек, раз довела парня до такой крайности.

Леди Амарея, расставаясь с Джейме, плакала над своим несостоявшимся браком, а Лайл Кракехолл ее утешал. Джейме, впрочем, тревожили не столько слезы покинутой Ами, сколько суровые лица ее родни.

— Надеюсь, ты не намерен принести обет целомудрия по его примеру, кузен, — сказал он Давену. — Фреи очень щепетильны в том, что касается брачных союзов. Не хотелось бы разочаровывать их еще раз.

— Я женюсь на своем хорьке по всем правилам, можешь не опасаться, — фыркнул сир Давен. — Я помню, что произошло с Роббом Старком. Лучше, однако, выбрать ту, что еще не расцвела, — над другими, если верить рассказам Эдвина, уже потрудился Черный Уолдер. Бьюсь об заклад, он и Ами имел не раз. Этим можно объяснить и внезапное благочестие Ланселя, и настроение, в котором пребывает его отец.

— Ты виделся с сиром Киваном?

— Да, он проезжал здесь, держа путь на запад. Я просил его помочь нам взять Риверран, но Киван и слушать не захотел. Он был мрачнее тучи и держал себя учтиво, но холодно. Я уверял его, что не просил делать меня Хранителем Запада, что эта честь по праву принадлежала ему. Он заявил, что не таит на меня обиды, но по его тону этого не было видно. Пробыл у нас три дня, но едва ли парой слов со мной перемолвился. Жаль, что он не остался, мне бы пригодился его совет. Да и Фреи не осмелились бы докучать ему так, как мне докучают.

— Поделись своими горестями со мной.

— Не знаю, с чего и начать. Пока я строил тараны и осадные башни, Риман Фрей воздвиг виселицу. Каждое утро он приводит туда Эдмара Талли, накидывает ему петлю на шею и грозится повесить его, если замок не сдастся. Черная Рыба не обращает на эту комедию никакого внимания, поэтому вечером лорда Эдмара снова уводят. Ты знаешь, что его жена ждет ребенка?

Джейме не знал.

— Эдмар с ней переспал после Красной Свадьбы?

— В то самое время, когда эта свадьба шла. Рослин красотка, от хорька в ней нет почти ничего. И влюблена в Эдмара, как ни странно. Первин говорит, она молится, чтобы у нее девочка родилась.

Джейме поразмыслил.

— Если родится сын, лорд Уолдер перестанет нуждаться в Эдмаре.

— Вот-вот. Наш дядюшка Эммон… извини, лорд Эммон… хочет, чтобы Эдмара вздернули прямо сейчас. Присутствие бывшего лорда расстраивает его не меньше, чем предстоящее рождение еще одного Талли. Он ежедневно требует, чтобы я заставил Римана повесить мужа своей кузины — а как я это сделаю, ему дела нет. Лорд Гавен Вестерлинг между тем дергает меня за другой рукав. Черная Рыба держит в замке его леди-жену и трех сопливых щенят. Его милость боится, что Талли убьет их, если Фреи повесят Эдмара. Одна из детей — вдова Молодого Волка.

Жиенну Вестерлинг Джейме, кажется, видел когда-то, но не помнил ее в лицо. Должно быть, она настоящая красавица, если юноша ради нее пожертвовал королевством.

— Не станет сир Бринден убивать детей, — заверил он своего кузена. — Не настолько он черен. — Он начинал понимать, почему Риверран до сих пор не пал. — Расскажи мне о занимаемых вами позициях.

— Мы окружили замок плотным кольцом. Сир Риман со своими людьми стоит к северу от Камнегонки, сир Эммон с сиром Форли Престером и остатками твоего прежнего войска — к югу от Красного Зубца. При нем состоят также речные лорды, перешедшие к нам после Красной Свадьбы. Эти большей частью сидят в своих шатрах, мрачные как сычи, и толку от них чуть. Мой собственный лагерь располагается в междуречье, перед рвом и главными воротами Риверрана. Мы навели плавучий мост через Красный Зубец ниже замка. Манфред Йо и Рейнард Раттигер стерегут его, так что на лодке из Риверрана уплыть нельзя. Кроме того, они ловят рыбу сетями — это помогает нам прокормиться.

— Возможно ли взять замок измором?

Сир Давен покачал головой.

— Черная Рыба избавился от всех лишних ртов и выгреб дочиста всю округу. С его запасами и люди, и лошади могут вполне продержаться еще два года.

— А насколько обеспечены мы?

— Пока в реках есть рыба, с голоду мы не умрем, а вот чем лошадей кормить, я не знаю. Фреи получают корм и провизию из Близнецов, но сир Риман клянется, что поделиться с нами у него нет никакой возможности, и нам приходится промышлять самим. Половина тех, кого я послал на фуражировку, не вернулась назад. Одни дезертировали, других мы снимаем с деревьев, где они вызревают с веревкой на шее.

— Мы тоже нашли нескольких позавчера. — Трупы с почерневшими лицами, обнаруженные разведчиками, висели на дикой яблоне. Их раздели догола и каждому засунули в рот по яблоку. Ран ни на ком не было — они, по всей видимости, сдались без боя. Могучий Вепрь разъярился, увидев это, и поклялся жестоко отомстить тем, кто вешает воинов, как поросят.

— Разбойники, должно быть, — сказал сир Давен, выслушав Джейме, — а может, и нет. Тут все еще бродят северные отряды. А лорды Трезубца хоть и склонили колено, но сердца у них, полагаю, так и остались… волчьими.

Двое младших оруженосцев Джейме усиленно хлопотали у жаровен, делая вид, что не слушают. И Льюис Пайпер, и Гаррет Пэг — сыновья речных лордов. Джейме привязался к обоим и очень не хотел бы отдавать их сиру Илину.

— Веревки наводят меня на мысль о Дондаррионе.

— Твой лорд-молния не единственный, кто умеет сделать петлю на конце веревки. Даже и говорить о нем не хочу. Лорд Берик там, лорд Берик тут, лорд Берик повсюду, а когда посылаешь за ним людей, он испаряется, словно утренняя роса. Речные лорды помогают ему, можешь не сомневаться. Помогают выходцу с Марок! Сегодня ты слышишь, что он убит, а завтра оказывается, что убить его невозможно. Мои разведчики докладывают, что ночью на всех высотах горят костры — сигнальные, как они думают. Как будто за нами следит множество глаз. Костры зажигают и в деревнях. Какой-то новоявленный бог…

Бог как раз древний.

— При Дондаррионе состоит Торос, толстый мирийский жрец, собутыльник Роберта. — Золотая рука Джейме лежала на столе, отражая угли, светящиеся в жаровнях. — С Дондаррионом мы тоже разделаемся, если нужда заставит, но первый на очереди — Черная Рыба. Он должен понимать, что дело его проиграно. Ты не пробовал вызвать его на переговоры?

— Сир Риман пробовал. Подъехал к воротам вполпьяна и ну грозиться. Черная Рыба появился на стене и сказал, что с дурными людьми ему говорить не о чем, а потом пустил стрелу в зад коню Римана. Коняга и скинул Фрея в грязь. Я так гоготал, что едва не обмочился. Доведись мне оказаться на месте Бриндена, я выстрелил бы прямо в лживое Фреево горло.

— Надо будет надеть латный воротник, когда пойду говорить с ним, — слегка улыбнулся Джейме. — Я намерен предложить ему выгодные условия. — Если он закончит эту осаду без кровопролития, никто не сможет сказать, что он поднял оружие против дома Талли.

— Попытайся, милорд, но не думаю, что слова помогут нам победить. Замок придется брать штурмом.

В свое время, не так уж давно, Джейме принял бы именно такое решение. Не сидеть же у замка два года, дожидаясь, когда Черная Рыба сдастся.

— Что бы мы ни предприняли, действовать надо быстро, — сказал он Давену. — Мое место в Королевской Гавани, рядом с королем.

— Да, конечно. Я понимаю, как ты нужен своей сестре. Зачем она отослала Кивана? Я думал, она назначит его десницей.

— Он не пожелал занять этот пост. — Киван был не так слеп, как я.

— Хранителем Запада должен был стать тоже он. Или ты. Я, конечно, благодарен за оказанную мне честь, но дядя вдвое старше меня и намного опытнее. Надеюсь, он знает, что я не просил об этом.

— Знает, знает.

— Что Серсея, все так же прекрасна?

— Сияет, как золото. — Фальшивое золото. Ночью она приснилась ему в постели с Лунатиком. Он убил дурака, а ей выбил зубы своей золотой рукой, как Григор Клиган — бедняжке Пиа. Золотая рука во всех его снах работала не хуже другой. — Чем скорей мы покончим с Риверраном, тем скорей я вернусь к Серсее. — Джейме не знал, как поступит на самом деле.

Он говорил с кузеном еще около часа. Когда Хранитель Запада наконец удалился, Джейме пристегнул золотую руку, надел бурый плащ и вышел пройтись по лагерю.

Такая жизнь, по правде сказать, ему нравилась. С солдатами он чувствовал себя намного свободнее, чем при дворе, и они с ним себя чувствовали столь же свободно. Трое арбалетчиков у костра предложили угостить его зайцем, которого поймали в силок. У другого костра молодой рыцарь спросил, как лучше всего защищаться от боевого молота. В воде у речного берега две прачки, подвыпившие и полуголые, со смехом хлестали друг дружку свернутыми плащами, сидя на плечах у мужчин. Еще полдюжины латников подбадривали их криками. Джейме поставил медную звездочку на беленькую, оседлавшую Раффа-Красавчика, и проиграл: обе воительницы плюхнулись в тростники.

За рекой слышался волчий вой, ивы шептались на сильном ветру. Илин Пейн сидел в одиночестве у шатра и точил свой меч.

— Пошли, — сказал Джейме, и безмолвный рыцарь встал, искривив губы в улыбке. Ему это в радость, подумал Джейме. Он получает удовольствие, унижая меня каждую ночь, а убить меня было бы, наверно, еще приятней. Джейме хотелось бы верить, что он делает успехи, но улучшение происходило медленно и стоило ему дорого. Все его тело под сталью, шерстью и вареной кожей покрывали порезы, струпья и синяки.

Часовой окликнул их, когда они с лошадьми в поводу вышли из лагеря. Джейме хлопнул его по плечу золотой рукой.

— Не теряй бдительности и дальше. Вокруг бродят волки. — Они проехали вдоль Красного Зубца до развалин сожженной деревни, мимо которой уже проходили днем. Там, среди закопченных камней и остывшего пепла, они начали свой полночный танец, и Джейме вскоре понял, что перевес на его стороне. Быть может, былое мастерство и впрямь к нему возвращается? Быть может, на этот раз Пейн ляжет спать весь в синяках?

Сир Илин, точно подслушав эти отрадные мысли, лениво отразил последний удар Джейме, перешел в контратаку и загнал противника в реку. Джейме поскользнулся на илистом дне и упал на колени, выронив меч. Пейн приставил свой ему к горлу. Рябины на лице сира Илина при луне зияли, как кратеры. Издав свой клокочущий смех, он вложил острие Джейме между губами и лишь тогда убрал клинок в ножны.

Лучше б я вызвал на бой Раффа-Красавчика, посадив девку на плечи, подумал Джейме, стряхивая грязь с золотой руки. Сорвать бы эту безделушку да зашвырнуть в реку. Ни на что она не годится, да и левая немногим лучше нее. Сир Илин ушел к лошадям, предоставив ему выбираться из воды самому. Хорошо хоть ног у него по-прежнему две.

Последний день похода выдался холодным. Ветер раскачивал голый лес и гнул тростник на Красном Зубце. Джейме, ехавший рядом с Давеном, чувствовал укусы этого ветра даже сквозь зимние шерстяные одежды Королевской Гвардии. Ближе к вечеру показался Риверран, стоящий на узком мысу на месте впадения Камнегонки в Красный Зубец. Замок Талли походил на большой каменный корабль с носом, направленным вниз по течению. Сложенные из песчаника стены в золотисто-красных лучах заката показались Джейме толще и выше, чем ему запомнилось. Этот орешек разгрызть не так просто, угрюмо подумал он. Если Черная Рыба не захочет договориться, придется нарушить клятву, данную Кейтилин Старк. Клятва, которую он принес своему королю, важнее.

Понтон через реку и три больших лагеря осадной армии располагались именно так, как рассказывал Давен. В лагере сира Римана Фрея к северу от Камнегонки, самом большом, порядка наблюдалось меньше всего. Над ним торчала виселица вышиной с требушет. На помосте стояла одинокая фигура с петлей на шее. Эдмар Талли. Джейме ощутил укол жалости. Заставлять его стоять вот так день за днем… уж лучше отрубить ему голову и покончить с этим.

За виселицей раскинулись как попало костры и палатки. Фреи и их рыцари благоразумно поставили свои шатры выше отхожих канав: ниже стояли земляные лачуги и обозные телеги.

— Сир Риман, чтобы его ребята не заскучали, снабжает их бабами, устраивает для них петушиные и кабаньи бои, — сказал сир Давен. — Даже певца завел, провалиться мне. Наша тетушка, ты не поверишь, привезла этого Белозубого Уота из Ланниспорта, так что Риману поневоле пришлось взять и его. Не запрудить ли нам реку, чтобы их всех затопило, кузен?

Джейме видел лучников на зубчатых стенах замка. Над ними реяли знамена дома Талли — серебряная форель на поле из синих и красных волн. Самую высокую башню, однако, венчал другой стяг — длинный белый штандарт с лютоволком Старков.

— В первый раз я увидел Риверран зеленым оруженосцем, — сказал Джейме кузену. — Старый Самнер Кракехолл послал меня сюда с письмом, которое не желал доверять ворону. Лорд Хостер продержал меня тут две недели, обмозговывая ответ, и за столом я всегда сидел рядом с его дочкой Лизой.

— Неудивительно, что ты надел белое. Я бы сделал то же самое на твоем месте.

— Ну, Лиза была не так уж дурна. — Сказать по правде, даже совсем недурна: хрупкая, с ямочками на щеках, с длинными золотисто-рыжими волосами. Но застенчивая. То молчала, то вдруг принималась хихикать. Серсеиного огня в ней не было и следа. Кейтилин, ее старшая сестра, казалась более интересной, однако ее уже просватали за молодого северянина, наследника Винтерфелла. Впрочем, в те годы ни одна девушка не интересовала Джейме так, как знаменитый брат лорда Хостера, который прославился, сражаясь на Ступенях с Девятигрошовыми Королями. Во время трапезы Джейме, даже не глядя на бедняжку Лизу, приставал к Бриндену Талли, упрашивая его рассказать про Мейелиса-Чудище и Эбенового Принца. Сир Бринден тогда был моложе, чем я теперь, прикинул Джейме, а я был моложе Пека.

Ближайший брод находился чуть ниже замка. Чтобы попасть в ставку сира Давена, им пришлось проехать через лагерь Эммона Фрея, мимо шатров речных лордов, которые преклонили колено и были прощены королем. Джейме видел знамена Лайчестеров и Венсов, Рутов и Гудбруков, желуди Смолвуда, плясунью Пайпера… и думал о тех знаменах, которых здесь не было. Отсутствовали серебряный орел Маллистеров, красный конь Бракенов, сова Мертенов, переплетенные змеи Пэгов. Все они возобновили свою присягу Железному Трону, но участвовать в осаде не пожелали. Бракены, правда, сейчас сражаются с Блэквудами, а вот остальные…

Хороши новые друзья. Их преданность кончается там, где речь заходит о собственной шкуре. Риверран должен быть взят, и скоро. Чем дольше затягивается осада, тем больше соблазна для непокорных вроде Титоса Блэквуда.

У брода сир Кеннос из Кайса протрубил в рог Геррока — это должно было выманить Черную Рыбу на стену. Сир Хьюго и сир Дермот переправились первыми, расплескивая мутно-красную воду, — один с белым штандартом Королевской Гвардии, другой со львом и оленем Томмена. Остальное войско последовало за ними.

В ланнистерском стане стучали деревянные молотки, возводя новую осадную башню. Две другие стояли уже готовые, покрытые сырыми лошадиными шкурами. Между ними помещался таран на колесах — древесный ствол с обожженной на огне верхушкой, подвешенный на цепях под деревянным навесом. Давен, как видно, времени зря не терял.

— Милорд, где будем ставить шатер? — спросил Пек.

— Здесь, вот на этом пригорке. — Джейме указал нужное место золотой рукой, не слишком приспособленной для такой цели. — Обозы вон там, лошадей туда. Нужду будем справлять в канавах, которые любезно выкопал для нас мой кузен. Позаботьтесь, чтобы границы лагеря были надежно защищены, сир Аддам. — Джейме не ждал нападения, но повторения Шепчущего леса тоже не желал.

— Не созвать ли хорьков на военный совет? — спросил сир Давен.

— Подождем до моего разговора с Черной Рыбой. — Джейме поманил к себе Безбородого Джона Битли. — Вытряси пыль из мирного знамени, а потом ступай к замку и передай сиру Бриндену Талли, что завтра на рассвете я хочу говорить с ним. Мы встретимся на подъемном мосту.

— Лучники, милорд… — встревожился Пек.

— Ничего. — Джейме спешился. — Поставьте шатер и установите мои знамена. — Посмотрим, кто и как скоро прибежит ко мне на поклон, добавил он про себя.

Долго ждать ему не пришлось. Шатер поставили, и Пиа с помощью Пека раздувала жаровни. Последнее время Джейме, засыпая, частенько слышал, как они совокупляются в уголке. Когда Гаррет расстегивал ему поножи, полотнище у входа откинули, и голос его тетушки прогремел:

— Ну вот и ты наконец. — Из-за плеча заполнившей весь проем дамы выглядывал ее супруг Фрей. — Давно пора. Не хочешь ли обнять свою старую толстую тетку? — Она раскрыла Джейме объятия, и у него не осталось иного выбора.

Дженна Ланнистер даже в молодости угрожала выплеснуться за пределы своего лифа. Теперь ее фигура, помимо широкого гладкого лица, полной розовой шеи и необъятной груди, приобрела квадратные очертания. Из нее можно было выкроить двух таких, как ее муж. Джейме все ждал, когда она ущипнет его за ухо — она делала это с тех пор, как он себя помнил. Сегодня, однако, она воздержалась и заменила щипок двумя смачными поцелуями.

— Сожалею о постигшем тебя несчастье.

— Мне сделали новую, золотую. — Он показал тетке руку.

— Как красиво. А золотого отца тебе, часом, не сделали? — резко осведомилась она. — Я подразумевала Тайвина, говоря о несчастье.

— Такой, как Тайвин Ланнистер, рождается лишь раз в тысячу лет, — провозгласил ее муж Эммон Фрей, тщедушный человечек, постоянно нервно жестикулирующий. Даже в кольчуге он вряд ли весил больше десяти стоунов. Выпирающий кадык делал еще заметнее отсутствие подбородка. Он начал лысеть, когда ему и тридцати не исполнилось, — теперь, в шестьдесят, у него сохранилось лишь несколько белых прядок.

— До нас доходят всевозможные нелепые слухи, — сказала леди Дженна, когда Джейме отпустил Пиа с оруженосцами. — Не знаешь, чему и верить. Неужто правда, что Тайвина убил Тирион? Или это клевета, которую распустила твоя сестрица?

— Нет, это правда. — Тяжесть золотой руки начинала раздражать Джейме, и он дергал за ремешки, пытаясь ее отстегнуть.

— Чтобы сын поднял руку на отца… — промолвил сир Эммон. — Чудовищно. Вестерос переживает поистине черные времена. Теперь, когда лорда Тайвина больше нет, я опасаюсь за наши судьбы.

— Ты опасался и тогда, когда он еще был с нами. — Походный табурет, на который уселась Дженна, угрожающе затрещал под ней. — Расскажи, как погиб наш сын Клеос, племянник.

Джейме отстегнул последнюю пряжку и снял руку.

— На нас напали разбойники. Сир Клеос разогнал их, но это стоило ему жизни. — Он лгал без запинки, зная, что родителям Клеоса приятно будет это услышать.

— Он был храбрым, наш мальчик, я всегда это говорил. Мужество у него было в крови. — На губах сира Эммона выступила розовая пена — он любил жевать кислолист.

— Его следовало бы похоронить под Утесом, в Чертоге Героев, — заметила леди Дженна. — Где он обрел покой?

Нигде. Кровавые Скоморохи раздели труп догола и бросили воронью на поживу.

— Где-то у ручья, — солгал Джейме. — Когда война кончится, я отыщу его и отправлю домой. — Чем-чем, а костями в такое время разжиться нетрудно.

— Уж эта война… — Сир Эммон откашлялся, подвигав вверх-вниз кадыком. — Ты, должно быть, уже видел осадные машины — башни, требушеты, тараны. Мне это не по душе, Джейме. Давен хочет взломать мои ворота, пробить мои стены. Поговаривает даже о том, чтобы поджечь мой замок. — Он достал из рукава свернутый в трубку пергамент и сунул Джейме под нос. — Вот указ, подписанный королем Томменом, и печать приложена со львом и оленем. Я законный лорд Риверрана и не желаю, чтобы он превратился в дымящиеся руины.

— Убери ты свою писульку, — рявкнула на него супруга. — Пока Черная Рыба сидит в Риверране, она только на подтирку годится. — Леди Дженна провела в доме Фреев пятьдесят лет, но от Ланнистеров в ней сохранилось немало. — Джейме добудет тебе этот замок.

— Разумеется. Вы увидите, что ваш лорд-отец недаром верил в меня, сир Джейме. С моими новыми вассалами я намерен быть твердым, но справедливым. Блэквуд, Бракен, Ясон Маллистер, Венсы и Пайпер — все они вскоре убедятся, что нашли правосудного сюзерена в Эммоне Фрее. И мой отец тоже. Он лорд переправы, я — лорд Риверрана. Сын обязан повиноваться отцу, но долг знаменосца — повиноваться своему сюзерену.

Боги праведные.

— Вы не его сюзерен, сир. Прочтите внимательно ваш пергамент. Вам пожалован Риверран с его землями и доходами, но не более. Верховный лорд Трезубца — Петир Бейлиш, и Риверран тоже ему подчиняется.

Сиру Эммону это не понравилось.

— Харренхолл — развалина, проклятая и населенная призраками. И какой из счетовода Бейлиша лорд? Его происхождение…

— Если жалованная грамота вас не устраивает, поезжайте в Королевскую Гавань и обсудите это с моей дражайшей сестрой. — Джейме не сомневался, что Серсея скушает Эммона с потрохами и пустит его кости на зубочистки. Если, конечно, соизволит отвлечься от любовных трудов с Осмундом Кеттлблэком.

— Нет нужды беспокоить ее величество таким вздором, — фыркнула леди Дженна. — Не хочешь ли выйти подышать воздухом, Эм?

— Воздухом?

— Или отлить, скажем. Нам с племянником надо поговорить о семейных делах.

— Да, конечно, — покраснел сир Эммон. — Вечер теплый… Я подожду вас, миледи. Сир… — Новый лорд свернул свою грамоту, поклонился Джейме и вышел.

Трудно было не испытывать презрения к Эммону Фрею. Он явился в Бобровый Утес на четырнадцатом году, чтобы жениться на львице вдвое моложе себя. Тирион говаривал, что Тайвин на свадьбу подарил Эммону несварение желудка. Дженна тоже этому способствовала. Джейме не раз видел, как на пирах сир Эммон мрачно ковырялся в своей тарелке, а его жена между тем вольно шутила с тем или иным домашним рыцарем, сидевшим от нее слева, и их разговор перемежался раскатами смеха. Впрочем, она родила Фрею четырех сыновей. Никто в Бобровом Утесе не смел сомневаться, что все они от него, а сир Эммон и подавно не смел.

— Мой лорд и господин, — закатила глаза его леди-жена, как только он удалился. — О чем только твой отец думал, отдавая ему Риверран?

— О ваших сыновьях, полагаю.

— Я тоже о них думаю. Из Эма лорд никудышный. Тай, возможно, будет лучше, если ему хватит ума учиться у меня, а не у отца. — Леди Дженна оглядела шатер. — Есть у тебя вино?

Джейме нашел штоф и налил ей, орудуя левой рукой.

— Зачем вы здесь, миледи? Оставались бы в Утесе, пока не кончатся боевые действия.

— Как только Эм услышал, что он теперь лорд, он тут же помчался предъявлять права на свои владения. — Леди Дженна выпила и вытерла рот рукавом. — Лучше бы твой отец нам пожаловал Дарри. Клеос, как ты помнишь, был женат на одной из дочерей пахаря. Теперь неутешная вдова бесится оттого, что ее сыновьям не достались земли ее лорда-отца. Ами-открой-ворота Дарри только по матери. Моя невестка Джейна ей приходится теткой, а леди Марийе родной сестрой.

— Младшей сестрой, — напомнил ей Джейме, — а Тай станет наследником Риверрана. Это трофей покрупнее Дарри.

— Трофей с подвохом. Из мужчин дома Дарри не осталось в живых никого в отличие от дома Талли. Риман, этот тупица, каждый день накидывает петлю на шею Эдмару, но вешать его и не думает. А у Рослин Фрей в животе растет рыбка. Мои внуки не будут чувствовать себя уверенно в Риверране, пока кто-то из наследников Талли жив.

Джейме понимал, что она права.

— Если у Рослин родится девочка…

— Ее можно будет выдать за Тая с согласия старого лорда Уолдера. Да, я тоже об этом думала. Но не менее вероятно, что будет мальчик, и его отросточек бросит тень на все наше будущее. Да и сир Бринден, если переживет осаду, может предъявить на Риверран права от своего имени… или от имени юного Роберта Аррена.

Малютку Роберта Джейме помнил по Королевской Гавани — в четыре года тот все еще сосал материнскую грудь.

— Аррен не доживет до того, чтобы дать потомство. И зачем лорду Орлиного Гнезда Риверран?

— Зачем человеку, у которого есть горшок золота, нужен еще один? Людям свойственна алчность. Надо было Тайвину отдать Риверран Кивану, а Дарри — нам. Я бы сказала ему об этом, если бы он соизволил спросить меня, но когда твой отец слушал кого-нибудь, кроме Кивана? — Леди Дженна тяжко вздохнула. — Заметь, я не упрекаю Кивана за то, что для родного сына он выбрал более безопасный замок. Я слишком хорошо его знаю.

— Желания Кивана и желания Ланселя, похоже, расходятся. — Джейме рассказал тетке о решении Ланселя отречься о лордства, жены и земель, чтобы стать воином святой веры. — Если вы все еще хотите получить Дарри, напишите Серсее и изложите ваши резоны.

— Нет, эта лошадка уже ушла со двора, — отмахнулась чашей леди Дженна. — Эм забрал в свою дурную голову, что будет править речными землями. А Лансель… думаю, мы должны были предугадать это заранее. В конце концов, жизнь, посвященная вере, не так уж отличается от той, что посвящена королю. Но Киван, боюсь, будет в ярости. Как Тайвин, когда тебе вздумалось надеть белое. У Кивана по крайней мере остался еще наследник, Мартин. Можно женить его на Ами-открой-ворота вместо Ланселя. Да помогут нам Семеро. Кстати, о Семерых — с чего вдруг Серсея позволила Септе снова вооружиться?

— Уверен, что причины у нее были, — пожал плечами Джейме.

— Причины? — Леди Дженна издала неприличный звук. — Хорошо, если они окажутся вескими. Мечи и Звезды даже Таргариенам не давали покоя. Сам Завоеватель старался не настраивать их против себя. А когда Эйегон умер и лорды подняли восстание против его сыновей, оба ордена принимали в нем самое деятельное участие. Их поддерживали наиболее благочестивые лорды и многие простолюдины. Мейегору стоило большого труда разделаться с ними. Он платил золотого дракона за голову каждого нераскаянного Сына Воина и серебряного оленя за голову Честного Бедняка, насколько я помню уроки истории. Их убивали тысячами, но тысячи оставшихся продолжали смутьянничать. Это продолжалось, пока Железный Трон не убил Мейегора — тогда Джейехерис объявил помилование всем, кто сложит оружие.

— Я из истории мало что помню, — признался Джейме.

— Как и твоя сестра. — Леди Дженна опять приложилась к чаше. — Это правда, что Тайвин улыбался на смертном ложе?

— Он гнил, вот губы у него и разъехались.

— Только-то? — Дженну как будто опечалило это. — Говорят, что Тайвин не знал, что такое улыбка, но это не так. Он улыбался, когда женился на твоей матери и когда Эйерис сделал его десницей. Улыбался, когда замок Тарбеков рухнул на голову этой злокозненной суке леди Эллин, — так по крайней мере уверял меня Тиг. И когда ты родился, Джейме, — это я видела своими глазами. Ты и Серсея, розовенькие, без единого недостатка, точно две горошинки из одного стручка… лишь с одной небольшой разницей. Ну и легкие у тебя были!

— Услыши наш рев, — усмехнулся Джейме. — Расскажите еще, что отец любил посмеяться.

— Нет. Смеху Тайвин не доверял. Слишком многие на его памяти смеялись над твоим дедом. Эта комедия, именуемая осадой, его бы уж точно не позабавила, — нахмурилась леди Дженна. — Как ты намерен закончить ее теперь, когда прибыл на место?

— Я вызвал Черную Рыбу на переговоры.

— Ничего у тебя не выйдет.

— Предложу ему сдаться на хороших условиях.

— Условия подразумевают доверие. Фреи перебили гостей под собственным кровом, а ты… не хочу тебя обидеть, мой милый, но ты все-таки убил короля, которого клялся защищать.

— И Черную Рыбу убью, если он не сдастся. — Джейме сказал это резче, чем намеревался, но сейчас он меньше всего хотел, чтобы ему тыкали в нос Эйериса Таргариена.

— Чем это, языком? — презрительно молвила тетка. — Я, конечно, тучная старуха, но мозги в голове у меня есть. Есть они и у Черной Рыбы. Пустыми угрозами его не проймешь.

— А вы бы что посоветовали?

Она приподняла свои пышные плечи.

— Эм хочет отрубить Эдмару голову — и возможно, что в кои-то веки он прав. Сир Риман со своей виселицей сделал из нас посмешище. Надо показать сиру Бриндену, что твои угрозы не пустой звук.

— Смерть Эдмара может сделать Бриндена еще более неуступчивым.

— Чего-чего, а упрямства Черной Рыбе всегда было не занимать. Хостер Талли сказал бы тебе то же самое. Впрочем, я никогда не брала на себя смелость учить тебя, как вести войну. Я свое место знаю в отличие от твоей сестры. Правда ли, что она сожгла Красный Замок?

— Только Башню Десницы.

Тетушка возвела глаза к потолку.

— Лучше бы она оставила башню в целости и сожгла самого десницу, Хариса Свифта. Если кто и заслуживает своего герба, так это сир Харис. И Джайлс Росби, да помогут нам Семеро! Я думала, он давно уже умер. Мерривезер… его деда твой отец прозвал Смехунчиком. По словам Тайвина, он только и умел, что усмехаться остротам короля Эйериса — так и доусмехался до изгнания, насколько я помню. Серсея, слыхать, и бастарда ввела в совет, а какого-то проходимца — в Королевскую Гвардию. Она вооружила святош, а браавосийцы, сколько их ни есть в Вестеросе, требуют возвращения ссуд. Ничего бы этого не случилось, если бы она, следуя простому здравому смыслу, сделала десницей своего дядю.

— Сир Киван отклонил ее предложение.

— Да, он тоже так говорит — не говорит только почему. Он о многом умалчивает. — Леди Дженна скривилась. — Киван всегда делал все, о чем бы его ни просили. Уклоняться от своего долга — это на него не похоже. Что-то здесь не так, носом чую.

— Мне он сказал, что устал. — Он знает, сказала Серсея, когда они оба стояли над телом отца. Он знает про нас с тобой.

— Устал? — Тетка поджала губы. — Что ж, он имеет на это право. Тяжело прожить всю свою жизнь в тени Тайвина. Всем моим братьям это далось тяжело. Тень от Тайвина падала длинная, черная, а им так хотелось немного солнца. Тигетт пытался жить сам по себе, но с твоим отцом никогда сровняться не мог, и с годами это все больше ожесточало его. Герион все шутил — проще смеяться над чьей-то чужой игрой, чем вступить в нее и проиграть. А вот Киван рано смекнул, как обстоит дело, и занял место рядом с твоим отцом.

— А ты? — спросил Джейме.

— Эта игра не предназначалась для девочек. Для отца я была маленькой принцессой, зеницей ока… и для Тайвина тоже, пока не разочаровала его. Мой брат так и не научился мириться с разочарованиями. — Леди Дженна поднялась на ноги. — Я сказала тебе все, что хотела. Не буду больше занимать твое время. Поступай так, как поступил бы на твоем месте Тайвин.

— Ты любила его? — вырвалось вдруг у Джейме.

Леди Дженна посмотрела на него странно.

— Мне было семь, когда Уолдер Фрей убедил отца отдать мою руку Эму. Не наследнику даже — второму сыну. Мой отец сам был третьим сыном, а младшие дети всегда стремятся заслужить расположение старших. Фрей знал за ним эту слабость, и отец согласился лишь ради того, чтобы ему угодить. О моей помолвке объявили на пиру, где присутствовала половина западных лордов. Эллин Тарбек рассмеялась, Красный Лев разгневался и покинул чертог. Остальные словно воды в рот набрали. Один Тайвин дерзнул высказаться против этого брака — десятилетний в ту пору мальчик! Отец побелел, как снятое молоко, а Уолдер Фрей весь затрясся. Как же мне было не любить его после этого? — улыбнулась Дженна. — Я не хочу сказать, что одобряла все, что он делал, и что он сам был приятен мне, когда вырос… но в старшем брате, защитнике, нуждается каждая девочка. А Тайвин даже в детстве был настоящим защитником. — Она вздохнула. — Кто-то защитит нас теперь?

Джейме поцеловал ее в щеку.

— У него остался сын.

— Это меня, по правде сказать, и пугает.

— Почему? — удивился Джейме.

— Милый ты мой. — Тетушка ущипнула его за ухо. — Я знаю тебя с тех пор, как ты лежал у груди Джоанны. Ты улыбаешься как Герион, дерешься как Тиг, от Кивана в тебе тоже кое-что есть, иначе ты не носил бы свой белый плащ… но сын Тайвина — Тирион, а не ты. Я и отцу твоему это высказала, а он за это на полгода перестал со мной разговаривать. Мужчины так возмущаются, когда слышат правду. Все вы дураки — даже те, кто рождается раз в тысячу лет.

Кошка-кет

Она проснулась еще до рассвета, в комнатушке под самой крышей, которую делила с дочерьми Бруско.

Кет всегда просыпалась первая. Под одеялом с Талеей и Бреей было тепло и уютно. Слыша, как они посапывают во сне, она села и спустила ноги с кровати, Брея пробормотала что-то и повернулась на другой бок. От серых каменных стен веяло таким холодом, что Кет мигом покрылась мурашками. Когда она в темноте натягивала через голову камзол, Талея тоже проснулась и попросила:

— Кет, будь добренькой, подай мне одежду. — Талея, состоявшая из одних локтей и коленок, вечно жаловалась, что мерзнет.

Кет принесла ей одежки, и та залезла с ними под одеяло. Потом они вдвоем стащили с кровати старшую сестру Брею, ругавшую их спросонья на чем свет стоит.

Когда они слезли вниз по приставной лесенке, Бруско с сыновьями уже сидели в лодке на узком канале, протекавшем у самого дома. Бруско, как и каждое утро, заорал, чтобы девочки поторопились. Братья помогли Талее и Брее спуститься в лодку. В обязанности Кет входило отвязать их от сваи, бросить конец Брее и отпихнуть лодку ногой от причала. Сыновья Бруско налегли на шесты, и она перескочила к остальным через растущую полоску воды.

Теперь какое-то время можно было просто сидеть и зевать, пока гребцы в предрассветных сумерках вели лодку через паутину мелких каналов. День обещал быть на редкость ясным. В Браавосе всего три вида погоды: противный туман, еще более скверный дождь и дождь со снегом, хуже которого нет ничего. Но иногда случается и хорошее утро, с розовым небосклоном и чистым соленым воздухом. Кет очень любила такие дни.

По прямому, широкому Длинному каналу они повернули на юг, к рыбному рынку. Кет, сидя с поджатыми ногами, зевала и пыталась вспомнить свой сон. Ей снова приснилось, будто она волчица. Лучше всего помнились запахи: деревья, земля, ее братья по стае, лошади, олени и люди — все разные — и едкая вонь страха, всегда одинаковая. Иногда эти волчьи сны были столь живыми, что она, даже проснувшись, слышала вой своих братьев, а Брея однажды сказала, что Кет во сне рычала и билась под одеялом. Врет, решила Кет, но Талея подтвердила, что это правда.

Нельзя мне больше видеть такие сны, думала Кет. Я теперь кошка, а не волчица. Но она, как ни старалась, не могла избавиться от Арьи Старк, которой эти сновидения посылались. Где она ни спала, в подземельях храма или в комнатушке под крышей, волчьи сны находили ее… и не только волчьи.

Сны, где она, сильная и быстрая, бегала за добычей со своей стаей, нравились ей — но другие, где у нее были не четыре ноги, а две, Кет ненавидела. В них она каждый раз искала мать, бродя среди пожаров по земле, залитой грязью и кровью. В них неизменно шел дождь, и она слышала, как кричит ее мать, но чудовище с песьей головой не пускало Кет к ней. В них она всегда плакала, как испуганный малый ребенок. Кошки не плачут, говорила она себе, и волки тоже. Это просто дурацкий сон.

Лодка тем временем прошла по Длинному каналу мимо медных зеленых куполов Дворца Истины, мимо высоких четырехугольных башен Престайнов и Антарионов и через громадную серую арку водовода попала в Илистый городок, где дома были меньше и скромнее. Чуть позже всю ширину канала заполнят змеи-лодки и баржи, но в этот ранний час он, можно сказать, принадлежал только им. Бруско любил приезжать на рынок в тот миг, когда Титан возвещал о восходе солнца. Расстояние приглушало идущий с лагуны рев, однако он оставался достаточно громким, чтобы пробудить спящий город.

Когда они причалили к рынку, там уже вовсю торговали сельдью, треской и устрицами. Стюарды, повара, хозяйки, матросы с галей толкались, прицениваясь к утреннему улову. Бруско, переходя от одной лодки к другой, время от времени стукал своей тростью по одному из бочонков и говорил:

— Вот этот. — Тук-тук. — Вот этот. — Тук-тук. — Нет, этого не надо. — Он был не из разговорчивых. Талея говорила, что на слова отец так же скуп, как и на монету. Устрицы, крабы, мидии, иногда креветки — Бруско выбирал то, что получше. Его дети и Кет таскали отобранные им бочки и ящики в свою лодку. Бруско из-за больной спины не мог поднять ничего тяжелее кружки темного эля.

Ко времени отъезда домой Кет всегда пропитывалась запахом рыбы и соли. Она так привыкла к нему, что почти не ощущала. Работа не угнетала ее. Когда руки или спина начинали болеть от поднятия тяжестей, она говорила себе, что зато становится крепче.

Загрузив весь товар, они снова возвращались на Длинный канал. Сестры, сидя на носу, перешептывались — Кет знала, что они говорят про парня Бреи, к которому она лазит на крышу, пока отец спит.

«Прежде чем прийти к нам, ты должна узнать три новые вещи», — сказал добрый человек, отправляя ее в город, и она узнавала их каждый раз. Порой это были всего лишь три новых браавосских слова, порой рассказы о чудесах, привезенные с бескрайних морей за пределами островов Браавоса. Рассказы о войнах, падающих с неба лягушках и недавно вылупившихся драконах. Порой она узнавала три новые смешные истории или загадки, и секреты ей тоже встречались не так уж редко.

Браавос — город, созданный для секретов, город туманов, масок и шепотов. Самое его существование, как узнала Кет, целых сто лет было секретом, а его местонахождение скрывалось все триста. «Девять Вольных Городов — это дети старой Валирии, — говорил добрый человек, — но Браавос — незаконное, отбившееся от дому дитя. Мы все тут дворняжки, потомки рабов, шлюх и воров. Наши предки собрались сюда из пятидесяти разных земель, ища спасения от поработивших их драконовых лордов. С ними пришли пятьдесят разных богов, но один бог был у них общим».

«Многоликий», — догадалась Кет.

«И многоименный. В Квохоре он зовется Черным Козлом, в Йи Ти — Львом Ночи, в Вестеросе — Неведомым. Все люди рано или поздно должны поклониться ему, кому бы они ни молились при жизни — Семерым, Владыке Света, Лунной Матери, Утонувшему Богу или Великому Пастырю. Все люди принадлежат ему, кроме бессмертных, если есть такие на свете. Ты знаешь кого-нибудь, кто жил бы вечно?»

«Нет, — отвечала Кет. — Все когда-нибудь должны умереть».

В безлунные ночи она пробиралась украдкой в храм, где он встречал ее неизменным вопросом:

«Какие вещи узнала ты из тех, что не знала раньше?»

«Я знаю, что кладет Слепой Бегго в горячий соус, который подает к устрицам, — отвечала она. — Знаю, что лицедеи из «Синего фонаря» хотят ставить «Лорда со скорбным ликом», а «Корабль» в пику им — «Семь пьяных гребцов». Знаю, что книготорговец Лото Лорнель ночует в доме капитана Моредо Престайна, когда тот уходит в плавание, и возвращается домой, как только «Лисичка» приходит в порт».

«Это полезно знать. Скажи теперь, кто ты».

«Никто».

«Лжешь. Ты Кошка-Кет. Я хорошо тебя знаю. Иди спать, дитя, а утром будешь служить».

«Все мы должны служить», — отвечала она и служила — три дня из каждого лунного месяца. В безлунные ночи она становилась никем, служанкой Многоликого Бога в черно-белом одеянии. Вместе с добрым человеком она шагала в напоенном ароматами сумраке, неся свой фонарь. Она обмывала мертвых, обшаривала их одежду, пересчитывала их монеты. Порой, как в былые дни, помогала Умме на кухне, крошила белые грибы и чистила рыбу. Только в безлунные ночи и следующие за ними дни — в другое время она оставалась сироткой в слишком больших для нее сапогах, выкрикивающей на улицах «Ракушки, кому ракушки».

Она знала, что эта ночь тоже будет безлунной — в прошлую месяц на небе был совсем тоненький. «Что ты узнала из того, чего раньше не знала?» — спросит добрый человек, когда увидит ее. Я знаю, что дочь Бруско Брея встречается с парнем на крыше, пока ее отец спит, думала Кет. Талея говорит, что она позволяет ему себя трогать, хотя он наверняка вор, раз шастает ночью по крышам. Но это всего одна вещь — надо узнать еще две. Ничего, успеется. В гавани всегда найдется что-нибудь новое.

Дома она помогла сыновьям Бруско разгрузить лодку. Бруско с дочерьми тем временем раскладывали товар по трем тачкам на подстилках из водорослей.

— Вернетесь, когда продадите все, — сказал девочкам Бруско, как каждое утро, и они отправились. Брея покатила тачку к Пурпурной гавани, где стояли браавосские корабли, Талея, как всегда, собиралась торговать у Лунного Пруда и на Острове Богов, Кет девять из десяти дней посвящала Мусорной Заводи.

В Пурпурной гавани, между Затопленным Городом и Морским Дворцом, разрешалось швартоваться только браавоссийцам; мореходам из других Вольных Городов и прочих краев приходилось довольствоваться более бедной и грязной Мусорной Заводью. Шуму здесь тоже было куда больше: моряки и купцы из полусотни стран толпились на причалах вперемежку с теми, кто оказывал им услуги или норовил поживиться на них. Это место нравилось Кет больше всех в Браавосе. Нравился гомон, и диковинные запахи, и корабли, приходящие или отплывающие с вечерним приливом. Нравились моряки — горячие тирошийцы с крашеными бородами и зычными голосами; светловолосые лиссенийцы, которые вечно с ней торговались; приземистые волосатые иббенийцы, хрипло изрыгающие проклятия. Самыми любимыми у нее были летнийцы, гладкие и черные, как смола. Они носили плащи из красных, зеленых и желтых перьев, а их корабли с высокими мачтами и белыми парусами походили на лебедей.

Иногда сюда заходили и вестеросские суда — карраки из Староместа, торговые галеи из Синего Дола, Королевской Гавани, Чаячьего города, пузатые винные баркасы из Бора. Кет знала, как ее моллюски называются по-браавосски, но в Мусорной Заводи выкликала их на языке причалов и портовых таверн, где слова из дюжины других языков подкреплялись жестами, большей частью ругательными, — они-то и доставляли ей наибольшее удовольствие. Тем, кто к ней приставал, она показывала кукиш, обзывала их ослиным хреном или верблюжьей какашкой. «Верблюдов я, правда, ни разу не видела, — говорила она, — но их дерьмо сразу чую».

Изредка на нее кто-нибудь злился за это, но для таких случаев у Кет имелся карманный ножик. Она не забывала его точить и умела им пользоваться. Этому ее научил в «Счастливом порту» Красный Рогго, дожидаясь, когда Ланна освободится. Он показал ей, как прятать нож в рукаве, как вытряхивать, когда он ей понадобится, как незаметно срезать кошелек — чтобы успеть потратить монеты, пока хозяин их не хватился. Добрый человек согласился, что это тоже полезно знать, особенно ночью, когда брави и воры бродят по улицам. В гавани у Кет завелось много друзей — грузчики, скоморохи, канатчики, швецы парусов, содержатели таверн, пивовары, пекари, нищие, шлюхи. Они покупали у нее ракушки, рассказывали ей правдивые истории о городе Браавосе и выдуманные — про свою жизнь, смеялись над ее браавосским выговором. Кет, ничуть не обижаясь, показывала им кукиш и обзывала их верблюжьими какашками, а они покатывались со смеху. Гилоро Дотаре пел ей непристойные песенки, его брат Гилено открыл секрет, где лучше всего ловятся угри. Лицедеи из «Корабля» показывали, как надо становиться в позу, и учили ее монологам из «Ройнской песни», «Двух жен Завоевателя» и «Распутной купчихи». Перышко, маленький человек с грустными глазами, сочинявший все фривольные комедии для «Корабля», предлагал научить ее целоваться, но Тагганаро хлопнул его треской по мордасам, на том все и кончилось. Коссомо-Фокусник мог проглотить мышь, а потом вытащить ее из уха — это волшебство, говорил он. «Враки, — сказала Кет. — Она все время была у тебя в рукаве. Я видела, как она копошится».

— Устрицы, мидии, крабы, — выкрикивала она, и эти волшебные слова, как и полагается, открывали ей доступ почти повсюду. Она поднималась на палубу кораблей из Лисса, Староместа, Порт-Иббена, продавала свой товар часовым у башен городской знати. Однажды она пристроилась прямо на ступенях Дворца Истины, а когда другой торговец попытался ее прогнать, она перевернула его тележку и раскидала ракушки по булыжнику. У нее покупали таможенники и разносчики из Затопленного Города, где над зеленой лагуной видны купола и башни. Раз, когда Брее нездоровилось из-за лунных дней, Кет пошла вместо нее в Пурпурную гавань и продала креветок и крабов гребцам с прогулочной барки Морского Начальника, чьи борта от носа до кормы разукрашены смеющимися лицами. Иногда она поднималась вдоль водовода до Лунного Пруда, где ее покупателями были брави в полосатых шелках и тюремщики в тусклых кафтанах. Но постоянным ее местом оставалась Мусорная Заводь.

— Устрицы, мидии, крабы, — кричала она, везя тачку мимо причалов. — Креветки и ракушки. — За ней, привлеченная ее криками, увязалась грязная ярко-рыжая кошка. Следом появилась другая, серая, драная, с коротким хвостом. Кошек притягивала ее вкусно пахнущая тележка — бывало, что ближе к вечеру за Кет их тянулось около дюжины. Иногда она бросала им устрицу — кто первый сцапает. Большие коты, как она заметила, редко оказывались победителями; добыча зачастую перепадала тощим, шустрым, самым голодным. Вроде самой Кет. Ее любимцем был старый котяра с обгрызенным ухом. Он напоминал ей того, за которым она когда-то гонялась по всему Красному Замку. Нет, не она — другая девочка.

Два корабля, стоявшие здесь вчера, ушли, но вместо них прибыло сразу пять новых: маленькая каррака «Резвая обезьяна», огромный иббенийский китобой, разящий дегтем, кровью и рыбьим жиром, два потрепанных баркаса из Пентоса и стройная зеленая галея из Старого Волантиса. У каждых сходней она останавливалась и предлагала свой товар — раз на гаванском языке, раз на общем наречии Вестероса. Матрос с китобоя обругал ее так громко, что все кошки прыснули кто куда, пентошийский гребец спросил, сколько она хочет за устричку у себя между ног, но с другими ей повезло больше. Помощник на зеленой галее слопал сразу полдюжины устриц и рассказал, что капитана убили лиссенийские пираты, пытавшиеся взять их на абордаж у Ступеней.

— Это был мерзавец Саан со «Старухиным сыном» и большой «Валирийкой». Насилу ушли.

«Резвая обезьяна» пришла из Чаячьего города, и команда была рада поговорить на общем. Один спросил, почему это девочка из Королевской Гавани продает моллюсков в гавани Браавоса, и Кет рассказала свою придуманную историю.

— Мы простоим здесь четыре дня и четыре долгие ночи, — сказал другой. — Где бы нам поразвлечься?

— В «Корабле» дают «Семь пьяных гребцов», — сообщила Кет, — в «Пятнистом погребке», что у ворот Затопленного Города, устраивают бои угрей. Можно еще пойти ночью к Лунному Пруду, там брави на дуэлях дерутся.

— Это все хорошо, — вмешался третий, — но Уот насчет женщин спрашивал.

— Девушки лучше всего в «Счастливом порту» — он вон там, где причален «Корабль скоморохов». — В гавани девки опасные — кто знает, на какую нарвешься. Хуже всех Сфрона. Говорят, она ограбила и убила добрый десяток мужчин, а тела их спустила в каналы, угрям на корм. Пьяная Дочка хороша только когда трезвая. А Джейна-Язва на самом деле мужчина. — Спросите там Мерри. Имя ее Мералин, но все зовут ее Мерри. — Мерри всегда брала у Кет дюжину устриц и девушек своих угощала. Сердце у нее доброе, с этим все согласны. И самые большие титьки во всем Браавосе, как она сама хвастается.

Девушки у нее тоже хорошие. Стыдливая Бетани, Морячка, одноглазая Уна, предсказывающая судьбу по одной капле крови, хорошенькая малышка Ланна, даже Ассадора, усатая иббенийка. Они, может, и не красотки, но к Кет всегда были добры.

— В «Счастливый порт» все грузчики ходят, — заверила Кет моряков из Вестероса. — Мерри говорит: «Эти ребята разгружают суда, а мои девушки — парней, которые на судах ходят».

— А те, особенные, про которых в песнях поется? — спросил самый младший из обезьяньей команды, лет шестнадцати, рыжий и конопатый. — Они правда такие красивые? Где бы такую взять?

Остальные расхохотались.

— Семь преисподних, парень, — сказал кто-то, — такую куртизанку может позволить себе разве что капитан, да и то если продаст корабль к бесовой матери. Эти красотки для лордов, не для нас с тобой.

Моряк говорил правду. Браавосские куртизанки славятся по всему свету. Певцы сочиняют про них песни, золотых дел мастера осыпают их подарками, все ремесленники из кожи вон лезут, чтобы заполучить их в клиентки, торговые магнаты платят целые состояния, чтобы пойти с ними на пир, на бал или на представление, брави из-за них убивают друг друга. Кет видела иногда, как они проплывают по каналам со своими любовниками. У каждой из них своя барка, свои гребцы. У Поэтессы всегда книга в руке, Лунная Тень носит только белое и серебристое, Сардинья Королева шагу не ступит без своих русалок, четырех молоденьких девушек — они носят ее шлейф и причесывают ее. Все куртизанки одна другой красивее. Даже Дама под Вуалью, хотя ее лицо видят только те, кого она берет в любовники.

— Я раз продала куртизанке три мидии, — похвасталась Кет. — Она позвала меня, сходя со своей барки. — Бруско внушил ей, что с куртизанками нельзя заговаривать, пока она не обратится к тебе первая, но эта приветливо улыбнулась и заплатила Кет серебряную монетку — вдесятеро дороже, чем стоили ракушки.

— Это которая же? Королева Раковин, что ли?

— Черная Жемчужина, — важно ответила Кет. Самая знаменитая из всех, по словам Мерри. «Она из рода драконов, — рассказывала хозяйка таверны. — Первая Черная Жемчужина была королевой пиратов. От одного вестеросского принца у нее родилась дочь, которая выросла и тоже пошла в куртизанки. Так у них и пошло от матери к дочери. Что она тебе говорила, Кет?»

«Сказала, что купит три мидии, и спрашивает: есть ли у тебя, малютка, горячий соус?» — «А ты?» — «Соуса, говорю, нет, миледи. И я не малютка, меня зовут Кет. Надо бы и нам готовить горячий соус. Бегго вот готовит и продает в десять раз больше Бруско».

Доброму человеку Кет тоже рассказала о Черной Жемчужине, добавив, что настоящее ее имя — Беллегера Отерис. Это было одной из трех узнанных Кет новых вещей.

«Верно, — подтвердил жрец. — Ее мать звалась Беллонарой, но первая Черная Жемчужина тоже была Беллегера».

Кет не думала, однако, что команде «Резвой обезьяны» интересны имена куртизанок и тем более их матерей. Вместо этого она спросила, что нового в Семи Королевствах и как там война.

— Какая еще война? — засмеялся один. — Никакой войны у нас нету.

— Ни в Чаячьем городе, ни в Долине, — добавил другой. — Маленький лорд бережет нас, как прежде берегла его матушка.

Его матушка… Леди Долины приходилась Кет родной теткой.

— Значит, леди Лиза…

— Умерла, — подтвердил конопатый парень. — Ее убил собственный домашний певец.

Ну и пусть. У Кошки-Кет никогда не было тетки. Она покатила тачку дальше, подпрыгивая на булыжнике.

— Устрицы, мидии, крабы! — Она продала немного артели, разгружавшей большой винный баркас из Бора, и еще немного другой, чинившей мирийскую галею, потрепанную штормами.

Тагганаро, сидевший у причальной тумбы рядом с тюленьим королем Кассо, купил у нее мидий, а Кассо затявкал и дал ей пожать свой ласт.

— Иди работать ко мне, Кет, — в который раз завел Тагганаро, высасывая моллюсков из скорлупы. Он подыскивал себе напарника с тех пор, как Пьяная Дочка проткнула ножом руку Крошке Нарбо. — Я дам тебе больше, чем дает Бруско, и рыбой от тебя не будет вонять.

— Кассо нравится, как я пахну. — Тюлений король согласно тявкнул. — Как у Нарбо рука, не лучше?

— Три пальца не гнутся, — пожаловался Тагганаро между двумя мидиями. — Какой он карманник, если пальцами не владеет? Такой был мастер, а девку не сумел выбрать.

— Мерри говорит то же самое. — Кет нравился Крошка Нарбо, хотя он был вором. — Что же он будет делать теперь?

— Думает сесть на весло. Для этого и двух пальцев хватит, а Морскому Начальнику гребцы всегда требуются. Брось, Нарбо, говорю я ему. Море холодней девственницы и злей любой шлюхи. Лучше отрежь руку насовсем и ступай попрошайничать. Вот и Кассо так скажет — верно ведь, Кассо?

Тюлень тявкнул, и Кет, не сдержав улыбки, бросила ему одну мидию.

До «Счастливого порта» напротив «Корабля скоморохов» она добралась уже к концу дня. Лицедеи сидели на боку своего накренившегося судна, передавая друг дружке мех с вином, и спустились к ней за устрицами. Она спросила, как идут «Семь пьяных гребцов», и Жосс Хмурый грустно покачал головой.

— Квенс наконец-то застал Алакио в постели со Слу. Они подрались на бутафорских мечах, и в итоге у нас только пять гребцов.

— Недостаток гребцов надо восполнить усиленным пьянством, — заявил Мирмелло. — Я, к примеру, стараюсь.

— Возьмите шестым Крошку Нарбо, он как раз хочет пойти в гребцы, — посоветовала им Кет.

— Ступай-ка ты к Мерри, — сказал Жосс. — Ты же знаешь, какая она кислая делается без твоих устриц.

Мерри сидела в общей комнате и с закрытыми глазами слушала, как Дареон играет на лютне. Уна тут же заплетала в косу длинные золотистые волосы Ланны. Опять дурацкая любовная песня — Ланна только такие и просит. Из девушек она самая младшая, ей всего четырнадцать. Кет знала, что Мерри запрашивает за нее втрое больше, чем за других.

Какой все-таки Дареон нахал — сидит себе и бренчит как ни в чем не бывало, строя глазки Ланне. Девушки прозвали его черным певцом, но какой он теперь черный. Ворона, подзаработав деньжат своим пением, преобразилась в павлина. Сегодня на нем пурпурный плюшевый плащ, отороченный горностаем, камзол в белую и сиреневую полоску, разноцветные, как у брави, бриджи. У него есть еще и шелковый плащ, и бархатный, винно-красный, с парчовой отделкой. Черного на нем только и осталось, что сапоги. Кет слышала, как он говорил Ланне, что все остальное бросил в канал — хватит, мол, с него ночной тьмы.

Но ведь он брат Ночного Дозора, думала Кет, слушая, как дура-леди бросилась с дурацкой башни из-за того, что умер ее дурак-принц. Лучше бы она расправилась с теми, кто этого принца убил. А певцу место на Стене, здесь ему делать нечего. Когда он впервые появился в «Счастливом порту», Арья чуть не попросила его взять ее с собой в Восточный Дозор — но он сказал Бетани, что не собирается возвращаться. «Жесткие постели, соленая треска и бесконечные караулы — вот что такое Дозор. Кроме того, там не найти даже наполовину таких красивых, как ты, — как же мне покинуть тебя?» То же самое, слышала Кет, он говорил и Ланне, и одной девице в «Кошкином доме», и даже Соловушке, когда играл однажды в «Семи лампадах».

Жаль, что Кет не было здесь в ту ночь, когда толстяк ударил его. Девушки до сих пор над этим смеются. Уна говорит, тот парень краснел до ушей, стоило ей только к нему прикоснуться, но когда он начал безобразничать, Мерри велела выкинуть его вон и бросить в канал.

Кет стала вспоминать, как спасла толстого парня от Терро и Орбело, но тут пришла Морячка и сказала на общем языке Вестероса:

— Какая красивая песня. Он, должно быть, любимец богов, раз они наделили его таким голосом и таким красивым лицом.

Лицо красивое, а душа скверная, подумала Арья, но промолчала. Дареон тоже как-то женился на Морячке — она ложилась только со своими мужьями. Бывало, что за ночь в «Счастливом порту» справляли три свадьбы, а то и четыре. Обряд совершал то веселый, насквозь пропитанный вином жрец Эззелино, то Юстас, служивший когда-то в Заморской септе. Если ни жреца, ни септона под рукой не оказывалось, кто-нибудь приводил из «Корабля» лицедея. Мерри говорила, что у них получается даже лучше, чем у настоящих жрецов, особенно у Мирмелло.

Свадьбы праздновались шумно и весело, с обильными возлияниями. Если Кет случалось зайти в это время, Морячка требовала, чтобы ее новый муж купил устриц — они, мол, укрепляют мужскую силу. Она охотно смеялась, Морячка, но Кет всегда чувствовала в ней какую-то затаенную грусть.

Другие девушки говорили, что Морячка в свои лунные дни ходит на Остров Богов и знает всех богов, которые там живут, — даже тех, которых в Браавосе давно забыли. Говорили, что она молится за своего первого, настоящего мужа — он пропал в море, когда Морячка была не старше Ланны. «Она хочет найти правильного бога, который велит дуть всем ветрам и приведет к ней ее любовь, — рассказывала одноглазая Уна, знавшая ее дольше всех, — а я вот молюсь, чтобы этого никогда не случилось. Ее любимый погиб, я прочла это в капле ее крови. Если он к ней и вернется, то мертвый».

Дареон наконец допел свою песню. Ланна вздохнула под затихающие в воздухе звуки, а певец отложил лютню, посадил девушку себе на колени и начал ее щекотать.

— Вот устрицы, если кому надо, — громко сказала Кет, и Мерри тут же раскрыла глаза.

— А, хорошо. Давай их сюда, дитя, а ты, Уна, принеси хлеба и уксуса.

Когда Кет вышла из «Счастливого порта» с тугим кошельком и пустой, не считая соли и водорослей, тачкой, солнце уже спряталось за мачтами в гавани. Дареон ушел вместе с ней, сказав, что обещал вечером петь в гостинице «Зеленый угорь».

— В «Угре» серебро так и сыплется мне в карманы, — хвастался он. — Там бывают капитаны и хозяева кораблей. — Вдвоем они перешли через канал и углубились в кривую улочку. Тени сделались совсем длинными. — Скоро я буду играть в Пурпурной гавани, а там и в Морском Дворце. — Тачка Кет, дребезжа по булыжнику, играла свою музыку. — Сегодня я ем селедку со шлюхами, а через год буду вкушать с куртизанками императорских крабов.

— А что стало с твоим братом? — спросила Кет. — С тем, толстым? Нашел он корабль, который бы шел в Старомест? Он говорил, что хотел плыть на «Леди Ашеноре».

— Мы все собирались. Лорд Сноу так приказал. Я говорил Сэму, брось старика, но толстый дурень уперся и ни в какую. — Последний луч солнца зажег волосы Дареона. — А теперь уж все, опоздали.

— Да уж, — сказала Арья.

Когда она вернулась к Бруско, над их каналом уже собирался туман. Кет нашла хозяина в комнате, где он вел счета, и плюхнула перед ним на стол кошелек и пару сапог.

Бруско любовно потрепал кошелек.

— А это что?

— Сапоги.

— Хорошие сапоги всегда пригодятся, — он поднес их к самым глазам, — но эти мне маловаты.

— Этой ночью луны не будет, — напомнила ему Кет.

— Что ж, ступай помолись. — Он высыпал на стол монеты из кошелька. — Валар дохаэрис.

Валар моргулис, мысленно добавила Кет.

Туман сгустился, когда она вышла на улицу. Открывая вырезанную из чардрева дверь Черно-Белого Дома, она поеживалась от холода. Немногие свечи, горевшие вечером в храме, мерцали, как падающие звезды. В полумраке боги казались ей незнакомыми.

В подземелье она сбросила потертый плащ Кет, стянула через голову бурый, пропахший рыбой камзол, стащила с ног просоленные сапоги, избавилась от белья и омылась водой с лимоном, чтобы и духу не оставить от Кошки-Кет. Чисто отмытая розовая девочка с каштановыми, прилипшими к щекам волосами с Кет не имела ничего общего. Она надела чистый хитон, обулась в тряпичные туфли и пошла на кухню попросить у поварихи Уммы еды. Жрецы и послушники уже поели, но Умма приберегла для нее кусок жареной трески с пареной репой. Послушница в черно-белом хитоне все умяла за обе щеки, вымыла тарелку и отправилась помогать женщине-призраку с зельями.

Помощь состояла большей частью в том, чтобы лазить по лесенкам, доставая указанные жрицей листья и травы.

— «Сладкий сон» — самый нежный из ядов, — говорила женщина-призрак, растирая что-то пестиком в ступке. — Несколько его крупинок успокаивают расходившееся сердце, унимают дрожь в руках. Человек чувствует себя спокойным и сильным. Щепотка поможет проспать ночь крепко, без сновидений, а от трех щепоток засыпают вечным сном. Он очень сладок на вкус, поэтому его лучше запекать в пироги или класть в вино вместе с медом. Вот понюхай, — предложила она Арье и послала ее достать красный стеклянный флакон. — А вот этот будет пожестче, зато не имеет вкуса и запаха, поэтому его легче скрыть. Он называется «слезы Лисса». Растворенный в вине или воде, он разъедает человеку внутренности, и тот умирает, как будто от какой-то болезни. Понюхай. — Арья послушалась, но ничего не унюхала. Жрица отставила «слезы Лисса» и открыла каменный сосуд. — В эту кашицу добавлена кровь василиска. Она придает мясу пряный аромат, но тот, кто ее отведает, будь то зверь или человек, впадает в буйное помешательство. Мышь после крови василиска способна напасть на льва.

Арья прикусила губу.

— А на собак она тоже действует?

— И на собак, и на любое животное с теплой кровью, — сказала женщина и вдруг дала ей пощечину.

Арья схватилась за щеку скорее от удивления, чем от боли.

— Что ты делаешь?

— Только Арья из дома Старков прикусывает губу, когда о чем-то задумывается. Разве ты Арья?

— Я никто, — рассердилась девочка, — а вот ты кто такая?

Она не думала, что призрак ответит, но та ответила.

— Я была единственным отпрыском древнего рода, наследницей моего отца. Мать умерла, когда я была еще маленькой, я не помню ее.

Когда мне было шесть, отец мой женился снова. Мачеха была добра ко мне, пока у нее не родилась своя дочь. Тогда она захотела, чтобы я умерла, а отцовское состояние унаследовало ее родное дитя. Ей бы обратиться к Многоликому, но она никогда не решилась бы на жертву, которую требует он. Вместо этого она задумала сама меня отравить. Я не умерла, но стала такой, какой ты меня видишь. Целители из Дома Красных Рук рассказали отцу, что сделала мачеха, а он приехал сюда и принес в жертву все свое богатство и меня заодно. Многоликий услышал его молитву. Я стала служить в этом храме, а жена отца получила подарок.

— Это правда? — подозрительно спросила Арья.

— Доля правды здесь есть.

— Но и ложь тоже?

— Здесь есть неправда и есть преувеличение.

Слушая женщину-призрака, Арья все время наблюдала за ее лицом, но та не подавала ей никаких знаков.

— Многоликий взял у твоего отца не все, а только две трети.

— Верно. Это и было преувеличение.

Арья усмехнулась и тут же ущипнула себя за щеку. Следи за своим лицом, приказала она себе. Улыбка — твоя служанка и должна являться, лишь когда ты ей велишь.

— А ложь в чем?

— Ни в чем. Я солгала про ложь.

— Тогда солгала или теперь лжешь?

Но жрица не успела ответить, потому что в комнату вошел, улыбаясь, добрый человек.

— Итак, ты вернулась.

— Ночь нынче безлунная.

— Верно, безлунная. Какие же три вещи узнала ты из тех, что не знала прежде?

Да я все тридцать узнала, чуть не сказала она.

— У Крошки Нарбо три пальца не гнутся, и он собирается стать гребцом.

— Это полезно знать. Что еще?

Она припомнила, что слышала за день.

— Квенс и Алакио подрались и ушли из «Корабля» — но я думаю, они вернутся.

— Думаешь или знаешь?

— Думаю, — призналась она, хотя была в этом почти уверена. Лицедеям, как и всем прочим, надо что-то есть, а для «Синего фонаря» они оба недостаточно хороши.

— Так-так. Третья вещь?

На этот раз Арья не колебалась.

— Дареон умер. Черный певец, который жил в «Счастливом порту». В самом-то деле он дезертировал из Ночного Дозора. Ему перерезали горло и столкнули его в канал, только сапоги сняли.

— Хорошие сапоги всегда пригодятся.

— Вот-вот. — Она старалась, чтобы ее лицо не выражало совсем ничего.

— Кто же мог сделать такое?

— Арья из дома Старков. — Она наблюдала за его глазами, его ртом, его челюстными мускулами.

— Я думал, что этой девочки уже нет в Браавосе. Ну а ты кто?

— Никто.

— Лжешь. — И он сказал, обращаясь к призраку: — Пить хочется. Будь добра, принеси мне чашу вина и согрей молока для Арьи, столь неожиданно вернувшейся к нам.

На пути сюда Арья все время думала, что скажет добрый человек, когда услышит про Дареона. Рассердится на нее или будет доволен тем, что она вручила певцу дар Многоликого Бога? Она раз сто проиграла этот разговор у себя в голове, точно репетирующий роль лицедей, но никогда бы не догадалась, что ей предложат теплое молоко.

Оно как будто подгорело немного и оставило после себя горьковатый привкус.

— Теперь иди спать, дитя, — сказал добрый человек, — а утром будешь служить.

Ночью ей снова приснилось, будто она волчица, но этот сон был не такой, как все предыдущие. Она кралась в тумане одна, пробегая по крышам и по набережным каналов.

Утром она проснулась слепой.

Сэмвел

Родной порт лебединого корабля «Пряный ветер» — Высокодрев на Летних островах. Люди там черны, женщины распутны, и никто не знает, каким богам они поклоняются. На борту не было септона, чтобы совершить погребальный обряд, и эта обязанность выпала на долю Сэмвела Тарли. Корабль в это время шел мимо опаленного солнцем дорнийского побережья.

Ради такого случая Сэм облекся в черное, несмотря на теплую погоду и полное отсутствие ветра.

— Он был хорошим человеком… — начал Сэм, но тут же понял, что говорит не то. — Нет. Великим. Мейстер и брат Ночного Дозора, он оставался верен своим обетам. Имя ему нарекли в честь героя, погибшего молодым, но его жизнь, хотя и долгая, была не менее героической. Не было никого мудрее и добрее, чем он. За то время, что он прослужил на Стене, там сменилась дюжина лордов-командующих, и каждому он помогал советом. Он мог бы стать королем, но отказался от короны в пользу младшего брата. Многие ли на это способны? — Слезы подступили к глазам Сэма, и он понял, что долго говорить не сможет. — В нем текла кровь драконов, но теперь его пламя угасло. Его звали Эйемон Таргариен. Ныне его дозор окончен.

— Ныне его дозор окончен, — баюкая ребенка, повторила за ним Лилли. Коиджа Мо произнесла те же слова на общем языке Вестероса, а после перевела их на летнийский для своего отца, Ксондо и прочей команды. Сэм заплакал навзрыд, содрогаясь всем телом. Лилли, тоже в слезах, подошла к нему, и он припал головой к ее плечу.

«Пряный ветер» дрейфовал в море при полном штиле. Берега отсюда не было видно.

— Черный Сэм хорошо сказал, — молвил Ксондо. — Теперь помянем того, кто ушел. — По его приказу на палубу выкатили бочонок рома, чтобы вахтенные могли выпить в память старого слепого дракона. Команда знала его недолго, но летнийцы уважают старость и воздают почести всем умершим.

Сэм никогда еще не пробовал рома. Сладкий на первый вкус напиток обжег язык. Сэм устал, очень устал. Все его мускулы ныли — даже там, где мускулов вроде быть не должно. Колени одеревенели, ладони покрылись свежими, мокнущими мозолями поверх старых. Но ром и горе, действуя вместе, как-то притупили боль от телесных недугов.

— Ах, если бы он дожил до Староместа — там архимейстеры, может, и спасли бы его, — говорил он Лилли, попивая ром на баке «Пряного ветра». — Целители из Цитадели — лучшие в Семи Королевствах. Одно время я надеялся…

В Браавосе выздоровление Эйемона еще казалось возможным. Рассказы Ксондо о драконах прямо-таки вернули старика к жизни. В ту ночь он съел все, что принес ему Сэм. «О девочках никто и не думал, — говорил он. — Обещан был принц, не принцесса. Я думал, это Рейегар… дым от Летнего Замка, сгоревшего в день, когда он родился, соль от слез, пролитых по умершим. Он разделял мою веру, пока был молод, но после пришел к убеждению, что пророчество относится не к нему, а к его сыну. В ночь, когда был зачат Эйегон, над Королевской Гаванью видели комету, а Рейегар был уверен, что кровавая звезда — это комета. Как же глупы мы были, мы, почитавшие себя мудрецами! Ошибка произошла от неверного перевода. Драконы, как верно подметил Барт, не имеют пола — они переменчивы, как пламя, и каждый из них то самец, то самка. Мы обманывались на этот счет тысячу лет. В пророчестве говорилось о Дейенерис, рожденной среди соли и дыма. Драконы это доказывают. — Одно ее имя, казалось, придавало мейстеру сил. — Я должен отправиться к ней. Должен. Будь я моложе хотя бы на десять лет…»

Старик так взбодрился, что сам поднялся по сходням «Пряного ветра». Сэм уже отдал свой меч вместе с ножнами Ксондо — в уплату за плащ из перьев, который помощник капитана загубил, спасая его из воды. Теперь единственной их ценностью были книги из подземелий Черного Замка. Сэм помрачнел, расставаясь с ними. «Они предназначались для Цитадели», — сказал он, когда Ксондо спросил, что случилось. Помощник перевел его слова капитану, и тот засмеялся. «Серые мудрецы все равно получать их, — объяснил Ксондо, — только теперь они покупать книги у Квухуру Мо. Мейстеры хорошо платят за книги, которых у них нет, — дают серебро и золото, желтое или красное».

Цепь Эйемона капитан тоже хотел забрать, но тут Сэм уперся. Отдать свою цепь — великий позор для мейстера, говорил он. Ксондо пришлось повторить это трижды, прежде чем капитан согласился. Когда ударили по рукам, у Сэма осталось только то, что было на нем, да еще сломанный рог, найденный Джоном Сноу на Кулаке Первых Людей. Что делать, утешал он себя. В Браавосе оставаться нельзя, а за проезд больше заплатить нечем, разве что воровать пойти или милостыню просить. Он готов был отдать все до нитки, лишь бы благополучно довезти мейстера Эйемона до Староместа.

Но на пути к югу они вошли в полосу штормов, каждый из которых подрывал силы старика и надламывал его дух. В Пентосе Эйемон попросил вынести его на палубу, чтобы Сэм мог описать ему город, но после этого он уже не поднимался к постели, которую больному уступил капитан. Разум снова стал ему изменять. Когда «Пряный ветер» прошел мимо Кровавой башни в гавань Тироша, Эйемон больше не заговаривал о путешествии на восток. Все его речи относились к Староместу и архимейстерам Цитадели.

— Ты должен им рассказать, Сэм. Заставь их понять. Те, кто служил в Цитадели вместе со мной, уже пятьдесят лет как умерли, а нынешние не знают меня. Мои письма должны были показаться им бредом выжившего из ума старика. Твой долг — убедить их в том, в чем я не сумел. Расскажи им, что творится у нас на Стене… об упырях и белых ходоках, о наступающем холоде…

— Хорошо, — обещал Сэм. — Я добавлю свой голос к вашему, мейстер. Мы им все расскажем вдвоем, вы и я.

— Нет, Сэм. Придется тебе одному… пророчество… сон моего брата… леди Мелисандра неверно прочла знаки. Станнис… да, в нем тоже есть драконья кровь. И в братьях его была. Благодаря Рейелле, дочурке Эга, их бабушке по отцу. Она называла меня дядей-мейстером, когда была маленькая. Я помнил это и позволял себе надеться… мы все обманывали себя, потому что хотели верить. Мелисандра, думаю, больше всех. Меч не тот, она должна это знать… свет без огня… пустой блеск… меч не тот, а ложный свет лишь заведет нас еще глубже во тьму. Дейенерис — вот кто наша надежда. Скажи это им в Цитадели. Заставь себя выслушать. Пусть пошлют к ней своего мейстера. Дейенерис нуждается в совете, в наставлениях, в помощи, а я все эти годы ждал неизвестно чего. Час пробил и застал меня ни на что не годным. Я умираю, Сэм. — Из слепых белых глаз мейстера полились слезы. — Смерть не должна пугать такого старого человека, как я, и все же мне страшно. Глупо, не правда ли? Я и так живу во тьме, с чего же мне бояться ее? Но я не могу не думать о том, что будет, когда последнее тепло уйдет из моего тела. Буду ли я пировать вечно в золотых чертогах Отца, как говорят септоны? Увижусь ли снова с Эгом, встречу ли Дейерона, здорового и счастливого? Услышу ли песни, которые мои сестры пели своим малюткам? А может быть, правы степные лорды и я буду вечно скакать на огненном коне по ночному небу? Или вновь вернусь в эту долину скорби? Никто не может этого знать, никто не заглядывал за стену, которая зовется смертью. Одни упыри, а мы-то с тобой знаем, какие они.

Сэм мало что мог на это ответить, но по мере своих сил утешал старика, а Лили спела мейстеру какую-то смешную нелепицу, которой научилась от других жен Крастера. Песенка позабавила старика, а после и усыпила.

Это был один из последних хороших дней Эйемона. После этого он все больше спал, съежившись под грудой мехов в капитанской каюте и бормоча что-то во сне. Проснувшись, он звал к себе Сэма, но когда Сэм приходил, старик забывал то, что хотел сказать, а если и вспоминал, то говорил бессмыслицу. Он рассказывал какие-то сны, не говоря, кому они снились, твердил о стеклянной свече, которую невозможно зажечь, и о яйцах, из которых никто не вылупится. Говорил, что сфинкс не загадывает загадки — он сам загадка. Просил Сэма почитать ему из септона Барта, чьи труды были сожжены еще при Бейелоре Благословенном. Однажды он пробудился с плачем.

— У дракона должно быть три головы, — причитал он, — но я слишком стар и немощен, чтобы сделаться одной из них. Мне следовало быть рядом с ней, показать ей путь, но тело мое меня предало.

Когда «Пряный ветер» пробирался через Ступени, мейстер стал забывать, как Сэма зовут, и часто принимал его за кого-то из своих умерших братьев.

— Он был слишком слаб для такого долгого путешествия, — говорил Сэм Лилли, глотая ром. — Джон не мог не понимать этого. Разве можно отправлять в море старика, которому минуло сто два года? Останься Эйемон в Черном Замке, он, глядишь, протянул бы еще лет десять.

— Или она сожгла бы его. Красная женщина. — Даже здесь, в тысяче лиг от Стены, Лилли избегала называть Мелисандру по имени. — Ей нужна королевская кровь для ее костров. Вель это знала и лорд Сноу знал. Потому-то малыша Даллы и подменили моим, чтобы я его увезла. Мейстер Эйемон умер, но умер мирно, во сне, — а останься он, она бы его сожгла.

Он все-таки будет сожжен, уныло подумал Сэм, только сделаю это я. Таргариены всегда отдавали своих покойников пламени. Квухуру Мо, конечно, не разрешил бы развести погребальный костер на борту корабля, поэтому тело Эйемона затолкали в бочку с ромом, чтобы оно сохранилось до Староместа.

— Перед смертью он попросил дать ему подержать дитя, — продолжала Лилли. — Я боялась, он уронит его, но нет. Он баюкал мальчика и пел ему что-то, а мальчик потрогал ручонкой его лицо. И ну тянуть его за губу — я думала, старику больно будет, а он только смеялся. — Она погладила руку Сэма. — Мы можем назвать мальчика Мейстером, если хочешь. Не сейчас, а когда подрастет.

— Мейстер — не имя, но ты можешь назвать его Эйемоном.

Лилли задумалась.

— Далла родила его в разгар битвы, среди звона мечей. Такое ему и нужно дать имя — Эйемон Дитя Битвы, Эйемон Звонкий Меч.

Такое имя устроило бы даже моего лорда-отца, решил Сэм. Имя воина. Ну что ж, этот мальчик — сын Манса-Разбойника и внук Крастера. Моей трусливой крови в нем нет.

— Хорошо, так и назови.

— Когда ему два года сровняется, — напомнила Лилли. — Не раньше.

Но где же он? Сэм между ромом и горем только теперь заметил, что у Лилли на руках нет ребенка.

— Его Коиджа взяла. Я ее попросила.

— Вон оно что. — Коиджа Мо, дочь капитана, выше Сэма ростом, стройная как копье, черная и гладкая, как отшлифованный агат. На корабле она командует красными лучниками, а ее собственный выгнутый лук из златосерда стреляет на четыреста ярдов. Когда на Ступенях их атаковали пираты, она уложила с дюжину человек, а стрелы Сэма все плюхнулись в воду. Больше своего лука Коиджа любит только одно — нянчить сына Даллы и петь ему колыбельные на языке Летних островов. Все женщины, сколько их есть на борту, души не чают в маленьком принце, и Лилли доверяет им мальчика, которого не доверила бы никому из мужчин.

— Коиджа очень добра, — сказал Сэм.

— Я поначалу ее боялась. Уж очень черна, а зубы большие, белые — то ли зверь, то ли чудище. А потом поняла, что она хорошая, и полюбила ее.

— Я знаю. — В детстве и юности Лилли знала лишь одного мужчину, страшного Крастера. Кроме него, ее мирок населяли одни только женщины. Мужчин она боится, а женщин нет. Сэм хорошо ее понимал. Дома, в Роговом Холме, он тоже предпочитал общество девочек. Сестры были добры к нему, а другие девочки если и дразнились, то насмешки перенести легче, чем тычки и удары, которыми награждали его жившие в замке мальчишки. Даже теперь с Коиджей Мо он чувствовал себя проще, чем с ее отцом, — может быть, потому, что она говорила на общем языке, а капитан нет.

— Ты мне тоже по сердцу, Сэм, — прошептала Лилли. — И напиток этот мне нравится. Он как огонь.

Да… в самый раз для драконов. Сэм сходил к бочонку и наполнил заново их опустевшие чаши. Солнце склонилось к западу, раздувшись втрое против обычного. Его лучи румянили щеки Лилли. Они выпили за Коиджу Мо, и за сына Даллы, и за оставшегося на Стене сына Лилли. После этого они просто не могли не выпить за Эйемона из дома Таргариенов.

— Да рассудит его Отец по справедливости, — сказал Сэм, шмыгая носом. Солнце к этому времени уже закатилось, лишь пылающая черта лежала на западном горизонте, будто только что зашитая рана. Лилли после выпитого казалось, что корабль кружится, как волчок, и Сэм проводил ее вниз, где в носовом помещении спали женщины.

Там висел фонарь. Сэм умудрился стукнуться об него головой и ойкнул.

— Больно? Дай посмотрю, — сказала Лилли.

Она придвинулась к нему… поцеловала в губы… и Сэм, неожиданно для себя, ответил на поцелуй. Я дал обет, подумал он, но его руки сами собой уже возились с завязками бриджей. Он прервал поцелуй, чтобы выговорить:

— Нельзя.

— Можно, — сказала Лилли и снова зажала его рот своим. Корабль завертелся еще сильнее. Язык Лилли отдавал ромом, а в следующий миг Сэм уже трогал ее обнаженные груди. Он снова вспомнил про обет и ощутил между губами ее сосок, твердый и розовый. Молоко брызнуло ему в рот, смешавшись со вкусом рома, — он в жизни еще не пробовал ничего вкуснее. Выходит, я такой же, как Дареон, подумал Сэм, но это было слишком хорошо, чтобы останавливаться. Его мужеский признак внезапно поднялся из штанов толстой розовой мачтой. От этого глупого зрелища Сэм чуть не рассмеялся, но Лилли толкнула его на свою койку, задрала юбки и с тихим стоном на него опустилось. Это было даже лучше соска во рту. Какая мокрая, подумал Сэм, задыхаясь. Вот не думал, что у женщины в том месте может быть так мокро.

— Теперь я твоя жена, — шептала Лилли, скользя вверх и вниз. Нет, ты не можешь ею быть, думал стонущий Сэм, я дал обет, я принес присягу… Но произнес он лишь одно слово:

— Да.

Она уснула, обнимая его, уткнувшись лицом ему в грудь. Сэму тоже требовалось поспать, но он окончательно захмелел от рома, материнского молока и Лилли. Он знал, что должен отправляться в собственный гамак в мужском кубрике, но лежать, обнимая Лилли, было так славно, что не мог шевельнуться.

К ним вошли еще люди, мужчины и женщины. Он слышал, как они целуются, смеются, совокупляются. Так на Летних островах принято поминать умерших. На смерть там отвечают жизнью — Сэм где-то читал об этом. Может, и Лилли знала? Или Коиджа Мо научила ее?

Он вдыхал аромат ее волос. Фонарь раскачивался над ними. Даже Старица со своей лампадой не смогла бы увести его от соблазна. Самое лучшее для него сейчас — это пойти и броситься в море. Тогда никто не узнает, что он покрыл себя позором, нарушил обет. А Лилли найдет себе настоящего мужчину вместо жирного труса.

Утром он проснулся в своем гамаке, и Ксондо орал у него над ухом:

— Ветер идет! Вставать, Черный Сэм! Работать! — Недостаток слов он восполнял громкостью. Сэм выкатился из гамака и тут же об этом пожалел. Голова раскалывалась, одна мозоль на ладони ночью лопнула, тошнота подкатывала к горлу.

Но Ксондо не ведал жалости, и пришлось напяливать на себя черное тряпье, сваленное в кучу под гамаком. Одежда пахла солью, дегтем, парусиной, плесенью, рыбой, фруктами, ромом, заморскими пряностями, редкими породами дерева и высохшим потом Сэма. Но запахи Лилли тоже остались на ней — ее волос, ее молока, и Сэм обонял их с радостью. Он много бы отдал, однако, за сухие чулки — от сырости у него на ногах завелся грибок.

Сундука с книгами не хватило, чтобы оплатить проезд четырех человек от Браавоса до Староместа, но на «Пряном ветре» недоставало рук, и капитан взял их с условием, что они будут работать. Сэм возразил на это, что больной старик, грудной младенец и не выносящая моря женщина работниками не могут быть, но Ксондо только посмеялся. «Черный Сэм большой, толстый. Будет работать за четверых».

По правде говоря, Сэм по своей неумелости вряд ли заменял даже одного настоящего моряка, но он старался. Он драил палубу и натирал ее камнем до блеска, поднимал якорь, свертывал канаты, истреблял крыс, конопатил течи пузырящейся горячей смолой, чистил рыбу и резал зелень для кока. Лилли тоже старалась. Со снастями она управлялась лучше, чем Сэм, хотя и зажмуривалась порой от вида морских просторов.

Лилли, думал Сэм. Что же мне делать с Лилли?

Из-за головной боли длинный жаркий день казался особенно тяжким. Сэм, выполняя команды Ксондо, возился со шкотами и избегал смотреть как на бочку, где лежало тело мейстера Эйемона, так и на Лилли. Он боялся взглянуть ей в лицо после того, что произошло между ними ночью. Когда она выходила на палубу, он уходил вниз. Когда она шла на нос, он убегал на корму. Когда она улыбалась ему, он отворачивался, чувствуя себя донельзя несчастным. Напрасно он не бросился в море, пока Лилли спала. Он всегда был трусом, но клятвопреступником стал только теперь.

Будь мейстер Эйемон жив, Сэм спросил бы его совета. Будь на борту Джон Сноу или хотя бы Пип с Гренном, он обратился бы к ним. Был, правда, Ксондо — но Ксондо не понял бы ничего из рассказанного, а если б и понял, то посоветовал бы Сэму засадить бабе еще раз. Слово «засадить» Ксондо выучил первым из всего общего языка и очень его любил.

Хорошо еще, что «Пряный ветер» такой большой. На «Черном дрозде» Лилли бы мигом его застукала. Корабли с Летних островов в Семи Королевствах зовут «лебедиными» из-за обилия белых парусов и резных птичьих фигур на носу. Несмотря на свою величину, эти суда скользят по волнам с грацией, свойственной только им. «Пряный ветер» при хорошем свежаке мог обогнать любую галею, хотя штиль делал его беспомощным. И трусу на нем было где спрятаться.

Ближе к концу вахты его все-таки изловили.

— Черный Сэм идет с Ксондо! — Помощник сгреб его за шиворот, протащил по палубе и бросил к ногам Коиджи Мо.

— Вон там берег Дорна, — сказала Коиджа, указывая на застланный дымкой северный горизонт. — Песок, камни и скорпионы. Ни одной якорной стоянки на сотни лиг. Плыви туда, если хочешь, и иди в Старомест пешком. Через пустыню, горы и Торентинский залив. Если не хочешь, ступай к Лилли.

— Ты не понимаешь. Прошлой ночью мы с ней…

— Вы почтили усопшего и создавших вас богов. То же самое сделал и Ксондо. У меня на руках был ребенок, не то бы я была с ним. Вы, вестероссцы, стыдитесь любить, но любить не стыдно. Если ваши септоны говорят иначе, ваши семеро не боги, а демоны. У нас на островах по-другому. Наши боги дают нам глаза, чтобы видеть, носы, чтобы нюхать, руки, чтобы трогать и ласкать. Жестокий бог, который дает человеку глаза и велит никогда их не открывать, не видеть красоты мира, — это чудовище, злобный демон. — Коиджа потрогала Сэма между ног. — И это боги тоже дали тебе не напрасно. Это нужно, чтобы… как это…

— Засадить, — подсказал Ксондо.

— Да. Чтобы дарить наслаждение и делать детей. Стыда в этом нет.

Сэм попятился от нее прочь.

— Я дал обет. «Я не возьму себе жены, не буду отцом», — гласит наша присяга.

— Она знает про эти слова. Кое в чем Лилли еще ребенок, но она не слепая. Она знает, почему ты носишь черное, зачем едешь в Старомест. Знает, что не сможет всегда быть с тобой. Она хочет тебя только на время. Она потеряла отца, мужа, мать и сестер, дом, весь свой мир. У нее есть только ты и ребенок. Иди к ней или прыгай за борт и плыви.

Сэм в отчаянии смотрел на далекий берег. Туда ему ни за что не доплыть. Пришлось идти к Лилли.

— Если б я мог жениться, — сказал он ей, — то взял бы тебя, а не принцессу и не девицу из знатного дома. Но я не могу. Я ворона и навсегда останусь вороной. Я дал обет, Лилли. Пошел с Джоном в лес и произнес слова перед сердце-деревом.

— Деревья следят за нами, — смахнув слезы, прошептала Лилли. — В лесу от них ничего не скроется, но здесь деревьев нет, Сэм. Только вода.

Серсея

День выдался серый, холодный и мокрый. Все утро лил дождь, и даже когда он перестал, тучи никак не желали расходиться. Солнце не показалось ни разу. Такая погода способна привести в уныние кого угодно, даже маленькую королеву. Она не поехала на прогулку и весь день сидела со своим курятником в Девичьем Склепе. Они поочередно читали вслух и слушали пение Лазурного Барда.

Серсея до самого вечера чувствовала себя не лучше, но когда серые небеса стали чернеть, ей доложили, что «Прекрасная Серсея» пришла в порт с вечерним приливом и Аурин Уотерс просит его принять.

Королева тотчас же послала за ним. Он вошел в ее горницу, и она сразу поняла, что он привез добрые вести.

— Ваше величество, — сказал он с широкой улыбкой, — Драконий Камень ваш.

— Великолепно. — Она взяла вестника за руки и расцеловала его в обе щеки. — Томмен тоже обрадуется, я знаю. — Это значит, что флот лорда Редвина отныне свободен и сможет очистить Щиты от Железных Людей. — Послания из Простора с каждым вороном становятся все более скверными. Железные Люди не удовлетворились своей новой победой. Они совершают набеги вверх по течению Мандера — мало того, дерзают нападать на Бор и окружающие его острова. Редвины оставили дома не более дюжины боевых кораблей, и все они захвачены врагом либо потоплены. Пишут даже, что этот безумец по имени Эурон Вороний Глаз послал свои ладьи в Шепотный залив, к Староместу.

— Лорд Пакстер запасался провизией для обратного перехода, когда «Прекрасная Серсея» подняла паруса, — сказал лорд Уотерс. — Думаю, теперь основная часть его флотилии уже вышла в море.

— Будем надеяться, что его путешествие окажется недолгим и погода будет лучше, чем сегодня у нас. — Серсея усадила Уотерса рядом с собой у окна. — Этим триумфом мы обязаны сиру Лорасу?

Улыбка исчезла с его лица.

— Кое-кто ответил бы «да», ваше величество.

— Кое-кто… но не вы?

— Я в жизни не видел более храброго рыцаря, но то, что обещало стать бескровной победой, он превратил в бойню. Убито около тысячи человек, в основном наших. И это не просто латники, ваше величество, а рыцари и молодые лорды, цвет нашего воинства.

— А сам сир Лорас?

— Он тысяча первый. После битвы рыцаря внесли в замок, но раны его очень тяжелы. Он потерял столько крови, что мейстерам не понадобилось ставить пиявки.

— Как это грустно. Томмен будет безутешен. Он так восхищался нашим Рыцарем Цветов.

— Простой народ его тоже любит. Молодки будут ронять слезы в вино по всему Вестеросу, когда Лорас умрет.

В этом он прав. Три тысячи горожан собрались у Грязных ворот, чтобы проводить сира Лораса в день его отплытия, и трое из каждых четырех были женщины. У Серсеи это зрелище вызвало одно лишь презрение. Овцы вы этакие, с удовольствием крикнула бы она, — от Лораса Тирелла вам не дождаться ничего, кроме цветка и улыбки. Вместо этого она провозгласила его отважнейшим рыцарем Семи Королевств и улыбнулась, когда Томмен поднес ему меч, украшенный дорогими камнями. Король еще и обнял его, чего Серсея не предусматривала, но теперь это уже не имеет значения. Лорас Тирелл умирает, и она может себе позволить великодушие.

— Рассказывайте, — приказала она. — Я хочу знать все, с начала и до конца.

Когда он закончил, в комнате стало совсем темно. Королева зажгла свечи и послала Доркас на кухню за хлебом, сыром и вареной говядиной с хреном. За ужином она велела Аурину повторить все еще раз, чтобы лучше запомнить.

— Не годится нашей дорогой Маргери слушать эту историю из чужих уст, — заявила она. — Я сама расскажу ей.

— Ваше величество очень добры, — ответил Уотерс с улыбкой — ехидной, как показалось Серсее. Не так уж сильно он похож на Рейегара, как она сочла поначалу. Только волосами — но у половины лисских шлюх, если верить путешественникам, волосы точно такие же. Рейегар был мужчиной, а этот — всего лишь хитрый мальчишка, хотя и полезный по-своему.

Маргери и три ее кузины пили вино и разбирали какую-то новую волантинскую игру. Час был поздний, но стража пропустила Серсею беспрекословно.

— Ваше величество, — начала королева-регентша, — будет лучше, если вы услышите эту весть от меня. Аурин только что вернулся с Драконьего Камня. Ваш брат — герой.

— Я всегда это знала. — Маргери даже не удивилось как будто — видимо, она ожидала этого с того самого часа, как Лорас попросил доверить осаду замка ему. Но когда Серсея завершила свой рассказ, на щеках молодой королевы блестели слезы.

— Редвин велел саперам прорыть туннель под стенами замка, но наш Рыцарь Цветов счел это слишком медленным способом. Ему, без сомнения, не давала покоя судьба подданных вашего лорда-отца на Щитовых островах. Лорд Уотерс говорит, что он назначил штурм всего через полдня после своего прибытия, когда кастелян лорда Станниса отклонил его предложение решить дело поединком. Лорас первым ворвался в проломленные тараном ворота. Въехал в самую пасть дракона, весь в белом, с высоко поднятой булавой, убивая всех на своем пути.

Мегга Тирелл к этому времени плакала в три ручья.

— Как он умер? — спросила она. — Кто убил его?

— Эта честь не принадлежит никому. Сир Лорас получил один арбалетный болт в бедро и другой в плечо, но продолжал биться, обливаясь кровью. Удар палицей сломал ему несколько ребер, а после… но о худшем я умолчу.

— Говорите все, — сказала Маргери. — Я приказываю.

Приказывать мне?! Серсея на миг умолкла, но решила пропустить это мимо ушей.

— После взятия крепостной стены защитники отошли в замок. Лорас вновь возглавил атаку, и его облили кипящим маслом.

Леди Элла, побелев, выбежала из комнаты.

— Лорд Уотерс заверил меня, что мейстеры делают все возможное, но боюсь, что ожоги вашего брата слишком серьезны. — Серсея обняла маленькую королеву и поцеловала в щеку, ощутив соленый вкус ее слез. — Он наш спаситель. Джейме запишет его подвиги в Белую Книгу, и барды будут воспевать его тысячу лет.

Маргери вырвалась из ее объятий так, что Серсея чуть не упала.

— Он еще жив, — сказала она.

— Да, но мейстеры говорят…

— Он еще жив!

— Я хотела лишь пощадить вас…

— Я знаю, чего вы хотели. Выйдите вон.

Теперь ты знаешь, что я чувствовала в ту ночь, когда умер мой Джоффри. Серсея поклонилась с холодной учтивостью.

— Я соболезную вам, дочь моя. Оставляю вас с вашим горем.

Леди Мерривезер в эту ночь не пришла, и Серсее не спалось. Если бы лорд Тайвин видел ее теперь, он понял бы, что у него есть наследник, достойный Утеса. Джаселина Свифт тихо похрапывала рядом. Отольются теперь Маргери те слезы, которые ей следовало пролить по Джоффри. Мейс Тирелл тоже скорее всего будет плакать, но Серсея не дала ему никакого повода порывать с ней. Она всего лишь почтила Лораса своим доверием, ничего больше. Он сам просил ее об этом, склонив колено, и половина двора это видела.

Когда он умрет, надо будет поставить где-нибудь его статую и устроить такие похороны, каких Королевская Гавань еще не видывала. Народу это понравится, и Томмену тоже. Мейс, бедняга, еще и поблагодарит ее. Что до леди-матери, она, по милости богов, не переживет смерти сына.

Столь прекрасного солнечного восхода Серсея не видела уже много лет. Вскоре пришла Таэна и рассказала, что всю ночь утешала Маргери и ее дам, пила с ними вино, роняла слезы и вела разговоры о Лорасе.

— Маргери уверена, что он не умрет, — говорила она, пока королева одевалась для выхода. — Собирается послать к нему своего мейстера. А кузины молят Матерь сохранить ему жизнь.

— Я тоже помолюсь. Завтра мы пойдем с тобой в Септу Бейелора и поставим за Рыцаря Цветов сотню свечей. Подай мне корону, Доркас, — новую. — Этот венец был легче старого. Серсея повернула голову, сверкнув изумрудами в оправе из бледного крученого золота.

Джаселина открыла дверь сиру Осмунду, и он доложил:

— Утром по поводу Беса явились четыре человека. — Это приятно удивило Серсею. В Красный Замок постоянно приходили люди, будто бы знавшие что-то о Тирионе, но чтобы четверо сразу… — Один принес голову, — добавил сир Осмунд.

— Его я приму первым. Проводите его в мою горницу. — Пусть на сей раз ошибки не будет. Да свершится наконец месть, чтобы Джофф упокоился с миром. Семь — священное число, говорят септоны; пусть же седьмая голова принесет и ей желанный покой.

Доставивший ее человек оказался тирошийцем, коренастым, потным, с раздвоенной зелено-розовой бородой и елейной улыбкой, напомнившей королеве Вариса. Серсея невзлюбила его с первого взгляда, но приготовилась простить ему все недостатки, если в ларце у него действительно лежит голова Тириона. Ларец был кедровый, инкрустированный слоновой костью в виде цветов и лоз, с петлями и застежками из белого золота. Красивая вещица, но королеву занимало лишь то, что внутри. Шкатулка по крайней мере достаточно велика. Голова у Тириона была до смешного большая для такого короткого тельца.

— Ваше величество, — промолвил тирошиец с низким поклоном, — я вижу, что вы в самом деле так прекрасны, как о вас говорят. Даже к нам за Узкое море дошли вести о вашей сказочной красоте и о горе, терзающем ваше нежное сердце. Не в силах человеческих вернуть вам любимого сына, но я надеюсь предложить вам средство для смягчения ваших страданий. — Он опустил руку на крышку ларца. — Я принес вам голову вашего валонкара.

Старое валирийское слово заставило ее вздрогнуть, но в то же время зажгло в ней искру надежды.

— Бес мне больше не брат, если когда-либо и был им. И я не желаю называть его имени. Оно было славным некогда, пока он не обесчестил его.

— У нас в Тироше его называют Красные Руки, ибо на них кровь короля и кровь его родного отца. Мать свою он, можно сказать, тоже убил, разодрав ее чрево при появлении на свет.

Что за чушь, подумала Серсея, но вслух ответила:

— Это правда. Если в твоем ларце лежит голова Беса, я сделаю тебя лордом и пожалую тебе богатые земли и замки. — Титулы нынче дешевле грязи, а в речных землях полно разрушенных замков, неубранных полей и сожженных деревень. — Мой двор ждет — открой же ларец.

Тирошиец картинно откинул крышку и отошел немного назад. Из синих бархатных глубин на Серсею смотрела голова карлика.

— Это не мой брат, — присмотревшись, объявила она. Рот ее наполнился горечью. Незачем было и надеяться, особенно после Лораса. Милость богов имеет свои пределы. — У него глаза карие, а у Тириона один глаз был черный, другой зеленый.

— Видите ли, ваше величество… прежние глаза не совсем хорошо сохранились, и я взял на себя смелость заменить их стеклянными, другого цвета, как вы изволили заметить.

Это привело ее в еще большее раздражение.

— У твоей головы, может, глаза и стеклянные, но у меня нет. На Драконьем Камне есть горгульи, больше похожие на Беса, чем этот карлик. Он лысый и вдвое старше моего брата. А зубы его куда делись?

Тирошиец съежился под натиском ее ярости.

— У него были прекрасные золотые зубы, ваше величество, но мы, к сожалению…

— Погоди сожалеть. У тебя еще все впереди. — Удавить бы тебя медленно, чтобы ты ловил воздух и стал весь черный, как мой бедный сын. Приказ о казни уже готов был слететь с ее губ.

— Я неповинен в этой ошибке. Все карлики так похожи. И носа у него нет, как изволит видеть ваше величество…

— Носа нет, потому что ты отрезал его.

— Нет! — Но крупный пот на лбу свидетельствовал, что тирошиец лжет.

— Да, да, — с ядовитой сладостью сказала Серсея. — У тебя хотя бы на это хватило ума. Последний дуралей пытался внушить мне, что какой-то деревенский колдун отрастил ему нос заново. Я полагаю, однако, что ты задолжал этому карлику недостающую часть лица. Ланнистеры платят свои долги, и ты тоже заплатишь. Отведите этого мошенника к Квиберну, сир Меррин.

Трант взял тирошийца под руку и повел прочь, невзирая на его бурные возражения.

— Уберите от меня эту вещь, сир Осмунд, — сказала Серсея, когда они вышли, — и приведите трех остальных, которые якобы что-то знают.

— Слушаюсь, ваше величество.

Эти трое, увы, принесли не больше пользы, чем тирошиец. Один уверял, что Бес прячется в староместском борделе, удовлетворяя мужчин с помощью рта. Забавная была бы картина, но Серсея ни на миг в это не поверила. Второй сказал, что видел Беса среди представляющих в Браавосе скоморохов. По словам третьего, Тирион жил отшельником в речных землях, на каком-то пользующемся дурной славой холме.

— Приведи моих храбрых рыцарей к своему карлику и будешь щедро вознагражден, — отвечала Серсея каждому. — Если это, конечно, действительно Бес. Если же нет, то мои рыцари не слишком терпеливы к обманщикам и глупцам, вынуждающим их гоняться за тенью. Подобный лжец может лишиться своего языка. — После этого все трое сразу засомневались и стали говорить, что карлик, может быть, и не тот.

Неужели на свете столько карликов?

— Можно подумать, эти маленькие чудовища так и кишат повсюду, — пожаловалась она, когда последнего доносчика вывели. — Сколько еще их осталось?

— Во всяком случае, меньше, чем было, — заметила леди Мерривезер. — Могу ли я иметь честь сопровождать ваше величество ко двору?

— Если скука вас не пугает. Роберт был глуп в большинстве вещей, но в одном я с ним согласна: управлять государством — дело скучное и утомительное.

— Мне грустно видеть ваше величество отягощенной заботами. Развлекайтесь, веселитесь, а нудные прошения пусть слушает ваш десница. Давайте переоденемся служанками и проведем день среди простого народа. Послушаем, что они говорят о падении Драконьего Камня. Я знаю одну гостиницу, где Лазурный Бард поет, когда не услаждает слух маленькой королевы, и погребок, где фокусник превращает свинец в золото, воду — в вино, девочек — в мальчиков. Быть может, он и с нами сотворит чудо — разве не забавно побыть одну ночь мужчиной?

Если уж становиться мужчиной, так только Джейме. Будь Серсея мужчиной, она правила бы страной сама, а не от имени Томмена.

— При условии, что ты останешься женщиной, — сказала она, зная, что Таэна хочет услышать именно это. — Ты делаешь дурно, что так искушаешь меня. Хороша бы я была королева, если бы вверила государство трясущимся рукам Хариса Свифта.

— Ваше величество слишком верны своему долгу, — надулась Таэна.

— Да — и к концу дня пожалею об этом. — Серсея взяла наперсницу под руку. — Идем.

Джалабхар Ксо обратился к ней первый, как приличествовало его титулу принца в изгнании. Его великолепный, сшитый из перьев плащ плохо сочетался с ролью смиренного просителя. Серсея, выслушав обычный призыв дать ему людей и оружия, чтобы он мог отвоевать Долину Красных Цветов, ответила:

— Его величество ведет собственную войну, принц Джалабхар, и не может сейчас выделить вам людей. Вернемся к этому на будущий год. — То же самое всегда говорил ему Роберт. На будущий год она скажет, что этому никогда не бывать, но день, в который Драконий Камень перешел под ее руку, омрачать незачем.

Лорд Галлин из Гильдии Алхимиков попросил, чтобы им позволили вывести драконов из яиц, которые могут найтись на Драконьем Камне.

— Если таковые и сохранились, Станнис наверняка продал их, чтобы поднять свой мятеж, — сказала ему королева, умолчав о безумии подобного замысла. С тех пор, как умер последний дракон Таргариенов, все попытки вывести новых кончались смертью, несчастьем или позором.

Депутация купцов обратилась с прошением защитить их от браавосского Железного банка. Браавосийцы требовали срочного погашения всех долгов и отказывали в выдаче новых ссуд. Нам нужен собственный банк, решила Серсея. Золотой банк Ланниспорта. Возможно, она учредит его, когда трон Томмена станет крепче. В ожидании этого она посоветовала купцам уплатить требуемое.

Депутацию духовенства возглавлял ее старый друг септон Рейнард. В замок его сопровождали шесть Сынов Воина — итого семь, священное число. У нового верховного септона — его воробейства, по меткому слову Лунатика, — без семерок ничего не обходится. Пояса рыцарей были раскрашены в семь цветов Веры, на эфесах мечей и шлемах сверкали кристаллы. Большие треугольные щиты, вышедшие из моды со времен Завоевания, украшала столь же прочно забытая эмблема — сверкающий радужный меч на темном поле. Около ста рыцарей, по словам Квиберна, уже принесли присягу ордену Сынов Воина, и каждый день прибывали новые. Кто бы мог подумать, что в стране найдется столько святош?

В основном это были домашние и межевые рыцари, но встречались и отпрыски знатных домов: младшие сыновья, мелкие лорды, старики, желающие искупить былые грехи. И Лансель. Когда Квиберн сообщил ей, что ее дурачок-кузен, бросив замок и жену, вернулся с намерением посвятить себя святой вере, Серсея подумала, что советник решил пошутить. Однако вот он, Лансель, — стоит вместе с другими, такими же полоумными.

Серсее это совсем не нравилось, а грубость и неблагодарность его воробейства начинали выводить ее из терпения.

— Где верховный септон? — спросила она Рейнарда. — Я звала его, а не вас.

— Его святейшество послал меня вместо себя, — начал Рейнард, старательно выражая сожаление лицом и голосом. — И просил передать вашему величеству, что сам он по зову Семерых ушел сражаться со злом.

— Каким это образом? Проповедуя на Шелковой улице? Он полагает, что его молитва вернет шлюхам невинность?

— Отец и Матерь создали нас так, чтобы жены, сочетаясь со своими мужьями, рождали детей, — ответил Рейнард. — Грешно и недостойно продавать священные детородные органы за презренные деньги.

Королева лучше восприняла бы сие поучение, если б не знала, что у Рейнарда имеются близкие души в каждом доме на Шелковой улице. Он, безусловно, заключил, что повторять бредни его воробейства предпочтительней, чем скрести полы.

— Я не просила вас читать проповедь мне, — сказала Серсея. — Содержатели публичных домов жалуются, и жалобы их справедливы.

— Зачем праведникам слушать речи грешников?

— Эти грешники пополняют нашу казну, — напрямик заявила королева. — Их медяки помогают мне выплачивать жалованье золотым плащам и строить галеи для защиты наших берегов. Приходится думать и о торговле. Если в Королевской Гавани не станет борделей, торговые суда пойдут в Синий Дол и Чаячий город. Его святейшество обещал мне навести порядок на улицах — но без уличных девок это неосуществимо. Простолюдины, если лишить их доступных женщин, обратятся к насилию. Посему пусть его святейшество отныне молится в септе, которая для того и существует.

Далее она ожидала услышать доклад лорда Джайлса, но вместо него явился великий мейстер Пицель с известием, что Росби слишком слаб и не может подняться с постели.

— Боюсь, как это ни грустно, что лорд Джайлс скоро присоединится к своим благородным предкам. Да рассудит его Отец по справедливости.

В случае смерти Росби Мейс Тирелл с маленькой королевой снова попытаются навязать Серсее Тучного Гарта.

— Лорд Джайлс кашляет уже очень давно, но умирать никогда и не думал, — посетовала она. — Он прокашлял половину царствования Роберта и все правление Джоффри. Если он собрался наконец умереть, то лишь оттого, что его смерть кому-то желательна.

— Но кто же может хотеть смерти лорда Джайлса, ваше величество? — недоверчиво заморгал Пицель.

— Его наследник, быть может. — Или маленькая королева. — Женщина, которой он пренебрег когда-то. — Маргери, Мейс и Королева Шипов, почему бы и нет? Джайлс им мешает. — Старый враг. Новый враг. Вы.

— Ваше величество изволит шутить, — побледнел почтенный старец. — Я дал его милости слабительное, пустил ему кровь, лечил его примочками и целебным паром… лорд Джайлс чувствует некоторое облегчение, вдыхая его, а «сладкий сон» смягчает приступы кашля, но с кровью у него теперь выходят также частицы легких…

— Довольно. Возвращайтесь к больному и скажите, что я не давала ему позволения умирать.

— Как прикажет ваше величество, — чопорно поклонился Пицель.

Так оно и продолжалось — прошение за прошением, одно скучнее другого. Вечером, ужиная без затей вместе с сыном, королева сказала ему:

— Когда будешь молиться перед сном, Томмен, поблагодари Отца с Матерью за то, что ты еще не вышел из детского возраста. Быть королем — тяжкий труд. Ты сам увидишь, как мало в этом приятного. Они налетят на тебя, как воронье, норовя урвать для себя по куску твоей плоти.

— Да, матушка, — с грустью ответил мальчик. Ясно, что маленькая королева уже рассказала ему про сира Лораса. Сир Осмунд сказал Серсее, что Томмен плакал. Ничего. Он совсем еще дитя — к возрасту Джоффа он и думать забудет о Лорасе. — Только я не боюсь их. Я хотел бы каждый день принимать просителей вместе с вами и слушать. Маргери говорит…

— …слишком много, — перебила его Серсея. — Я бы охотно укоротила ей язычок.

— Не говорите так! — закричал вдруг Томмен, весь покраснев. — Вы не смеете ее трогать. Я король, а не вы.

— Что ты сказал? — не веря своим ушам, проговорила Серсея.

— То, что я король. Я решаю, кому отрезать язык, а не вы. Я не позволю вам тронуть Маргери. Я запрещаю.

Серсея за ухо потащила вопящего Томмена к двери, где стоял на страже сир Борос Блаунт.

— Сир Борос, его величество забывается. Извольте проводить его в спальню и вызовите к нему Пейта. Я хочу, чтобы на сей раз Томмен собственноручно высек этого мальчика. До крови. Буде его величество откажется или молвит хоть слово против, позовите Квиберна и прикажите ему отрезать Пейту язык, чтобы его величество узнал цену дерзости.

— Как вам будет угодно, — нерешительно поглядывая на короля, ответил сир Борос. — Прошу вас, ваше величество, пойдемте со мной.

Когда настала ночь, Джаселина развела огонь в очаге, а Доркас зажгла свечи. Открыв окно, чтобы подышать воздухом, Серсея увидела, что тучи набежали снова и скрыли звезды.

— Как темно, ваше величество, — промолвила Доркас.

Да, темно… но все же не так, как в Девичьем Склепе, или на Драконьем Камне, где лежит обожженный, израненный Лорас, или в темницах под замком. При чем здесь темницы? Она дала себе слово больше не думать о Фалисе. Поединок, подумать только! Фалиса сама виновата — нечего было выходить замуж за такого болвана. Из Стокворта известили, что леди Танда скончалась от воспаления в груди, последовавшего за переломом бедра. Теперь леди Стокворт — полоумная Лоллис, а Бронн — ее лорд. Танда мертва, Джайлс умирает — хорошо хоть, Лунатик здоров, иначе при дворе дураков бы вовсе не стало. Королева улыбнулась, опустив голову на подушку. Поцеловав Маргери в щеку, она ощутила вкус ее слез.

Ей приснился старый сон — три девочки в бурых плащах, старуха, пахнущий смертью шатер.

В шатре, высоком, с острым верхом, тоже было темно. Серсее очень не хотелось туда заходить — так же, как в десять лет, — но подружки смотрели на нее, и она не могла отступить. Во сне, как и в жизни, их было трое. Толстая Жанея Фармен держалась позади, как всегда. Чудо, что она до сих пор не сбежала. Мелара Гетерспун была смелее, старше и красивее, хотя и пестрела веснушками. Они втроем ночью потихоньку встали с постелей, завернулись в грубые плащи с капюшонами и прокрались через турнирное поле. Мелара слышала, как шептались между собой служанки: колдунья, мол, может проклясть человека и заставить его влюбиться, умеет вызывать демонов и предсказывать будущее.

В жизни девочки хихикали и переговаривались на ходу, испуганные и взволнованные в равной мере. Во сне дело обстояло иначе. Рыцарские павильоны стояли темные, а сами рыцари и их слуги, попадавшиеся навстречу, были сотканы из тумана. Девочки шли долго, их факелы совсем догорели. Серсея видела, как они жмутся друг к дружке. Поворачивайте назад, не ходите туда, хотела сказать она — и не могла выговорить ни слова.

Дочь лорда Тайвина вошла в шатер первая, Мелара Гетерспун — вторая, Жанея — последняя, прячась за спинами подруг, как всегда.

Внутри их встретили запахи. Корица, мускатный орех, перец — красный, белый и черный. Миндальное молоко, лук, гвоздика, лимонник, драгоценный шафран, еще более редкие пряности. Свет давала только железная жаровня в виде головы василиска. Тусклый зеленый свет, от которого стены шатра походили на мертвую гниющую плоть. В жизни тоже так было? Серсея уже не помнила.

Колдунья спала — как во сне, так и в жизни. Не тревожьте ее, хотелось крикнуть Серсее. Никогда не будите спящую колдунью, глупые вы девчонки. Но она ничего не могла сказать, а девочка сбросила плащ, пнула тюфяк, на котором лежала колдунья, и сказала: «Вставай и предскажи нам судьбу».

Магги-Жаба открыла глаза, и Жанея с визгом бросилась вон из шатра. Глупая толстушка Жанея, с лицом как тесто, боявшаяся всего на свете, на поверку оказалась умнее всех. Она до сих пор живет на Светлом острове, вышла за знаменосца своего брата и родила с дюжину ребятишек.

Желтые глаза старухи слиплись от какой-то дряни. Когда муж привез ее с востока вместе с грузом пряностей, говорили в Ланниспорте, она была молода и красива, но годы и колдовское ремесло оставили на ней след. Она была приземистая, вся в бородавках, с зелеными брылами. Зубы у нее все выпали, груди свисали до самых колен. Вблизи от нее пахло болезнью, дыхание тоже отдавало чем-то нечистым.

— Ступайте прочь, — сказала она хриплым шепотом.

— Мы пришли узнать свое будущее, — ответила на это маленькая Серсея.

— Уходите, — повторила старуха.

— Мы слышали, что ты умеешь предсказывать, — сказала Мелара. — Мы хотим только знать, за кого выйдем замуж.

— Уходите, — в третий раз повторила Магги.

Послушайтесь ее, крикнула бы королева, если б могла. У вас еще есть время. Бегите, глупые!

— Предсказывай, — подбоченилась девочка с золотыми кудряшками, — иначе я пойду к моему лорду-отцу и попрошу, чтобы тебя высекли.

— Ну пожалуйста, — умильно подхватила Мелара. — Скажи, что нас ждет, и мы сразу уйдем.

— Кое у кого будущего нет вовсе, — страшным низким голосом пробубнила Магги и поманила девочек к себе. — Что ж, подходите, раз такие упрямые. Подите сюда, мне нужна ваша кровь.

Мелара побледнела, а Серсея ни чуточки. Не станет львица бояться жаб, даже самых старых и безобразных. Ей бы послушаться колдуньи и убежать — вместо этого она взяла кинжал, который дала ей Магги, и провела кривым лезвием по большому пальцу — себе и Меларе.

В зеленом шатре кровь казалась не красной, а черной.

— Давайте сюда, — пожевав беззубым ртом, приказала Магги. Серсея протянула ей руку, и та припала к ранке деснами, мягкими, как у новорожденного младенца. Королева до сих пор помнила их холодное, ни на что не похожее прикосновение.

— Можешь задать мне три вопроса, — сказала затем колдунья. — Спрашивай или уходи. — Уходи, молила во сне королева, прикуси язык и беги. Но девочка была слишком неразумна, чтобы бояться.

— Когда я выйду замуж за принца? — спросила она.

— Никогда. Ты выйдешь за короля.

Девочка наморщила лоб под золотыми кудряшками. Годы спустя она решила, что станет женой Рейегара, лишь когда умрет его отец, король Эйерис.

— Так я буду королевой? — задала она свой второй вопрос.

— Будешь, — злобно поблескивая желтыми глазами, сказала Магги. — Будешь, пока не придет другая, моложе и красивее. Она свергнет тебя и отнимет все, что тебе дорого.

— Пусть попробует, — гневно вспыхнула девочка. — Я скажу брату, и он убьет ее. — Она и тогда не остановилась, упрямица, — ведь у нее остался еще один, последний, вопрос. — У нас с королем будут дети?

— О да. У него шестнадцать, у тебя трое.

Этого Серсея не поняла. Порезанный палец болел, кровь капала на ковер. Как же это возможно? — хотела спросить она, но вопросы все вышли.

Старуха, однако, еще не закончила с ней.

— Золотые короны для всех троих, золотые саваны. А когда ты утонешь в слезах, придет валонкар, и сомкнет руки на твоем белом горле, и выдавит из тебя жизнь.

Предсказание не понравилось девочке.

— Какой еще валонкар? Чудище из сказки? Лгунья, гадкая жаба, вонючая старая дикарка! Ни одному твоему слову не верю. Пойдем, Мелара, нечего слушать ее болтовню.

Она потянула Мелару за руку, но та вырвалась.

— Я тоже хочу задать свои три вопроса, — заявила она и выпалила: — Выйду ли я замуж за Джейме?

Дура. Королева и теперь испытывала гнев, вспоминая об этом. Джейме даже не знал, что она есть на свете. В ту пору для брата Серсеи в жизни существовали только мечи, собаки и лошади… и сама Серсея, сестра-близнец.

— Ни за Джейме, ни за другого, — ответила Магги. — Твое девичество заберут черви. Твоя смерть сейчас здесь, с нами, малютка. Чувствуешь ее дыхание? Она совсем близко.

— Мы чувствуем только одно дыхание — твое. — Серсея схватила горшок с каким-то зельем, стоявший возле нее на столе, и метнула старухе в голову. В жизни Магги завопила на каком-то чужом языке и стала осыпать их проклятиями, когда они выскочили вон. Во сне лицо стало сползать с нее, таять, словно серый туман, и от него остались только два прищуренных желтых глаза — зеницы самой смерти.

«Валонкар сомкнет руки на твоем горле», — вновь услышала королева голос колдуньи, и руки явились из туманов ее сновидения, сильные, хваткие. Над ними маячило лицо, с ухмылкой глядевшее на нее разномастными глазами. Нет, хотела закричать королева, но пальцы карлика уже впились в ее шею, пережав голос. Она билась и хрипела, но тщетно. Вскоре ей стал доступен лишь тот страшный сосущий звук, который издавал перед смертью Джофф, ее сын.

Серсея проснулась в темноте, задыхаясь, с обмотавшимся вокруг шеи одеялом. Она яростно сорвала его и села, тяжело дыша. Всего лишь сон. Ее старый сон и злосчастное одеяло.

Таэна опять ночевала у маленькой королевы, и рядом с Серсеей спала Доркас. Королева потрясла ее за плечо.

— Вставай и приведи ко мне Пицеля. Он, должно быть, у лорда Джайлса. Пусть сейчас же идет сюда. — Полусонная Доркас сползла с кровати и стала искать одежду, шлепая босыми ногами по тростнику.

Век спустя приплелся великий мейстер. Он моргал своими тяжелыми веками и отчаянно старался сдержать зевоту. Казалось, что мейстерская цепь на его тощей шее своей тяжестью тянет Пицеля к полу. Пицель на памяти Серсеи всегда был стар, но прежде он нес свою старость с достоинством — богато одетый, величественный, безупречно учтивый. Длиннейшая белая борода придавала ему вид мудреца. Но Тирион сбрил эту бороду, а взамен нее у Пицеля отросли какие-то жалкие волосенки, не скрывавшие отвисшей розовой кожи ниже подбородка. Не человек, а развалина. Бритва Беса и темный каземат выпили из него те скудные силы, которые в нем еще оставались.

— Сколько вам лет? — спросила Серсея.

— Восемьдесят четыре, ваше величество.

— Многовато.

Пицель провел языком по губам.

— Мне было сорок два, когда конклав выбрал меня. Каэт принял эту должность в восемьдесят, Эллендор — почти в девяносто. Тяготы служения сокрушили их, и оба не прожили и года после избрания. Следующим стал Мерион, всего шестидесяти шести лет, но он умер от простуды на пути в Королевскую Гавань. После этого король Эйегон попросил Цитадель прислать кого-нибудь помоложе. Он был первым королем, которому я служил.

А Томмен будет последним, добавила про себя Серсея.

— Мне нужно какое-нибудь снадобье, чтобы уснуть.

— Чаша вина перед сном могла бы…

— Вино я уже пила, безмозглый ты дуралей. Мне требуется что-нибудь посильнее. Чтобы ничего не приснилось.

— Ваше величество не желает видеть сны?

— А я тебе что говорю? Мало того что хрен у тебя не встает, так еще и уши не слышат? Можешь ты дать мне такое питье, или позвать Квиберна, чтобы он в очередной раз тебя выручил?

— Обращаться к этому… к Квиберну нет нужды. Вы получите ваше снадобье.

— Хорошо, ступай. Нет, погоди. Что говорит Цитадель о пророчествах? Возможно ли предсказать будущее?

Старик задумался. Морщинистая рука шарила по груди, словно отыскивая бороду, которой там больше не было.

— Возможно ли предсказать будущее? — медленно повторил он. — Такая возможность есть. В старинных книгах встречаются способы… однако вашему величеству следовало бы спросить, нужно ли прибегать к таким предсказаниям. На это я ответил бы «нет». Есть двери, которые лучше не открывать.

— Закрой за собой мою, когда выйдешь. — Наперед было ясно, что толкового ответа от него не дождешься.

Утром она завтракала с Томменом. Мальчик стал намного послушнее — наказание, которое он совершил над Пейтом, явно достигло цели. Они ели яичницу, поджаренный хлеб, ветчину и красные апельсины, только что доставленные из Дорна. Томмен играл с котятами, которые резвились у его ног, и это зрелище немного развеселило Серсею. С Томменом ничего не случится, пока его мать жива. Ради его безопасности она готова перебить половину лордов Вестероса и все простое сословие.

— Ступай с Джаселиной, — сказала она после завтрака сыну и послала за Квиберном.

— Что леди Фалиса, жива еще? — спросила она, не успел он войти.

— Да, хотя не совсем… в добром здравии.

— Понимаю. — Серсея поразмыслила. — Этот Бронн… не хочется, чтобы враг находился так близко. Свое лордство он получил через Лоллис. Если мы вернем старшую сестру…

— Увы. Леди Фалиса, боюсь, не способна более управлять Стоквортом. Она даже ложку до рта донести не может. Рад доложить вам, что много узнал благодаря ей, но эти уроки не прошли даром. Надеюсь, я не превысил полномочий, данных мне вашим величеством?

— Нет. — Ее план запоздал, и не стоит больше думать об этом. Фалиса все равно не смогла бы жить без своего мужа. Как ни странно, она, похоже, любила этого олуха. — Теперь о другом: ночью мне приснился кошмарный сон.

— Нам всем они снятся время от времени.

— Это сон о колдунье, у которой я побывала ребенком.

— Лесная ведьма? Большей частью они безобидны. Смыслят немного в травах и в повивальном деле, в остальном же…

— Эта была не так проста. Половина Ланниспорта ходила к ней за чарами и зельями. Ее сына, богатого купца, мой дед сделал лордом, а отец этого лорда нашел ее на востоке, куда ездил по торговым делам. Говорили, что она приворожила его, но я думаю, что все чары помещались у нее между ног. Если верить тем же разговорам, она не всегда была безобразной. Не помню, как ее звали — какое-то иноземное имя. В просторечии она звалась Магги.

— Мейега?

— Вот, значит, как это произносится. Она высасывала каплю крови у вас из пальца и предсказывала судьбу.

— Кровная магия — самая темная из всех видов чародейства. Говорят также, что и самая мощная.

Серсее не хотелось этого слышать.

— Так вот эта Мейега мне кое-что напророчила. Тогда я посмеялась над ней, но… она также предсказала смерть одной девочке, которая мне прислуживала. Той было всего одиннадцать лет, и она просто цвела здоровьем. Однако вскоре она упала в колодец и утонула. — Мелара умоляла ее никому не рассказывать о том, что они слышали в шатре у Мейеги. Если не говорить, то все скоро забудется, как дурной сон, говорила она. Мудрые слова для их тогдашнего возраста.

— Вы до сих пор грустите о подруге вашего детства? Именно это тревожит ваше величество?

— О Меларе? Нет. Я ее едва помню. Но эта Мейега знала, сколько у меня будет детей, и о бастардах Роберта тоже знала — задолго до того, как он зачал самого первого. Ты будешь королевой, сказала она, но после придет другая… — Моложе и красивее… — Придет другая и отнимет все, что тебе дорого.

— И вы хотите этому помешать?

Еще бы. Больше всего на свете.

— А разве это возможно?

— Вполне возможно.

— Но как?

— Думаю, ваше величество знает как.

Да, она знала. Всегда знала — еще тогда, в том шатре. «Пусть только попробует — я велю моему брату убить ее».

Однако знать, что нужно сделать, — одно, а знать, как это сделать, — другое. На Джейме больше полагаться нельзя. Внезапная болезнь была бы лучше всего, но боги редко бывают столь милостивы. Что же тогда? Нож, подушка, чаша с ядом? Во всем этом есть свои трудности. Когда старик умирает во сне, все принимают это как должное, но если шестнадцатилетнюю девушку найдут утром мертвой, это вызовет нежелательные вопросы. Притом Маргери никогда не спит в одиночестве, и даже после смерти Лораса ее будут охранять денно и нощно.

Но у каждого лезвия две стороны, и вчерашний страж может завтра обернуться орудием ее гибели. Нужны лишь доказательства — столь бесспорные, что даже лорд-отец Маргери вынужден будет дать согласие на ее казнь. Это непросто, совсем непросто. Какой же любовник сознается, понимая, что это будет стоить головы и ему? Разве что…

Назавтра королева вышла во двор, где Осмунд Кеттлблэк бился с одним из близнецов Редвинов — Серсея не умела их различать. Понаблюдав немного за поединком, она отозвала сира Осмунда в сторону.

— Пройдемся. Мне нужна правда без пустой похвальбы о том, что каждый Кеттлблэк втрое лучше любого другого рыцаря. От твоего ответа зависит многое. Насколько хорошо владеет мечом твой брат Осни?

— Вы сами видели. Он не так силен, как я или Осфрид, но убивает весьма проворно.

— Сможет он в случае чего победить Бороса Блаунта?

— Бороса-пузана? — хмыкнул Осмунд. — Сколько там ему — сорок или все пятьдесят? К тому же этот толстяк почти всегда под хмельком. Если он и любил когда-то подраться, то давно потерял к этому вкус. С Боросом, если таково желание вашего величества, Осни справится без особого труда. Только зачем? Разве Борос повинен в измене?

— Нет. — Зато Осни повинен, добавила она про себя.

Бриенна

В миле от перекрестка дорог они увидели первый труп.

Мертвец висел на черном, опаленном молнией дереве. Вороны исклевали его лицо, волки объели ноги ниже колен — теперь там болтались лишь кости, лохмотья да один недожеванный, заплесневелый башмак.

— Что это у него во рту? — спросил Подрик.

Бриенна заставила себя посмотреть на серое с прозеленью лицо повешенного. Кто-то засунул ему в рот белый камень или…

— Соль, — сказал септон Мерибальд.

Второй мертвец отыскался в пятидесяти ярдах от первого. Этого пожиратели падали стащили с дерева. Бриенна даже не заметила бы оставшейся на вязе веревки, но Собака учуял что-то и нырнул в густую траву.

— Что там такое, Собака? — Сир Хиль спешился, пошел следом и принес полушлем, в котором застрял череп, кишащий червями. — Хорошая сталь и даже не слишком помялась, хотя лев головы не сносил. Хочешь тебе отдам, Под?

— Не хочу. В нем черви.

— Червей можно вытряхнуть. Что ты как девчонка.

— Шлем ему велик, — сердито вмешалась Бриенна.

— Ничего, дорастет скоро.

— Я не хочу, — упорствовал Подрик.

Сир Хиль пожал плечами и зашвырнул шлем с львиным гребнем обратно в траву. Собака гавкнул и задрал лапу у вяза.

После этого мертвецы стали попадаться через каждые сто ярдов. Они висели на ясенях и ольхах, березах и буках, старых ивах и стройных каштанах, и каждый держал во рту комок соли. Дожди и солнце так потрудились над их плащами, что трудно было понять, какого цвета те были прежде — красные, серые или синие. Кое у кого на груди сохранились эмблемы. Бриенна различала топоры, стрелы, лосося, сосну, дубовый лист, жуков, петуха, голову вепря, с полдюжины трезубцев. Недобитки, подонки различных войск, маленькие люди великих лордов.

При жизни они были лысыми и бородатыми, молодыми и старыми, высокими и низенькими, толстыми и тощими. Теперь они, раздувшиеся, с оплывшими лицами, ничем не отличались один от другого. Виселица всех делает братьями. Бриенна прочла это в книге — она уже забыла, в какой.

Хиль Хант наконец высказал вслух то, что все они давно уже поняли:

— Это те самые, что напали на Солеварни.

— Да рассудит их Отец по всей строгости, — откликнулся Мерибальд — он дружил с пожилым септоном из Солеварен.

Бриенну не слишком занимало, кто такие эти повешенные — гораздо важнее было, кто их повесил. Говорили, что веревка — излюбленный способ казни приверженцев Берика Дондарриона. Если так, то лорд-молния вполне может быть где-то рядом.

Собака залаял, и Мерибальд, тревожно поглядев вокруг, предложил:

— Не прибавить ли ходу? Солнце скоро сядет, а мертвецы ночью — плохая компания. При жизни они были злодеями и вряд ли стали лучше, когда умерли.

— Тут я с вами не соглашусь, — возразил сир Хиль. — Такие ребята, как они, после смерти становятся гораздо, гораздо лучше. — Тем не менее он ударил коня каблуками, и все стали двигаться чуть быстрее.

Деревья понемногу стали редеть, но мертвых не убавлялось. Когда лес уступил место заброшенным полям, деревья сменились виселицами. Тучи ворон с криками взмывали в воздух, завидев путников, и вновь опускались, когда те проходили. Они были дурными людьми, напоминала себе Бриенна, но эта мысль не делала пиршество смерти менее мрачным. Она заставляла себя смотреть на каждого из казненных, ища знакомые лица. Кое-кого она как будто знала по Харренхоллу, но не могла быть уверенной из-за состояния тел. Шлема в виде собачьей головы нигде не было видно — впрочем, мало на ком из них сохранились шлемы. Почти со всех висельников перед казнью сняли оружие, доспехи и сапоги.

Подрик спросил, как называется гостиница, где они надеялись заночевать, и септон Мерибальд ухватился за этот вопрос, желая, как видно, отвлечь других от гнетущего зрелища.

— Иногда ее называют Старой. Гостиница на том месте стоит много веков, хотя эту построили уже при первом короле Джейехерисе, который проложил Королевский тракт. Говорят, будто он сам останавливался в ней со своей королевой, когда путешествовал. Одно время гостиница в их честь звалась «Две короны», но потом кто-то из хозяев пристроил к ней колоколенку, и ее переименовали в Звонницу. После она перешла к одному увечному рыцарю по имени Длинный Джон Хедль. На старости лет он занялся кузнечным делом и выковал для своего заведения новую вывеску: трехглавого черного дракона. Это большущее чудище он составил из дюжины частей, скрепив их проволокой и веревками, и подвесил его на столбе. Когда дул ветер, дракон дребезжал, и гостиница прославилась по всей округе под именем «Гремучий дракон».

— Он и теперь там висит? — спросил Подрик.

— Нет. Когда сын того кузнеца сам дожил до старости, бастард Эйегона Четвертого поднял мятеж против короля, своего единокровного брата, и сделал черного дракона своей эмблемой. Эти земли в ту пору принадлежали лорду Дарри. Его милость как преданного сторонника короля драконья вывеска привела в ярость. Он велел изрубить ее на куски, снести столб и все бросить в реку. Одну из голов, к тому времени ставшую красной от ржавчины, много лет спустя прибило к Тихому острову. Другую вывеску хозяин вешать не стал, и люди, скоро позабыв про дракона, прозвали гостиницу Речной. В те дни Трезубец протекал у самой ее задней двери — говорят, будто гости закидывали удочки в реку прямо из окон и ловили форель. И паром там причаливал, чтобы переправлять путников в город лорда Харроуэя и Белые Стены.

— Но Трезубец остался к югу от нас. Мы едем на северо-запад — не к реке, а прочь от нее.

— Вы правы, миледи. Лет семьдесят назад — а может, и восемьдесят — река изменила русло. Гостиницей тогда владел дед Маши Хедль. Она-то и рассказала мне эту историю. Добрая была женщина, любила кислолист и медовые коврижки. Если у нее не оказывалось свободной комнаты, укладывала меня спать прямо у очага и никогда не отпускала в дорогу без хлеба, сыра и пары черствых коврижек.

— Она по-прежнему там хозяйничает? — спросил Подрик.

— Нет. Ее львы повесили. Потом, когда они ушли, ее племянник вроде бы снова открыл гостиницу, но дороги из-за войны сделались слишком опасными для простого народа, и постояльцев у него сильно поубавилось. Он завел шлюх, но и те его не спасли. Этого хозяина, как я слышал, тоже убил кто-то из лордов.

— Вот не думал, что содержать гостиницу так опасно, — заметил сир Хиль.

— Всем простым людям грозит опасность, когда лорды ведут большую игру. Верно, Собака?

Собака гавкнул, поддерживая хозяина.

— А теперь-то эта гостиница как называется? — продолжал расспрашивать Подрик.

— Попросту гостиницей на перекрестке дорог. Старший брат говорил мне, что две племянницы Маши опять стали пускать гостей. По милости богов, вон тот дымок за виселицами, — Мерибальд поднял посох, — должен идти из ее трубы.

— Теперь она заслужила название Висельной, — сказал сир Хиль.

Гостиница, как бы ни называли ее, оказалась большой, в три этажа. Ее стены, трубы и башенки, сложенные из белого камня, призрачно мерцали на сером небе. Южное крыло высилось на толстых деревянных сваях над заросшей бурьяном впадиной. К северной стороне примыкали крытая тростником конюшня и колокольня. Все строения окружала низкая стена из того же камня, необработанного и поросшего мхом.

Хотя бы этот дом уцелел, порадовалась в душе Бриенна. В Солеварнях их встретили смерть и разрушение. Живые разбежались, погибших предали земле, но сам город, мертвый, засыпанный пеплом, остался на месте. В воздухе до сих пор пахло гарью, чайки над головой плакали, как потерявшиеся дети. Даже замок казался заброшенным. Четырехугольная башня, обведенная крепостной стеной, серая, как пепел вокруг, стояла над гаванью. Все заперто наглухо, на стене ничего, кроме знамен. Мерибальд добрых четверть часа стучал посохом в ворота, а Собака помогал ему лаем, прежде чем наверху появилась какая-то женщина и спросила, чего им надо.

Паром, привезший их с Тихого острова, уже отчалил, начинал накрапывать дождь.

— Я септон, добрая леди, — прокричал в ответ Мерибальд, — а спутники мои люди честные. Мы просим убежища на ночь.

Женщину эта просьба не тронула.

— Ближайшая гостиница стоит к западу от города, на перекрестке дорог, — сказала она. — Нам здесь чужих не надо. Убирайтесь. — Затем она скрылась, и ни молитвы Мерибальда, ни лай Собаки, ни проклятия сира Хиля не вернули ее назад. Пришлось ночевать в лесу, под пологом голых ветвей.

В гостинице, однако, какая-то жизнь была. Еще у ворот Бриенна услышала звон бьющего по железу молота — слабый, но мерный.

— Либо у них завелся новый кузнец, — сказал сир Хиль, — либо призрак былого хозяина кует еще одного дракона. Надеюсь, призрачный повар у них тоже имеется. Жареный цыпленок с хрустящей корочкой сделал бы этот мир лучше.

Двор покрывала бурая грязь, которую кони одолевали с трудом. Звон молота стал громче, у дальнего конца конюшни, за телегой со сломанным колесом, виднелось красное зарево. В конюшне стояли лошади. Маленький мальчик качался на ржавых цепях вкопанной во дворе виселицы. На крыльце стояли четыре девочки — младшенькая, лет двух, голышом. Старшая, лет девяти-десяти, обнимала ее, будто оберегая.

— Эй, красавицы, — крикнул им сир Хиль, — позовите-ка вашу матушку!

Мальчик отпустил цепи, спрыгнул и побежал на конюшню. Девочки стояли молча, глядя на незнакомцев.

— Нет у нас матушек, — наконец сказала одна.

— У меня была, да ее убили, — добавила другая.

Старшая, пряча маленькую за юбками, вышла вперед и спросила:

— Вы кто?

— Добрые путники, ищущие убежища. Меня зовут Бриенна. Это вот септон Мерибальд, святой человек, которого любят во всех речных землях. Подрик Пейн — мой оруженосец, сир Хиль Хант — рыцарь.

Молот перестал стучать. Девочка подозрительно оглядывала всех четверых.

— Я Ива, — промолвила она через некоторое время. — Вам постели нужны?

— Постели, эль и горячий ужин, — спешившись, заявил сир Хиль. — Ты здесь хозяйка?

— Сестра моя.

— Так где же она?

— Нету ее. А из еды у нас только конина. Шлюх тоже не осталось, сестра их разогнала. Но постели есть. Даже перины, только их мало. Все больше соломенные тюфяки.

— И во всех блохи кишмя кишат, — вставил сир Хиль.

Девочка не соизволила на это ответить.

— А серебро у вас есть заплатить?

— Серебро? — засмеялся сир Хиль. — За ночлег и лошадиную ногу? Да ведь это грабеж, дитятко.

— Мы берем только серебро — а не хотите, так ночуйте в лесу с мертвяками. — Ива посмотрела на ослика, навьюченного бочонками и мешками. — Это съестное? Где взяли?

— В Девичьем Пруду, — ответил септон. Собака гавкнул.

— Ты всех гостей так допрашиваешь? — поинтересовался сир Хиль.

— Гостей у нас теперь не так много, не то что до войны. На дорогах все больше воробьи, а то и похуже народец.

— Похуже? — повторила Бриенна.

— Воры, — пояснил юношеский голос со стороны конюшни. — Разбойники.

Бриенна оглянулась и увидела призрак.

Ренли! Даже удар молотом в грудь не поразил бы ее сильнее.

— Милорд? — пролепетала она.

— Лорд? — Юноша откинул с глаз черный локон. — Я не лорд, просто кузнец.

Нет, это не Ренли. Ренли умер у нее на руках в возрасте двадцати одного года, а этот совсем еще мальчик. Мальчик, похожий на Ренли в ту пору, когда тот впервые приехал на Тарт. Хотя нет, он еще моложе. И челюсть у него тяжелее, и брови гуще. Ренли был строен и гибок, а у юного коваля широкие плечи и мускулы на правой руке особенно сильные, как часто бывает у кузнецов. Под длинным кожаным фартуком видна голая грудь, на лице темная щетина, волосы черной гривой падают ниже ушей. У короля Ренли волосы, такие же черные, всегда бывали вымыты и расчесаны. Иногда он стриг их коротко, иногда отпускал до плеч и перевязывал золотой лентой, но такой пропотевший колтун носить ни за что бы ни стал. И глазами юноша тоже похож на Ренли, но синие глаза короля всегда смотрели весело и приветливо, а кузнец глядит исподлобья, сердито и с подозрением.

Мерибальд, тоже заметив это, сказал:

— Ничего дурного у нас и в мыслях нет, парень. Когда Маша была жива, она всегда угощала меня коврижкой и оставляла мне местечко у своего очага. Даже постель давала, если находилась свободная.

— Ее больше нет. Львы ее повесили.

— Вешать людей, как видно, излюбленное развлечение в ваших краях, — заметил сир Хиль. — Будь у меня здесь земля, я бы разводил коноплю, продавал веревки и нажил бы себе состояние.

— Эти дети — твои братья и сестры? — спросила Бриенна.

— Нет. — Ива уставилась на нее хорошо знакомым ей взглядом. — Одних приводят воробьи, другие сами дорогу находят. Если вы женщина, почему одеваетесь, как мужчина?

— Леди Бриенна — воительница и совершает поход с благородной целью, — сказал Мерибальд. — Но сейчас она нуждается в тепле и сухой постели, как и все мы. Мои старые кости опять предвещают дождь. Найдутся тут для нас комнаты?

— Нет, — отрезал кузнец.

— Да, — ответила Ива. Они сердито переглянулись, и девочка топнула ногой. — У них есть еда, Джендри, а малыши голодны. — Она свистнула в два пальца, и вокруг как по волшебству появились другие дети. Из-под крыльца вылезли оборванные, давно не стриженые мальчишки, в окнах возникли девочки с заряженными арбалетами наготове.

— Итак, теперь это Арбалетная гостиница, — сказал сир Хиль.

Скорее Сиротская, мысленно поправила его Бриенна.

— Прими у них лошадей, Уот, — приказала Ива. — А ты, Уилл, положи камень, они ничего нам не сделают. Ромашка, Пейт, ступайте за хворостом. У них есть еда. Помоги септону с мешками, Джон Грошик, а я покажу им, где разместиться.

Путники заняли три смежные комнаты — каждая с периной, ночным горшком и окном. У Бриенны был еще и очаг, и она прибавила несколько медных монет, чтобы его затопили.

— Я где буду спать — у вас или у сира Хиля? — спросил Подрик, пока она открывала ставни.

— Здесь не Тихий остров, можешь остаться со мной, — сказала она. Завтра она намеревалась расстаться с двумя другими. Септон Мерибальд пойдет в Орешник, Луку, город лорда Харроуэя — нет больше смысла сопровождать его. Для охраны у него есть Собака, а Сансу Старк, как сказал старший брат, на берегах Трезубца найти нельзя. — Я хочу подняться до света, пока сир Хиль еще спит, — продолжала Бриенна. Она не простила ему Хайгардена… притом он, по его же словам, не давал никаких клятв относительно Сансы.

— А куда мы поедем, сир, то есть миледи?

Бриенна не знала толком, что ответить ему. Здесь они на распутье в полном смысле слова: впереди Королевский тракт, налево Речная дорога, направо Горная. Горная ведет на восток, через горы, в Долину Аррен, где еще недавно правила покойная тетка Сансы. Речная тянется вдоль Красного Зубца на запад, к Риверрану и двоюродному деду Сансы — тот сидит в осаде, но еще жив. Можно также поехать по Королевскому тракту на север, мимо Близнецов, через Перешеек с его болотами. Если преодолеть Ров Кейлин, который неизвестно кем занят сейчас, тракт приведет их прямиком к Винтерфеллу.

Есть еще один выбор — повернуть по тому же тракту на юг, размышляла Бриенна. Явиться обратно в Королевскую Гавань, признаться сиру Джейме в своем поражении, вернуть ему меч и найти корабль, идущий на Тарт, как советовал старший брат Тихого острова. Мысль не из веселых, но она уже соскучилась по Вечернему Замку и по отцу… и быть может, Джейме утрет ей слезы, если она начнет проливать их у него на плече? Разве не таких женщин любят мужчины — слабых, нуждающихся в защите?

— Так куда мы дальше-то, сир… миледи?

— В общую комнату, ужинать.

Нижняя зала была битком набита детьми. Бриенна попыталась пересчитать их, но они ни минуты не стояли спокойно. Поймав себя на том, что одних уже сосчитала по нескольку раз, а других ни разу, она сдалась. Столы составили в три длинных ряда, и мальчики постарше, то есть лет десяти — двенадцати, таскали скамейки. Взрослым здесь можно было назвать одного Джендри, но приказы раздавала Ива, помыкая остальными, как владычица замка своими слугами.

Это получалось у нее так естественно, словно она привыкла к этому от рождения. Быть может, Ива в самом деле не из простых? Сансой Старк она по возрасту и наружности быть не может, зато подходит под описание младшей сестры. Леди Кейтилин сама говорила, что Арья в отличие от Сансы совсем не красавица. Каштановые волосы, карие глаза, худенькая… неужто она? У Арьи Старк волосы такие же, но цвет глаз Бриенна запамятовала. Что, если Арья все-таки не погибла при резне в Солеварнях?

На дворе смеркалось. Ива зажгла четыре сальных свечи и велела девочкам развести в очаге огонь пожарче. Мальчики с Подриком во главе разгружали осла и выкладывали на столы соленую треску, баранину, круги сыра. Септон Мерибальд на кухне готовил овсянку.

— Эх, жаль, апельсины все вышли — теперь их до весны, пожалуй, и не увидишь, — жаловался он какому-то мальчугану. — Никогда апельсина не пробовал? Не выжимал себе в рот его сладкий сок? — Мальчик потряс головой, и септон взъерошил ему вихры. — Ничего, весной я тебе привезу, если будешь умником и поможешь мне размешивать кашу.

Сир Хиль стянул мокрые сапоги и протянул ноги к огню.

— Там на полу следы крови, — сказал он присевшей рядом Бриенне, — вон, где Собака нюхает. Кровь соскоблили, но она впиталась глубоко в дерево и останется там навсегда.

— В этой самой гостинице Сандор Клиган убил трех людей своего брата, — напомнила ему Бриенна.

— Это верно, но они, возможно, не первые, кого здесь убили — и не последние.

— Горстки детей испугались?

— Горстка — это четверо, а десять уже многовато. Детей надо пеленать и вешать на стенку, пока у девчонок не отрастут груди, а у мальчишек усы.

— Мне жаль их. Они все сироты, и порой родителей убивали у них на глазах.

— Я забыл, что говорю с женщиной, — закатил глаза Хант. — Сердце у вас что овсянка нашего септона. Воительница втайне только и мечтает родить, я это вижу по вашим глазам. Мечтаете о розовом крикуне, который будет сосать вашу грудь. Однако я слышал, что для этого нужен мужчина, — усмехнулся он, — предпочтительно муж. Почему бы не я, к примеру?

— Если вы все еще надеетесь выиграть ваш заклад…

— Я хочу выиграть только одно — вас. Вы, миледи, единственное дитя лорда Сельвина. Я знал людей, которые женились на полоумных и на грудных малютках ради десятой доли вашего Тарта. Я, конечно, не Ренли Баратеон, зато, как видите, пока жив. Кое-кто скажет, что это мое единственное достоинство, но брак мог бы нам обоим принести пользу. Мне земли, вам замок, полный вот такого добра, — он махнул рукой на детей. — Я вполне на это способен, могу уверить. Один бастард по крайней мере у меня точно есть — девочка. Не волнуйтесь, вам я ее не собираюсь навязывать. Когда я навещал дочку последний раз, ее мать выплеснула на меня котелок с похлебкой.

Краска поползла вверх по шее Бриенны.

— Отцу всего пятьдесят четыре. Он может жениться снова и зачать собственного сына.

— Да, это риск… если он в самом деле женится, если его жена будет способна к деторождению и если ребенок окажется мальчиком. Я и худшие пари заключал на своем веку.

— Заключали и проигрывали. Такая игра не по мне, сир — играйте в нее с другими.

— Вы говорите так, потому что сами не играли ни разу. Попробуйте, и ваше мнение переменится. В темноте вы не хуже любой другой женщины, и губы ваши созданы для поцелуев.

— Губы как губы. Они у всех одинаковы.

— И у всех они созданы для поцелуев, — легко согласился сир Хиль. — Не запирайте свою дверь на ночь — я проберусь к вам в постель и докажу, что говорю правду.

— Если вы это сделаете, то выйдете от меня евнухом. — Бриенна встала и отошла от него.

Септон спросил, может ли он прочитать молитву.

— Да, — разрешила Ива, подхватив со стола голенькую малютку и не дав ей добраться до овсянки.

Все склонили головы и возблагодарили Отца и Матерь за их дары… все, кроме черноволосого кузнеца — он скрестил руки на груди и злобно молчал, пока другие молились. Не одна Бриенна это заметила. Септон, закончив молитву, взглянул на него и спросил:

— А ты разве не любишь богов, сынок?

— Только не ваших. И работа меня ждет, — сказал парень и вышел, так ничего и не съев.

— Может, он любит другого бога? — предположил сир Хиль.

— Владыку Света, — пропищал тощий мальчуган лет шести.

— Ешь давай, Большеротый, — стукнув его ложкой, велела Ива. — Нечего к милордам с разговорами приставать.

Дети набросились на ужин, как волки на раненого оленя. Они ссорились из-за трески, разрывали ковриги ячменного хлеба и заляпали овсянкой всю комнату. Даже огромный круг сыра долго не продержался. Бриенна поела рыбы с морковкой и хлебом, Мерибальд на каждый съеденный им кусок скармливал два Собаке. На дворе пошел дождь, а у них трещал огонь, все дружно чавкали, и строгая Ива всех лупцевала ложкой.

— Ну и жена кому-то достанется, — заметил сир Хиль. — Тому несчастному подмастерью скорее всего.

— Надо бы отнести ему еды, пока ее всю не смели.

— Вот и отнесите.

Бриенна завернула в тряпицу ломоть сыра, краюху хлеба, сушеное яблоко и пару кусков трески. Подрик хотел пойти с ней, но она сказала, чтобы он оставался и ел.

— Я ненадолго.

Дождь так и лил. Бриенна прикрыла голову краем плаща. Одна из лошадей заржала, когда она шла мимо конюшни — животные тоже проголодались. Джендри ковал меч, колотя по нему, как по врагу. Потная прядь волос упала ему на лоб. У него глаза и волосы Ренли, но сложен он по-другому. Лорд Ренли был тонок по сравнению со своим братом Робертом, прославленным силачом.

Джендри прервал работу, чтобы вытереть лоб, и только теперь увидел Бриенну.

— Чего вам?

— Я принесла тебе ужин. — Она развернула салфетку.

— Если б я хотел есть, то поел бы там.

— Кузнецу надо есть, чтобы поддерживать силы.

— Вы мне мать, что ли?

— Нет. — Бриенна положила еду на верстак. — А кто твоя мать?

— Не ваше дело.

— Ты родился в Королевской Гавани. — Она поняла это по его выговору.

— Мало ли кто там родился. — Он сунул меч в бочку с дождевой водой, и раскаленная сталь зашипела.

— Сколько тебе лет? Жива ли еще твоя мать? И кто был твоим отцом?

— Больно много вопросов задаете. Мать у меня умерла, а отца я и вовсе не знаю.

— Ты бастард.

Парень принял это за оскорбление:

— Я рыцарь! Этот меч я кую для себя.

Что делать рыцарю в кузнице?

— Волосы у тебя черные, глаза синие, и родился ты в тени Красного Замка. Тебе никто ничего не говорил про твое лицо?

— А что с ним не так? Все покрасивей вашего будет.

— Ты, должно быть, видел короля Роберта в Королевской Гавани.

— Ну, видел. — Джендри пожал плечами. — На турнирах, издали. Один раз в Септе Бейелора. Золотые плащи оттеснили нас, чтобы он мог пройти. Раз я играл у Грязных ворот, а он ехал мимо с охоты. Пьяный, чуть конем меня не стоптал. Жирный такой, здоровый пьянчуга… но все лучше, чем его сыновья.

Они не его сыновья, поняла Бриенна. Станнис говорил правду в тот день у Штормового Предела. Джоффри и Томмен родились не от Роберта, зато ты…

— Послушай меня, — начала она — и осеклась, услышав отчаянный лай Собаки. — Кто-то идет.

— Это друзья, — невозмутимо заверил Джендри.

— Что за друзья? — Бриенна выглянула за дверь, всматриваясь в пелену дождя.

— Скоро увидите.

Она не испытывала особого желания видеть их, но первые всадники, расплескивая лужи, уже въезжали во двор. Сквозь лай Собаки и шум дождя она слышала, как позвякивают под истрепанными плащами мечи и кольчуги. Два, четыре, считала она. Шесть, семь. Некоторые ранены, судя по тому, как они держатся в седлах. Замыкающий был величиной с двух человек — измученный конь еле его выдерживал. Все остальные из-за дождя надвинули на голову капюшоны, но этот ехал с открытым лицом. На его безволосых, мертвенно-белых щеках виднелись мокнущие язвы.

У Бриенны перехватило дыхание. Их слишком много, со страхом осознала она, доставая из ножен Верного Клятве.

— Джендри, — сказала она тихо, — бери свой меч, надевай кольчугу. Это не твои друзья. Они не могут быть ничьими друзьями.

— О чем это вы? — Парень, держа в руке молот, тоже подошел к двери.

Молния сверкнула на юге, и ночь на миг стала днем. Голубоватым серебром высветилось лезвие топора, мелькнули кольчуги и панцири. Под капюшоном переднего всадника Бриенна разглядела железную пасть с ощеренными зубами.

Джендри тоже заметил ее и сказал:

— Это он.

— Нет, не он. Его шлем. — Бриенна старалась не выдать своего страха, но во рту у нее стало сухо, как в пустыне. Она догадывалась, кто носит теперь шлем Пса. Дети, подумалось ей.

Дверь гостиницы распахнулась. Ива вышла во двор с арбалетом, крича что-то всадникам, но раскат грома заглушил ее слова.

— Стрельни только, — ответил ей человек в песьем шлеме. — Я суну арбалет тебе в щель и им же тебя поимею. Вырву твои зенки и заставлю тебя их сожрать.

Ива, услышав это, дрогнула и попятилась.

Их семеро, с отчаянием повторила себе Бриенна. Семерых ей не одолеть нипочем, но и выбирать не приходится.

С мечом в руке она вышла под дождь.

— Оставь ее. Если хочешь учинить над кем-то насилие, попробуй сладить со мной.

Разбойники как один обернулись к ней. Один заржал, другой сказал что-то на языке, которого Бриенна не знала. Громадный детина с язвами на лице зашипел.

— Ты еще страшней, чем мне помнится, — засмеялся песьеголовый. — Уж лучше я твою лошадь уделаю.

— Лошади, вот что нам требуется, — сказал кто-то из раненых. — Свежие лошади и еда. За нами гонится какая-то шайка. Отдайте лошадей, и мы уедем с миром, ничего вам не сделаем.

— Да пошел ты! — Песьеголовый отцепил с седла боевой топор. — Сейчас я ей ноги к этакой матери отрублю. Пусть постоит на обрубках и полюбуется на мои забавы с этой соплячкой.

— Чем забавляться-то будешь? — спросила Бриенна. — Шагвелл сказал, что мужское естество тебе отрезали вместе с носом.

Она хотела раздразнить его и достигла цели. Он ринулся на нее, изрыгая проклятия, разбрызгивая черную воду. Другие только смотрели — Бриенна мысленно помолилась, чтобы они и дальше не вмешивалась. Она ждала врага, стоя на месте. На дворе темно, под ногами грязь. Авось он, по милости богов, поскользнется.

Но боги не помогли ей — оставалось надеяться на помощь меча. Пять шагов, считала она… четыре… пора. Верный Клятве рассек его лохмотья вместе с кольчугой. Бриенна увернулась от топора и нанесла разбойнику новый удар.

— Шлюха! — ревел он, весь в крови, продолжая наступать. — Уродина! Я тебя с кобелем повяжу, сука поганая! — Черный, загорающийся серебром от молний топор описывал смертоносные дуги. Бриенне за неимением щита приходилось отступать и вилять в разные стороны. Один раз она чуть было не упала, но выровнялась. Топор при этом задел ее левое плечо, причинив жгучую боль.

— Ты достал ее! — крикнул кто-то. — Пусть-ка теперь попляшет!

Буду плясать, как умею, только не суйтесь, мысленно пообещала она. Семерых ей одной не побороть, хотя среди них есть раненые. Старый сир Гудвин, давно почивший в могиле, шептал ей на ухо: «Мужчины всегда будут недооценивать тебя и стремиться к скорой победе — чтобы не говорили потом, будто баба заставила их попотеть. Воспользуйся этим. Предоставь им изматывать себя яростными наскоками, а свои силы побереги. Выжидай и следи, девочка, выжидай и следи». И она выжидала, и пятилась, и увертывалась, нанося удары то по лицу, то по ногам, то по правой руке. Противник ворочал топором все медленней, все тяжелее. Она повернулась так, чтобы в глаза ему хлестал дождь. Он, с новым проклятием рванувшись вперед, наконец оступился…

…и она бросилась навстречу ему, обеими руками держа перед собой меч. Враг наскочил прямо на острие. Верный Клятве насквозь пронзил его внутренности и вышел из поясницы, со скрежетом зацепив хребет. Топор выпал, бойцы сшиблись грудью, и Бриенна ударилась лицом о железную песью пасть. При свете очередной молнии она увидела в глазных прорезях боль и страх, но прежде всего недоверие.

— Сапфиры, — прошептала она, резко повернув свой клинок.

Враг навалился на нее, и она поняла, что он мертв. Разжав объятия, она отошла назад…

…и на нее с визгом рухнул Кусака.

Бледная туша в тяжелой мокрой шерсти пригвоздила ее к земле. Вода из лужи налилась в нос, в глаза. Из Бриенны вышибло дух, затылок пришелся на камень.

— Нет! — только и успела сказать она. Кусака, лежа на ней, вдавливал ее в грязь. Одна рука вцепилась ей в волосы, запрокинув голову, другая искала горло. Верный Клятве отлетел в сторону. Когда она двинула врага в лицо, ей показалось, что ее кулак ткнулся в мягкое белое тесто. Кусака зашипел на нее.

Она била снова и снова, она пыталась выдавить ему глаз пяткой ладони, но он как будто совсем ничего не чувствовал. Она в кровь исцарапала ему руки, но он все так же давил на нее, тяжелый, как конь. Она хотела ударить его коленом в пах, но попала в живот, а Кусака с рычанием вырвал ей прядь волос.

В полном отчаянии Бриенна вспомнила о кинжале. Втиснув руку между собственным телом и рыхлым брюхом Кусаки, она с трудом нащупала рукоять. Кусака, обеими руками сдавив ей горло, начал молотить ее головой о землю. Молния на этот раз вспыхнула у нее в черепе, но она все же ухитрилась вытащить кинжал из ножен. Не имея возможности занести лезвие для удара, Бриенна просто провела им по животу Кусаки. Зашипев громче прежнего, он отпустил ее горло и тут же ударил по лицу. Она услышала, как хрустнули кости, и на миг ослепла от боли. Когда она попыталась полоснуть его снова, Кусака отнял кинжал, сломал ей руку ниже локтя, надавив на нее коленом, и опять принялся отрывать ей голову.

Сквозь лай Собаки, крики и громовые раскаты Бриенна услышала, как сталь зазвенела о сталь. Сир Хиль вступил в бой, подумала она, но сейчас это казалось ей чем-то далеким и малозначительным. Весь ее мир сузился до чужих рук у нее на горле и нависшей над ней жуткой личины. Дождь стекал по капюшону Кусаки, его дыхание разило испорченным сыром.

В груди жгло, перед глазами плясали искры, сломанные кости терлись одна о другую. Кусака разинул невероятно широкую пасть с желтыми, кривыми, остро заточенными зубами. Бриенна почти не ощутила, как они впились ей в щеку. Она летела крутыми витками куда-то вниз, в темноту. Нельзя мне умирать, сверлила назойливая мысль. Мои дела еще не завершены.

Кусака, оторвав кусок ее мяса, сплюнул и снова запустил зубы в щеку. На этот раз он прожевал откушенное и проглотил. Он ест меня живьем, сознавала Бриенна, но у нее уже не осталось сил бороться. Ей казалось, будто она парит в воздухе и смотрит на какую-то другую женщину, на глупую девку, возомнившую себя рыцарем. Скоро это кончится, и мне станет все равно — пусть себе жрет. Кусака снова разинул рот и показал ей язык — острый, весь в крови, небывало длинный. Язык высовывался все дальше, мокрый и красный. Это было гнусное, непристойное зрелище. Он у него с целый фут будет, подумала Бриенна перед тем, как тьма поглотила ее окончательно. Почти как меч.

Джейме

Плащ сира Бриндена Талли скрепляла рыба из черного, оправленного в золото янтаря. Его доспехи, помимо темно-серой кольчуги, состояли из поножей, латного ворота, перчаток, наплечников и наколенников вороненой стали, но темнее всего этого было его лицо. Он поджидал Джейме Ланнистера на подъемном мосту, сидя на гнедом скакуне в красной с синим попоне.

Не любит он меня. Глядя на обветренное, изборожденное складками лицо Талли под гривой жестких седых волос, Джейме вспоминал молодого рыцаря, рассказывавшего мальчишке-оруженосцу про Девятигрошовых Королей. Копыта Славного заклацали по мосту. Джейме долго думал, какие доспехи выбрать для встречи — золотые или белые, — и остановился на кожаном колете и багряном плаще.

Остановившись в ярде от сира Бриндена, он наклонил голову.

— Цареубийца, — процедил Талли.

То, что он начал с этого слова, говорило о многом, но Джейме заранее решил, что не даст воли гневу.

— Черная Рыба, — произнес он в ответ. — Спасибо, что согласились на переговоры.

— Полагаю, ты приехал, чтобы сдержать клятву, которую дал моей племяннице? Ты, помнится, обещал отдать Кейтилин ее дочерей в обмен на свою свободу. Однако я что-то не вижу девочек — где же они?

Непременно хочет, чтобы я сказал это вслух.

— Их нет со мной.

— Жаль. Не хочешь ли снова в тюрьму? Мы сохранили для тебя твою старую темницу и настелили на полу свежий тростник.

И новую кадку поставили, чтобы я гадил в нее. Знаю, знаю.

— Благодарю, сир, но мне вполне удобно в моем шатре.

— А Кейтилин удобно спится в могиле.

К смерти леди Кейтилин я не причастен, мог бы сказать Джейме, а ее дочерей уже не было в Королевской Гавани, когда я добрался туда. Он мог бы рассказать о Бриенне и о мече, который дал ей, но Черная Рыба смотрел на него взглядом Эддарда Старка, когда тот увидел Джейме на Железном Троне с клинком, обагренным кровью Безумного Короля.

— Я пришел говорить не о мертвых, а о живых. Этим людям нет нужды умирать, но они умрут, если…

— Если я не отдам тебе Риверран. Тоже мне новость. — Глаза Талли под кустистыми бровями казались каменными. — Вы давно уже грозитесь повесить Эдмара. Мой племянник обречен на смерть, что бы я ни предпринял, — так повесьте его и покончим с этим. Думаю, Эдмару надоело стоять под виселицей не меньше, чем мне смотреть на него.

Риман Фрей — проклятый осел. Ясно, что его штучки с виселицей только укрепили решимость Бриндена.

— Вы держите у себя леди Сибеллу Вестерлинг и трех ее детей. Я верну вам племянника в обмен на них.

— Как вернул дочерей леди Кейтилин?

Джейме заставил себя сдержаться.

— Старуха с тремя детьми в обмен на вашего сюзерена. О лучшей сделке вы и мечтать не могли.

Сир Бринден скривил губы в улыбке:

— Наглости тебе не занимать, Цареубийца, но заключать сделки с клятвопреступниками все равно что строить на зыбучем песке. Кет должна была знать, что таким, как ты, нельзя верить.

Она не мне поверила, а Тириону, чуть было не сказал Джейме. И Бес обманул ее точно так же, как я.

— Леди Кейтилин вырвала у меня клятву под угрозой меча.

— И король Эйерис тоже?

Отсутствующие пальцы Джейме сжались в кулак.

— Оставим в покое Эйериса. Согласны ли вы обменять Вестерлингов на Эдмара?

— Нет. Мой король доверил мне свою королеву, и я поклялся беречь ее. Недоставало, чтобы Фреи и ей накинули петлю на шею.

— Девушке даровано помилование. Ей не причинят никакого вреда, даю слово.

— Слово чести? — Талли вскинул бровь. — Тебе знакомо такое слово, как честь?

— Я поклянусь всем, чем вам будет угодно.

— Пощади, Цареубийца.

— Этого я и хочу. Склоните знамена, откройте ворота, и я обещаю жизнь вашим людям. Все, кто захочет, могут остаться в Риверране и служить лорду Эммону. Остальные вольны уйти, сдав, однако, оружие и доспехи.

— Далеко ли они уйдут, безоружные, прежде чем их перебьют так называемые разбойники? Ты не позволишь им влиться в ряды лорда Берика, оба мы это знаем. А как поступят со мной? Прогонят по Королевской Гавани и убьют, как Эддарда Старка?

— Я дам вам возможность надеть черное. Дозором теперь командует бастард Неда Старка.

— Твой отец и об этом позаботился? — сощурил глаза сир Бринден. — Кейтилин, помню, никогда не доверяла этому мальчишке, как и Теону Грейджою. И, похоже, была права насчет их обоих. Нет уж, сир. Я умру в теплом краю, с мечом, красным от львиной крови.

— У Талли кровь не менее красная. Если вы не сдадите замок, мне придется брать его штурмом, и сотни людей будут убиты.

— Сотни у меня. У тебя тысячи.

— Ваш гарнизон погибнет весь до последнего человека.

— Знакомая песенка. Она поется на мотив «Рейнов из Кастамере»? Уж лучше мои люди погибнут стоя, чем на коленях, под топором палача.

Переговоры явно зашли в тупик.

— Зачем умирать понапрасну, сир? Война окончена, и ваш Молодой Волк мертв.

— Убит вопреки священным законам гостеприимства.

— Это Фреи сделали, а не я.

— Рассказывай. От этого дела так и разит Тайвином Ланнистером.

Этого Джейме не мог отрицать.

— Отец тоже умер.

— Да рассудят его на небесах по справедливости.

Страшно даже подумать, какой приговор вынесет этот суд.

— Я бы убил Робба Старка еще в Шепчущем лесу, но мне помешали. Какая разница, как он погиб? Суть в том, что он умер, и его королевство умерло вместе с ним.

— Ты не только калека, но еще и слепой? Подними глаза и увидишь, что над этим замком по-прежнему развевается лютоволк.

— Да, я видел. Ему одиноко там. Харренхолл, Сигард и Девичий Пруд пали. Бракены склонили колено и осадили Титоса Блэквуда в Древороне. Все ваши знаменосцы — Пайпер, Венс, Моутон — тоже сдались. Один Риверран остался, и нас в двадцать раз больше, чем вас.

— Вам и провизии требуется в двадцать раз больше. Как у вас дела со снабжением, милорд?

— Превосходно. Можем сидеть тут хоть до конца времен, пока вы не начнете умирать с голоду. — Джейме надеялся, что по его лицу не видно, как нагло он лжет, но Черная Рыба ему все равно не поверил.

— Разве что до конца своих дней. Нам-то самим хватает, а вот гостям, боюсь, мы ничего не оставили.

— Если понадобится, нам доставят припасы из Близнецов или с запада, через холмы.

— Ну-ну. Не мне сомневаться в словах столь благородного рыцаря.

Презрительный тон Бриндена наконец разъярил Джейме.

— Есть более скорый путь решить дело. Поединок. Мой боец против вашего.

— Я все гадал, когда ж ты до этого доберешься, — засмеялся сир Бринден. — Кого думаешь выставить? Могучего Вепря, Аддама Марбранда, Черного Уолдера Фрея? Почему бы нам попросту не решить это между собой, сир?

В свое время это был бы славный бой, лакомый кусок для певцов.

— Леди Кейтилин взяла с меня клятву не обнажать оружия против Старков и Талли.

— Эта клятва тебе пришлась как нельзя кстати.

— Вы хотите сказать, что я трус? — потемнел Джейме.

— Нет — калека. Оба мы знаем, что ею ты драться не можешь. — Сир Бринден кивнул на золотую руку.

— У меня две руки. — Неужто ты загубишь свою жизнь из-за гордости? — прошептал голос внутри. — Силы старика и калеки, можно сказать, равны. Освободите меня от клятвы, и мы с вами сойдемся в единоборстве. Если победителем буду я, Риверран наш. Если вы — мы снимем осаду.

— Мне бы страсть как хотелось отнять у тебя твой золотой меч и вырезать из груди твое черное сердце, — снова засмеялся сир Бринден, — но вся беда в том, что твоим обещаниям грош цена. Твоя смерть мне не даст ничего, кроме удовольствия, и жизнью своей я ради такой малости рисковать не стану… хоть риск и невелик.

Хорошо, что при Джейме не было меча, иначе он непременно обнажил бы его и был убит — если не сиром Бринденом, то стрелками на стенах.

— Существуют ли условия, которые вы готовы принять? — спросил он.

— Только не твои, — пожал плечами Черная Рыба.

— Зачем же вы тогда согласились на переговоры?

— В осаде скучно сидеть. Захотелось поглядеть на твою культю и послушать, как ты станешь оправдывать свои последние подвиги. Оправдания оказались слабее, чем я ожидал, — вечно ты всех разочаровываешь, Цареубийца. — Сир Бринден повернул коня и въехал в ворота замка. Подъемная решетка опустилась за ним, глубоко уйдя зубьями в ил.

Джейме тоже повернул Славного и поехал обратно в лагерь. Люди Талли на стенах и Фреи за рекой, как чувствовал он, глаз с него не сводили. Если они не слепые, то уже поняли, что Черная Рыба швырнул Ланнистеру в лицо все его предложения. Придется штурмовать замок. Что для Цареубийцы еще одна нарушенная клятва? Чуть больше дерьма в кадушке прибавится. Он решил, что первым пойдет на приступ. И первым скорее всего падет со своей золотой рукой.

Малыш Лью придержал его коня под уздцы, Пек помог слезть. Они думают, он такой беспомощный, что и спешиться сам не может.

— Как успехи, милорд? — спросил его кузен Давен.

— Стрелу в зад коню не всадили — в остальном я мало чем превзошел сира Римана. Придется нам, пожалуй, подбавить красненького в Красный Зубец. — Вини за это себя, Черная Рыба, — ты не оставил мне выбора. — Собери военный совет, кузен. Сира Аддама, Вепря, Форли Престера, речных лордов… и наших друзей Фреев. Сира Римана, лорда Эммона — да всех, кто захочет.

Приглашенные собрались быстро. Раскаявшихся лордов Трезубца, чью верность престолу ожидало скорое испытание, представляли лорд Пайпер и оба Венса, западный край — сир Давен, Могучий Вепрь, Аддам Марбранд и Форли Престер. К ним присоединились лорд Эммон Фрей с супругой. Леди Дженна заняла свой табурет, сердито оглядывая мужчин — посмейте, мол, хоть слово сказать против моего присутствия. Никто, впрочем, и не посмел. Остальные Фреи прислали сира Уолдера Риверса по прозвищу Уолдер-Бастард и первенца сира Римана Эдвина — бледного, тонкого, с маленьким носиком и длинными темными волосами. Эдвин пришел в голубом плаще из тончайшей шерсти и сером кафтане телячьей кожи с искусным тиснением.

— От дома Фреев буду говорить я, — объявил он. — Отцу с утра нездоровится.

— Пьян или со вчерашнего мается? — фыркнул сир Давен.

Эдвин стиснул свои тонкие сквалыжные губы.

— Прошу оградить меня от подобной неучтивости, лорд Джейме.

— Это правда? — спросил его Джейме. — Ваш отец пьян?

Эдвин смерил взглядом Илина Пейна, стоящего у входа в шатер в своей ржавой кольчуге, с рукоятью меча за плечом.

— Отец страдает желудком, милорд. Красное вино помогает его пищеварению.

— Он не иначе как мамонта хочет переварить, — заметил сир Давен. Вепрь прыснул, леди Дженна хмыкнула.

— Довольно, — сказал Джейме. — Нам нужно взять замок. — Лорд Тайвин, заседая в совете, предоставлял первое слово капитанам, и Джейме решил следовать примеру отца. — Что предпримем?

— Повесим для начала Эдмара Талли, — предложил лорд Эммон. — Это докажет сиру Бриндену, что слово у нас не расходится с делом. Пошлем голову Эдмара дядюшке, авось и сдастся.

— Бриндена Черную Рыбу не так легко тронуть, — возразил меланхоличный Карил Венс, лорд Отдыха Странника. Красное родимое пятно покрывало половину его лица и шею. — Родной брат, к примеру, так и не заставил его жениться.

— Надо штурмовать стены, как я всегда говорил, — мотнул косматой головой сир Давен. — Осадные башни, лестницы, таран — вот что нам понадобится.

— Я возглавлю приступ, — вызвался Могучий Вепрь. — Покажем рыбам, что такое горячая сковородка.

— Это мои стены, мои ворота, — воспротивился лорд Эммон, — а вы собрались ломать их. — Он извлек из рукава свой пергамент. — Сам король Томмен пожаловал мне…

— Мы все видели вашу грамоту, дядя, — перебил его Эдвин Фрей. — Почему бы вам для разнообразия не показать ее Черной Рыбе?

— Штурмовать стены — дело кровопролитное, — сказал Аддам Марбранд. — Предлагаю дождаться безлунной ночи и послать через реку дюжину человек в лодке, обмотав весла тряпками. Они влезут на стену с крючьями и веревками и откроют ворота изнутри. Я сам поведу их, если совет того пожелает.

— Безумный план, — высказался Уолдер Риверс. — Сира Бриндена такими фокусами не проведешь.

— Вся загвоздка в нем, в Черной Рыбе, — согласился Эдвин. — Он носит шлем с черной форелью на гребне, так что издали его легко распознать. Предлагаю подвести осадные башни поближе, посадить в них лучников и притвориться, что мы штурмуем ворота. Тогда сир Бринден уж непременно появится на стене в своем знаменитом шлеме. Пусть все лучники вымажут стрелы дерьмом и целят только в него. Как только сир Бринден умрет, Риверран будет нашим.

Пятно лорда Карила побурело.

— А кто дерьмо предоставит, Эдвин? Ты? Это смертельный яд, никаких сомнений.

— Черная Рыба заслуживает лучшей смерти, и я помогу ему в этом, — грохнул кулаком по столу Могучий Вепрь. — Вызову его на поединок. Палицы, топоры, длинные мечи — разницы нет. Я уложу старика.

— С какой стати ему принимать ваш вызов, сир? — осведомился Форли Престер. — Что он этим выиграет? Разве мы снимем осаду, если он победит? Я в это не верю, и он не поверит. Поединок не приведет ни к чему.

— Я знаю Бриндена Талли с тех пор, как мы оба служили в оруженосцах у лорда Дарри, — подал голос Норберт Венс, слепой лорд Атранты. — Позвольте мне поговорить с ним, милорды, и объяснить, сколь безнадежно его положение.

— Он сам преотлично все понимает, Норберт, — сказал лорд Пайпер, коренастый и кривоногий, с копной ярко-рыжих волос — сходство между ним и его сыном, оруженосцем Джейме, бросалось в глаза. — Он ведь не слепой. И не такой дурак, чтоб сдаваться таким вот, как эти. — Лорд сделал непристойный жест в сторону Эдвина Фрея и Уолдера Риверса.

— Если милорд Пайпер намекает… — ощетинился Эдвин.

— Ни на что я не намекаю, а говорю прямо, как подобает честному человеку. Хотя откуда тебе-то знать, что такое честность? Ты такой же гнусный лживый хорек, как все твои родичи. Да я скорей пинту мочи выхлебаю, чем поверю Фрею на слово. — Пайпер перегнулся через стол. — Отвечай мне: где Марк? Что вы сделали с моим сыном? Он был гостем на вашей проклятой свадьбе.

— И останется нашим почетным гостем, пока вы не докажете свою верность его величеству королю Томмену.

— С Марком в Близнецы отправились пять рыцарей и двадцать латников. Они тоже у вас гостят, Фрей?

— Рыцари, возможно, и да. С остальными обошлись по заслугам. А ты, Пайпер, придержи свой крамольный язык, если не хочешь, чтоб твоего наследника вернули домой по кускам.

Пайпер вскочил на ноги. Да, подумал Джейме, отцовские советы проходили немного иначе.

— Повтори это с мечом в руке, Фрей, — или ты только на ночных горшках умеешь сражаться?

Щуплое лицо Фрея, и без того бледное, стало зеленым.

— Эдвин не мастер драться, — заявил, поднявшись, Уолдер Риверс, — но я отвечу тебе за него. Выйдем и продолжим наш разговор.

— Это военный совет, а не война, — напомнил им Джейме. — Сядьте, вы оба. Я сказал, сядьте!

Риверс послушался, но лорд Пайпер с проклятием вышел вон.

— Послать людей привести его назад? — спросил сир Давен у Джейме.

— Пошлите сира Илина, — посоветовал Эдвин. — Нам нужна его голова, ничего больше.

— За лорда Пайпера говорило его горе, — сказал Карил Венс, обращаясь к Джейме. — Марк его первенец, а рыцари, сопровождавшие молодого Пайпера в Близнецы, — племянники и кузены лорда.

— Иными словами, изменники и мятежники, — вставил Эдвин.

— Близнецы тоже поддерживали Молодого Волка, — холодно заметил Джейме, — а затем его предали. Стало быть, вы такие же изменники, как Пайпер, — нет, вдвое хуже. — Улыбка мигом слиняла с лица Эдвина, к его удовлетворению. Джейме решил, что на сегодня насовещался достаточно. — Совет окончен. Займитесь приготовлениями, милорды, — на рассвете мы атакуем.

Ветер, задувший с севера, донес через Камнегонку зловоние из лагеря Фреев. Эдмар Талли одиноко стоял на сером помосте виселицы с петлей на шее.

Тетя Дженна и ее муж задержались в шатре, когда все прочие вышли.

— Лорд племянник, — заговорил Эммон, — вы не должны штурмовать мою собственность. — Кадык у него на шее ходил вверх и вниз. — Нельзя так. Я… я запрещаю. — На губах Эммона пузырилась розовая пена от кислолиста. — Это мой замок. На то у меня есть грамота, подписанная королем Томменом. Я законный лорд Риверрана, и…

— Пока Эдмар жив, ты не лорд, — перебила его леди Дженна. — Он рохля и простофиля, но для тебя все равно опасен. Как ты намерен с ним поступить, Джейме?

Черная Рыба — вот кто опасен, а не Эдмар.

— Предоставьте Эдмара мне. Сир Лайл, сир Илин, прошу следовать за мной. Пора мне познакомиться с этой виселицей поближе.

Ближайший брод через Камнегонку, более быструю и глубокую, чем Красный Зубец, находился в нескольких лигах выше, а паром только что ушел на тот берег с Фреем и Риверсом. В ожидании Джейме поделился с двумя рыцарями своими намерениями. Сир Илин ответил ему плевком в реку.

Когда они втроем сошли с парома на северном берегу, пьяная потаскушка предложила Вепрю удовольствовать его ртом.

— Удовольствуй лучше моего друга, — сказал Вепрь и пихнул ее к сиру Илину. Женщина, хихикая, примерилась поцеловать Пейна в губы, но его взгляд заставил ее попятиться прочь.

Между кострами петляла илистая тропа пополам с лошадиным навозом, растоптанная копытами и сапогами. Щиты и знамена вокруг представляли две башни дома Фреев, голубые на сером, а также эмблемы меньших, присягнувших Переправе домов: цапля Эренфордов, вилы Хэев, омела лорда Карлтона. Прибытие Цареубийцы не прошло незамеченным. Старуха, продававшая поросят, уставилась на него, рыцарь с полузнакомым лицом преклонил колено. Двое латников, справлявшие малую нужду у канавы, оглянулись и оросили друг друга.

— Сир Джейме, — окликнул кто-то, но он, не оборачиваясь, шел дальше. Всю эту братию он очень старался убить в Шепчущем лесу, когда Фреи еще сражались под знаменами Робба Старка. Золотая кисть тяготила опущенную руку.

Прямоугольный шатер Римана Фрея был самым большим в лагере; его серые стены, сшитые из лоскутов, походили на каменную кладку, две верхушки напоминали о Близнецах. Мнимое нездоровье не мешало сиру Риману развлекаться: из шатра доносился пьяный женский смех вперемешку со звуками лютни и голосом певца. С тобой я разберусь после, сир, решил Джейме. Уолдер Риверс у собственного скромного шатра разговаривал с двумя солдатами. Башни Фреев у него на щите были, наоборот, серыми на голубом поле, и их пересекала красная перевязь. При виде Джейме бастард нахмурился. Ишь как смотрит. Этот будет опаснее, чем все его законные братья.

Виселица возвышалась над землей на десять футов. У подножия лестницы несли караул два копейщика.

— Без позволения сира Римана нельзя, — сказал один Джейме.

— Он говорит, что можно. — Джейме постучал пальцем по рукояти меча. — Вопрос в том, переступать мне через твой труп или нет. — Копейщики расступились.

Лорд Риверрана стоял, глядя на люк под своими голыми, покрытой коркой грязи ногами. Всю его одежду составляла грязная шелковая рубаха в красные и синие полосы дома Талли, украшением служила петля на шее. На звук шагов Джейме он поднял голову и облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

— Цареубийца?! — Потом он увидел сира Илина, и глаза у него стали круглыми. — Ну что ж, лучше меч, чем веревка. Давай, Пейн.

— Вы слышали, что сказал лорд Талли, сир Илин, — промолвил Джейме. — Действуйте.

Безмолвный рыцарь перехватил обеими руками свой меч — длинный, тяжелый, острый, насколько остра может быть обыкновенная сталь. Эдмар беззвучно пошевелил губами, закрыл глаза. Пейн, отведя меч назад, вложил в удар всю свою силу.

— Нет! Стойте! НЕТ! — К ним, задыхаясь, бежал Эдвин Фрей. — Мой отец сейчас будет здесь. Джейме, ты должен…

— Для вас я «милорд», Фрей, и впредь прошу не указывать, что я должен делать, а что нет.

Сир Риман шагал к виселице в сопровождении желтоволосой девахи, пьяной вдрызг, как и он сам. В корсаже ее платья, расшнурованном до пупа, болтались груди — большие, тяжелые, с крупными коричневыми сосками. На голове косо торчал обруч из кованой бронзы, исписанный рунами и обведенный по краю черными маленькими мечами.

— Это еще кто такой, седьмое пекло? — с хохотом вопросила она, глядя на Джейме.

— Лорд-командующий Королевской Гвардии, — с холодной учтивостью ответил ей он. — А вы кто будете, миледи?

— Какая я тебе леди! Я королева.

— Моя сестра удивится, услышав об этом.

— Лорд Риман меня самолично короновал. — Женщина вильнула пышными бедрами. — Я королева шлюх.

Этот титул тоже принадлежит моей дражайшей сестрице, подумал Джейме.

— Заткнись, потаскуха, — с некоторым трудом выговорил сир Риман. — Не приставай к лорду Джейме с глупыми разговорами.

Этот Фрей был крепкого сложения, с широким лицом, маленькими глазками и несколькими пухлыми подбородками. От него пахло вином и луком.

— Умножаете число королев, сир Риман? — вкрадчиво спросил его Джейме. — Глупая затея — столь же глупая, как с лордом Эдмаром.

— Это мое предупреждение Черной Рыбе. Я сказал ему, что Эдмар умрет, если замок не сдастся. Эта виселица доказывает, что слова сира Римана Фрея — не пустые угрозы. Мой сын Уолдер в Сигарде проделал то же самое с Патриком Маллистером, и лорд Ясон склонил колено… но Черная Рыба, будучи бессердечным, не сдался…

— И тогда вы повесили лорда Эдмара?

— Мой лорд-дед… — покраснел Риман. — Если мы повесим этого Талли, у нас не станет заложника — не понимаете разве?

— Только глупец произносит угрозы, которые не готов выполнить. Предположим, я пригрозил, что ударю вас, если вы тотчас же не замолчите, а вы продолжаете говорить — как я поступлю в таком случае?

— Сир, вы не понима…

Джейме ударил его — золотой рукой, но так, что сир Риман отлетел прямо в объятия своей шлюхи.

— У вас дубовая голова, сир Риман, и шея толстая. Сколько ударов вам понадобится, чтобы ее разрубить, сир Илин?

Пейн приложил к носу палец.

— Пустое, — засмеялся Джейме. — Моя ставка — три.

Риман упал на колени.

— Но я ничего не делал…

— Только пил и развратничал. Знаю.

— Я наследник Переправы. Вы не можете…

— Я же сказал, чтобы вы молчали. — Риман побелел. Пьяница, трус и дурак. Лучше этому отпрыску умереть раньше лорда Уолдера, иначе Фреям конец. — Я приказываю вам покинуть Риверран, сир.

— Покинуть?

— Вы слышали, что я сказал. Убирайтесь прочь.

— Но… но куда?

— В пекло или к себе домой, воля ваша. Главное, чтобы к восходу солнца вас в лагере не было. Можете взять с собой королеву шлюх, но не ее корону. Вы, Эдвин, будете командовать вместо отца — и постарайтесь быть поумнее, чем ваш родитель.

— Это большого труда не составит, милорд.

— Известите лорда Уолдера о том, что трон требует от него выдачи всех его пленников. — Джейме взмахнул золотой рукой. — Давайте его сюда, сир Лайл.

Эдмар Талли, когда сир Илин перерубил веревку, лишился чувств и упал на эшафот лицом вниз. Могучий Вепрь взялся за обрывок ниже завязанного узла и поставил несчастного на ноги.

— Глядите-ка, рыба на поводке. Отродясь такого не видел.

Фреи отошли в сторону, пропуская их. Под эшафотом уже успела собраться толпа, которую украшала дюжина лагерных девок в разных стадиях раздетости.

— Эй, певец, пойдем-ка со мной! — крикнул Джейме человеку с лютней в руках.

Тот притронулся к шляпе.

— Слушаюсь, милорд.

Они дошли до парома и переправились через реку в полном молчании, но на южном берегу Эдмар схватил Джейме за локоть.

— Зачем?

Ланнистеры платят свои долги, промолвил мысленно Джейме, а ты единственная монета, которая у меня осталась.

— Считай, что это мой подарок тебе на свадьбу.

— Подарок на свадьбу?

— Говорят, твоя жена хороша собой. Охотно верю — вряд ли ты иначе лег бы с нею в постель, когда твою сестру и твоего короля убивали.

— Я не знал. — Эдмар снова облизнул губы. — За дверью спальни пиликали скрипачи…

— И леди Рослин успешно тебя отвлекала.

— Ее заставили. Лорд Уолдер и остальные. Рослин не хотела… она плакала, но я подумал, что…

— Что причиной этому твое восставшее мужество? Уверен, тут любая бы разрыдалась.

— Она носит моего ребенка.

У нее во чреве растет твоя смерть. У шатра Джейме отпустил Вепря и сира Илина, но певца оставил.

— Споешь нам, когда придет время. Нагрей воды, Лью, чтобы мой гость мог помыться, а ты, Пиа, подбери ему что-нибудь чистое, только без львов. Вина лорду Талли, Пек. Не желаете ли закусить, милорд?

Эдмар, еще не избавившийся от подозрений, кивнул.

Пока Талли мылся, Джейме сидел рядом на табурете. Грязь сходила с узника хлопьями.

— Когда откушаете, мои люди проводят вас к Риверрану. Дальнейшее зависит от вас.

— Что вы хотите этим сказать?

— Твой дядя стар. Он доблестный воин, но жизнь свою, можно сказать, уже прожил. У него нет молодой жены, которая будет его оплакивать, нет детей, которые нуждаются в его защите. Красивая смерть — вот все, на что Черная Рыба может надеяться, а у тебя, Эдмар, впереди еще много лет. И лорд дома Талли — ты, а не он. Сир Бринден состоит на службе у тебя, своего лорда. Судьба Риверрана в твоих руках.

— Судьба Риверрана? — опешил Эдмар.

— Сдай замок, и все останутся живы. Ваши люди смогут уйти с миром или останутся служить лорду Эммону. Сиру Бриндену разрешат надеть черное, и все солдаты его гарнизона, которые того пожелают, вольны присоединиться к нему. Как и ты, если Стена тебе по сердцу. А нет, так отправляйся в Бобровый Утес как мой пленник — там к тебе отнесутся со всем уважением, подобающим заложнику твоего ранга. Я и жену твою могу отправить к тебе. Если она родит сына, он будет служить дому Ланнистеров как паж и оруженосец, а при посвящении в рыцари мы пожалуем ему земельный надел. Если родится девочка, я позабочусь о хорошем приданом для нее. Да и тебя могут отпустить, когда война завершится, — отчего бы и нет? Все, что от тебя требуется, — это сдать замок.

Эдмар вынул руки из лохани, глядя на стекающую между пальцами воду.

— А если замок не будет сдан?

Непременно хочешь услышать ответ? При Пиа, стоящей с охапкой одежды в руках, при оруженосцах и певце? Что ж, пусть и они послушают — мне-то что. Джейме заставил себя улыбнуться.

— Ты видел, сколько нас, Эдмар. Видел лестницы, требушеты, осадные башни, тараны. Если я отдам приказ, мой кузен перекинет мост через ров и взломает ваши ворота. Погибнут сотни людей, в основном ваших. Первыми пойдут ваши бывшие знаменосцы, поэтому день ты начнешь с избиения отцов и братьев тех, кто умирал за тебя в Близнецах. Следом двинутся Фреи — у меня их хоть отбавляй. Мои западники вступят последними, когда у ваших лучников кончатся стрелы, а ваши рыцари от усталости не смогут поднять оружия. Когда замок падет, все его обитатели будут преданы мечу. Ваш скот зарежут, богорощу срубят под корень, башни и другие строения сожгут. Я поверну Камнегонку, чтобы она затопила руины, и вскоре от прежнего замка не останется и следа. — Джейме встал. — Может быть, твоя жена к тому времени уже разродится. Ты ведь хочешь взглянуть на свое дитя, правда? Я заряжу им требушет и отправлю тебе.

Наступило молчание. Эдмар оцепенел в своей ванне. Пиа прижимала к груди одежду, певец подтягивал на лютне струну. Малыш Лью выскабливал миску из краюхи черствого хлеба, делая вид, будто ничего не слышит. Заряжу им требушет… Будь тетушка Дженна здесь, продолжала бы она настаивать на том, что сын Тайвина — это Тирион? Эдмар Талли обрел дар речи.

— Я сейчас вылезу и убью тебя на месте, Цареубийца.

— Что ж, попытайся. — Эдмар не шелохнулся, и Джейме сказал: — Я оставлю тебя, чтобы ты мог спокойно поесть, — а ты, певец, развлекай нашего гостя. Ты ведь знаешь, что ему спеть, верно?

— Про дожди-то, милорд? Как же, знаю.

Эдмар, казалось, только теперь заметил человека с лютней.

— Нет, только не это. Пусть он уйдет.

— Неужто его голос до того противен? — удивился Джейме.

Серсея

Великий мейстер Пицель был стар с тех пор, как она его помнила, но за последние три ночи состарился еще лет на сто. Он целую вечность сгибал перед ней свое скрипучее колено, а после не мог подняться, пока сир Осмунд ему не помог.

Серсея смотрела на него с неприязнью.

— Лорд Квиберн сказал мне, что лорд Джайлс наконец докашлялся до конца.

— Да, ваше величество. Я сделал все, чтобы облегчить его кончину.

— В самом деле? Я, помнится, говорила, что Росби мне нужен живым?

— Говорили, ваше величество, — подтвердила леди Мерривезер.

— Вы тоже помните тот разговор, сир Осмунд?

— Ваше величество приказали великому мейстеру вылечить недужного. Мы все слышали.

Пицель беззвучно открыл рот — раз и другой.

— Ваше величество должны знать: я сделал для больного все, что было в моих силах.

— И для Джоффри тоже? И для его отца, моего возлюбленного супруга? Роберт, самый сильный мужчина в Семи Королевствах, так и не сумел оправиться после нападения какого-то жалкого вепря. Не забудем и Джона Аррена. Неда Старка вы тоже бы уморили, если бы пользовали его чуть подольше. Чему вас учили в Цитадели — заламывать руки и оправдываться?

— Ни один человек не сделал бы больше, чем я, ваше величество, — съежился старец. — Я всегда верно служил престолу…

— Ваш совет королю Эйерису открыть ворота перед войском моего отца тоже следует понимать как верность престолу?

— Я, быть может, неверно…

— Вы считаете этот совет хорошим?

— Но ваше величество должны знать…

— Я знаю одно: когда моего сына отравили, от вас было меньше пользы, чем от Лунатика. Знаю, что наш лорд-казначей умер в то самое время, когда казна особенно нуждается в золоте.

Старый дурак тут же ухватился за это.

— Я представлю совету список людей, способных заменить лорда Джайлса.

— Список? — Королеву это позабавило. — Воображаю себе. Дряхлые старцы, воры, глупцы и Гарт Тучный. — Она сжала губы. — Последнее время вас часто видят в обществе леди Маргери.

— Да… Королева Маргери очень опечалена судьбой сира Лораса. Я даю ей снотворное… и другие снадобья.

— Не сомневаюсь. Скажите, это маленькая королева приказала вам умертвить лорда Джайлса?

— Умертвить?! — Глаза Пицеля выкатились, как вареные яйца. — Но не думает же ваше величество… это была легочная болезнь, боги свидетели… и ее величество не желала лорду Джайлсу никакого вреда. Зачем было королеве Маргери…

— Желать его смерти? Да чтобы воткнуть в совет Томмена еще один розан. Вы слепы или куплены кем-то? Росби мешал ей, и она уложила его в могилу… с вашей помощью.

— Клянусь, ваше величество, лорд Джайлс умер от болезни легких, — дрожащими губами забормотал Пицель. — Я всегда был верен престолу, государству… д-дому Ланнистеров.

Именно в этом порядке? Страх Пицеля был почти осязаем. Теперь он созрел — пора выжимать сок.

— Если ваша преданность действительно такова, почему вы мне лжете? Не трудитесь отрицать. Вы начали выплясывать перед девой Маргери задолго до того, как сир Лорас отплыл на Драконий Камень, поэтому не потчуйте меня баснями о том, как вы утешаете нашу дочь в ее горе. Что вас так привлекает в Девичьем Склепе — ведь не глупое же чириканье Маргери? Вы строите куры ее рябой септе? Нянчитесь с маленькой леди Бульвер? Или шпионите на нее, передавая ей все, что слышите здесь?

— М-мейстер дает обет послушания…

— Великий мейстер дает обет служить государству.

— Но ведь она королева, ваше величество.

— Королева здесь я.

— Я хотел сказать, что она жена короля и…

— Я знаю, кто она. Мне любопытно другое: зачем ей вы? Нашей дочери нездоровится?

— Нездоровится? — Пицель подергал за жидкие волосенки, которые у него сходили за бороду. — Не сказал бы, ваше величество. Моя клятва запрещает мне открывать…

— В темнице от клятв мало проку. Говорите правду, или быть вам в цепях.

Пицель упал на оба колена.

— Молю вас… я был человеком вашего лорда-отца, поддерживал вас во времена лорда Аррена. Я не переживу еще одного заключения…

— Зачем Маргери посылает за вами?

— Она… она хочет…

— Да говорите же!

— Лунный чай, — пролепетал Пицель.

— Ах вот оно что. Прекрасно. Вставайте со своих распухших колен и попытайтесь вспомнить, что значит быть мужчиной. — Пицель делал это так долго, что она велела Осмунду Кеттлблэку помочь ему еще раз. — Что до лорда Джайлса, Отец наш небесный рассудит его по справедливости. У него, кажется, не осталось детей?

— Только воспитанник…

— Это не родная кровь, — махнула рукой Серсея. — Джайлс знал, как нам нужно золото, и, конечно же, поделился с вами желанием оставить все свои земли и имущество Томмену. — Золото Росби пополнит казенные сундуки, а земли его и замок перейдут к кому-нибудь из ее людей в награду за верную службу. Быть может, к лорду Уотерсу. Аурин давно намекает, что без поместья титул лорда — пустой звук. Он, правда, положил глаз на Драконий Камень, но это уже чересчур. Его должности и происхождению больше подходит Росби.

— Лорд Джайлс любил его величество всем своим сердцем, — забормотал Пицель, — однако его воспитанник…

— Я не сомневаюсь, он все поймет, когда услышит о последнем желании лорда Джайлса. Ступайте и позаботьтесь об этом.

— Как вашему величеству будет угодно. — Старик так торопился уйти, что чуть не запутался в полах собственной мантии.

— Лунный чай, — промолвила леди Мерривезер, закрыв за ним дверь. — Как глупо с ее стороны. С чего ей вздумалось так рисковать?

— У маленькой королевы есть причуды, которые Томмен пока не может удовлетворить. — Так всегда бывает, когда взрослая женщина выходит за мальчика, особенно если она вдова. Она твердит, что Ренли к ней ни разу не прикоснулся, но кто же в это поверит? Лунный чай пьют лишь по одной причине, девственницам он ни к чему. — Моему сыну изменяют. У Маргери есть любовник. Это государственная измена, и карается она смертью. — Лишь бы эта старая ведьма, матушка Мейса Тирелла, дожила до суда. Своими хлопотами о том, чтобы Томмен и Маргери поженились как можно скорее, леди Оленна подвела свою драгоценную розочку под меч палача. — Сира Илина Пейна Джейме увез с собой — придется мне подыскать кого-то другого на должность Королевского Правосудия, чтобы снять ее голову с плеч.

— Я готов, — не чинясь, вызвался Осмунд Кеттлблэк. — У Маргери такая тонкая шейка — хороший острый меч развалит ее в один миг.

— Это так, — сказала Таэна, — но одна армия Тирелла стоит у Штормового Предела, а другая — в Девичьем Пруду. Разумно ли будет обезглавить дочь лорда Мейса?

А ведь она права, поняла королева. Кругом столько роз, что не продохнешь. Экая досада, что Мейс Тирелл ей все еще нужен — по крайней мере до победы над Станнисом. Как же избавиться от дочки, не лишившись отца?

— Измена есть измена, — сказала Серсея, — но тут нужны доказательства повесомее лунного чая. Если неверность Маргери будет доказана, даже лорд-отец осудит свою преступную дочь, чтобы ее позор не запятнал его самого.

Кеттлблэк задумчиво прикусил ус.

— Надо поймать их на месте преступления.

— Но как? Квиберн следит за ней денно и нощно. Ее слуги берут у меня деньги, но отделываются пустяками. Никто этого любовника и в глаза не видел. У нее в покоях поют, смеются, болтают — и только.

— Так просто Маргери не поймаешь, — сказала леди Мерривезер. — За своими дамами она как за каменной стеной. Они спят с ней, одевают ее, вместе молятся, читают и шьют. Когда она не охотится и не ездит верхом, то играет с маленькой Алисанной Бульвер. В обществе мужчин при ней всегда либо септа, либо ее кузины.

— Но должна же она когда-нибудь удалять от себя свой курятник. Если только они сами не участвуют в этом, — осенило вдруг королеву. — Не все, возможно, но некоторые.

— Кузины? — усомнилась леди Таэна. — Все три еще моложе и невиннее маленькой королевы.

— Распутницы в девичьих одеждах. Это делает их грех еще более вопиющим. Имена их станут олицетворением позора. — Серсее казалось, что она уже смакует этот позор. — Ваш лорд-муж, Таэна, — мой верховный судья. Я сегодня же приглашаю вас с ним на ужин. — Надо спешить, пока Маргери не забрала себе в голову вернуться в Хайгарден или отправиться на Драконий Камень к умирающему брату. — Прикажу поварам зажарить для нас кабана — а чтобы мясо легче переваривалось, нужна музыка.

— Непременно. — Таэна мигом смекнула, в чем дело.

— Тогда предупредите своего лорда-мужа и найдите певца. Вы, сир Осмунд, останьтесь — нам с вами нужно многое обсудить. Мне понадобится также и Квиберн.

Дикого вепря на кухне, увы, не нашлось, а посылать за ним охотников не было времени. Вместо него повара закололи свинью и зажарили ее с медом, гвоздикой и сушеными вишнями. Не совсем то, чего хотелось Серсее, но делать нечего. После свинины подали печеные яблоки с острым белым сыром. Леди Мерривезер наслаждалась каждым блюдом, но муж ее, с красными пятнами на бледном лице, все больше налегал на вино и поглядывал на певца.

— Жаль бедного лорда Джайлса, — сказала Серсея. — Однако по его кашлю мы, думаю, не станем скучать.

— Да, пожалуй.

— Теперь нам нужен новый лорд-казначей. Будь в Долине поспокойнее, я вернула бы назад Петира Бейлиша, но… я думаю попробовать на этой должности сира Хариса. Он ничем не хуже Джайлса — по крайней мере кашель его не мучает.

— Но сир Харис — королевский десница, — сказала Таэна.

Сир Харис — заложник, не слишком пригодный даже для такой роли.

— Пора снабдить Томмена более сильной десницей.

Лорд Ортон поднял глаза от кубка.

— Более сильная — это хорошо. Но кто же?

— Вы, милорд. У вас это в крови. Ваш дед стал преемником моего отца как десница короля Эйериса. — Менять Тайвина Ланнистера на Оуэна Мерривезера было все равно что менять боевого скакуна на осла — правда, Оуэн тогда был уже старым, конченым человеком. Пользы трону он не принес, но и вреда никому не делал. Ортон моложе и, кроме того, женат на выдающейся женщине. Жаль, что нельзя сделать десницей Таэну. Она стоит трех таких, как ее муж, и с ней куда веселее. Но она женщина и притом мирийка, так что придется довольствоваться Ортоном. — Я не сомневаюсь, что вы окажетесь способнее сира Хариса. — Содержимое моего ночного горшка и то способнее сира Хариса, добавила про себя Серсея. — Согласны ли вы послужить престолу?

— Да… да, разумеется. Ваше величество оказывает мне великую честь.

Честь не по твоим заслугам.

— Вы хорошо послужили мне как судья, милорд, — и еще послужите, ведь впереди нас ждут нелегкие времена. — Убедившись, что Мерривезер понял смысл ее слов, королева улыбнулась певцу. — Ты тоже заслуживаешь награды за те прелестные песни, которые пел нам весь вечер. Боги щедро одарили тебя.

— Ваше величество очень добры, — поклонился певец.

— Нет, я всего лишь говорю правду. Леди Таэна сказала мне, что тебя называют Лазурным Бардом.

— Это так, ваше величество. — На певце были голубые сафьяновые сапоги, голубы панталоны из тонкой шерсти, голубая шелковая рубашка с белыми атласными прорезями. Он даже волосы выкрасил в голубой цвет на тирошийский манер. Они локонами падали ему на плечи, и пахло от них душистой водой, сделанной, без сомнения, из голубых роз. Только зубы, очень ровные и красивые, оставались белыми среди этой лазури.

— А другого имени у тебя разве нет?

— В детстве меня звали Уотом. — Щеки барда слегка порозовели. — Хорошее имя для пахаря, но для певца не слишком подходит.

Серсея возненавидела его за один только цвет глаз, точно такой же, как у Роберта.

— Понятно, отчего леди Маргери так к тебе расположена.

— Ее величество по доброте своей говорит, что я доставляю ей удовольствие.

— В этом у меня нет сомнений. Могу я посмотреть твою лютню?

— Как вашему величеству будет угодно. — В голосе певца слышалось легкое беспокойство, однако лютню он ей подал незамедлительно. На просьбу королевы отказом не отвечают.

Серсея, дернув одну из струн, улыбнулась.

— Сладко и грустно, как сама любовь. Скажи мне, Уот, когда ты впервые переспал с Маргери — до того, как она вышла за моего сына, или после?

До певца это не сразу дошло, а когда дошло, глаза у него стали круглыми.

— Ваше величество ввели в заблуждение. Клянусь вам, я никогда…

— Лжешь! — Серсея ударила его по лицу лютней, разбив ее в щепки. — Кликните стражу, лорд Ортон, и отведите этого человека в темницы.

Лицо Мерривезера покрылось испариной.

— О, какое бесчестье… Этот червь посмел соблазнить королеву?!

— Боюсь, все было наоборот, но пусть он споет о своей измене лорду Квиберну.

— Нет, — вскричал Лазурный Бард. Из его разбитой губы текла кровь. — Я никогда… — Мерривезер схватил его за руку. — Матерь, помилуй меня!

— Здесь нет твоей матери, — сказала Серсея.

Даже в темнице он по-прежнему все отрицал, молился и умолял пощадить его. Кровь теперь рекой хлестала из его рта с выбитыми зубами, и он трижды намочил свои красивые панталоны, но продолжал упорствовать в своем запирательстве.

— Может быть, мы не того певца взяли? — спросила Серсея.

— Все возможно, ваше величество. Ничего, до утра сознается. — Квиберн здесь, внизу, был одет в грубую шерсть и кожаный кузнечный передник. — Мне жаль, что стражники обошлись с тобой грубо, — сказал он певцу, мягко и сострадательно. — Такой уж это народ, что с них взять. Скажи правду, больше нам ничего от тебя не надо.

— Я все время говорю правду, — прорыдал певец, прикованный к стене.

— Нам лучше знать. — Квиберн взял бритву, тускло блеснувшую при свете факела, и срезал с Лазурного Барда одежду, не оставив на нем ничего, кроме голубых высоких сапог. Серсея весело отметила про себя, что внизу волосы у него каштановые.

— Рассказывай, как ублажал маленькую королеву, — приказала она.

— Я ничего… только пел. Пел и играл. Ее дамы скажут вам то же самое. Они всегда были при нас. Ее кузины.

— Кого из них ты соблазнил?

— Никого. Я всего лишь певец. Прошу вас.

— Быть может, этот несчастный только играл для Маргери, пока она забавлялась с другими любовниками, ваше величество, — предположил Квиберн.

— Нет. Молю вас. Она никогда… я пел, только пел.

Квиберн провел ладонью по груди барда.

— Она брала твои соски в рот, когда вы любились? — Лорд защемил один сосок двумя пальцами. — Некоторым мужчинам это нравится — соски у них не менее чувствительны, чем у женщин. — Бритва сверкнула, и певец закричал. На груди у него раскрылся мокрый красный глаз. Серсее сделалось дурно. Ей захотелось отвернуться, зажмуриться, велеть Квиберну перестать. Но она королева, и речь идет об измене. Лорд Тайвин и не подумал бы отворачиваться.

В конце концов Лазурный Бард рассказал им всю свою жизнь с самого рождения. Отец его был бондарь, и сына тоже обучали этому ремеслу, но Уот еще в детстве мастерил лютни лучше, чем бочки. В двенадцать лет он сбежал из дома с игравшими на ярмарке музыкантами и обошел половину Простора, прежде чем решил попытать счастья при дворе.

— Счастье? — усмехнулась Серсея. — Вот как это теперь зовется у женщин? Боюсь, дружок, что тебя обласкала не та королева.

Во всем, конечно же, виновата Маргери. Не будь ее, Уот жил бы поистине припеваючи, бренчал на своей лютне, спал со свинарками и дочками арендаторов. Из-за нее Серсея вынуждена заниматься этой грязной работой.

Ближе к рассвету сапоги певца доверху наполнились кровью, и он рассказал, как кузины Маргери ласкали его плоть губами, а маленькая королева смотрела на это и рукоблудничала. Бывало также, что он играл для нее, пока она тешила свою похоть с другими мужчинами. На вопрос королевы, кто они, Уот назвал Таллада Высокого, Ламберта Торнберри, Джалабхара Ксо, близнецов Редвин, Осни Кеттлблэка и Рыцаря Цветов.

Серсея осталась недовольна. Нельзя марать имя героя Драконьего Камня — притом никто из знающих сира Лораса не поверил бы в это. Редвинов тоже следует исключить. Без Бора и его флота трон никогда не избавится от Эурона Вороньего Глаза с его проклятой железной сворой.

— Ты попросту перечисляешь всех мужчин, которые у нее бывали, — сказала она, — а нам нужна правда.

— Правда… — Уот смотрел на нее голубым глазом — единственным, который Квиберн ему оставил. На месте передних зубов зияла кровавая брешь. — Да, я, наверно, запамятовал…

— Хорас и Хоббер ни при чем, верно?

— Верно…

— И сир Лорас тоже. Я уверена, что Маргери скрывала свои шашни от брата.

— Да. Теперь я вспомнил. Однажды, когда пришел сир Лорас, мне пришлось спрятаться под кроватью. Он ничего не должен знать, сказала она.

— Эта песня мне нравится больше других. — Незачем припутывать к делу великих лордов. Что до всех остальных… Сир Таллад — межевой рыцарь, Джалабхар Ксо — нищий изгнанник, Клифтон — простой гвардеец. А Осни послужит изюминкой в этом пудинге. — Теперь, когда сказал все без утайки, тебе стало легче, я знаю. Повторишь все это на суде. Но если ты снова вздумаешь лгать…

— Нет. Я скажу все как есть. А потом…

— Тебе разрешат надеть черное, обещаю. Перевяжите ему раны, — велела Серсея Квиберну, — и дайте макового молока от боли.

— У вашего величества доброе сердце. — Квиберн бросил окровавленную бритву в склянку с уксусом. — Маргери может удивить пропажа ее певца.

— Певцы, как известно, не остаются подолгу на одном месте, сегодня — тут, завтра — там.

Поднимаясь по темной лестнице из подземелья, Серсея запыхалась. Докапываться до правды — нелегкое дело, а дальше будет еще труднее. Ей нужно быть сильной. Она делает все это ради Томмена, ради всех своих подданных. Жаль, что Магги-Жаба уже умерла. Тьфу на твое пророчество, старая ведьма. Маленькая королева хоть и моложе меня, но красивей никогда не была, и скоро она умрет, как и ты.

Леди Мерривезер ждала ее в спальне. Стояла черная ночь, Джаселина и Доркас спали, но Таэна не смыкала глаз.

— Страшно было? — спросила она.

— Ты и представить себе не можешь. Надо бы прилечь, но я боюсь дурных снов.

Таэна погладила ее по голове.

— Это все ради Томмена.

— Да. Я знаю, — передернула плечами Серсея. — Фу, как в горле першит. Будь милочкой, налей мне вина.

— Я сделаю для тебя все, что угодно. Это единственное мое желание.

Лгунья. Знаю я, чего ты желаешь. Тем лучше. Раз эта женщина влюблена в меня по уши, то в самом деле сделает все, что я прикажу, — и она, и ее муж. Если верность можно купить за пару поцелуев, оно того стоит. Таэна не хуже большинства мужчин, и детей от нее, во всяком случае, уж точно не будет.

Вино помогло, но не до конца.

— Я чувствую себя замаранной, — пожаловалась королева, стоя у окна с чашей.

— Ванна поправит дело, любовь моя. — Таэна разбудила Джаселину и Доркас, велела им натаскать воды, распустила шнуровку на платье Серсеи и разделась сама.

Ванну они принимали вместе — Серсея нежилась в объятиях Таэны.

— Нужно избавить Томмена от самого худшего, — сказала королева мирийке. — Маргери каждый день ходит с ним в септу, чтобы помолиться об исцелении своего брата. — Сир Лорас, к раздражению Серсеи, все еще цеплялся за жизнь. — И кузин ее он тоже любит. Ему будет тяжело потерять всех сразу.

— Быть может, не все три виновны, — заметила Мерривезер. — Одна могла быть непричастна. То, что ей приходилось наблюдать, вызывало в ней отвращение…

— …и после должных уговоров она даст показания против других. Хорошо — которая же из них невиновна?

— Элла.

— Скромница?

— Скромница с виду, но себе на уме. Предоставь ее мне, дорогая.

— Охотно. — Признания одного только Лазурного Барда недостаточно. Певцы тем и зарабатывают на жизнь, что лгут. Элла Тирелл, если Таэна сможет уговорить ее, будет большим подспорьем. — Сир Осни тоже признается. Другим следует внушить, что лишь чистосердечная исповедь обеспечит им помилование и Стену. — Джалабхар Ксо наверняка предпочтет признание. Относительно прочих Серсея не была так уверена, но Квиберн умеет убеждать.

Когда они вылезли из ванны, над Королевской Гаванью занимался рассвет. Пальцы королевы сморщились от долгого сидения в горячей воде.

— Останься со мной, — сказала она Таэне. — Не хочу спать одна. — Перед тем как лечь, она даже помолилась, прося Матерь послать ей хорошие сны.

Серсея могла бы и не трудиться — боги, как всегда, оставались глухи. Она снова оказалась в темнице, но теперь к стене приковали не певца, а ее. Она была нагая, и кровь лилась из ран на месте откушенных Бесом сосков. «Прошу тебя, — молила она, — только не дети, не трогай моих детей». Тирион лишь усмехался на это — тоже голый, весь в шерсти, настоящая обезьяна. «Ты увидишь, как их коронуют, — сказал он, — и увидишь их смерть». Он начал сосать ее кровоточащую грудь, и боль пронзила Серсею раскаленным ножом.

Она проснулась, дрожа с головы до ног. Таэна обнимала ее.

— Я, должно быть, кричала? — слабым голосом спросила Серсея. — Прости.

— Дневной свет обращает сны в прах. Снова карлик? Почему этот человечек так пугает тебя?

— Он хочет убить меня. Мне предсказали это в возрасте десяти лет. Я хотела узнать, за кого выйду замуж, но она сказала…

— Кто?

— Мейега. — Слова полились из нее сами собой. Мы никому не должны говорить об этом пророчестве, твердила Мелара Гетерспун, тогда оно не сбудется. А сама вопила почем зря, когда упала в колодец. — Тирион и есть валонкар. Знают у вас в Мире такое слово? На старовалирийском оно означает «младший брат». — Когда Мелара утонула, Серсея спросила у септы Саранеллы, что оно значит.

Таэна погладила ее по руке.

— Она была старой, хворой и безобразной, а ты — юной красавицей, гордой и полной жизни. Ты говоришь, она жила в Ланниспорте — стало быть, знала, как карлик убил твою леди-мать. Не смея ударить тебя, ведьма ранила своим змеиным языком твою душу.

Так ли? Хотелось бы верить.

— Но Мелара умерла, как она и предсказывала, а я так и не вышла за принца Рейегара. И Джоффри… карлик убил моего сына у меня на глазах.

— Только одного сына. У тебя есть другой, славный и крепкий, — уж с ним-то ничего не случится.

— Пока я жива — нет. — Слова, произнесенные вслух, помогли ей в это поверить. Дневной свет обращает сны в прах. Утреннее солнце сияло сквозь пелену облаков. Серсея откинула одеяло. — Сегодня я буду завтракать с королем. Хочу видеть сына. — Все, что я делаю, делается ради него…

Этим утром Томмен был ей дорог, как никогда раньше. Он лил мед на краюшку горячего хлеба и рассказывал о своих котятах.

— Сир Попрыгунчик поймал мышь, а Леди Усатка ее у него стащила…

Я такой невинной никогда не была, думала Серсея. Как же он будет править этой жестокой страной? Мать хотела бы уберечь сына от всякой скверны, королева понимала, что он должен закалиться — иначе Железный Трон растерзает его.

— Сир Попрыгунчик должен научиться защищать свою собственность, — сказала она. — Слабые в этом мире всегда становятся жертвами сильных.

Король поразмыслил, слизывая мед с пальцев.

— Когда сир Лорас вернется, я научусь владеть мечом, копьем и булавой, как он.

— Научишься, но не у сира Лораса, — пообещала Серсея. — Он уже не вернется, Томмен.

— Маргери говорит, что вернется. Мы молимся за него. Просим Матерь его помиловать, а Кузнеца — дать ему сил. Элинор говорит, что это самый трудный бой сира Лораса.

Мать пригладила его золотые кудри, так напоминавшие ей о Джоффе.

— Ты проведешь день с женой и ее кузинами?

— Не сегодня. Маргери сказала, это день поста и очищения.

Поста и очищения? Ах да, канун Девичьего дня… Серсея давно уж и думать о нем забыла. Маргери третий раз замужем, а все еще прикидывается девицей. Вся в белом, она поведет свой курятник в Септу Бейелора, и зажжет высокие белые свечи перед изваянием Девы, и украсит ее шею пергаментными цветами. Не весь, однако, курятник. В Девичий день вдовам, матерям и шлюхам ход в септу заказан, равно как и мужчинам, — нельзя осквернять священные гимны невинности. Только девственницы могут…

— Я сказал что-то не так, матушка?

Серсея поцеловала сына в лоб.

— Ты просто умница, дорогой мой. Беги поиграй с котятами.

Отпустив Томмена, она вызвала к себе Осни Кеттлблэка. Он явился прямо со двора, весь в поту, и успел раздеть ее глазами, пока преклонял колено.

— Встаньте, сир, и сядьте рядом со мной. Вы славно мне послужили однажды, теперь вам предстоит более трудная служба.

— Услуга за услугу, моя королева.

— С этим придется подождать. — Она провела кончиками пальцев по шрамам у него на лице. — Помните шлюху, которая наделила вас ими? Когда вернетесь со Стены, я отдам ее вам, хотите?

— Я хочу только вас.

Правильно отвечаете, сир.

— Для начала вы должны признаться в измене. Грехи, если о них умолчать, загнивают и могут отравить душу. Я знаю, как тяжело вам живется с таким грузом на совести. Давно пора сбросить бремя.

— Бремя? — удивился Осни. — Я ведь говорил Осмунду, что Маргери только дразнится. Никогда не позволяет мне больше, чем…

— Вы защищаете ее, как истинный рыцарь, — перебила Серсея, — но жить нераскаянным грешником рыцарю тоже не подобает. Этой же ночью вы пойдете в Септу Бейелора и обратитесь к верховному септону. Когда грех так черен, только его святейшество в силах избавить человека от адовых мук. Вы расскажете ему, как прелюбодействовали с Маргери и ее кузинами.

— Как, и с кузинами тоже? — заморгал Осни.

— С Меггой и Элинор, но не с Эллой. — Эта черточка сделает весь рассказ более правдоподобным. — Элла плакала и умоляла других не грешить больше.

— Только с Меггой и Элинор? Или с Маргери тоже?

— Ну разумеется. С ней в первую очередь. — Она открыла ему все, что задумала. Он, слушая, медленно проникался и наконец сказал:

— Когда ей отрубят голову, я хочу получить поцелуй, который она мне так и не подарила.

— Целуй ее сколько хочешь.

— А потом что? Стена?

— Ненадолго. Томмен — великодушный король.

Осни поскреб исполосованную шрамами щеку.

— Обычно, когда я лгу, то говорю, что к такой-то женщине даже не прикасался, а она уверяет, что еще как прикасался… но верховному септону мне лгать как-то не приходилось. За это, поди, в преисподнюю посылают — в ту, что похуже.

Королева опешила — она никак не ожидала встретить страх божий в ком-то из Кеттлблэков.

— Ты отказываешься повиноваться мне?

— Нет, не отказываюсь. — Осни потрогал ее золотой локон. — В каждой лжи, говорят, есть доля правды… это ей вкус придает. А вы посылаете меня рассказать, как я спал с королевой…

Серсея едва удержалась от пощечины. Но она зашла слишком далеко, и на кону стоит слишком много. Все, что я делаю, делается ради Томмена… Она взяла руку Осни в свою и поцеловала. Воинская рука, жесткая, мозолистая. У Роберта были такие же руки.

— Никто не сможет сказать, что я сделала из тебя лжеца, — прошептала она, обняв его за шею. — Дай мне час и приходи в мою спальню.

— Мы и без того долго ждали. — Он рванул лиф ее платья, и шелк лопнул с треском, который, как показалось ей, слышала половина Красного Замка. — Снимай остальное, пока я все не порвал. Только корону оставь — очень уж ты мне в ней нравишься.

Принцесса в башне

Арианна утешалась тем, что условия ее заключения не были строгими. Разве стал бы отец так заботиться об ее удобствах, если бы собирался казнить ее как изменницу? Не может он лишить меня жизни, говорила она себе в сотый раз. Такая жестокость совсем не в его натуре. Я его кровь, его семя, его наследница, единственная его дочь. Если так нужно, она бросится под колеса его кресла, признает свою вину, будет молить о прощении. И заплачет. При виде слез отец простит свою дочь.

Сможет ли она сама простить себя — дело иное.

— Арео, — говорила она Хотаху, когда тот вез ее через пустыню обратно в Солнечное Копье, — я не хотела, чтобы с девочкой случилось что-то дурное. Поверь мне.

Хотах только мычал в ответ. Арианна чувствовала, как он сердит. Темная Звезда, самый опасный из горстки заговорщиков, ушел от него. Скрылся в глубине пустыни с обагренным кровью клинком.

— Ты же знаешь меня, капитан, — повторяла Арианна. — С детских лет знаешь. Ты всегда охранял меня, как и мою леди-мать. Ты приехал с ней из Великого Норвоса, чтобы быть ее щитом на чужбине. Теперь я, как никогда, нуждаюсь в твоей защите. Я не хотела…

— Ваши намерения ничего не значат, маленькая принцесса, — с каменным лицом отвечал Хотах. — Только дела. Я сожалею, но здесь приказывает мой принц, а Хотах лишь повинуется.

Арианна думала, что ее отведут к отцу в Солнечную башню, в его палату под хрустальным куполом, но Хотах препроводил ее в башню Копье, где передал сенешалю Рикассо и кастеляну сиру Манфри Мартеллу.

— Простите старика, принцесса, — сказал Рикассо, — но подниматься с вами наверх я не стану, ноги не выдюжат. Сир Манфри один проводит вас в комнату, где вы будете ожидать решения принца.

— Вернее сказать, его приговора. Моих друзей тоже заключат здесь? — С Гаррином, Дрю и остальными ее разлучили сразу после взятия под стражу, и Хотах отказывался говорить с ней о них, повторяя одно и то же: «На то воля принца». Сир Манфри оказался несколько откровеннее.

— Их отвезли в Дощатый город, откуда отправят на корабле в Серую Крепость. Там они и будут содержаться, пока принц не решит их судьбу.

Серая Крепость! Полуразрушенный замок, стоящий на утесе над Дорнским морем, мрачная тюрьма, куда отправляют умирать самых отъявленных злодеев.

— Отец намерен казнить их? — Арианна не могла в это поверить. — Все, что они делали, делалось из любви ко мне. Если отец хочет крови, пусть это будет моя кровь.

— Как принцессе будет угодно.

— Я хочу говорить с ним.

— Он предвидел ваше желание. — Сир Манфри, держа ее под руку, поднимался все выше и выше — у нее уже перехватывало дыхание. Высота Копья — полторы сотни футов, а ее камера помещалась почти на самом верху. Арианна смотрела на каждую дверь, мимо которой они проходили, — не здесь ли сидит одна из песчаных змеек?

Наконец за ней заперли собственную дверь, и Арианна стала обозревать свое новое жилище. Комната, большая и полная воздуха, мало напоминала тюрьму. Мирийские ковры на полу, красное вино для питья, книги для чтения. В углу столик для кайвассы с фигурами из кости и оникса, хотя играть ей при всем желании было бы не с кем. На кровати пуховая перина, уборную с мраморным сиденьем освежают душистые травы в корзинке. Вид из окон великолепен. Из восточного можно наблюдать, как всходит солнце над морем, в другое видны Солнечная башня, Кривые Стены и Тройные Ворота.

Осмотр занял меньше времени, чем нужно на шнуровку пары сандалий, однако помог ей на время удержаться от слез. Найдя таз и кувшин с холодной водой, она умыла лицо и руки. Если бы и горе можно было смыть столь же легко. Арис, мой белый рыцарь… Слезы подступили к глазам, и она разрыдалась, содрогаясь всем телом. Ей живо помнилось, как тяжелый топор Хотаха раскроил его плоть и кости, как летела по воздуху его голова… Зачем ты это сделал? Зачем погубил свою жизнь? Я тебе этого не приказывала, я не хотела… не хотела…

Она и спать легла со слезами — в первый раз, но далеко не в последний. Даже сон не приносил ей покоя. Ей снился Арис Окхарт — он ласкал ее, улыбался ей, говорил о любви, — но в теле его торчали стрелы, и раны кровоточили, превращая белые одежды в красные. Она даже во сне понимала, что это сон, который утром исчезнет, — но утром ее по-прежнему окружали тюремные стены, и сир Арис был по-прежнему мертв, а Мирцелла… Я не хотела этого, не хотела, чтобы с ней случилось несчастье… хотела сделать ее королевой. Если бы не измена…

«Кто-то проговорился», — сказал Хотах. Воспоминание об этом каждый раз вызывало в ней гнев, и она цеплялась за него, поддерживая горящий в сердце огонь. Гнев лучше слез, лучше горя, лучше вины. Кто-то проговорился — кто-то, кому она доверяла. Шепоток этого предателя убил Ариса Окхарта еще до того, как опустился топор капитана гвардии. Кровь, струящаяся по лицу Мирцеллы, — тоже его работа. Кто-то из тех, кого она любила, проговорился, и для Арианны это было самым жестоким ударом.

В ногах кровати стоял кедровый ларь с ее одеждой. Принцесса скинула грязное дорожное платье, в котором и ночь проспала, и оделась как могла соблазнительней. Тончайший шелк прикрывал все и не скрывал ничего. Хотя принц Доран относится к ней как к ребенку, одеваться по-детски она не станет. Отец, придя отчитать ее за проделки с Мирцеллой, сконфузится, когда увидит ее наряд. На это она и рассчитывала. Если уж ей придется ползать у него в ногах и рыдать, пусть ему тоже будет неловко.

Она ждала его весь день, но когда дверь наконец открылась, это были всего лишь слуги, которые принесли ей обед.

— Когда я увижу отца? — спросила она, но они не ответили. На обед был козленок, зажаренный с лимоном и медом, а к нему свернутые виноградные листья с начинкой из лука, изюма, грибов и огненного драконова перца. — Я не хочу есть, — заявила Арианна. Ее друзьям на пути в Серую Крепость предстоит питаться сухарями и солониной. — Унесите это и пошлите за принцем Дораном. — Но еду ей оставили, а отец так и не пришел. В конце концов голод ослабил ее решимость, и она пообедала.

После этого ей стало и вовсе нечем заняться. Она побродила по своей башне, подвигала бесцельно слона по кайвассной доске, села на подоконник, открыла книгу. Но слова расплывались перед глазами, и она поняла, что опять плачет. Арис, мой милый, мой белый рыцарь, зачем? Ты должен был сдаться. Я бы так тебе и сказала, но голос мне изменил. Глупый, отважный герой, я совсем не хотела, чтобы ты умирал. И Мирцелла, эта малютка… о боги…

В конце концов она снова легла в постель. Что еще прикажете делать, когда ночь на дворе? Кто-то проговорился. Гаррин, Дрю, Сильва-Крапинка — друзья ее детства, не менее дорогие ей, чем кузина Тиена. Ей не верилось, что на нее донес кто-то из них. Значит, остается только Темная Звезда… но если предатель он, зачем ему было поднимать меч на бедняжку Мирцеллу? Надо убить эту девочку, а не короновать ее, — он так и сказал в Шандистоне. Только так, мол, Арианна получит войну, которой желает. Нет, это просто бессмысленно. Если червяк в яблоке действительно сир Герольд, зачем он поднял меч на Мирцеллу?

Кто-то проговорился. Быть может, сир Арис? Неужели чувство вины в ее белом рыцаре возобладало над страстью? Неужели он любил Мирцеллу больше нее и предал свою новую принцессу, чтобы искупить измену прежней? А после погубил себя на Зеленой Крови, чтобы не жить опозоренным?

Когда отец придет, она дознается, кто это был. Но принц не пришел и назавтра, и на следующий день. Ей предоставили плакать и зализывать свои раны в одиночестве. Днем она пыталась читать, но книги все как на подбор были скучные: труды по истории и географии с древними картами, свод дорнийских законов, Семиконечная Звезда, «Жизнеописание верховных септонов», трактат о драконах, делавший эти создания не занимательнее летучих мышей. Арианна многое бы отдала за «Десять тысяч кораблей» или «Возлюбленных королевы Нимерии», чтобы занять чем-то мысли и покинуть тюрьму хотя бы на пару часов, но в подобном развлекательном чтении ей было отказано.

Она смотрела с подоконника вниз, на цветной, позолоченный стеклянный купол отцовской палаты, и говорила себе: скоро он меня позовет.

Посетителей к ней не допускали, но слуги захаживали часто: Борс со щетинистым подбородком, напыщенно-важный Тимот, сестры Морра и Меллея, хорошенькая девочка Седра, старая Беландра, служившая прежде горничной у ее матери. Они приносили еду, меняли простыни, выносили судно из-под мраморного стульчака, но в разговоры с ней не вступали. Если она требовала вина, Тимот его доставлял. Если ей хотелось фиг, оливок или начиненного сыром перца, стоило лишь заказать любимое блюдо Беландре. Морра с Мелеей забирали грязное белье и приносили выстиранное. Каждый второй день наливали ванну, и Седра терла принцессе спину и помогала расчесывать волосы.

Но никто из них и слова не проронил о том, что происходит за стенами ее клетки.

— Темную Звезду уже взяли? — спросила она как-то у Борса, но тот повернулся к ней спиной. — Оглох ты, что ли? Вернись и отвечай, я приказываю! — Вместо ответа он затворил дверь.

— Тимот, — попыталась она на другой день, — что с принцессой Мирцеллой? Я ведь совсем не желала ей зла. — Последний раз она видела девочку на пути в Солнечное Копье. Мирцелла, слишком слабая, чтобы ехать верхом, путешествовала в носилках, с перевязанными шелковыми бинтами лицом и лихорадочным блеском в глазах. — Прошу тебя, скажи, жива она или нет. Что плохого случится, если я буду знать? Скажи, как она себя чувствует. — Но Тимот не сказал ничего.

— Беландра, — начала она снова через пару дней, — если ты любила мою леди-мать, сжалься над ее бедной дочерью и скажи, когда отец располагает со мной увидеться. Прошу тебя. — Но и Беландра словно воды в рот набрала.

Быть может, отец пытает ее таким образом? Не дыбой и каленым железом, а безмолвием? Это было так похоже на Дорана Мартелла, что Арианна не удержалась от смеха. Он думает, что действует тонко, а на деле лишь показывает свою слабость. Принцесса решила использовать свое уединение, чтобы исцелиться духовно и укрепиться перед грядущими испытаниями.

Нет смысла размышлять беспрестанно о сире Арисе — лучше подумать о песчаных змейках, особенно о Тиене. Арианна любила всех своих побочных кузин, от вспыльчивой колючей Обары до самой маленькой, шестилетней Лорезы, но лишь Тиена заменяла ей родную сестру. С братьями принцесса никогда не дружила: Квентина рано увезли в Айронвуд, а Тристан был намного младше ее. Они с Тиеной, Гаррин, Дрю, Сильва-Крапинка — вот из кого состоял их тесный кружок. К их забавам порой присоединялась Ним, и Сарелла вечно пыталась втереться, но пятерка оставалась неразлучной всегда. Они плескались в прудах и фонтанах Водных Садов, устраивали бои, сидя верхом друг на дружке. Арианна и Тиена вместе учились читать, ездить верхом, танцевать. Когда им было по десять, Арианна стащила винный штоф, и они напились допьяна. Они делили между собой еду, постель, драгоценности. Даже первый мужчина у них был общий, Дрю, — от избытка пылкости он залил Тиене всю руку, когда она извлекла предмет их вожделений из его панталон. Арианна улыбнулась, вспомнив об этом. У Тиены опасные руки.

Чем больше принцесса думала о своих кузинах, тем сильнее скучала по ним. Насколько она знала, их держали здесь же в башне, прямо под ней. Ночью она постучала в пол подошвой сандалии, но ответа не дождалась и перегнулась вниз из окна. Там тоже виднелись окна, меньше, чем у нее, некоторые не шире бойниц.

— Тиена! — позвала она. — Тиена, ты тут? Обара, Ним? Вы меня слышите? Эллария? Кто-нибудь? ТИЕНА! — Она полночи висела в окне и звала, пока не охрипла, но ей опять никто не ответил. Это испугало ее так, что и сказать нельзя. Если песчаные змейки сидят в Копье, они не могли не услышать ее — отчего же не отвечают? Если отец что-то сделал с ними, я никогда ему этого не прощу, сказала себе Арианна.

После двух недель заточения ее терпение окончательно истощилось.

— Я желаю немедленно поговорить с отцом, — сказала она Борсу самым властным своим тоном. — Изволь сей же час проводить меня к нему. — Борс остался глух, как всегда.

— Я готова поговорить с принцем, — сказала она Тимоту — с тем же успехом.

На следующее утро она затаилась под дверью и проскочила мимо Беландры, разбив тарелку с вареными яйцами, но через каких-нибудь три ярда ее задержали стражники. Их она тоже знала, и они тоже остались глухи к ее мольбам. Брыкающуюся беглянку водворили обратно.

Надо действовать тоньше, решила она. Свои надежды она возлагала в основном на Седру, юную, наивную и податливую. Гаррин, помнится, хвастал, что один раз переспал с этой девочкой. Во время очередного омовения, когда Седра намыливала ей спину, принцесса принялась болтать без умолку.

— Я знаю, тебе не велят со мной говорить, но мне-то никто не запрещал говорить с тобой. — Продолжала она в том же духе — о жаркой погоде, о том, что ела вчера на ужин, о бедняжке Беландре, которая стала совсем старой и неповоротливой. Принц Оберин дал оружие каждой из своих дочерей, чтобы они всегда могли себя защитить, но у Арианны Мартелл не было оружия, кроме хитрости. Она улыбалась и щебетала, не ожидая от Седры взамен ничего, даже кивка, не говоря уж о слове.

На другой день за ужином она снова взялась за девушку, которая ей прислуживала. На сей раз она упомянула Гаррина. Седра испуганно вскинула глаза и едва не пролила вино мимо кубка. Ага, попалась, подумала Арианна.

Принимая назавтра ванну, она завела речь о своих взятых под стражу друзьях, в том числе и о Гаррине.

— За него я опасаюсь больше всего, — призналась она служанке. — Сироты не созданы для неволи, они нуждаются в солнце и свежем воздухе. Разве он переживет заключение в сырой крепости? И года там не протянет. — Седра промолчала, но сделалась бледной, а губку стиснула так, что мыло капало на мирийский ковер.

Тем не менее понадобилось еще четыре дня и две ванны, чтобы она сдалась.

— Прошу вас, не надо, — прошептала она, когда Арианна живописала ей, как Гаррин выбрасывается из окна своей камеры, чтобы вкусить свободы в последний раз перед смертью. — Вы должны помочь ему. Пожалуйста, не дайте ему умереть.

— Что же я могу, раз сама сижу под замком? — прошептала в ответ принцесса. — Отец не желает меня видеть. Только ты одна можешь спасти Гаррина. Ты любишь его?

— Да, — вспыхнув, пролепетала Седра. — Но как мне спасти его?

— Передай от меня весточку. Готова ты это сделать? Готова рискнуть ради Гаррина?

Седра, округлив глаза, кивнула.

Итак, я обзавелась вороном, торжествующе подумала Арианна. Но куда же его послать? Единственный заговорщик, ушедший из сетей принца Дорана, — это Темная Звезда. Теперь его, возможно, уже схватили, а если нет, то он, конечно, покинул Дорн. Мать Гаррина? Сироты Зеленой Крови? Нет. Ей нужен человек, облеченный властью, который мог бы сочувствовать их заговору, хотя в нем и не состоял. Не обратиться ли к собственной матери? Но леди Мелларио далеко за морем, в Норвосе. Притом принц Доран уже много лет не прислушивается к мнению своей леди-жены. Здесь требуется лорд, достаточно сильный, чтобы уговорить отца освободить Арианну.

Самый могущественный из дорнийских лордов — Андерс Айронвуд, принц крови, лорд Айронвуда и Хранитель Каменистого Пути, но не так она глупа, чтобы обращаться за помощью к воспитателю ее брата Квентина. Брат Дрю, сир Дэзиел Дальт, когда-то искал ее руки, но он слишком уж предан своему принцу. Кроме того, Рыцарь Лимонной Рощи способен внушить почтение разве что мелкому лорду — против принца Дорана он слабоват. То же самое относится и к отцу Сильвы-Крапинки. Арианна пришла к заключению, что надежды у нее только две: Хармен Уллер, лорд Адова Холма, и Франклин Фаулер, лорд Поднебесного, Хранитель Принцева перевала.

Половина Уллеров, гласит пословица, не в своем уме, а другая половина еще хуже первой. Эллария Сэнд — побочная дочь лорда Хармена. Теперь она и ее маленькие дочки угодили в тюрьму вместе с другими песчаными змейками. Это должно было вызвать гнев лорда Хармена, а Уллеры в гневе опасны. Возможно, даже слишком. Принцессе не хотелось подвергать опасности еще чьи-то жизни.

Лучше, пожалуй, остановиться на лорде Фаулере, Старом Ястребе. Он никогда не ладил с Андерсом Айронвудом. Кровная вражда между их домами существует уже тысячу лет, с тех пор, как Фаулеры во время Нимерианской войны предпочли Мартеллов Айронвудам. Леди Ним к тому же дружит с двойняшками Фаулер, но значит ли это что-нибудь для Старого Ястреба?

Свое тайное письмо Арианна составляла долго и тщательно. Начиналось оно так: «Вручите подателю сего сто серебряных оленей» — тогда его доставят наверняка. Далее она писала, что находится в башне Копье, и умоляла о спасении. «Кто бы ни избавил меня от неволи, он не будет забыт, когда я надумаю вступить в брак». Это заставит героев пошевелиться. Пока принц Доран не решит иначе, она остается законной наследницей Солнечного Копья, и ее супруг когда-нибудь совместно с ней будет править Дорном. Остается молиться, чтобы ее спаситель оказался моложе тех старцев, которых отец уже много лет предлагает ей в женихи. «Мне нужен муж с зубами во рту», — заявила ему Арианна, отказав последнему.

Она не осмелилась попросить пергамент, боясь вызвать подозрения у своих тюремщиков, и написала письмо на обороте страницы, вырванной из Семиконечной Звезды. В следующий банный день она сунула его в руку Седры.

— У Тройных Ворот есть место, где караванщики запасаются для перехода через пустыню. Найди караван, идущий к Принцеву перевалу, и пообещай купцу сто оленей, если он отдаст письмо лорду Фаулеру в собственные руки.

— Хорошо. — Седра спрятала послание за корсаж. — Я найду кого-нибудь еще до заката, принцесса.

— Прекрасно. Завтра расскажешь, что у тебя получилось.

Но назавтра Седра к ней не вернулась, не пришла и на следующий день. Ванну принцессе налили Морра и Меллея, они же помыли ей спину и расчесали волосы.

— А что Седра, не заболела ли? — спросила Арианна, но они не ответили. Все ясно — Седру схватили. В ту ночь принцесса почти не спала из страха перед возможными последствиями.

Когда Тимот утром принес ей завтрак, она попросила о свидании не с отцом, а с Рикассо. Принца Дорана она, похоже, не дозовется, но сенешаль обязан явиться на зов законной наследницы замка.

Был обязан, но не явился.

— Ты передал Рикассо, что я сказала? — спросила она, увидев Тимота снова. — Передал, что он нужен мне? — Слуга молчал, и Арианна перевернула ему на голову штоф с красным вином. Тот ретировался весь мокрый, с видом оскорбленного достоинства. Отец, как видно, решил сгноить ее здесь. Или вознамерился выдать за какого-нибудь мерзкого старого дурака, продержав ее под замком до самой брачной ночи.

Арианна Мартелл выросла в ожидании, что когда-нибудь отец подберет ей достойного мужа. Таков удел всех принцесс, говорили ей… хотя дядя Оберин смотрел на это несколько по-другому. «Хотите замуж, так выходите, — говорил он своим собственным дочерям, — а нет, так живите в свое удовольствие. В этом мире так мало радости. Но выбирайте хорошенько: если кто из вас свяжется с дураком или грубым животным, пусть не ждет от меня избавления. Я дал вам все средства, чтобы вы сами с этим справлялись».

Однако наследница принца Дорана никогда не пользовалась свободой, которую предоставлял своим незаконным дочерям принц Оберин. Она знала, что должна будет выйти замуж, и соглашалась с этим. Дрю охотно взял бы ее, как и его брат, Рыцарь Лимонной Рощи, а Дейемон Сэнд решился даже просить ее руки. Но Дейемон был бастард, и в намерения принца Дорана не входило отдавать дочь дорнийцу.

Арианна соглашалась и с этим. Однажды к ним приехал брат короля Роберта, и она всячески старалась очаровать его — но тогда она едва вышла из детского возраста, и ее ухищрения не столько воспламеняли лорда Ренли, сколько смешили. Позже Хостер Талли пригласил ее посетить Риверран для знакомства с его наследником, и она на радостях поставила Деве много свечей, но принц Доран отклонил приглашение. Она подумывала даже об Уилласе Тирелле с его поврежденной ногой, но отец не пустил ее и в Хайгарден. Вместе с Тиеной она отправилась туда без его согласия, но принц Доран перехватил их у Вервия и вернул назад. В том же году принц попытался обручить ее с Беном Бисбери, мелким лордом лет восьмидесяти, слепым и беззубым.

Пару лет спустя Бисбери умер, и она успокоилась на предмет своего ближайшего будущего. Лорд Переправы только что женился в очередной раз, и с этой стороны ей тоже ничего не грозило. Однако лорды Эстермонт, Росби и Грандисон были все еще живы и свободны от брачных уз. Грандисона называли Седобородым — когда она с ним познакомилась, его борода успела сделаться белой, как снег. На пиру в его честь он уснул между рыбным и мясным блюдами. Дрю счел это вполне уместным, поскольку эмблемой лорду служил спящий лев. Гаррин подзадоривал ее завязать узлом его бороду и посмотреть, проснется он или нет, но она воздержалась. Грандисон в обхождении был довольно приятен и выгодно отличался характером от сварливого Эстермонта, а здоровьем — от хворого Росби, но стать его женой она отказалась наотрез. Не бывать этому, даже если Хотах встанет у нее за спиной со своей секирой.

…Прошло два дня. Женихи к ней не приходили, Седра тоже не появлялась. Арианна попыталась обольстить Морру и Меллею таким же образом, но из этого ничего не вышло. Поодиночке она, может быть, и уговорила бы их, а вместе сестры стояли горой. К этому времени принцесса уже охотно провела бы вечерок на дыбе и отведала каленого железа. Одиночество понемногу сводило ее с ума. За свои преступления она заслужила плаху, но ей даже в этом отказывали. Отец, судя по всему, намерен запереть ее здесь навсегда и забыть о ее существовании. Мейстер Калеотт, возможно, уже готовит указ о назначении Квентина наследником Дорна.

Дни шли один за другим — Арианна им уже и счет потеряла. Она все больше времени проводила в постели, вставая только лишь по нужде. Еда, которую ей приносили, остывала нетронутая. Арианна все время спала и никак не могла выспаться. Наскоро попросив милости у Матери и мужества у Воина, она засыпала опять. Вчерашнюю еду заменяли свежей, но принцесса к ней не притрагивалась. Однажды она, собравшись с силами, выбросила все в окно, чтобы не поддаться искушению, и проспала после этого целых полдня.

Наконец чья-то грубая рука тряхнула ее за плечо, и голос, знакомый ей с детства, сказал:

— Вставайте, маленькая принцесса, и одевайтесь. Принц зовет вас к себе. — Хотах, ее старый друг и покровитель, стоял рядом и говорил с ней! Арианна сонно улыбнулась. Ничему в жизни она так не радовалась, как этому лицу в боевых шрамах и басистому голосу с норвосским выговором.

— Что вы сделали с Седрой?

— Принц отправил ее в Водные Сады. Он сам вам все скажет, но сначала надо умыться и поесть.

Вид у нее, должно быть, был очень несчастный. Арианна вылезла из постели, слабая, как котенок.

— Вели Морре и Меллее приготовить мне ванну, — сказала она, — а Тимот пусть принесет еду. Ничего тяжелого. Холодный бульон, немного хлеба и фруктов.

— Хорошо, — сказал Хотах, и это слово прозвучало в ее ушах музыкой.

Пока принцесса мылась и причесывалась, капитан ждал за дверью. Она подкрепилась сыром и фруктами, выпила немного вина, чтобы успокоить желудок. Отец, которого она никогда не боялась, внушал ей страх. Поняв это, она фыркнула, и вино потекло у нее из носа. Для встречи она выбрала простое полотняное платье цвета слоновой кости, с вышитыми по корсажу и рукавам виноградными лозами и пурпурными кистями. Драгоценности ни к чему — сегодня она должна быть скромной, выражающей раскаяние всем своим видом. Она бросится к ногам принца и будет молить о прощении — иначе ей больше никогда не услышать человеческого голоса.

Когда она наконец приготовилась к выходу, стало смеркаться. Она думала, что Хотах проводит ее в Солнечную башню, но они пришли в отцовскую горницу, где принц сидел за столом для кайвассы, с ногами на мягкой скамеечке, вертя в красных опухших пальцах ониксового слона. Таким больным она еще ни разу его не видела. Лицо бледное, одутловатое, а суставы так воспалились, что на них даже со стороны больно смотреть. У Арианны дрогнуло сердце… но она почему-то не смогла заставить себя упасть на колени, как собиралась, и сказала только:

— Здравствуй, отец.

Принц поднял на нее глаза, полные страдания — из-за подагры или из-за нее?

— Диковинный народ эти волантинцы, — произнес он, поставив слона. — Я побывал как-то в Волантисе на пути в Норвос, где встретил Мелларио. В Норвосе звонили колокола, на ступенях плясали медведи. Арео должен помнить тот день.

— Я помню, — гулким басом подтвердил Хотах. — Медведи плясали, колокола звонили, а принц был одет в красные, золотые и оранжевые цвета. Миледи еще спросила меня, кто это так сверкает.

— Оставь нас, капитан, — со слабой улыбкой приказал принц.

Хотах стукнул древком секиры в пол, повернулся и вышел.

— Я и у тебя распорядился поставить стол для кайвассы, — сказал принц, когда они остались вдвоем.

— С кем мне там было играть? — Уж не помрачила ли подагра его рассудок, думала Арианна. С чего он вдруг заговорил об игре?

— С самой собой. Иногда бывает полезно как следует разобраться в игре, прежде чем ее начинать. Хорошо ли ты знакома с кайвассой, Арианна?

— Достаточно, чтобы играть в нее.

— Играть, но не выигрывать. Мой брат любил драку ради самой драки, я же играю только в те игры, которые могу выиграть. Кайвасса не для меня. — Он помолчал, пристально глядя на нее, и спросил: — Зачем? Ответь, Арианна, — зачем?

— Ради чести нашего дома. — Голос отца рассердил ее — он звучал так грустно, так слабо. Ведь ты же принц! — чуть не крикнула она. Ты должен сейчас бушевать! — Твоя мягкость позорит весь Дорн, отец. Твой брат поехал в Королевскую Гавань вместо тебя, и его там убили!

— Как будто я сам не знаю. Я вижу Оберина всякий раз, как закрываю глаза.

— Не сомневаюсь, что он велит тебе открыть их. — Арианна села за игровой столик напротив отца.

— Я не разрешал тебе сесть.

— Тогда кликни Хотаха и прикажи высечь меня за дерзость. Ты имеешь на это право как принц Дорнийский. — Она потрогала стоящего на доске коня. — Ты уже схватил сира Герольда?

— Если бы так. Ты поступила глупо, посвятив его в свой замысел. Темная Звезда — самый опасный человек в Дорне. Вы с ним причинили нам большой вред.

— Но ведь Мирцелла не… — опасливо начала Арианна.

— Она не умерла, хотя Темная Звезда сделал все от него зависевшее. Все смотрели на твоего белого рыцаря, потому о Дейне никто ничего толком сказать не может. Похоже, его конь в последний миг шарахнулся в сторону, иначе он снес бы девочке полголовы. А так он просто рассек ей щеку до кости и отрубил правое ухо. Мейстер Калеотт спас ей жизнь, но лица принцессе не вернут ни снадобья, ни примочки. Она находилась под моей опекой, Арианна, и была помолвлена с твоим родным братом. Ты обесчестила весь наш род.

— Я не хотела ей зла. Если бы не вмешался Хотах…

— …то ты объявила бы ее королевой, подняла мятеж против ее брата, и вместо уха она лишилась бы жизни.

— Только если бы мы проиграли.

— Если? Скажи лучше когда. Дорн — самое малонаселенное из Семи Королевств. Юный Дракон в своей книге сильно преувеличил численность наших войск, чтобы сделать победу над нами более значительной, а мы усердно поливали посаженное им семя, чтобы сделать себя более сильными в глазах наших врагов, но принцесса должна знать правду. Доблесть числа не прибавит. У Дорна нет никакой надежды победить Железный Трон в одиночку, а ты чуть было не навязала нам эту войну. Полагаю, ты этим гордишься? — Он не дал ей времени ответить на этот вопрос. — Что же мне делать с тобой, Арианна?

Прости меня, чуть не сказала она, но обида от его слов была слишком велика.

— То, что ты всегда делаешь, — ничего.

— Трудно подавить гнев, говоря с тобой.

— И не надо — еще подавишься, чего доброго. Откуда ты узнал о моих планах?

— Я принц, и заслужить мое расположение хотят многие.

Кто-то проговорился…

— Ты все знал и все-таки позволил нам бежать с Мирцеллой. Почему?

— Я совершил ошибку, и она оказалась роковой. Ты моя дочь, Арианна. Девочка, которая прибегала ко мне, ободрав коленку. Я поверить не мог, что ты злоумышляешь против меня. Правда далась мне тяжелой ценой.

— Я хочу знать, кто донес на меня.

— Я тоже хотел бы на твоем месте.

— Так что же?

— Не вижу причин открывать тебе это имя.

— Думаешь, я сама не смогу узнать, кто это?

— Попытайся — но пока не получишь ответ, ты не должна доверять никому из них, а толика недоверия принцессе только на пользу. Ты разочаровала меня, Арианна, — вздохнул принц.

— Кто бы говорил. Ты меня всю жизнь разочаровываешь. — Она не хотела говорить с ним так грубо, но слова вырвались у нее сами собой. Что ж, сказанного не воротишь.

— Знаю. Я слишком мягок, слаб, осторожен, слишком снисходителен к нашим врагам… но теперь ты как раз нуждаешься в таком снисхождении. Тебе бы следовало молить о прощении, а не раздражать меня еще больше.

— Я прошу снисхождения только для моих друзей.

— Как это благородно.

— Они действовали из любви ко мне и не заслужили смерти в стенах Серой Крепости.

— Знаешь, я согласен с тобой. Все твои сообщники, не считая Темной Звезды, — просто глупые дети. Но то, что вы затеяли, не безобидная игра в кайвассу, а государственная измена. Я мог бы обезглавить их всех.

— Мог бы, но не обезглавил. Дейн, Дальт, Сантагар — ты никогда не решился бы сделать эти дома своими врагами.

— Тебе и не снилось, на что я могу решиться, однако оставим это. Сир Эндрю на три года отправлен в Норвос, где будет служить твоей леди-матери. Гаррин два года проведет в Тироше. С речных сирот, его родичей, я взял пеню и заложников. Леди Сильва никакого наказания не получила. Ей пора замуж, и отец отослал ее в Зеленую Скалу, где она вышла за лорда Эстермонта. Что до Ариса Окхарта, он сам выбрал свою судьбу и встретил ее отважно. Рыцарь Королевской Гвардии… что ты такое с ним сделала?

— Я переспала с ним, отец. Не ты ли наказывал мне всячески развлекать наших почетных гостей?

Доран покраснел.

— Этого оказалось довольно?

— Я сказала ему, что Мирцелла, став королевой, даст нам разрешение пожениться. Он хотел, чтобы я стала его женой.

— Уверен, ты сделала все возможное, чтобы не дать ему нарушить свои обеты.

Теперь настал ее черед покраснеть. Сира Ариса она обольщала полгода. Хотя он и уверял, что знал других женщин до того, как надеть белое, по его неуклюжим ласкам и трепетным поцелуям этого не было видно. Во время их первого соития он излился ей на бедро. Хуже того, рыцаря постоянно жег стыд. Если бы за каждое «мы не должны», которое он шептал, ей давали золотого дракона, она бы стала богаче Ланнистеров. Быть может, на Арео Хотаха он напал в надежде спасти ее, Арианну? Или он поступил так, чтобы смыть свой позор собственной кровью?

— Он любил меня, — неожиданно для себя вымолвила она. — Он за меня умер.

— Если так, он может стать лишь первым из многих. Война, которой так хотели ты и твои кузины, того и гляди начнется. В это самое время к Солнечному Копью приближается еще один рыцарь Королевской Гвардии, сир Бейлон Сванн, везущий мне голову Горы. Мои знаменосцы стараются задержать его всеми средствами. У Вайлов на Костяном Пути он охотился восемь дней, лорд Айронвуд принимал его у себя две недели. Сейчас он в Торе — леди Джордейн затеяла игры в его честь. Затем он доберется до Призрачного Холма, и леди Толанд тоже в грязь лицом не ударит. Но рано или поздно сир Бейлон приедет в Солнечное Копье, где, естественно, захочет увидеть принцессу Мирцеллу и сира Ариса, своего брата по оружию. Что мы скажем ему, Арианна? Что сир Арис погиб на охоте от несчастного случая или свалился с лестницы? Захотел, мол, поплавать в Водных Садах, поскользнулся на мраморе, ударился головой, да и утонул?

— Нет. Мы скажем, что он погиб, защищая свою маленькую принцессу. Темная Звезда задумал убить ее, а сир Арис бросился между ними и спас ей жизнь. — Именно так полагается умирать рыцарям Королевской Гвардии — спасая тех, кого они поклялись защищать. — Сир Бейлон может заподозрить что-то, как и ты, когда Ланнистеры убили твою сестру и ее детей, но доказать ничего не сможет…

— …пока не поговорит с Мирцеллой. Или нам и ее сделать жертвой несчастного случая? Тогда войны уж верно не миновать. Никакая ложь не спасет Дорн от гнева королевы, если ее дочь погибнет, будучи под моей опекой.

Я нужна ему, поняла Арианна. За этим он меня и позвал.

— Я могла бы научить Мирцеллу, что говорить, только зачем?

По лицу принца прошла гневная судорога.

— Предупреждаю тебя, Арианна, мое терпение на исходе.

— Вот как? С лордом Тайвином и прочими Ланнистерами ты всегда был кроток, как сам Бейелор Благословенный, а для родной дочери у тебя терпения не хватает.

— Ты путаешь терпение с умением ждать. Я готовил падение Тайвина Ланнистера с того самого дня, как меня известили о смерти Элии и ее детей. Я надеялся лишить его самого дорогого, а потом уж убить, но его сын-карлик отнял у меня эту радость. Меня утешает лишь то, что смерть он принял от руки чудовища, которое породил. Так или иначе, Лорд Тайвин терпит муки в аду… где к нему скоро присоединятся многие тысячи, если твое сумасбродство обернется войной. — Принц поморщился, как будто одно это слово причиняло ему боль. — Ты этого хочешь?

Принцесса и бровью не повела.

— Я хочу, чтобы освободили моих кузин. Хочу, чтобы мой дядя был отомщен. Хочу соблюдения моих прав.

— Твоих прав?

— Я говорю о Дорне.

— Ты получишь Дорн после моей смерти. Тебе так не терпится избавиться от меня?

— Я могла бы задать тебе тот же вопрос. Ты уже много лет стараешься от меня избавиться.

— Неправда.

— Да ну? Может быть, спросим моего брата?

— Тристана?

— Квентина!

— А что с ним такое?

— Где он сейчас?

— С войском лорда Айронвуда на Костяном Пути.

— Хорошо лжешь, отец, отдаю тебе должное. Квентин уехал в Лисс.

— С чего ты взяла?

— Узнала от друга. — У нее тоже есть свои тайны.

— Твой друг лжет. Даю слово, что твоего брата нет в Лиссе. Клянусь тебе солнцем, копьем и Семерыми.

Меня не так легко провести, отец.

— Где же он тогда? В Мире, в Тироше? Я знаю, что он отправился куда-то за Узкое море — набирать наемников, чтобы лишить меня права первородства.

— Подобные мысли не делают тебе чести, — потемнел принц. — Если бы заговор против меня устроил Квентин, его бы я еще мог понять. Он уехал из дома ребенком, не понимая, что этого требуют нужды Дорна. Андерс Айронвуд ему больше отец, чем я, а между тем он остался мне послушным и верным сыном.

— Почему бы и нет? Ты всегда предпочитал его мне. Вы с ним похожи, вы мыслите одинаково, и ты намерен отдать Дорн ему. Не трудись отрицать. Я читала твое письмо. — Эти слова до сих пор горели огнем в ее памяти. — «Когда-нибудь ты сядешь на мое место и будешь править всем Дорном», писал ты ему. Скажи, когда ты задумал лишить меня наследственных прав? В день, когда Квентин родился, или еще раньше, когда родилась я сама? За что ты так ненавидишь меня? — Арианна почувствовала на глазах слезы, и это привело ее в бешенство.

— Я никогда не питал к тебе ненависти. — В едва слышном голосе принца звучало глубокое горе. — Все совсем не так, как ты думаешь.

— Ты отрицаешь, что написал это?

— Нет. Письмо было написано сразу после отсылки Квентина в Айронвуд. Я действительно желал сделать своим преемником сына. Относительно тебя у меня имелись другие планы.

— Знаю я твои планы. Джайлс Росби, слепой Бен Бисбери, седой как лунь Грандисон. — Отец хотел что-то сказать, но она ему не позволила. — Я знаю, что мой долг — дать Дорну наследника. Я охотно пошла бы замуж, но партии, которые ты находил для меня, были попросту оскорбительны. Словно ты раз за разом плевал мне в лицо. Если ты хоть немного любил меня, зачем было предлагать мне Уолдера Фрея?!

— Я делал это нарочно, зная, что ты отвергнешь его. Как только ты вошла в возраст, мне пришлось делать вид, будто я пытаюсь найти тебе жениха, — иначе дело выглядело бы подозрительно. При этом тех, кого ты могла бы одобрить, я не смел предлагать. У тебя уже был суженый, Арианна.

Суженый? Она с недоумением уставилась на отца.

— О чем ты? Или это еще одна ложь? Ты ни разу не говорил мне…

— Сговор был заключен втайне. Я хотел рассказать тебе обо всем, когда ты повзрослеешь, но…

— Мне двадцать три, и я уже семь лет как взрослая женщина.

— Я знаю, что слишком долго держал тебя в неведении, но делалось это для твоего же блага. Ты непременно поделилась бы этим секретом с Гаррином или Тиеной… той же ночью, в постели. Гаррин болтлив, как истинный сирота, а Тиена ничего не скрывает от Обары и леди Ним. Что касается их, то Обара пьет слишком много, а Ним слишком дружна с близнецами Фаулер. И кто знает, кому рассказали бы близнецы? Я попросту не мог пойти на такой риск.

Эта новость оглушила Арианну. Она невеста… у нее есть жених…

— Но кто же он? Кому я была обещана все эти годы?

— Теперь это уже не важно. Он умер.

Это озадачило ее еще больше.

— Чему же удивляться — старики так непрочны. Что это было — сломанное бедро, простуда, подагра?

— Котел с расплавленным золотом. Принцы строят планы, а боги разбивают их вдребезги. — Доран устало повел красной, распухшей рукой. — Дорн будет твоим — даю тебе слово, если мое слово еще что-то для тебя значит. Твоего брата Квентина ждет более трудный путь.

— Что за путь? — Арианной вновь овладели подозрения. — Что ты еще от меня скрываешь? Видят Семеро, меня уже просто тошнит от твоих тайн. Рассказывай все, отец… или пошли за Хотахом, назови своим наследником Квентина, а меня предай смерти, как уже предал моих кузин.

— Неужто ты в самом деле веришь, будто я способен причинить вред детям моего брата? Обара, Ним и Тиена всего лишь взяты под стражу и не испытывают недостатка ни в чем, кроме свободы, а Эллария с дочерьми живет припеваючи в Водных Садах. Дорея сшибает булавой апельсины, Элия и Обелла сеют ужас в прудах. Давно ли и ты там играла, — вздохнул принц. — Помню, ты сидела на плечах у большой девочки с прямыми желтыми волосами.

— Это либо Джейна Фаулер, либо ее сестра Дженнелина. — Арианна давно уже не вспоминала об этом. — Была еще Фринна, дочь кузнеца, но у той волосы каштановые. Но любимым моим конем был Гаррин. В паре нас никто не мог победить, даже Ним и эта тирошийка с зелеными волосами.

— Дочь архона, между прочим. Мне полагалось отправить тебя в Тирош вместо нее. Предполагалось, что ты будешь служить у архона чашницей и тайно познакомишься со своим женихом, но твоя мать пригрозила наложить на себя руки, если я отниму у нее еще одного ребенка, и я… я не смог.

Рассказ принца становился все более странным.

— Так Квентин уехал туда? Ухаживать за зеленоволосой дочкой архона?

Принц взял с доски одну из фигур.

— Я должен знать, кто сказал тебе об отъезде Квентина. Твой брат вместе с Клотусом Айронвудом, мейстером Кеддери и тремя лучшими молодыми рыцарями лорда Андерса отправился в долгое и опасное путешествие, исход которого предсказать нельзя. Обратно он должен привезти то, чего желают наши сердца.

— Чего же это желают наши сердца? — прищурилась Арианна.

— Возмездия, — тихо, словно боясь быть услышанным, сказал принц. — Справедливости. — Доран втиснул ониксового слона в ладонь дочери. — Огня и крови.

Алейна

Она повернула железное кольцо и слегка приоткрыла дверь.

— Зяблик? Можно мне войти?

— Осторожно, миледи, — закудахтала старая Гретчель. — В мейстера его милость бросил ночным горшком.

— Значит, в меня ему запустить больше нечем. Разве у тебя никакой работы нет, Гретчель? А ты, Мадди, все ставни заперла? Всю мебель покрыла чехлами?

— Все сделано, как вы наказывали, миледи.

— Лучше пойди и проверь. — Алейна проскользнула в темную спальню. — Это я, зяблик. Со мной никого.

В темноте кто-то шмыгнул носом.

— Ты правда одна?

— Точно так, милорд.

— Тогда подойди.

Алейна закрыла за собой дверь — дубовую, прочную, четырех дюймов толщиной. Пусть теперь Мадди и Гретчель слушают сколько им вздумается, все равно ничего не услышат. Иначе беда: Гретчель еще способна держать язык за зубами, но Мадди сплетница, каких свет не видал.

— Тебя мейстер Колемон прислал? — спросил мальчик.

— Нет, — солгала она. — Просто я слышала, что моему зяблику нездоровится. — Мейстер после столкновения с ночным горшком прибежал к сиру Лотору, а Брюн пришел к ней. «Хорошо бы миледи уговорила его встать с постели, — сказал рыцарь. — Не хочется вытаскивать мальца силой». Алейна согласилась, что применять силу нельзя: это может привести к припадку падучей. — Не хочет ли милорд подкрепиться? Я могу послать Мадди вниз — она принесет ягоды со сливками или теплый хлеб с маслом. — Но ведь теплого хлеба нет в замке, спохватилась она, кухня закрыта, печи погашены. Впрочем, огонь всегда можно разжечь, если это поможет выманить Роберта из-под одеяла.

— Не хочу, — прохныкал маленький лорд. — Я сегодня останусь в постели, а ты можешь мне почитать.

— Здесь слишком темно для чтения. — Из-за тяжелых, плотно задернутых штор в спальне стоял ночной мрак. — Разве мой зяблик забыл, какой у нас день сегодня?

— Я помню, но все равно никуда не пойду. Почитай мне про Крылатого Рыцаря.

Крылатым Рыцарем звали сира Артиса Аррена. По преданию, он изгнал из Долины Первых Людей, а затем в виде огромного сокола взлетел на вершину Копья гиганта и убил Короля Грифонов. О нем существовало не менее сотни сказок, и маленький Роберт все их знал назубок, но все равно любил слушать.

— Нам пора ехать, голубчик, — но я обещаю прочитать тебе целых две сказки про Крылатого Рыцаря, когда мы приедем в Ворота Луны.

— Три, — мигом откликнулся Роберт. Он всегда прибавлял, что бы ему ни предлагали.

— Хорошо, три. А теперь впустим немного солнышка?

— Нет. От него глаза режет. Забирайся ко мне.

Но она уже прошла к окну, обогнув разбитый горшок — больше по запаху, потому что разглядеть его было трудно.

— Я не стану широко открывать. Только чуть-чуть, чтобы видеть моего зяблика.

Он шмыгнул носом.

— Ну ладно.

Она немного отодвинула синюю бархатную штору и завязала ее. В бледном утреннем луче заплясали пылинки. Ромбики стекол заиндевели. Алейна протерла один — в нем открылось синее небо и белый склон горы. Гнездо оделось в зимнюю мантию, Копье Гиганта тонуло в снегах.

Роберт Аррен смотрел на нее, сидя в подушках. Лорд Орлиного Гнезда, Защитник Долины. Длинные, как у девочки, волосы, руки и ноги как прутики, цыплячья грудка, вечно слезящиеся глаза. Мальчик не виноват — таким уж он родился на свет.

— Милорд нынче утром кажется таким сильным. — Роберту нравилось это слушать. — Сказать Мадди и Гретчель, чтобы принесли горячей воды для ванны? Мадди помоет тебе спинку и голову тоже, чтобы ты отправился в путь настоящим красавцем лордом.

— Нет. Не люблю Мадди. У нее на глазу бородавка, и она больно дерет кожу. Мама никогда не делала больно, когда купала меня.

— Я велю ей не скрести моего зяблика слишком усердно. Тебе сразу станет лучше, когда искупаешься.

— Никаких ванн. У меня голова болит.

— Я принесу тебе теплую повязку на лоб или сонного вина — только немного, маленькую чашечку. Мия Стоун обидится, если ты вдруг уснешь. Ты же знаешь, как она тебя любит.

— А я ее — нет. Она всего лишь погонщица мулов. Вечером мейстер Колемон подлил в мое молоко какую-то гадость. Я сказал, что хочу сладкого молока, а он не принес. Я лорд, а он не исполняет моих приказаний. Никто меня здесь не слушается.

— Я поговорю с ним, но только если ты встанешь. На дворе так красиво, зяблик. Солнышко сияет — чудесный день для путешествия. Мия ждет нас в Небесном с мулами…

— Ненавижу этих вонючих мулов. Один хотел меня укусить! Скажи своей Мие, что я остаюсь здесь. — Казалось, что Роберт вот-вот заплачет. — Пока я здесь, меня никто не обидит. Гнездо неприступное.

— Кто же захочет обидеть моего зяблика? Лорды и рыцари тебя обожают, простой народ тоже. — Она понимала, что Роберт боится не зря. После смерти матери он даже на балкон не выходит, а дорога от Гнезда к Воротам Луны напугала бы всякого. У нее самой сердце подступало к горлу, когда она ехала сюда с леди Лизой и лордом Петиром, а спускаться, как все говорят, еще страшнее, потому что все время приходится смотреть вниз. Даже великие лорды и бравые рыцари, по словам Мии, бледнеют и пускают в штаны на этой дороге — и падучей никто из них не страдает.

Только бойся не бойся, а ехать надо. В долине все еще стоит теплая золотая осень, а у них наверху уже настала зима. Метели и холодные вихри заключили замок в ледяную скорлупу. Гнездо, в самом деле неприступное, может стать также недосягаемым, и дорога вниз с каждым днем становится все опаснее. Почти все слуги и солдаты уже покинули замок — осталась лишь горстка, чтобы служить лорду Роберту.

— Мы повеселимся на славу, зяблик, вот увидишь. С нами будут сир Лотор и Мия. Ее мулы уже тысячу раз ходили вверх и вниз по этой горе.

— Ненавижу мулов, — упорствовал мальчик. — Они злые. Говорю же тебе, один хотел меня укусить, когда я был маленький.

Роберт так и не научился ездить верхом как следует. Лошади, мулы и ослы для него не менее страшные звери, чем драконы или грифоны. Он приехал в Гнездо шестилетним, зарывшись головой в грудь своей матери, и ни разу не уезжал из него.

Тем не менее ехать надо, пока замок еще не обледенел окончательно. Кто знает, долго ли продержится ясная погода.

— Мия не даст мулам кусаться, а я поеду сразу за тобой. Я ведь девочка, не такая храбрая и сильная, как ты. Если уж я могу ехать, то ты и подавно, зяблик.

— Мог бы, да не хочу. — Лорд вытер рукой мокрый нос. — Скажи Мие, что я сегодня останусь в постели. А вниз спущусь, может быть, завтра, если мне станет лучше. Сегодня слишком холодно, и у меня голова болит. Ты можешь выпить со мной молока, и я велю Гретчель принести нам медовые соты. Мы поспим, потом будем целоваться, потом поиграем, и ты почитаешь мне про Крылатого Рыцаря.

— Непременно. Три сказки, как обещала… когда приедем в Ворота Луны. — Алейна начинала терять терпение. Время шло, а им нужно было миновать черту снегов еще до заката. — Лорд Нестор приготовил для тебя пир: грибной суп, оленину, сладкое. Ты ведь не хочешь его разочаровать?

— А лимонные пирожные будут? — Лорд Роберт любил их — возможно, потому, что Алейна тоже любила.

— Непременно будут, и ты можешь съесть сколько хочешь.

— Целых сто штук?

— Сколько пожелаешь. — Сев на кровать, она пригладила его длинные волосы. Они у него и вправду красивые. Леди Лиза сама расчесывала их каждый вечер и сама подстригала, когда приходило время. После ее смерти Роберт начинал биться в припадке всякий раз, как к нему приближались с ножницами, и Петир приказал оставить его в покое. Алейна намотала длинный локон на палец. — А теперь вставай и позволь мне одеть тебя.

— Хочу сто лимонных пирожных и пять сказок!

Сто шлепков бы тебе и пять затрещин. Ты не посмел бы так выламываться, будь Петир здесь. К своему отчиму маленький лорд относился с почтительным страхом.

— Как прикажет милорд, — с вымученной улыбкой сказала Алейна, — но сперва мы умоемся, оденемся и отправимся в путь. Поспешим, пока утро еще не прошло. — Она крепко взяла Роберта за руку и стащила с кровати.

Прежде чем она успела позвать служанок, он обхватил ее тонкими руками за шею и поцеловал — неуклюже, по-детски. У Роберта все выходило неуклюже. Если закрыть глаза, можно представить, будто это не он, а Рыцарь Цветов. Сир Лорас когда-то подарил Сансе Старк красную розу, но никогда ее не целовал… Алейну же Стоун ни один Тирелл целовать не захочет. Она хоть и красива, но родилась не в законном браке.

Зато ей живо помнился другой поцелуй, помнился жестокий мужской рот. Тот, другой, пришел к Сансе ночью, когда небо пылало зеленым огнем. Он взял с нее песню и поцелуй, а взамен оставил только окровавленный плащ.

Теперь это уже ничего не значит. Пес издох, Санса тоже умерла.

— Довольно. — Она отстранила от себя своего лорда. — Ты поцелуешь меня еще раз, но только в Воротах.

Мадди и Гретчель ждали за дверью вместе с мейстером Колемоном, который уже смыл с себя нечистоты и переоделся. Оруженосцы Роберта, Терранс и Джайлс, тоже явились — эти всегда тут как тут, когда пахнет заварушкой.

— Лорду Роберту стало лучше, — сказала Алейна служанкам. — Принесите горячей воды для ванны, но только не кипяток. И не дерите ему волосы, когда будете их расчесывать. Он этого очень не любит. Ты, Терранс, — повернулась она к ухмыляющемуся оруженосцу, — приготовь его милости дорожный костюм и самый теплый плащ, а ты, Джайлс, уберешь разбитый горшок и все, что в нем было.

— Я вам не поломойка, — скривился Джайлс Графтон.

— Делай, как приказывает леди Алейна, не то Лотор Брюн узнает о твоей дерзости, — вмешался мейстер. Вдвоем с Алейной они прошли по коридору и стали спускаться по винтовой лестнице. — Благодарю вас, миледи. Вы умеете с ним обращаться. Его не трясет, нет? Не похоже, что будет припадок?

— Легкая дрожь в пальцах, ничего более. Он говорит, вы добавили какую-то гадость ему в молоко.

— Гадость? — Мейстер заморгал, двигая кадыком. — Я только… а кровь из носа у него не идет?

— Нет.

— Хорошо, очень хорошо. — Мейстер закивал головой, брякая цепью на невероятно длинной и тощей шее. — С маковым молоком спуск пройдет безопаснее. Мия Стоун привяжет его к самому своему надежному мулу, пока милорд будет дремать.

— Лорд Гнезда не может спускаться со своей горы, привязанный к мулу, будто мешок с зерном. — Отец предупреждал ее, что хилость и трусость Роберта не должны стать достоянием гласности. Как жаль, что его здесь нет. Он знал бы, что делать.

Но он далеко, на той стороне Долины, на свадьбе у Лионеля Корбрея. Лорд Лионель, бездетный вдовец сорока с лишним лет, женится на шестнадцатилетней дочке богатого купца из Чаячьего города. Петир сам сладил этот брак. Говорят, приданое невесты огромно — скорее всего это правда, раз она не знатного рода. Там будут все вассалы Корбрея, а также лорды Ваксли, Графтон и Линдерли, рыцари-помещики… и лорд Бельмор, недавно примирившийся с Петиром. Остальные лорды Хартии, видимо, не соизволят явиться, поэтому Петир должен быть непременно.

Алейна все это понимала, но в отсутствие Петира все заботы по спуску Зяблика с горы ложились целиком на нее.

— Дайте милорду чашку сладкого молока, — сказала она, — вот дрожь и успокоится.

— Он пил его всего три дня назад, — возразил мейстер.

— И вчера на ночь хотел выпить, но вы ему отказали.

— Слишком скоро. Миледи не понимает. Я говорил лорду-протектору: «сладкий сон» предотвращает падучую, но не лечит ее, и в будущем…

— Будущее утратит свой смысл, если милорд свалится с горы из-за припадка. Я знаю, что отец, будь он здесь, приказал бы вам успокоить лорда Роберта, чего бы это ни стоило.

— Я попытаюсь, миледи, но его припадки усиливаются, а кровь сделалась такой жидкой, что я не решаюсь больше ставить пиявки. «Сладкий сон»… вы уверены, что у него не было носового кровотечения?

— Он хлюпал носом, но крови не было видно.

— Я должен поговорить с лордом-протектором. И этот пир… разумно ли тащить на него мальчика после опасного путешествия?

— Пир будет не очень большой, — успокоила мейстера Алейна. — Всего человек сорок гостей. Лорд Нестор с домашними, Рыцарь Ворот, еще несколько лордов и вассалов…

— Вы же знаете, что лорд Роберт не любит чужих, а тут еще пьянство, шум… музыка, которая пугает его.

— Музыка его успокаивает, — поправила Алейна, — особенно большая арфа. Пение — вот чего он не выносит с тех пор, как Мариллон убил его мать. — Она так привыкла к этой лжи, что порой вспоминала все случившееся именно так; правда представлялась ей не более чем дурным сном, который порой тревожил ее по ночам. — У лорда Нестора на пиру не будет певцов, только флейты и скрипки для танцев. — Как ей быть, когда музыка заиграет? На этот трудный вопрос ее сердце и голова отвечали противоречиво. Санса любила танцевать, но Алейна… — Дайте ему чашку сладкого молока на дорогу, еще одну — когда сядем за стол, и все пройдет хорошо.

— Воля ваша. — Они сошли с лестницы. — Но потом нужно будет сделать передышку на полгода, если не больше.

— Это вы обсудите с лордом-протектором. — Алейна, протиснувшись в дверь, пошла через двор. Она знала, что мейстер думает о благе своего подопечного, но то, что хорошо для мальчика Роберта, лорду Аррену не всегда на пользу. Так сказал Петир, и это правда. Мейстер Колемон заботится только о мальчике, а у нее с отцом круг забот куда шире.

На дворе лежал старый снег, с террас и башен хрустальными копьями свисали сосульки. Гнездо, построенное из белого камня, зимой стало еще белее. Здесь красиво — и безопасно, но Алейна, как ни старалась, так и не смогла полюбить это место. Еще до ухода вниз слуг и стражи замок представлялся ей чем-то вроде гробницы, особенно когда Петир уехал. После Мариллона здесь не слышно ни песен, ни смеха. Даже боги хранят молчание. В замке есть септа, но нет септона, есть богороща, но нет сердце-дерева. Алейне казалось, что молитвы, произнесенные здесь, не найдут отклика, но порой она чувствовала себя такой одинокой, что все же молилась. Ей отвечал только ветер, неумолчно поющий вокруг семи белых башен и при каждом порыве сотрясающий Лунную Дверь. Она знала, что зимой будет еще хуже. Зима сделает замок холодной белой тюрьмой.

Однако мысль об отъезде пугала Алейну не меньше, чем Роберта. Она просто лучше умела скрывать свой страх. Отец говорил ей, что бояться не стыдно — стыдно только показывать свой страх другим людям. «Страх сопутствует жизни каждого человека», — сказал он. Алейна как-то не совсем в это верила. Сам Петир Бейлиш ничего не боится — должно быть, он сказал это для того, чтобы придать храбрости ей. Храбрость очень пригодится Алейне внизу, где опасность разоблачения возрастает во много раз. Друзья Петира при дворе сообщили ему, что люди королевы повсюду разыскивают Беса и Сансу Старк. Если меня найдут, это будет стоить мне головы, напоминала она себе, спускаясь по обледенелым каменным ступеням. Я должна быть Алейной всегда — и внутри, и снаружи.

В комнате с воротным механизмом Лотор Брюн, тюремщик Морд и двое слуг грузили сундуки и тюки в шесть громадных дубовых люлек, на трех человек каждая. В этих люльках легче всего попасть в замок Небесный, стоящий в шестистах футах ниже Гнезда. Можно также спуститься по естественной каменной трубе из подвала. Есть и третий путь — тот, которым покинули замок леди Лиза и Мариллон…

— Что малец, встал? — спросил сир Лотор.

— Его купают. Через час он будет готов.

— Хорошо бы. Мия дольше полудня ждать не станет. — В комнате не топили, и он при каждом слове выдыхал пар.

— Она подождет, — сказала Алейна. — Должна подождать.

— Напрасно миледи так уверена в этом. Она сама все равно что мул. Скорей бросит нас всех подыхать с голоду, чем рискнет своими скотами. — Он сказал это с улыбкой — он всегда улыбался, когда речь заходила о Мие Стоун. Мия намного моложе сира Лотора, но Петир, устраивая брак лорда Корбрея с купеческой дочерью, сказал Алейне, что молодым девушкам лучше всего живется с пожилыми мужьями. «Невинность и опыт создают идеальный союз», — сказал он.

Хотелось бы знать, что думает Мия относительно сира Лотора. Со своим расплющенным носом, квадратной челюстью и седыми шерстистыми волосами он далеко не красавец, однако и не урод. Самое обыкновенное лицо, но при этом честное. И происхождения он самого низкого, хотя и посвящен в рыцари. Как-то ночью он рассказал Алейне, что приходится сродни Брюнам из Бурой Лощины — это старый рыцарский род с мыса Раздвоенный Коготь. «Я пришел к ним после смерти отца, — говорил сир Лотор, — но они от меня отчурались и сказали, что не их кровь». О том, что было с ним после, он не хотел говорить — сказал только, что воинская наука досталась ему тяжело. Он сильный человек и в трезвом виде спокоен. Петир доверяет ему, насколько вообще способен доверять кому бы то ни было. Для незаконнорожденной девушки вроде Мии Стоун Брюн — неплохая партия. Если бы отец признал ее, все было бы по-другому, но он этого так и не сделал, и Мадди говорит, что Мия уже не девушка.

Морд щелкнул кнутом, и пара волов двинулась по кругу, вращая ворот. Цепь, разматываясь, заскрежетала по камню, люлька поползла вниз. Бедные волы. Перед уходом Морд их зарежет и бросит здесь на корм соколам. То, что останется от них после зимовки, зажарят для весеннего пира. Только бы мясо не испортилось. Старая Гретчель говорит, что хороший запас мороженого мяса — к изобильному лету.

— Надо вам знать, миледи, что Мия поднялась сюда не одна, — сказал сир Лотор. — С ней леди Миранда.

— Вот как. — Зачем она поднималась? Ведь ей сразу же придется спускаться назад. Миранда Ройс — дочь лорда Нестора. В тот единственный раз, когда Санса останавливалась в Воротах Луны, направляясь в Гнездо с тетей Лизой и лордом Петиром, Миранды не было дома, но Алейна много слышала о ней от служанок и стражников. Мать леди Миранды давно умерла, и девушка сама вела хозяйство в отцовском замке — при ней там, если верить слухам, куда веселее. «Рано или поздно ты встретишься с Мирандой Ройс, — предостерегал Алейну приемный отец. — Когда это случится, будь осторожна. Ей нравится играть роль веселой глупышки, но на деле она гораздо проницательнее лорда Нестора. Следи за своим языком».

Алейна приготовилась быть осторожной, но не знала, что это начнется так скоро.

— Роберт будет рад. — Она знала, что Миранда ему нравится. — Прошу извинить меня, сир, мне нужно заканчивать сборы.

В последний раз она поднялась в свою комнату. Ставни заперты наглухо, мебель укрыта чехлами. Кое-какие вещи уже унесли, прочие спрятали на зиму. Все шелка леди Лизы придется оставить здесь. И тонкое полотно, и нежный бархат, и богатые вышивки, и мирийские кружева. Внизу Алейна должна одеваться скромно, как пристало ее происхождению. Что ж, делать нечего. Лучшие платья она не смела надевать даже здесь.

Гретчель сняла с кровати белье, приготовила верхнюю одежду. Алейна, уже надевшая под юбки две пары панталон и шерстяные чулки, облачилась в теплую кофту и плащ на меху, застегнув его финифтевым пересмешником, подарком Петира. Добавив к этому шарф и кожаные, подбитые мехом перчатки под пару дорожным сапогам, она почувствовала себя неуклюжей, как медвежонок. Ничего, в пути она только порадуется своему теплому одеянию. Алейна окинула комнату прощальным взглядом. Здесь ей ничего не грозило, а вот внизу…

Вернувшись в комнату с воротом, она увидела там полную нетерпения Мию Стоун. Поднялась в люльке — посмотреть, почему путники так задержались. Худощавая жилистая Мия казалась крепкой, как старая кожа, которую носила под своей серебристой кольчугой. Волосы черные, как вороново крыло, короткие и кудлатые — уж не кинжалом ли она их подрезает? Самое красивое в ней — глаза, большие и синие. Она была бы весьма недурна, если бы одевалась по-девичьи. Нравится она сиру Лотору вот так, в железе и коже, или он воображает ее одетой в шелка и кружево? Мия говорит, что отцом ее был горный козел, а матерью сова, но Мадди рассказала Алейне, как было на самом деле. Это правда, можно не сомневаться. У Мии его глаза и волосы — такие же, как у него и у Ренли.

— Где же он? — осведомилась Мия.

— Его милость принимает ванну и одевается.

— Лучше ему поторопиться. Чувствуете, как подмораживает? Нужно уйти из Небесного до заката.

— А ветер не слишком силен? — спросила Алейна.

— Могло быть хуже… да и будет, когда стемнеет. — Мия откинула волосы с глаз. — Если он просидит в корыте еще малость, мы застрянем тут на всю зиму, и придется нам есть друг дружку.

Алейна пришла в замешательство, но тут, к счастью, появился сам Роберт Аррен — в небесно-голубом бархате, с золотой, украшенной сапфирами цепью на шее, в белом медвежьем плаще. Оруженосцы с двух сторон поддерживали плащ, не давая ему волочиться по земле. Их сопровождал мейстер Колемон в потертом сером плаще с беличьей оторочкой. Шествие замыкали Гретчель и Мадди.

От холодного ветра Роберт съежился, но оруженосцы держали его за полы, и убежать он не мог.

— Ну что, милорд, поедемте со мной вниз? — предложила Мия.

Слишком она спешит. Ей бы улестить его для начала, сказать, какой он сильный и храбрый.

— Нет. Я хочу с Алейной. Без нее не поеду.

— Люлька нас и втроем выдержит.

— Я хочу с ней одной. От тебя воняет, как от твоих мулов.

— Воля ваша, — невозмутимо сказала Мия.

Люльки вокруг ворота были как плетеные, так и дубовые. Самая большая из деревянных была выше Алейны, с прочными железными обручами. Тем не менее сердце у нее колотилось, когда она помогала Роберту сесть. Дверцу за ними закрыли, и они оказались в глухом, только сверху открытом чуланчике. Так лучше, говорила себе Алейна, отсюда вниз не посмотришь, даже если захочешь. Под нами только небо — шестьсот футов неба. Быстро ли пролетела это расстояние тетя и какой была ее последняя мысль, когда гора ринулась ей навстречу? Нет. Нельзя об этом думать. Нельзя!

— Тронулись! — крикнул сир Лотор, и кто-то пихнул люльку. Она накренилась, проскребла по полу и повисла. Щелкнул кнут Морда, загрохотала цепь. Люлька стала опускаться, сперва толчками, потом более плавно. Роберт сидел бледный, с опухшими глазами, но руки у него не дрожали. Гнездо понемногу уходило вверх. Небесные камеры делали замок похожим на пчелиные соты. Ледяные соты. Снежный замок. Ветер свистал вокруг люльки.

Через сто футов он налетел на них в полную силу. Люлька качнулась, завертелась и сильно стукнулась о скалу. Сверху посыпался снег с осколками льда, дубовые стенки затрещали. Роберт вцепился в Алейну, уткнулся лицом ей в грудь.

— Милорд такой храбрый, — сказала девушка, чувствуя, как он дрожит. — У меня вот со страху язык к гортани прилип, а ты ничего.

Он кивнул, боднув ее головой, и сказал ей в корсаж:

— Крылатый Рыцарь был храбрый, и я тоже. Потому что я Аррен.

— Мой зяблик будет держать меня крепко? — спросила она, хотя и так уже дышала с трудом.

— Да, если хочешь. — Так, держась друг за друга, они и доехали до Небесного.

Если это замок, то лужа в отхожем месте — это озеро, решила Алейна, когда дверца открылась. Весь Небесный состоял из сложенной без раствора стены, подковой охватывающей устье пещеры. Внутри помещались кладовые, конюшня и ведущая в Гнездо каменная труба, снаружи валялись битые камни и валуны. К верхушке стены поднимались земляные откосы. Вверху виднелось Гнездо, такое маленькое, что рукой закрыть можно, внизу расстилалась зеленая с золотом Долина.

В загородке дожидались двадцать мулов, два погонщика и леди Миранда Ройс. В отличие от своей сверстницы Мии дочь лорда Нестора оказалась низенькой, широкобедрой и полногрудой — настоящая пышка. Густые каштановые локоны обрамляли лицо с красными щеками, маленьким ротиком и карими живыми глазами. Опустившись на колени в снег, она поцеловала руку вылезшему из люльки Роберту и чмокнула его в обе щеки.

— Милорд, какой же вы большой выросли!

— Правда? — заулыбался Роберт.

— Да вы скоро меня перегоните. — Миранда поднялась, отряхнула юбку. — А вы, должно быть, дочь лорда-протектора. — Люлька тем временем поползла обратно в Гнездо. — Мне говорили, как вы красивы, а теперь я сама вижу, что это правда.

— Миледи очень добра, — присела в реверансе Алейна.

— Добра? — засмеялась Миранда. — Как это скучно. Злой быть гораздо занятнее. Вы должны рассказать мне все свои секреты, пока будем ехать вниз. Могу я называть вас Алейной?

— Как миледи будет угодно. — Но никаких секретов ты от меня не услышишь, добавила про себя девушка.

— Я миледи только в Воротах — здесь, на горе, я для тебя Ранда. Сколько тебе лет?

— Четырнадцать, миледи. — Алейна Стоун должна быть чуть постарше Сансы Старк.

— Ранда, — поправила та. — Ах, где вы, мои четырнадцать лет, где ты, моя невинность. А ты все еще невинна, душа моя?

— Но разве можно об этом… — вспыхнула Алейна. — Да, конечно.

— Бережешь себя для лорда Роберта? — поддразнила Миранда. — Разве какой-нибудь пылкий оруженосец не добивается твоей милости?

— Нет, — сказала Алейна, Роберт же заявил:

— Алейна — моя подруга. Терранс и Джайлс ее не получат.

Сверху, стукнувшись о замерзший сугроб, спустилась вторая люлька. Из нее вышли мейстер Колемон и оба оруженосца. Со следующей прибыли Мадди, Гретчель и Мия Стоун.

— Незачем всем торчать наверху, — тут же начала распоряжаться она. — Я возьму лорда Роберта и его свиту. Ты, Осси, привезешь сира Лотора и остальных, только дай мне час форы, а ты, Каррот, погрузишь багаж. На каком муле желает ехать милорд?

— Они все вонючие. Я поеду на том сером, с обгрызенным ухом. Алейна будет ехать рядом со мной, и Миранда тоже.

— Там, где дорога позволит. Идемте, милорд, я посажу вас на мула. В воздухе так и пахнет снегом.

Полчаса спустя, рассадив всех, Мия отдала команду, и двое стражников Небесного распахнули ворота. Мия ехала впереди, лорд Роберт, закутанный в свой медвежий плащ, за ней, следом Алейна с Мирандой, следом Гретчель и Мадди, следом Терранс Линдерли и Джайлс Графтон. Замыкавший кавалькаду мейстер Колемон вел за собой второго мула, нагруженного снадобьями и травами.

За стеной ветер сразу усилился. Здесь, выше черты лесов, стихиям ничто не препятствовало. Алейна не замедлила порадоваться своей теплой одежде. Плащ заполоскался у нее за спиной, ветер сорвал с головы капюшон. Это не испугало ее, а даже развеселило, но Роберт тут же заныл:

— Холодно. Надо вернуться и переждать, пока не станет теплей.

— Внизу будет тепло, милорд, — заверила Мия. — Вы сами увидите.

— Не хочу я ничего видеть, — отрезал Роберт, но Мия и ухом не повела.

Дорога представляла собой широкие ступени, вырубленные в склоне горы, и мулы знали ее назубок. Кое-где лежали камни, осыпавшиеся сверху от постоянных морозов и оттепелей, по бокам ослепительно белел снег. Солнце сияло, в ярко-синем небе кружили соколы.

В самых крутых местах дорога шла не прямо, а петляла по склону. Не странно ли? На гору поднялась Санса Старк, а с горы едет Алейна Стоун. Тогда, на пути в Гнездо, Мия наказывала ей смотреть только вперед — вверх, а не вниз. Когда спускаешься, вниз приходится смотреть поневоле. Можно закрыть глаза — мул и без нее знает, куда идти. Но так скорей поступила бы Санса, которая боялась всего на свете. Алейна старше нее и храбрее. Бастарды все храбрые.

Поначалу все ехали гуськом, но как только тропа стала шире, с Алейной поравнялась Миранда.

— Твой отец прислал нам письмо, — заговорила она так непринужденно, будто они сидели рядком со своей септой и шили. — Он едет домой и надеется скоро увидеть свою ненаглядную дочку. Лионель Корбрей, по его словам, весьма доволен своей молодой женой, особенно приданым, которое она ему принесла. Только бы лорд Лионель не забыл, что спать ему следует с ней, а не с ее сундуками. К всеобщему изумлению, пишет лорд Петир, на свадьбу явились леди Уэйнвуд и Рыцарь Девяти Звезд.

— Анья Уэйнвуд? Да неужели? — Похоже, лордов Хартии осталось всего трое против прежних шести. Уезжая, Петир Бейлиш был уверен, что переманит на свою сторону Саймонда Темплтона, но не леди Уэйнвуд. — Что он еще пишет? — Гнездо такое уединенное место, что всегда приятно узнавать какие-то новости из внешнего мира, пусть и самые незначительные.

— Больше ничего, но к нам прилетали другие птицы. Война продолжается всюду, кроме Долины. Риверран сдался, но Драконий Камень и Штормовой Предел все еще держат сторону лорда Станниса.

— Леди Лиза поступила мудро, избавив нас от войны.

— О да, она была олицетворением мудрости, наша добрая леди, — с улыбочкой подтвердила Миранда и поудобнее устроилась в седле. — Почему все мулы такие костлявые и злобные? Мия плохо их кормит. На толстом муле ехать куда удобнее. Ты знаешь, что у нас новый верховный септон? А в Ночном Дозоре новый командующий, совсем еще мальчик, побочный сын Эддарда Старка.

— Джон Сноу?!

— Сноу? Да, вероятно.

Она давным-давно не вспоминала про Джона, он ведь не родной ее брат, однако… Теперь, когда Робб, Бран и Рикон мертвы, из братьев у нее только он и остался. Она теперь тоже незаконнорожденная, как и он. Славно было бы с ним повидаться, но об этом и речи не может быть. У Алейны Стоун нет братьев — ни родных, ни сводных.

— Наш кузен Бронзовый Джон устроил у себя в Рунстоне турнир, — продолжала Миранда. — Вернее, общую схватку для одних лишь оруженосцев. Предполагалось, что победит в ней Гарри-Наследник, и он в самом деле победил.

— Гарри-Наследник?

— Гарольд Хардинг, воспитанник леди Уэйнвуд. Полагаю, теперь мы должны называть его сиром Гарри. Бронзовый Джон произвел его в рыцари.

— Вот как. — Алейна пришла в недоумение. Почему воспитанника леди Уэйнвуд называют ее наследником? У нее ведь есть сыновья. Один из них — сир Доннел, Рыцарь Кровавых Ворот. Но она не хотела показаться дурочкой и потому сказала: — Надеюсь, он будет достойным рыцарем.

— Надеюсь, что его чума заберет, — фыркнула леди Миранда. — Знаешь, у него есть дочка от какой-то простолюдинки. Мой лорд-отец вознамерился выдать меня за Гарри, но леди Уэйнвуд и слышать об этом не хочет. Не знаю уж почему — то ли я ей не подхожу, то ли дают за мной мало. А мне муж ох как нужен, — вздохнула она. — У меня уже был один, да я его уморила.

— Уморили? — изумилась Алейна.

— Ага. Он умер прямо на мне. Ты ведь знаешь, что происходит на брачном ложе, не так ли?

Алейна вспомнила Тириона, вспомнила поцелуй Пса и кивнула.

— Должно быть, это было ужасно, миледи… то, что он умер вот так…

— Да, неутешительно, — пожала плечами Миранда. — И неучтиво по меньшей мере. Он не потрудился даже обрюхатить меня. У стариков семя слабое. И вот она я — вдова, почти что нетронутая. Гарри мог бы сделать и худшую партию. Так оно и будет, ручаюсь. Леди Уэйнвуд скорее всего женит его на какой-нибудь из своих внучек, а нет — так на внучке Бронзового Джона.

— Вам лучше знать, миледи. — Алейна хорошо помнила наставления Петира.

— Ранда! Ну скажи: Ранда.

— Ранда.

— Вот так-то лучше. Знаешь, я должна перед тобой повиниться. Ты, наверно, сочтешь меня потаскушкой, но я спала с этим красавчиком Мариллоном. Я ведь не знала, каким чудовищем он окажется. Он так сладко пел, а руками творил настоящие чудеса. Знай я, что он выбросит леди Лизу в Лунную Дверь, ни за что не легла бы с ним. Я не сплю с чудовищами, как правило. — Миранда окинула взглядом лицо и грудь своей собеседницы. — Ты красивей меня, зато у меня грудь больше. Мейстеры говорят, что большие груди дают молока не больше, чем маленькие, но я им не верю. Видела ты хоть одну кормилицу с маленькими грудями? Твои хороши для девочки твоего возраста, но ты ведь незаконная, поэтому я и думать о них не стану. — Она направила своего мула чуть ближе к Алейне. — Ты ведь знаешь, что наша Мия не девушка, да?

Толстуха Мадди нашептала об этом своей госпоже как-то раз, когда Мия привезла им припасы.

— Мадди мне рассказала.

— Еще бы! Рот у Мадди как ее ляжки, а ляжки просто громадные. Мию лишил невинности Микель Редфорт. Он раньше был оруженосцем у сира Лина Корбрея. Настоящий оруженосец, не то что этот неотесанный парень, который служит у сира Лина теперь. Говорят, рыцарь взял его к себе только ради денег. Микель владел мечом лучше всех юношей в Долине и отличался своим благородством… именно так думала бедняжка Мия, пока он не женился на одной из дочерей Бронзового Джона. Лорд Хортон, полагаю, не оставил ему выбора, но с Мией он все-таки поступил жестоко.

— Сир Лотор влюблен в нее. — Алейна посмотрела на Мию, едущую двадцатью ступенями ниже. — Даже больше чем влюблен.

— Лотор Брюн? — подняла бровь Миранда. — А она знает? Попусту он надеется, бедный. Отец пытался найти Мие мужа, но она всякий раз отказывается. Она сама из породы мулов.

Алейна невольно почувствовала симпатию к этой молодой женщине. Со времен бедной Джейни Пуль у нее не было подруги, с которой она могла бы посплетничать.

— Как по-вашему, сиру Лотору она нравится такая как есть, в кольчуге и коже? — спросила она Миранду как более искушенную в подобных делах. — Или он воображает ее себе в шелке и бархате?

— Он мужчина, поэтому она ему видится голой.

Ну вот, опять она хочет вогнать меня в краску.

— Какая ты розовенькая, просто прелесть! — Миранда будто подслушала ее мысли. — Я-то, когда краснею, становлюсь похожа на яблоко. Правда, я давно забыла, как это делается. — Она придвинулась еще ближе. — Твой отец не собирается снова жениться?

— Отец? — Алейна никогда об этом не думала, и вопрос Миранды заставил ее внутренне съежиться. Ей вспомнилось лицо Лизы Аррен, падающей в Лунную Дверь.

— Мы все знаем, как предан он был леди Лизе, но не может же лорд Петир вечно скорбеть. Он нуждается в молодой красивой жене, с которой позабудет о своем горе. И выбор у него большой — половина благородных девиц Долины. Разве можно желать лучшего мужа, чем наш лорд-протектор? Жаль, правда, что его прозвали Мизинцем. Он у него правда такой маленький?

— Он? — Алейна снова зарделась. — Не знаю… я никогда…

Миранда рассмеялась так громко, что Мия оглянулась на них.

— Ничего, Алейна. Я уверена, он не так уж и мал.

Они проехали под естественной каменной аркой — с длинных сосулек на ней капала вода. На той стороне тропа суживалась и на протяжении футов ста круто падала вниз. Миранде пришлось податься назад. Алейна, вцепившись в седло, предоставила своему мулу полную волю. В этом месте ступени, за многие годы истертые подковами, напоминали ряд мелких каменных чаш. Их наполняла вода, сверкающая золотом на послеполуденном солнце. Когда стемнеет, она превратится в лед. Поймав себя на том, что затаила дыхание, Алейна выдохнула. Мия с лордом Робертом почти уже добрались до скального шпиля, где склон снова выравнивался. Она старалась смотреть на них и только на них. Я не упаду, говорила она себе, с чего мне падать? Мул свое дело знает. Ветер свистел вокруг, пока она шаг за шагом сходила вниз — целую вечность.

Но вот наконец она оказалась рядом с Мией и своим маленьким лордом, которые сделали остановку под скалой. Впереди виднелась каменная седловина, узкая, покрытая льдом. Ветер с воем трепал плащ Алейны. Это место она помнила со времен своего восхождения. Оно напугало ее тогда и пугало теперь.

— Она шире, чем кажется с виду, — бодро говорила мальчику Мия. — Целый ярд в ширину и каких-нибудь восемь ярдов в длину. Ничего страшного.

— Ничего страшного, — повторил Роберт. Рука у него дрожала.

Нет. Только не здесь. Не сейчас.

— Мулов тут лучше вести под уздцы, — продолжала Мия. — С позволения вашей милости, я сперва переведу моего, а после вернусь за вашим. — Роберт, не отвечая, смотрел покрасневшими глазами на узкую тропку. — Я недолго, — пообещала Мия, но мальчик как будто вовсе не слышал ее.

Как только девушка с мулом вышли из-под скалы, ветер запустил в них свои острые зубы. Плащ Мии затрепыхался, она пошатнулась, и какой-то миг казалось, что ее сейчас сдует в пропасть, но она выправилась и зашагала дальше.

Алейна взяла Роберта за руку, стараясь унять его дрожь.

— Я так боюсь, зяблик! Пожалуйста, не отпускай мою руку и помоги мне перейти через лед. Ты-то не боишься, я знаю.

Он посмотрел на нее. Зрачки в больших, белых как вареные яйца глазах казались темными точками.

— Не боюсь?

— Конечно же, нет. Ты мой крылатый рыцарь, сир Зяблик.

— Крылатый Рыцарь умел летать, — прошептал мальчик.

— Да, выше гор. — Она крепко сжала его руку в теплой перчатке.

— Выше гор, — откликнулась эхом подъехавшая сверху леди Миранда — она с ходу сообразила, в чем дело.

— Сир Зяблик, — сказал Роберт, и Алейна поняла, что возвращения Мии дожидаться нельзя. Она помогла мальчику спешиться, и они вдвоем вышли на каменное седло, хлопая на ветру плащами. Вокруг ничего, кроме воздуха, неба и пропасти с обеих сторон. Под ногами лед и камни, о которые так легко споткнуться. Как жутко воет — будто не ветер, а волк. Призрачный волк величиной с гору.

Потом они вдруг очутились на той стороне, и Мия со смехом тискала Роберта.

— Осторожно, — сказала ей Алейна. — Он может ударить тебя, когда судороги начнутся. Ты не поверишь, каким сильным он делается во время припадка. — Они нашли в скалах расщелину, чтобы спрятать его от ветра. Алейна сидела с мальчиком, пока его не перестало трясти, Мия вернулась назад, чтобы помочь остальным.

В Снежном они сменили мулов и поели горячего жаркого из козлятины с луком.

— Я вижу, ты не только красивая, но и храбрая, — сказала Миранда.

Алейна, обедавшая вместе с ней и Мией, опять покраснела от ее похвалы.

— Совсем не храбрая. Я ужасно боялась. Не знаю, как я перешла бы без лорда Роберта. А ты, Мия… ты чуть не упала.

— Ошибаетесь. Я никогда не падаю. — Волосы Мии, пришедшие в полный беспорядок, закрывали ей один глаз.

— Я сказала «чуть не упала». Я видела. Неужели тебе не было страшно?

— Нет. Я помню, один человек подкидывал меня вверх, когда я была еще маленькая. Он был высокий, до неба, а я взлетала еще выше. Мы так смеялись, что у меня дух захватывало, и я обсикалась, а он тогда стал хохотать еще пуще. Я никогда не боялась, что он уронит меня, — знала, что он всегда поймает. А потом он пропал куда-то. — Мия убрала волосы с глаза. — Мужчины все такие — они лгут, или умирают, или бросают тебя. Но «Стоун» значит камень, а камень — это дитя горы. Я верю своему отцу и своим мулам. Я никогда не упаду. — Она поднялась, держась рукой за скалу. — Доедайте-ка живее. Нам еще долго ехать, и я чую бурю.

Мия чуяла верно. Как только они выехали из Каменного, последнего и самого большого из трех горных замков, пошел снег. Начинало уже смеркаться. Леди Миранда предложила вернуться, заночевать в Каменном, а утром продолжить путь, но Мия не желала и слышать об этом.

— К тому времени снегу может навалить до пяти футов, и дорога станет опасной даже для мулов. Ничего. Будем двигаться потихоньку.

И они двигались. Ниже Каменного ступени, более широкие и отлогие, вились среди высоких сосен и серо-зеленых страж-деревьев, густо растущих на нижних склонах Копья Гиганта. Мулы Мии, похоже, знали тут каждый корень и каждый камень, а то, что они забывали, им напоминала погонщица. Прошло полночи, прежде чем они увидели огни Ворот Луны сквозь снежные хлопья. Последняя часть пути прошла наиболее мирно. Снег валил, укрывая мир белым одеялом. Уснувший Зяблик покачивался в такт шагам мула. Даже леди Миранда позевывала и жаловалась на усталость.

— Мы для всех вас приготовили комнаты, — сказала она Алейне, — но ты, если хочешь, можешь спать сегодня со мной. У меня такая кровать, что четверым впору.

— Почту за честь, миледи.

— Ранда. Счастье твое, что я так устала. Свернуться бы калачиком и уснуть, больше ничего не хочу. Обычно дамы, ночующие со мной, должны уплатить пошлину и рассказать мне про все свои шалости.

— А если они ничего такого не делали?

— Тогда они должны признаться, что им хотелось бы сделать. Но к тебе это не относится. По твоим голубым глазкам и розовым щечкам видно, что ты — сама добродетель. Надеюсь, ноги у тебя не замерзли, — снова зевнула Миранда. — Ненавижу спать с людьми, у которых ноги холодные.

К приезду в замок она совсем осовела, Алейна же мечтала о том, чтобы скорее лечь. Постель у Миранды, должно быть, мягкая, с пуховой периной и меховыми одеялами. Там ей непременно приснится хороший сон. Проснувшись, она услышит лай собак, болтовню женщин у колодца и звон мечей, а потом состоится пир с музыкой и танцами. После мертвой тишины Гнезда она стосковалась по шуму и смеху.

Но когда путники слезали со своих мулов, во дворе появился один из гвардейцев Петира.

— Леди Алейна, лорд-протектор вас ожидает.

— Так он вернулся? — удивилась она.

— Да, нынче вечером. Вы найдете его в западной башне.

Время близилось к рассвету, и почти все обитатели замка спали — но только не Петир Бейлиш. Он сидел у жаркого огня и пил горячее вино в обществе трех незнакомых Алейне мужчин. Когда она вошла, они встали, а Петир широко улыбнулся.

— Алейна. Иди поцелуй отца.

Она послушно обняла его и поцеловала в щеку.

— Извините, что помешала, отец. Мне никто не сказал, что у вас гости.

— Ты мне никогда не мешаешь, милая. Я как раз говорил этим добрым рыцарям, какая у меня послушная дочь.

— Послушная и красивая, — сказал пригожий молодой рыцарь с густой белокурой гривой, спадающей ниже плеч.

— Верно, — подхватил второй, кряжистый, с бородой цвета соли и перца, красным носом и корявыми ручищами. — Об этом вы умолчали, милорд.

— Я бы поступил так же, будь она моей дочерью, — криво усмехнулся третий — низенький, жилистый, остроносый, с жесткими рыжими волосами. — Особенно говоря с мужланами вроде нас.

— Разве вы мужланы? — засмеялась Алейна. — А я-то думала, что вы галантные рыцари.

— Они в самом деле рыцари, которые, будем надеяться, докажут свою галантность на деле, — сказал Петир. — Позволь тебе представить сира Бирена, сира Моргарта и сира Шадрика. А это леди Алейна, сиры, моя дочь и большая умница… и нам нужно побеседовать наедине, с вашего любезного позволения.

Все трое откланялись, а белокурый на прощание успел приложиться к руке Алейны.

— Межевые рыцари? — спросила она, когда они вышли.

— Голодные, скажем так. Я решил, что несколько лишних мечей нам не помешает. События становятся все занятнее, милая, а в такое время мечей никогда не бывает чересчур много. «Сардиний король» вернулся в Чаячий город, и старому Освеллу есть о чем рассказать.

Алейна не стала расспрашивать — если Петир захочет, то расскажет все сам.

— Я не ждала вас так скоро. И очень рада, что вы приехали.

— По твоему поцелую этого не скажешь. — Он притянул Алейну к себе, взял ее лицо в ладони и долго не отрывался от ее губ. — Вот как следует встречать своего отца — запомни на будущее.

— Да, отец, — сказала она, чувствуя, что краснеет. Но он уже заговорил о другом.

— Ты не поверишь, что творится в Королевской Гавани. Серсея делает одну глупость за другой, и совет, собранный из глухих, слепцов и тупиц, успешно ей помогает. Я всегда предчувствовал, что она разорит страну и погубит себя, но не ждал, что это произойдет так быстро. Досадно, право. Я надеялся хотя бы на пять спокойных лет, чтобы посадить семена и пожать плоды, а теперь… хорошо, что смута мне только на пользу. Боюсь, три королевы недолго продержатся при тех скудных крохах порядка, что оставили нам пятеро королей.

— Три королевы?

Петир вместо объяснений сказал с улыбкой:

— Я привез моей милочке подарок.

— Платье? — удивилась и обрадовалась Алейна. Она слышала, что в Чаячьем городе живут превосходные портнихи, и ей так надоело ходить замарашкой.

— Кое-что получше. Угадывай снова.

— Драгоценности?

— Ни одни драгоценности не сравнятся с глазами моей дочурки.

— Может быть, это лимоны? — Она наобещала Роберту лимонных пирожных, а их без лимонов не испечешь.

Петир посадил ее себе на колени.

— Нет. Я нашел тебе жениха.

— Жениха? — У нее перехватило дыхание. Ей не хотелось больше выходить замуж — ни теперь, ни потом. — Но ведь я уже замужем, — прошептала она, покосившись на закрытую дверь. Петир приложил палец к ее губам.

— Карлик женился на дочери Неда Старка, а не на моей. Но не волнуйся, это всего лишь помолвка. Мы подождем со свадьбой, пока Серсее не наступит конец, а Санса благополучно не овдовеет. Кроме того, ты должна познакомиться со своим женихом и заслужить его одобрение. Леди Уэйнвуд не станет женить его против воли — это ее условие.

— Леди Уэйнвуд? — Алейна ушам своим не верила. — Зачем ей нужно женить своего сына на…

— На незаконнорожденной? Для начала не забывай, что ты бастард лорда-протектора. Уэйнвуды — род древний и гордый, но не так богаты, как может показаться со стороны. Я убедился в этом, начав скупать их долговые расписки. Впрочем, сына леди Анья на золото бы не променяла. А вот воспитанник… юный Гарри ей всего лишь дальний родственник, а приданое, которое я предложил ее милости, еще больше того, что получил недавно лорд Корбрей. Из-за меньшего она не рискнула бы навлечь на себя гнев Бронзового Джона. Этот сговор нарушит все его планы. Ты помолвлена с Гарольдом Хардингом, милая, — при условии, что сумеешь завоевать сердце этого юнца, что тебе будет совсем не трудно.

— Гарри-Наследник? — Алейна попыталась вспомнить, что рассказывала ей в дороге Миранда. — Его только что посвятили в рыцари, и у него есть ребенок от какой-то крестьянской девушки.

— Их у него двое, от разных матерей. Перед Гарри не так легко устоять. Светлые волосы, синие глаза, ямочки на щеках. Вот он-то галантный кавалер, спору нет. Когда об этом будет объявлено, милая, тебе позавидуют все благородные девы Долины, а также речных земель и Простора.

— Но почему? — недоумевала она. — Неужели сир Гарольд… в самом деле наследник леди Уэйнвуд? Ведь у нее же есть сыновья…

— Целых три. И дочери тоже, и внуки.

— Разве они не опережают Гарри? Я ничего не понимаю.

— Сейчас поймешь. Слушай. — Петир легонько провел пальцем по ее ладони. От него пахло вином, гвоздикой, мускатным орехом. — Начнем с лорда Джаспера Аррена, отца лорда Джона. У него было трое детей, два сына и дочь. Джон, старший, унаследовал Гнездо и титул. Его сестра Алис вышла за сира Эллиса Уэйнвуда, дядю нынешней леди Уэйнвуд. Алис и Эллис — мило, не правда ли? Младший сын лорда Джаспера, Роннел, женился на девице из дома Бельморов, но вскоре умер от живота. Их сын Элберт родился в то самое время, как бедняга Роннел умирал. Пока все понятно, милая?

— Да. Джон, Алис и Роннел, который умер.

— Прекрасно. Джон Аррен был женат трижды, но от первых двух жен не имел потомства, поэтому долгие годы его наследником считался племянник Элберт. Эллис тем временем вспахивал Алис исправно, и она что ни год рожала. Она принесла мужу девять детей, восемь девочек и одного мальчугана, тоже Джаспера — он лишил мать последних сил, и она умерла. Этот Джаспер, не оценив героических усилий своих родителей, в три года получил лошадиным копытом по голове и отправился следом за матушкой. Две его сестры вскоре умерли от оспы — осталось шестеро. Старшая вышла за сира Денниса Аррена, дальнего родственника лордов Гнезда. В Долине живет несколько ветвей Арренов, столь же гордых, сколь и нищих, — не считая Арренов из Чаячьего города, у которых хватает ума заключать браки с купеческими детьми. Эти богаты, но так опростились, что о них не принято говорить. Сир Деннис происходил из гордой и бедной ветви… но был при этом прославленным турнирным бойцом, красивым, галантным и преисполненным учтивых манер. А тут еще волшебное имя Аррен… все это вместе победило девицу Уэйнвуд. Их будущие дети в случае какого-либо несчастья с Элбертом обещали стать наследниками Гнезда. И с Элбертом в самом деле случилось несчастье по имени король Эйерис… ты ведь знаешь эту историю?

— Безумный Король убил его, — кивнула Алейна.

— Совершенно верно. Вскорости после этого сир Деннис отправился воевать, оставив дома беременную жену, и погиб в Колокольной битве — от избытка отваги и вражеского топора. Его леди не перенесла этого известия, а новорожденный мальчик ненадолго ее пережил. Джон Аррен тем временем нашел себе молодую жену, которая, как он не без основания полагал, была вполне способна к деторождению. Но от Лизы, как мы с тобой знаем, он получил только выкидыши, мертворожденных младенцев и бедного Зяблика.

Это возвращает нас к пяти оставшимся дочерям Алис и Эллиса. Старшая, сильно изуродованная той самой оспой, которая убила ее сестер, сделалась септой. Вторую соблазнил какой-то наемник. Сир Эллис выгнал ее из дома, рожденный ею ребенок умер в младенчестве, и она пошла в Молчаливые Сестры. Третья вышла за Лорда-Чиновника, но оказалась бесплодной. Четвертую на пути в речные земли, где она собиралась выйти за какого-то Бракена, похитили Обгорелые. Остается самая младшая. Она вышла за рыцаря-землевладельца, вассала Уэйнвудов, родила ему сына Гарольда и умерла. — Петир коснулся губами запястья Алейны. — А теперь скажи, милая, — почему Гарри прозвали Наследником?

Алейна широко раскрыла глаза.

— Он наследник не леди Уэйнвуд, а Роберта. Если Роберт умрет…

— Когда умрет, — веско произнес Петир. — Бедный наш зяблик такой слабенький. Это лишь вопрос времени. Когда Роберт умрет, Гарри-Наследник превратится в лорда Гарольда, владетеля Орлиного Гнезда и Защитника Долины. Знаменосцы Джона Аррена никогда не полюбят меня или нашего бедолагу Роберта, но своего Молодого Сокола будут любить… а когда они съедутся на свадьбу и ты выйдешь к ним со своими распущенными золотистыми волосами, в белом плаще с серым лютоволком, все рыцари Долины дадут обет вернуть то, что принадлежит тебе по праву рождения. Вот что дарю я тебе, моя милая Санса: Гарри, Гнездо и Винтерфелл. Тебе не кажется, что это заслуживает еще одного поцелуя?

Бриенна

Мне это все приснилось, думала она. Но если это только сон, отчего же так больно?

Дождь перестал, но все вокруг было мокрым. Ее плащ весил не меньше кольчуги, руки были связаны мокрой веревкой — как она ни крутила ими, освободиться не удавалось. Кто связал ее и зачем? Она попыталась спросить у теней, но те не ответили. То ли не слышали ее, то ли их вовсе не было. Кожа под мокрой шерстью и ржавеющей кольчугой пылала жаром. Может быть, все это виделось ей в бреду.

Она лежала ничком поперек лошадиного крупа, не помня, как оказалась там. Лежала, как мешок, связанная по рукам и ногам. Над землей стлался туман, каждый шаг отдавался в голове болью. Она слышала голоса, но не видела ничего, кроме земли под копытами лошади. Ей казалось, что у нее что-то сломано. Лицо опухло, щека была липкой от крови, мучительно болела рука. Откуда-то издалека ее звал Подрик. «Сир! — повторял он. — Миледи! Сир! Миледи!» Назойливый голос терзал ее, но наконец он умолк.

Ей представлялось, что она опять в Харренхолле, в медвежьей яме. На этот раз она сражалась с Кусакой, огромным, лысым, мучнисто-белым, с мокнущими язвами на лице. Он был голый, и ласкал свой член, и скрипел своими остро заточенными зубами. «Меч, — молила Бриенна, убегая от него. — Мой меч. Верный Клятве. Прошу вас». Зрители безмолвствовали — Ренли, Дик-Пройдоха, Кейтилин Старк, Шагвелл, Пиг и Тимеон, и повешенные с распухшими языками, с пустыми глазницами. Бриенна взвыла от ужаса, увидев все это сборище, а Кусака сгреб ее за руку и отгрыз кусок от ее лица.

— Джейме! — услышала она собственный вопль. — Джейме!

Бредовый сон не облегчил ее страданий. Лицо саднило, плечо кровоточило, дышать было больно, но больше всего донимала сломанная рука.

— Мейстера, — взмолилась Бриенна.

— Нет у нас мейстера, — ответил девичий голос. — Только я.

Я ищу девушку, вспомнила Бриенна. Знатную девицу тринадцати лет, голубоглазую, с золотисто-рыжими волосами.

— Миледи! — позвала она. — Леди Санса!

— Она думает, ты Санса Старк, — со смехом сказал мужчина.

— Нельзя ее дальше везти. Умрет.

— Эка важность, львиного племени поубавится. Я по ней плакать не стану.

Кто-то молился. Бриенна вспомнила о септоне Мерибальде, но слова были не те. Ночь темна и полна ужасов, таковы же и сны.

Путь лежал через сырой, темный, тихий лес с тесно растущими соснами. Лошадь ступала по мягкой земле, и оставленные ею следы наливались кровью. Лорд Ренли, Дик Крэб и Варго Хоут ехали рядом. Из горла Ренли струилась кровь, откушенное ухо Хоута сочилось гноем.

— Куда мы едем? — спросила Бриенна. — Куда вы меня везете? — Они не ответили, да и затруднительно было бы им, мертвым, ответить. Значит ли это, что она тоже мертва?

Лорд Ренли, ее возлюбленный король, вел за собой ее лошадь. Бриенна хотела признаться ему в любви, но он свирепо посмотрел на нее, и она поняла, что это вовсе не Ренли. Тот никогда не гневался, он всегда улыбался ей… если не считать того случая…

«Холодно», — с недоумением произнес король. Появилась тень, которую никто не отбрасывал. Она двигалась сама по себе, и кровь, хлынувшая по зеленому латному вороту Ренли, обагрила руки Бриенны. Только что он был живым и теплым, но его кровь обжигала, как лед. Это все не взаправду, сказала себе Бриенна. Я опять вижу страшный сон, но скоро проснусь.

Лошадь внезапно остановилась. Чьи-то грубые руки схватили пленницу. Сквозь ветви косо падали красные солнечные лучи. Лошадь разгребала копытом палую листву, отыскивая каштаны, рядом тихо переговаривались какие-то люди — десять или двенадцать, если не больше. Бриенна, посаженная на землю спиной к дереву, не узнавала их лиц.

— Пейте, миледи, — сказала девушка и поднесла чашу ко рту Бриенны.

Питье было крепким и кислым. Бриенна сплюнула и попросила хрипло:

— Воды.

— Вода не снимает боль, а это хоть немного да помогает. — Чаша снова вернулась к ее губам.

Даже пить, и то было больно. Вино стекало по подбородку на грудь. Когда Бриенна выпила все, девушка вновь наполнила чашу из меха.

— Не надо больше, — поперхнувшись, сказала Бриенна.

— Надо. У вас рука сломана, и ребра тоже повреждены, два или три.

— Кусака. — Бриенна вспомнила, как он навалился на нее, как вдавил колено ей в грудь.

— Да уж. Настоящее чудовище.

Теперь к ней вернулось все: молнии в небе и расквашенная земля, дождь, стучащий по шлему Пса, страшная силища Кусаки. Путы на руках и ногах вдруг показались ей нестерпимыми, и она принялась извиваться, но сделала себе только хуже. Веревка была затянута очень туго, и на ней виднелась засохшая кровь.

— Жив он? — Бриенна не могла вспомнить без дрожи, как он рвал зубами ее лицо. При мысли, что он все еще разгуливает на воле, ей хотелось кричать. — Кусака. Он жив?

— Издох. Джендри его ударил копьем в затылок. Пейте, миледи, не то я вам это силой в горло волью.

— Я ищу девушку, — шепотом сообщила Бриенна между двумя глотками, едва удержавшись от слов «мою сестру». — Благородную девицу тринадцати лет, голубоглазую, с золотистыми волосами.

— Это не я.

Верно, не ты, мысленно согласилась Бриенна. Эта девушка была тощая, как скелет, волосы заплетала в косу, и глаза ее казались не по годам взрослыми. Каштановые волосы, карие глаза, собой не красавица — вылитая Ива, только на шесть лет старше.

— Ты ее сестра. Хозяйка гостиницы.

— Ну и что же? — прищурилась девушка.

— Как тебя звать? — Вино бурлило в желудке, и Бриенна боялась, что ее вырвет.

— Хедль, так же как Иву. Джейна Хедль.

— Джейна, пожалуйста, развяжи меня. Сжалься. Смотри, как веревка натерла мне руки.

— Не велено. Вы останетесь связанной, пока…

— Пока мы не доставим вас к госпоже. — Ренли, возникший рядом с девушкой, откинул черные волосы с глаз. Нет, не Ренли — Джендри. — Будете держать перед ней ответ за свои преступления.

— Госпожа… — От вина в голове мутилось. — Ты Бессердечную так называешь? — Лорд Рендилл рассказывал про нее в Девичьем Пруду. — Леди Бессердечная.

— Одни зовут ее так, другие иначе. Молчаливой Сестрой, Немилосердной Матерью, Вешательницей.

Вешательница. Бриенна вновь увидела, как качаются на голых ветвях мертвецы с черными раздутыми лицами, и ее охватил страх.

— Подрик. Мой оруженосец. Где он? А другие… Сир Хиль, септон Мерибальд, Собака. Что вы сделали с Собакой?

Джендри и девушка переглянулись. Бриенна попыталась встать, упершись в землю коленом, что сразу же вызвало у нее дурноту.

— Так вы ж сами его и убили, — сказал Джендри, и ее опять окутала тьма.

На этот раз она стояла в разрушенных Тараторках и видела перед собой Кларенса Крэба — огромного, свирепого, верхом на зубре, еще более волосатом, чем он сам. Зверь яростно рыл землю копытом, оставляя глубокие борозды, Крэб скалил заостренные зубы. Бриенна схватилась за меч и обнаружила, что ножны пусты. Сир Кларенс между тем перешел в наступление, что было крайне нечестно. Не может она сражаться без волшебного меча, который ей подарил сир Джейме. От мысли, что она подвела Джейме, как до него лорда Джейме, ей захотелось плакать. Мой меч. Прошу вас. Мне нужно найти мой меч.

— Меч свой хочет назад, — сказал кто-то.

— А я хочу, чтоб Серсея Ланнистер мне пососала — и что с того?

— Джейме нарек его Верным Клятве. Пожалуйста. — Но голоса не слушали, а Кларенс Крэб наскочил на нее и снес ей голову. Бриенна полетела вниз, в совсем уж кромешную тьму.

Ей мерещилось, будто она лежит в лодке, головой на чьих-то коленях. Какие-то тени в кольчугах и капюшонах ворочали обвязанными веслами, переправляясь через окутанную туманом реку. Бриенна вся горела и обливалась потом, но при этом ее еще и знобило. В тумане мелькали лица. Красотка, шептали ивы на берегу, а тростники отвечали: уродина. «Перестаньте, — просила Бриенна. — Кто-нибудь, заставьте их замолчать».

Потом она очнулась, и Джейна поднесла ей миску с горячим луковым супом. Бриенна начала жадно пить, подавилась куском морковки. Кашель разрывал грудь.

— Осторожней, — сказала девушка.

— Джендри, — простонала Бриенна. — Мне надо поговорить с Джендри.

— Он от реки повернул обратно. Джендри должен работать в кузнице, охранять Иву и малышей.

Нелегкая задача, подумала Бриенна и снова закашлялась.

— Да пусть ее. Сбережет нам веревку. — Один из теневых людей в ржавой кольчуге отстранил Джейну. На его кожаном с заклепками поясе висели длинный меч и кинжал. Мокрый запачканный желтый плащ точно прилип к плечам, а еще выше торчала стальная собачья голова с оскаленными зубами.

— Нет, — выдохнула Бриенна. — Ты мертв. Я убила тебя.

— Все наоборот, — засмеялся Пес. — Это я тебя скоро убью. Прямо сейчас убил бы, да миледи хочет видеть, как тебя вздернут.

Вздернут… Бриенна в страхе перевела взгляд на Джейну. Эта девушка совсем еще молода, она не успела ожесточиться.

— Хлеб и соль. Септон Мерибальд накормил детей, и мы с твоей сестрой преломили хлеб…

— Гостеприимство мало что значит с тех пор, как миледи вернулась со свадьбы. Те, что висят у реки, тоже почитали себя гостями.

— Мы рассудили иначе, — подхватил Пес. — Предложили им сучья вместо постелей.

— Деревьев у нас на всех хватит, — заверил другой, одноглазый, в ржавом полушлеме.

Когда пришло время ехать дальше, на лицо Бриенне надвинули кожаный колпак без глазных дыр, лишивший ее зрения, а частично и слуха. Луковый вкус во рту был нехорош, как уготовленное ей будущее. Она думала о Джейме, о Сансе, об оставшемся на Тарте отце и радовалась, что колпак прячет от всех ее слезы. Разбойники иногда переговаривались, но она не различала слов. Вскоре усталость и ровный шаг лошади усыпили ее.

Теперь ей приснилось, что она снова дома, в Вечернем Замке. За высокими окнами чертога ее лорда-отца садилось солнце. Спокойная, безопасная жизнь.

Ее шелковое платье, наполовину розовое, наполовину лазурное, было расшито золотыми солнцами и серебряными полумесяцами. Любой другой девушке оно шло бы, но только не ей. Бриенна, двенадцатилетняя нескладеха, дожидалась молодого рыцаря, которого отец предназначил ей в женихи. Он, на шесть лет ее старше, обещал стать прославленным воином. Встреча страшила ее. Грудь у нее была слишком маленькая, руки и ноги слишком большие. Волосы топорщились, на носу вскочил прыщик. «Он подарит тебе розу», — пообещал отец, но что толку в розе, роза ее не спасет. Меч, вот что ей нужно. Верный Клятве. Я должна найти девочку. Должна вернуть ему честь.

Двери отворились, и вошел ее нареченный. Она хотела приветствовать его, как ее учили, но вместо слов изо рта полилась кровь: за время долгого ожидания она откусила себе язык. Она выплюнула его под ноги юному рыцарю, и тот молвил с насмешливым отвращением: «Бриенна Красотка. Коровы, и те красивее бывают». Он швырнул розу ей в лицо и пошел прочь, а грифоны на его плаще заколебались и превратились в львов. Джейме! — хотела крикнуть она. Джейме, вернись ко мне! Но ее окровавленный язык лежал на полу вместе с розой.

Она проснулась, глотая воздух, и долго не могла понять, где находится.

Кругом пахло сырой землей, червями и плесенью. Она лежала на топчане под грудой овчин. Над головой навис каменный свод, в стенах торчали корни растений. Свет давала только сальная свеча, сильно оплывшая.

Бриенна откинула овчины в сторону. С нее сняли доспехи и переодели ее в бурую шерстяную рубаху, ветхую, но хорошо выстиранную. К сломанной руке прибинтовали лубок. Щеку, челюсть и ухо намазали чем-то густым и влажным, а потом тоже забинтовали. Кусака…

Бриенна поднялась. Ноги были слабые, голова легкая.

— Есть тут кто-нибудь?

В земляной, еле видной при свече нише что-то зашевелилось. Оборванный старик, спавший там, сел и протер глаза.

— Хорошо, что разбудили, леди Бриенна. Очень уж страшный сон привиделся.

Не ей одной, стало быть.

— Что это за место? Темница?

— Пещера. Мы, как крысы, забиваемся в норы, когда собаки нас ищут, а собак с каждым днем все больше. — На нем висели остатки какой-то мантии, розовой с белым, длинные седые волосы перепутались, лицо поросло щетиной. — Есть хотите? Что скажете насчет чашки молока с хлебом и медом?

— Мне нужна моя одежда. И меч. — Она чувствовала себя голой без кольчуги и клинка на боку. — Покажи мне, как выйти отсюда. — Пол под ногами был земляной, с вкраплениями камней. Голова оставалась все такой же легкой, будто чужой. Свеча бросала странные тени. Духи убитых ждут моего внимания. Повсюду виднелись проемы и трещины, но как знать, какие ходы ведут наружу, какие вглубь, какие и вовсе в тупик. В каждом черным-черно, куда ни взгляни.

— Можно пощупать ваш лоб, миледи? — Рука у тюремщика была грубая и мозолистая, но на удивление нежная. — Ну вот, лихорадка прошла, — распевно, как говорят в Вольных Городах, объявил он. — Вчера вы просто огнем горели. Джейна уж боялась, что мы потеряем вас.

— Джейна? Высокая такая?

— Да, она высокая, хотя и пониже вас будет. За то и прозывается Длинной Джейной. Это она наложила вам лубок, не хуже иного мейстера. С лицом тоже сделала что могла, промыла раны кипяченым элем, чтобы пресечь заразу. Человеческие укусы — скверная штука, от них вас и лихорадило. — Старик потрогал повязку у нее на лице. — Кое-что пришлось срезать. Боюсь, вы потеряете свою красоту.

Было бы что терять.

— У меня останутся шрамы?

— Этот зверюга полщеки вам отъел, миледи.

Бриенна не испытала особого потрясения. «Каждый рыцарь носит на себе боевые шрамы, — сказал ей сир Гудвин, когда она попросила обучить ее воинской науке. — Готова ли ты к этому, девочка?» Он, правда, говорил о следах от меча, не об острых зубах Кусаки.

— Зачем вправлять мне кости и промывать раны, если вы хотите меня повесить?

— И правда, зачем? — Старик перевел взгляд на свечу, будто не мог больше выносить вида Бриенны. — Мне сказали, вы храбро сражались в гостинице. Лим не должен был уходить оттуда. Ему было приказано затаиться поблизости и скакать к перекрестку, как только покажется дым из трубы. Но он услышал, что Бешеный Пес Солеварненский идет на север вдоль Зеленого Зубца, и клюнул на эту наживку. Очень уж мы долго на них охотились. Короче говоря, он только через полдня смекнул, что скоморохи завели лошадей в ручей, чтобы спутать следы, и у него за спиной повернули назад. А потом еще пришлось объезжать колонну Фреевских рыцарей. Кабы не вы, в гостинице к его приезду остались бы только трупы. Потому-то, наверно, Джейна вас и перевязала. Эти раны вы получили с честью, хотя и можете быть повинны в чем-то другом.

В чем-то другом.

— Что же дурного я, по-вашему, совершила? И кто вы такие?

— Мы были королевскими людьми, когда начинали, но у нас больше нет короля. Были братьями, но наше братство распалось. Я сам, по правде говоря, не знаю, кто мы и куда нам теперь податься. Знаю лишь, что наш путь темен. Костры не показывают, что ждет нас в его конце.

Я-то знаю, чем вы кончите. Я видела повешенных на деревьях.

— Костры, — повторила она, и внезапно ей все стало ясно. — Вы мирийский жрец. Красный волшебник.

— Полинявший до розового, — с грустной улыбкой заметил он, посмотрев на свое одеяние. — Но я в самом деле Торос из Мира, дурной жрец и еще худший волшебник.

— Вы соратник Дондарриона, лорда-молнии.

— Молнии вспыхивают и гаснут, так же обстоит и с людьми. Боюсь, что огонь лорда Берика ушел из этого мира. Нас теперь возглавляет тень, а не молния.

— Пес?

— Пес умер и похоронен, — поджал губы жрец.

— Я его видела по дороге сюда.

— Горячечный бред, миледи.

— Он сказал, что повесит меня.

— Даже видения могут лгать. Давно ли вы ели, миледи? Вы, должно быть, сильно проголодались?

Она вдруг ощутила, что это правда.

— Да, спасибо. Я бы не прочь.

— Вот и хорошо. Когда откушаете, мы продолжим наш разговор. — Торос зажег от свечи коптилку и скрылся в одном из ходов. Бриенна, пусть ненадолго, осталась одна.

Она обошла пещеру, ища хоть какое-нибудь оружие — посох, дубинку, нож, — но попадались ей только камни. Один пришелся как раз по руке, но она хорошо помнила, что случилось с Шагвеллом, когда тот вышел с камнем против ножа. Услышав, что жрец возвращается, она бросила камень на пол и села.

Торос принес хлеб, сыр и миску мясной похлебки.

— Виноват. Остатки молока у нас скисли, а мед весь вышел. С едой становится трудно — чем богаты, тем и рады.

Похлебка остыла и подернулась жиром, хлеб был черствый, сыр и того жестче, но ничего вкуснее Бриенна в жизни не ела.

— Мои спутники тоже здесь? — спросила она, отправив в рот последнюю ложку.

— Септону предоставили идти, куда он пожелает. Остальные здесь и ждут суда.

— Суда? Но Подрик Пейн совсем еще юн.

— Он назвался оруженосцем.

— Вы же знаете, мальчики любят хвастаться.

— Оруженосцем Беса. Он участвовал в битвах и даже убивал, по его словам.

— Он совсем еще мальчик. Сжальтесь.

— Я не сомневаюсь, миледи, что где-то в Семи Королевствах еще существуют жалость и милосердие, но здесь их искать напрасно. Это пещера, не храм. Когда люди живут под землей, словно крысы, жалость у них иссякает столь же быстро, как молоко или мед.

— А справедливость? Есть ли она в пещерах?

— Справедливость, — слабо улыбнулся Торос. — Да, помню. У нее славный вкус. Она была, когда нами командовал Берик — по крайней мере мы так считали. Мы были людьми короля, рыцарями, героями… но рыцари порой тоже темны и полны ужасов. Война делает чудовищами нас всех.

— Вы хотите сказать, что все ваше воинство — тоже чудовища?

— Я хочу лишь сказать, что все мы люди. Вы не единственная, кто получил жестокие раны. Одни из моих братьев в начале всего этого были хорошими людьми, другие… ну, скажем, не такими хорошими. Говорят, однако, что конец пути для человека куда важнее начала — это, я думаю, верно и для мужчин, и для женщин. Но время нашей беседы, увы, истекает. Сюда идут мои братья. Наша леди послала за вами.

Бриенна теперь тоже слышала шаги и видела отблеск факелов на земляных стенах.

— Вы говорили, что она уехала в Ярмарочное Поле.

— Уехала, но вернулась, пока мы спали. Сама она никогда не спит.

Не стану бояться, с запозданием сказала себе Бриенна. Им, во всяком случае, своего страха не покажу. За ней пришли четверо мужчин с исхудавшими лицами, одетые в кольчугу, стальную чешую и плотную кожу. Одного, кривого, она помнила по своим горячечным снам.

На самом большом был грязный, истрепанный желтый плащ.

— Ну что, хорошо подкрепились? — спросил он. — Надеюсь, что так. Это была последняя трапеза в вашей жизни. — Он весь зарос бурой бородой, сломанный нос сросся плохо.

Бриенна узнала его:

— Ты Пес.

Он ухмыльнулся, показав кошмарные, сплошь гнилые зубы.

— Похоже, что так. Последнего из них вы убили собственноручно.

Молнии в небе, грязь под ногами.

— Тот, кого я убила, был Рорж. Он взял шлем с могилы Клигана, а ты снял с убитого.

— Он вроде бы ничего не имел против.

— Это правда? — огорчился Торос. — Шлем мертвеца? Неужели мы пали так низко?

— Это хорошая сталь, — нахмурился разбойник в желтом плаще.

— Нет ничего хорошего ни в этом шлеме, ни в тех, кто его носил. Сандор Клиган был страждущей душой, Рорж — зверем в облике человека.

— Я не такой, как они.

— Зачем тогда показывать миру их ощеренную пасть? Хочешь, чтобы и твое лицо стало таким?

— Шлем этот всем известен и наводит страх на врага.

— На меня он уж точно наводит страх.

— Ну так не смотри. — Человек в желтом плаще сделал знак остальным. — Забирайте эту шлюху.

Бриенна не стала сопротивляться. Их было четверо, а она ослабела от ран, и тело ее прикрывала одна лишь рубашка. Идя по коридору, она пригнула голову, чтобы не задеть потолок. Извилистый проход пошел на подъем и привел их в большую, полную народа пещеру.

В вырытой посреди яме горел костер, воздух был синим от дыма. Одни разбойники грелись у огня, другие стояли вдоль стен или сидели, поджав ноги, на соломенных тюфяках. В пещере были и женщины, даже несколько ребятишек выглядывали из-за материнских юбок. Единственным человеком, которого здесь знала Бриенна, была Длинная Джейна Хедль.

За поставленным на козлы столом сидела женщина в сером плаще с капюшоном. В руках она держала корону, бронзовый обруч в обрамлении железных мечей, и поглаживала лезвия пальцами, словно пробуя, насколько они остры. Под капюшоном поблескивали глаза.

Серый — цвет Молчаливых Сестер, прислужниц Неведомого. По хребту Бриенны прошел холодок. Она. Бессердечная.

— Вот эта женщина, миледи, — доложил новоявленный Пес.

— Она самая, — подтвердил кривой. — Шлюха Цареубийцы.

— Почему вы меня так называете? — возмутилась Бриенна.

— Кабы мне платили серебряного оленя всякий раз, как ты его поминала, я б разбогател не меньше, чем твои Ланнистеры.

— Это просто… вы не понимаете…

— Да ну? — засмеялся Пес. — Мне сдается, не больно-то трудно это понять. От вас пахнет львом, миледи.

— Неправда.

Вперед вышел еще один разбойник, помоложе, в засаленном овчинном полушубке, с Верным Клятве в руке.

— А вот он говорит, что правда. — Произнеся это на северный лад, он достал меч из ножен и положил перед леди Бессердечной. По клинку при свете костра побежала красная с черным рябь, но женщина в сером смотрела только на эфес — золотую львиную голову. Рубиновые глаза светились, как красные звезды.

— Есть еще это. — Торос вынул из рукава пергамент и положил рядом с мечом. — В грамоте с печатью короля-мальца сказано, что податель сего исполняет королевскую волю.

Женщина в сером взяла свиток в руки.

— Меч был мне дан с благой целью, — сказала Бриенна. — Сир Джейме поклялся Кейтилин Старк…

— Еще до того, как его друзья ей перерезали горло, так следует понимать, — вставил Пес в желтом плаще. — Мы все хорошо знаем, чего стоят клятвы Цареубийцы.

Напрасные старания, поняла Бриенна. Никакие мои слова не переубедят их.

— Он обещал вернуть леди Кейтилин ее дочерей, — тем не менее продолжала она, — но когда мы добрались до Королевской Гавани, их там уже не было. Джейме послал меня на поиски леди Сансы…

— Что бы ты сделала с девочкой, если б нашла ее? — спросил молодой северянин.

— Отвезла бы в безопасное место.

— Это куда же? — со смехом встрял Пес. — В темницу Серсеи?

— Нет.

— Можешь отрицать сколько хочешь — меч доказывает, что ты лжешь. Думаешь, мы поверим, что Ланнистеры раздают мечи с золотом и рубинами своим неприятелям? Что Цареубийца хочет спрятать девочку от родной сестры-близнеца? А королевскую грамоту тебе, стало быть, на подтирку дали? И компанию ты себе подобрала — лучше некуда. — Разбойники по знаку Пса расступились, и вперед вывели еще двоих пленников. — Мальчишка — оруженосец самого Беса, миледи, а другой — домашний рыцарь нашего Кровопийцы Рендилла.

Хиля Ханта избили так, что его трудно было узнать. Он спотыкался и едва стоял на ногах. Подрик его поддерживал.

— Сир, — сказал мальчик, увидев Бриенну. — Миледи. Простите меня.

— Тебе не за что просить у меня прощения. Миледи, — обернулась к Бессердечной Бриенна, — в чем бы вы ни подозревали меня, они к этому непричастны.

— Довольно и того, что они львы, — сказал одноглазый. — Я стою за повешение. С тех пор как мы повесили последних людишек Тарли, он успел вздернуть десятка два наших.

— Надо было выходить за меня, когда я предлагал, миледи, — со слабой улыбкой сказал Бриенне сир Хиль. — Боюсь, что теперь вам суждено умереть девственницей, а мне бедняком.

— Отпустите их, — взмолилась Бриенна.

Женщина в сером все так же молча разглядывала меч, пергамент, корону. В конце концов она схватилась за горло, как будто вознамерилась себя удушить, и заговорила надорванным, похожим на предсмертный хрип голосом.

Язык проклятых, не иначе.

— Я не понимаю, — сказала Бриенна. — Что она говорит?

— Она спрашивает, как называется твой клинок, — пояснил северянин.

— Верный Клятве.

Женщина в сером испустила шипение и добавила что-то еще. Ее глаза в полумраке горели, как угли.

— Она говорит, его следует переименовать в Клятвопреступника. Он был выкован для предательства и убийства. Имя ему Ложный Друг, говорит она. Как и тебе.

— Но кому же я была ложным другом?

— Ей. Миледи не забыла, что когда-то ты клялась служить ее милости.

Тартская Дева обязалась служить только одной женщине.

— Быть не может, — прошептала Бриенна. — Та леди мертва.

— Смерть, как и гостеприимство, утратила свое былое значение, — заметила Длинная Джейна Хедль.

Леди Бессердечная откинула капюшон, размотала с лица серый шарф. Белые сухие волосы. Зеленовато-серый лоб с трупными пятнами, лицо изорвано в клочья. Одни раны покрыты кровавой коркой, в других просвечивают кости черепа.

Какой красивой была она прежде… какой нежной была ее кожа.

— Леди Кейтилин, — со слезами проговорила Бриенна, — мне сказали, что вы… что вы умерли.

— Да, она умерла, — подтвердил Торос из Мира. — Фреи располосовали ей горло от уха до уха. Она была мертва уже три дня, когда мы нашли ее у реки. Харвин просил меня дать ей поцелуй жизни, но я не соглашался, потому что после смерти прошло слишком много времени. Тогда лорд Берик прижался устами к ее устам, и пламя жизни перешло из него в нее. Она восстала, да сохранит нас Владыка Света. Восстала.

Быть может, это еще один сон? Кошмар, порожденный ядовитыми зубами Кусаки?

— Скажите ей, что я никогда не предавала ее, — попросила Бриенна. — Клянусь Семерыми. Клянусь на своем мече.

Та, что была когда-то Кейтилин Старк, снова схватилась за горло, защепив пальцами страшный шрам, и выдавила из себя еще какие-то звуки.

— Слова — это ветер, говорит она, — перевел северянин. — Докажи свою верность на деле.

— Но как?

— Раз твой меч зовется Верным Клятве, говорит миледи, ты должна сдержать клятву, данную ей.

— Чего она от меня хочет? Скажи.

— Она хочет, чтобы ее сын был жив, а его убийцы мертвы, — сказал человек в желтом плаще. — Хочет, чтобы воронье снова наелось досыта, как тогда, после Красной Свадьбы. Фреев и Болтонов мы ей сами набьем, сколько она пожелает. От тебя требуется одно: Джейме Ланнистер.

Бриенне показалось, что в ее животе повернули нож.

— Леди Кейтилин… Джейме спас меня от насилия, когда Кровавые Скоморохи схватили нас. А после вернулся за мной и с голыми руками прыгнул в медвежью яму. Клянусь вам, он стал совсем другим человеком. Он послал меня спасти Сансу. Он непричастен к тому, что случилось на Красной Свадьбе.

Пальцы леди Кейтилин впились в горло, и послышались хриплые, леденящие кровь слова.

— Выбирай, говорит она, — сказал северянин. — Либо ты убьешь Цареубийцу этим самым мечом, либо будешь повешена как предательница. Меч или петля. Выбирай.

Бриенна вспомнила свой сон — отцовский чертог, юношу, предназначенного ей в мужья. В этом сне она откусила себе язык, и рот ее был полон крови. Она глотнула воздух и сказала:

— Выбирать я не стану.

После долгого молчания леди Бессердечная произнесла еще два слова, и на этот раз Бриенна ее поняла:

— Всех повесить.

Бриенне снова связали руки и повели ее наверх, прочь из пещеры. Она вновь увидела лес, пронизанный бледными утренними лучами. Деревьев на всех хватит, далеко идти не придется.

Ушли они в самом деле недалеко. Под кривой ивой Бриенне набросили на шею петлю, а другой конец веревки перекинули через сук. Хилю Ханту и Подрику Пейну достались вязы. Сир Хиль кричал, что согласен убить Джейме Ланнистера, но Пес, снова надевший шлем, ударил его по лицу и заставил умолкнуть.

— Если хочешь покаяться перед богами в своих прегрешениях, сейчас самое время.

— Подрик ничего вам не сделал. Мой отец его выкупит. Тарт не зря называют сапфировым островом. Отправьте Подрика в Вечерний Замок с моими останками, и вам дадут сапфиры, дадут серебро — все, что вы пожелаете.

— Я хочу, чтобы мне вернули жену и дочь. Может твой отец это сделать? Если не может, пусть катится в преисподнюю. Парень сгниет рядом с тобой, и ваши кости обгложут волки.

— Ты ее вешаешь, Лим, или хочешь заговорить до смерти? — спросил одноглазый.

— Сейчас поглядим, как она умеет плясать. — Пес взял у другого разбойника конец веревки и потянул.

Веревка впилась в кожу, подбородок вздернулся вверх. Сир Хиль ругался на чем свет стоит, но Подрик не проронил ни звука, даже когда его ноги оторвались от земли. Если это еще один сон, пора мне проснуться. Если явь, пора умереть. Подрик, с петлей на тонкой шее, отчаянно дрыгал ногами. Бриенна, преодолевая невыносимую боль, втянула воздух в перехваченное веревкой горло и выкрикнула слово — одно-единственное.

Серсея

Лицо престарелой септы Моэллы состояло из одних острых углов, губы постоянно оставались поджатыми. Серсея подозревала, что она все еще девственница — хотя теперь ее девичество, вероятно, стало прочнее дубленой кожи. Септу сопровождали шесть рыцарей его воробейства с радужными мечами своего возрожденного ордена на треугольных щитах.

Серсея сидела на своем месте ниже Железного Трона, одетая в зеленый шелк с золотым кружевом.

— Передайте его святейшеству, септа, что мы недовольны им. Он берет на себя слишком много. — Изумруды сверкали на пальцах королевы и в ее золотых волосах. Весь двор и город смотрели сейчас на нее — пусть же они видят перед собой дочь лорда Тайвина. Когда эта комедия будет доиграна, они поймут, что у них есть только одна королева. Но сначала надо проплясать весь танец, ни разу не сбившись с такта. — Леди Маргери — верная жена и помощница моего сына. Его святейшество не имел повода заключать под стражу нашу невестку и ее юных кузин, столь дорогих нашему сердцу. Я требую их освобождения. На лице септы не дрогнул ни один мускул.

— Я передам его святейшеству слова вашего величества, но должна с прискорбием известить, что молодая королева и ее дамы не могут быть освобождены, пока не будет доказана их невиновность.

— Невиновность? Стоит только посмотреть на эти чистые лица, чтобы убедиться в их полнейшей невинности.

— Красивое лицо часто скрывает грешную душу.

— В чем обвиняются сии девицы, — спросил лорд Мерривезер, сидевший за столом совета, — и кто обвиняет их?

— Мегга и Элинор Тирелл обвиняются в распутстве и сокрытии государственной измены, — ответила септа. — Элла Тирелл — в недоносительстве. Все эти обвинения, помимо прелюбодейства и государственной измены, предъявляются также и королеве Маргери.

— Скажите же наконец, кто распространяет подобную клевету против моей невестки! — Серсея приложила руку к груди. — Я не верю ни единому слову. Мой сын любит леди Маргери всем своим сердцем — она не могла обмануть его столь жестоко.

— Обвинителем выступает один из ваших придворных рыцарей. Сир Осни Кеттлблэк исповедался в своем прелюбодеянии с королевой самому верховному септону, перед алтарем Отца нашего.

Харис Свифт за столом совета ахнул, великий мейстер Пицель отвел взгляд. В тронном зале стоял гул, будто от тысячи ос. Некоторые дамы, стоявшие на галереях, покидали чертог в сопровождении мелких лордов и рыцарей. Золотые плащи пропускали их беспрепятственно, но королева наказала сиру Осфриду брать на заметку всех уходящих. Не так уж, выходит, сладко запахла теперь роза Тиреллов.

— Сир Осни при всей своей молодости и пылкости — верный наш рыцарь, — сказала Серсея, — и если он говорит, что… да нет же, не может быть. Маргери — непорочная дева!

— Нет, ваше величество. Я сама, по велению его святейшества, осмотрела ее. Ее девственность нарушена. Это могут подтвердить септы Аглантина и Мелисента, а также септа самой королевы Маргери, Несторика, заключенная за свое соучастие в строгую келью. Леди Мегга и леди Элинор также подверглись осмотру, и он показал, что обе они тоже лишились невинности.

Осы теперь жужжали так громко, что Серсея с трудом слышала собственные мысли. Надо надеяться, что эти девчонки хотя бы получали удовольствие от своих верховых прогулок.

— Леди Маргери торжественно поклялась ее величеству королеве и ее покойному батюшке в том, что сохранила невинность. — Лорд Мерривезер грохнул кулаком по столу. — Многие здесь были свидетелями этой клятвы. Лорд Тирелл и леди Оленна, чья репутация безупречна, также подтвердили, что их дочь и внучка невинна. Уж не хотите ли вы сказать, что обе этих благородные персоны солгали нам?

— Возможно, они тоже были введены в заблуждение, милорд, — ответила септа Моэлла. — Этого я знать не могу. Я могу лишь клятвенно подтвердить то, что показал осмотр молодой королевы.

Представив, как эта старая карга роется своими сморщенными пальцами в розовой пещерке Маргери, Серсея едва удержалась от смеха.

— Мы настаиваем, чтобы его святейшество допустил наших собственных мейстеров осмотреть нашу невестку. Пусть они скажут, есть ли хоть доля правды во всех этих измышлениях. Великий мейстер Пицель, вы отправитесь вместе с септой Моэллой в Великую Септу Бейелора и по возвращении доложите нам, как обстоит дело с невинностью Маргери.

Пицель сделался белым, как простокваша. На заседаниях совета с этим старым болтуном просто сладу нет, а здесь у него, извольте видеть, язык отнялся.

— Мне нет нужды осматривать ее… сокровенные органы, — проговорил наконец Пицель. — Как это ни грустно, королева Маргери более не девица. Она требовала, чтобы я готовил для нее лунный чай, притом не единожды, а многократно.

Шум, поднявшийся вслед за этим, превзошел все ожидания Серсеи Ланнистер.

Даже королевский герольд, стучащий в пол своим жезлом, не мог унять этот гам. Насладившись этим свидетельством позора маленькой королевы, Серсея поднялась и с каменным лицом велела золотым плащам очистить чертог. Вот и все, Маргери Тирелл. Конец тебе. С мыслью об этом она в окружении своих белых рыцарей вышла в королевскую дверь за троном. Королевских гвардейцев в городе осталось всего лишь трое: Борос Блаунт, Меррин Трант и Осмунд Кеттлблэк.

Лунатик, стоя со своей погремушкой у двери, смотрел на все происходящее большими глазами. Этот по крайней мере не скрывает, что он дурак. Магги-Жабу тоже следовало бы одеть в шутовской наряд за все ее многоумные предсказания. Хочется верить, что старая мошенница воет теперь в аду. Молодой королеве, которой якобы суждено свергнуть Серсею, пришел конец, а значит, и другие пророчества тоже не сбудутся. Не будет ни золотых саванов, ни валонкара. Наконец-то она освободилась от чар злой колдуньи.

Остатки малого совета последовали за королевой. Харис Свифт, совсем одуревший, споткнулся, но Аурин Уотерс вовремя подхватил его за локоть. Даже Ортон Мерривезер был озабочен.

— Маленькая королева пользуется любовью в народе. Как бы чего не вышло, ваше величество.

— Лорд Мерривезер прав, — сказал Аурин. — С позволения вашего величества я спущу на воду все наши новые корабли. Увидев их на Черноводной с флагами короля Томмена, горожане вспомнят, кто ими правит, — кроме того, это спасет корабли от сожжения в случае бунта.

О прочем он умолчал. Выйдя на Черноводную, его корабли помешают Мейсу Тиреллу переправить свою армию через реку — так Тирион когда-то остановил Станниса. У Хайгардена нет своего флота по эту сторону Вестероса — он полагается на суда Редвина, идущие сейчас домой, в Бор.

— Это разумно, — молвила королева. — Готовьте корабли к спуску.

Харис Свифт, бледный и взмокший, казалось, вот-вот грохнется в обморок.

— Когда лорд Тирелл узнает об этом, ярости его не будет предела. На улицах прольется кровь…

Рыцарь желтого цыпленка. Лучше бы ты выбрал эмблемой червяка, сир, — цыпленок для тебя чересчур отважен. Мейс Тирелл даже Штормовой Предел взять не осмеливается — разве хватит у него смелости пойти против богов?

— Кровопролития допускать нельзя, и я позабочусь об этом, — сказала Серсея. — Я сама поеду в Септу Бейелора для разговора с Маргери и верховным септоном. Томмен любит их обоих, я знаю, и хочет, чтобы между ними был мир.

— Мир? — Сир Харис промокнул лоб бархатным рукавом. — Будь это только возможно… мужество вашего величества превосходит…

— Нам понадобится судебное разбирательство, чтобы опровергнуть эту низкую клевету и доказать всему миру, что наша милая Маргери ни в чем не повинна. Сами мы в доказательствах не нуждаемся — ясно, что это ложь.

— Да, — подхватил Мерривезер, — но возможно, что верховный септон сам захочет судить королеву, как это делалось в старину.

Серсея очень на это надеялась. Подобный суд не будет снисходителен к королеве, изменявшей супругу с певцом и осквернившей священные ритуалы Девы ради сокрытия своего греха.

— Думаю, все мы согласны с тем, что важнее истины нет ничего, — а теперь, милорды, прошу меня извинить. Нельзя оставлять короля одного в такое время.

Томмен играл с котятами. Доркас смастерила ему мышку из клочков меха и прицепила ее к удочке. Котята гонялись за ней, а мальчик, совершенно счастливый, отдергивал добычу у них из-под носа. Он заметно удивился, когда мать взяла его на руки и поцеловала в лоб.

— Что случилось, матушка? Почему вы плачете?

Потому что тебе ничего не грозит, хотелось сказать ей. Потому что с тобой не случится ничего дурного.

— Ты ошибаешься. Львы никогда не плачут. — О Маргери и ее кузинах она расскажет ему потом. — Я принесла тебе кое-какие указы на подпись.

Имена подлежащих аресту она предусмотрительно не вписала. Томмен подмахнул все не глядя и с большим удовольствием, как всегда, приложил печать к теплому воску. Джаселина Свифт увела его.

Сир Осфрид Кеттлблэк явился, не успели еще просохнуть чернила на собственноручно написанных ею именах: сир Таллад Высокий, Джалабхар Ксо, Хэмиш-Арфист, Хью Клифтон, Марк Маллендор, Байард Норкросс, Ламберт Торнберри, Хорас и Хоббер Редвин и некий Уот, именующий себя Лазурным Бардом.

— Экая прорва. — Сир Осфрид смотрел на буквы, как на расползшихся по пергаменту тараканов, — читать никто из Кеттлблэков не умел.

— У вас шесть тысяч золотых плащей — вполне достаточно для десяти человек, полагаю. Те, что поумнее, могут улизнуть, если слухи дойдут до них вовремя. Пусть вас это не заботит — отсутствие лишь послужит доказательством их вины. Сир Таллад глуповат и может оказать вам сопротивление. Он не должен умереть до того, как сознается, и остальным тоже не причиняйте вреда. Не все из них, возможно, виновны. — Пусть обнаружится, что Редвинов обвинили ложно — это лишний раз докажет, что другие осуждены справедливо.

— Мы возьмем их еще до заката, ваше величество. — Осфрид помялся. — Там, у Септы Бейелора, большая толпа собралась.

— Что за толпа? — Любая неожиданность вызывала у нее подозрение. Уотерс не случайно упомянул о бунте. Простолюдинов, которые души не чаяли в своей Маргери, она не приняла во внимание. — Сколько их?

— Около сотни. Кричат, чтобы верховный септон отпустил маленькую королеву. Мы можем разогнать их, если желаете.

— Не надо. Пусть себе кричат, пока не охрипнут. Его воробейство этим не проймешь — он прислушивается только к богам. — Не забавно ли, что под дверями его святейшества бушует разгневанная толпа? Ведь точно такой же толпе он обязан своей короной, которую, впрочем, не замедлил продать. — У него теперь есть свои рыцари, они пусть и защищают септу. Кстати, заприте городские ворота. Никто не войдет в город и не выйдет из него без моего позволения, пока эта кутерьма не уляжется.

— Как прикажет ваше величество. — Сир Осфрид откланялся и пошел искать грамотея, чтобы прочесть указы.

К вечеру всех обвиняемых уже взяли под стражу. Хэмиш-Арфист, когда за ним пришли, упал в обморок, сир Таллад успел ранить трех золотых плащей, прежде чем его повязали. Близнецов Редвин Серсея распорядилась поместить в башню, остальных бросили в темницы.

— Хэмиш страдает одышкой, — доложил королеве Квиберн. — Просит прислать к нему мейстера.

— Скажите, что мейстер придет, как только он расскажет все без утайки. Для любовника Хэмиш староват, но он вполне мог играть и петь, когда Маргери блудила с другими мужчинами. Нам нужны подробности.

— Я помогу ему вспомнить их, ваше величество, — пообещал Квиберн.

Утром леди Мерривезер помогла Серсее одеться.

— Никакой роскоши, ничего яркого, — предупредила ее королева. — Что-нибудь серенькое, подходящее для верховного септона. Он наверняка захочет, чтобы я помолилась с ним.

Они остановились на мягком шерстяном платье, закрытом от шеи до пят и украшенном лишь скромной золотой вышивкой на корсаже и рукавах. Немаркий коричневый цвет королеву тоже устраивал — колени в таком преклонять не жалко.

— Пока я буду утешать свою дорогую сноху, побеседуй с кузинами, — сказала она Таэне. — Попытайся дать Элле понять, чего мы от нее ожидаем, но будь осторожна. Возможно, вас будут слушать не только боги. — Джейме говорил, что самое трудное в любой битве — это предшествующее ей ожидание. Выйдя из замка, Серсея бросила взгляд на ненастное небо. Если она попадет под ливень, то в септу прибудет вымокшая до нитки — значит, носилки. Для эскорта она выбрала десять ланнистерских гвардейцев и Бороса Блаунта.

— Сторонники Маргери могут не отличить одного Кеттлблэка от другого, — сказала она сиру Осмунду, — и я не хочу, чтобы ты прорубал себе дорогу через эту толпу. Лучше тебе пока не показываться в городе.

На пути к септе Таэну вдруг одолели сомнения.

— Этот суд… Что, если Маргери потребует какого-нибудь испытания? Например, поединка?

По губам Серсеи пробежала улыбка.

— Честь Маргери как королевы должен защищать рыцарь Королевской Гвардии. Каждый ребенок в Вестеросе знает, как принц Эйемон вступился за свою сестру королеву Нейерис, обвиненную сиром Моргилом. Но сир Лорас при смерти, и роль принца Эйемона придется исполнить кому-нибудь из его собратьев. Вопрос в том, кто это будет. Сир Арис и сир Бейлон в Дорне, Джейме — в Риверране, сир Осмунд — брат человека, обвинившего Маргери. Остаются…

— Борос Блаунт и Меррин Трант, — рассмеялась Таэна.

— А сир Меррин последнее время прихварывает. Напомни, чтобы я сказала ему об этом, когда мы вернемся в замок.

— Непременно, моя дорогая. — Таэна поцеловала Серсее руку. — Молюсь, чтобы мне никогда и ничем не случилось тебя обидеть. В гневе ты просто ужасна.

— Любая мать сделала бы для своих детей то же самое. Когда же мы, кстати, увидим при дворе твоего мальчика? Его зовут Рассел, не так ли? Они с Томменом учились бы вместе.

— Он будет в восторге, я знаю… но лучше переждать, пока опасность не минует окончательно.

— Ждать придется недолго, — заверила подругу Серсея. — Напиши в Длинный Стол, чтобы Рассел укладывал в дорогу свой деревянный меч и самый лучший дублет. Новый друг, почти что ровесник, поможет Томмену забыть о его потере, когда головка Маргери скатится с плеч.

Они вышли из носилок у статуи Бейелора Благословенного. К удовлетворению королевы, кости и прочую дрянь от святого убрали. Сир Осфрид дал верные сведения: собравшаяся у септы толпа ни числом, ни буйством не могла сравниться со зловредными воробьями. Люди стояли кучками, мрачно глядя на двери Великой Септы, где выстроились послушники с посохами в руках. Стали нет, отметила про себя Серсея. Это либо мудрость, либо великая глупость.

Задержать ее никто не пытался. И народ, и послушники расступились при ее приближении. В Чертоге Лампад их встретили трое рыцарей в радужно-полосатых одеждах.

— Я пришла повидать мою невестку, — сказала им королева.

— Его святейшество ждет вас. Я сир Теодан Правоверный, в миру Теодан Веллс. Прошу пожаловать со мной, ваше величество.

Его воробейство опять стоял на коленях — на сей раз не у ведра с водой, а перед алтарем Отца. Увидев Серсею, он не стал прерывать молитвы, а заставил королеву подождать какое-то время, после чего встал и поклонился.

— Печальный день для встречи, ваше величество.

— Воистину так. Можем ли мы поговорить с Маргери и ее кузинами? — Она говорила с ним смиренно и мягко, полагая, что этим достигнет большего.

— Извольте, дочь моя, а затем приходите ко мне. Мы помолимся вместе.

Маленькую королеву заточили в одной из стройных башен Великой Септы. Всю обстановку ее камеры восемь на шесть футов составляли соломенный тюфяк, скамеечка для молитвы, миска с водой, Семиконечная Звезда и свечка для чтения оной. Единственное окошко было не шире бойницы.

Маргери предстала перед Серсеей дрожащая, в грубой рубахе послушницы, со спутанными локонами и грязными босыми ногами.

— Они отняли у меня всю одежду! — пожаловалась она, как только они остались наедине. — На мне было кружевное платье с вышивкой из речного жемчуга, а септы схватили меня и раздели догола! И кузин моих тоже. Мегга пихнула одну септу прямо на свечи, и на той загорелась ряса. Больше всех я боюсь за Эллу. Она так испугалась, что побелела как мел и не могла даже плакать.

— Бедное дитя. — Серсея за неимением стульев опустилась на тюфяк рядом с маленькой королевой. — Леди Таэна поговорит с ней, и она поймет, что мы о ней не забыли.

— Мне не разрешают даже увидеться с ними, — негодовала Маргери. — Нас всех держат поодиночке. До вас ко мне не входил никто, кроме септ. Одна наведывается ежечасно и спрашивает, не хочу ли я покаяться в прелюбодействе. Спать мне и то не дают — все время будят и требуют каких-то признаний. Прошлой ночью я призналась септе Юнелле, что хочу ей глаза выцарапать.

Жаль, что ты не сделала этого, подумала Серсея. Увечье, нанесенное бедной септе, наверняка убедило бы его воробейство в твоей виновности.

— Боюсь, что и ваших кузин допрашивают таким же образом.

— Будь прокляты эти святоши! Провалиться бы им в семь преисподних. Элла нежная и робкая девочка — разве можно с ней так обращаться? А Мегга… она хохочет, как портовая шлюха, я знаю, но в душе все еще ребенок. Я люблю их, как сестер, а они любят меня. Если этот воробей думает, что заставит их меня оболгать…

— Боюсь, им тоже предъявлено обвинение. Всем троим.

— Моим кузинам?! — Маргери побледнела. — Да ведь Элла и Мегга совсем еще дети. Это… просто гнусность, ваше величество. Вы нас заберете отсюда, правда?

— Если бы я только могла, — полным скорби голосом сказала Серсея. — Вас охраняют новые рыцари его святейшества. Чтобы освободить вас, мне пришлось бы позвать золотых плащей и осквернить это святое место кровопролитием. — Она взяла руку Маргери в свои. — Но знайте, что я не бездельничала. Я собрала всех, кого сир Осни назвал как ваших любовников. Они скажут его святейшеству о вашей невинности и подтвердят это на суде.

— На суде? — Теперь в голосе Маргери звучал настоящий страх. — Разве нас будут судить?

— Как же иначе доказать, что вы невиновны? — Серсея ободряюще стиснула ее руку. — Но вы вправе решить, как будет проходить этот суд. Вы королева, и рыцари Королевской Гвардии дали обет защищать вас.

Маргери поняла ее сразу.

— Испытание поединком? Но Лорас ранен, иначе бы он…

— У него есть шестеро братьев.

Маргери, пристально глядя на свекровь, убрала руку.

— Вы шутите? Борос труслив, Меррин стар и медлителен, ваш брат — калека, еще двое уехали в Дорн, а Осмунд — Кеттлблэк. У Лораса не шесть братьев, а всего двое. Если дело дойдет до испытания поединком, я хочу в защитники Гарлана.

— Сир Гарлан не состоит в Королевской Гвардии. Когда речь заходит о чести королевы, закон и обычай требуют, чтобы ее защищал один из семи присягнувших королю рыцарей. Боюсь, на другого верховный септон не согласится. — Уж я позабочусь об этом, добавила про себя Серсея.

Маргери помолчала. В ее прищуренных глазах затаилось подозрение.

— Стало быть, либо Блаунт, либо Трант. Этого вы и хотели, не так ли? Осни Кеттлблэк любого из них на куски изрубит.

Седьмое пекло! Серсея приняла обиженный вид.

— Вы неверно меня понимаете, дочь моя. Все, чего я хочу…

— …это владеть своим сыном безраздельно. Вы возненавидели бы его жену, кем бы она ни была. Хвала богам, я не ваша дочь. Оставьте меня.

— Не будьте дурочкой. Я пришла, чтобы вам помочь.

— Помочь мне улечься в могилу. Прошу вас, уйдите. Или мне тюремщиков кликнуть, чтобы они уволокли тебя силой, интриганка, проклятая сука?

Серсея, подобрав юбки, с достоинством молвила:

— Я прощаю вам эти слова, понимая, как вы испуганы. — Здесь, как и при дворе, никогда нельзя знать, кто тебя слушает. — На вашем месте я бы тоже боялась. Пицель сознался, что снабжал вас лунным чаем, а ваш Лазурный Бард… на вашем месте, миледи, я бы молила Старицу о мудрости, а Матерь — о милосердии. Боюсь, вам скоро понадобится и то, и другое.

Вниз королеву провожали четыре сморщенные септы, одна дряхлее другой. Сойдя с башни, они начали спускаться еще ниже, в самое сердце холма Висеньи. Лестница привела их в глубокое подземелье, в длинный, освещенный факелами коридор.

Верховный септон ждал Серсею в маленькой семиугольной комнате с голыми каменными стенами, грубо сколоченным столом, тремя стульями и молитвенной скамейкой. Вырезанные на стенах лики Семерых показались Серсее безобразными, но в них чувствовалась и сила, а глаза из оникса, малахита и желтого лунного камня делали их живыми.

— Итак, вы поговорили с королевой, — сказал верховный септон.

— Да, — подтвердила она, подавив желание добавить: «Королева здесь я».

— Все люди грешны, даже короли с королевами. Я сам грешил и получал отпущение. Но без исповеди грехи не могут быть прощены, а королева не желает покаяться.

— Быть может, ее совесть чиста.

— Нет. Наши сестры осмотрели ее и нашли, что ее девственность нарушена. Она пила лунный чай, чтобы убить в зародыше плоды своего разврата. Помазанный рыцарь поклялся на своем мече, что имел плотские сношения с нею и с двумя из ее кузин. Он сказал, что другие мужчины тоже грешили с ней, и назвал много имен, как скромных, так и великих.

— Мои золотые плащи заключили их всех в темницы, но допрошен пока только один, певец по имени Лазурный Бард. Его показания внушают тревогу, однако я молюсь, чтобы на суде невинность моей невестки все-таки подтвердилась. — Серсея помедлила. — Томмен так любит свою маленькую королеву, ваше святейшество… я боюсь, что он и его лорды не смогут рассудить ее справедливо. Быть может, святая вера возьмет это на себя?

Верховный септон сложил домиком свои тонкие пальцы.

— Я сам думал об этом, ваше величество. Мейегор Жестокий когда-то разоружил нас, а Джейехерис Умиротворитель отнял у нас весы правосудия. Однако кому же и судить королеву, как не Семерым и земным их служителям? Мы соберем священный трибунал из семерых судей, где трое — дева, матерь и старица — будут представлять женский пол. Кому лучше их ведомо заключенное в женщине зло?

— Совершенно с вами согласна. Маргери, разумеется, вправе требовать, чтобы ее вина или невиновность была доказана испытанием. Если так, то ее защитником должен быть один из семерых рыцарей Томмена.

— Рыцари Королевской Гвардии выступали защитниками особ королевского дома со времен Эйегона Завоевателя. Корона и вера в этом едины.

Серсея закрыла лицо руками, словно в приступе горя. Когда она отняла их, в уголке ее глаза блестела слеза.

— Это поистине грустные времена, но я рада, что мы с вами во многом пришли к согласию. Томмен был бы вам благодарен, я знаю. Действуя сообща, мы узнаем всю правду.

— Да. Узнаем.

— Мне пора возвращаться в замок. С вашего разрешения, я заберу с собой сира Осни Кеттлблэка. Малый совет захочет его допросить и выслушать обвинение из его собственных уст.

— Нет.

На Серсею точно холодной водой плеснули. Она моргнула, и ее уверенность на миг дрогнула.

— Обещаю, что сир Осни будет содержаться со всей надежностью.

— Он и здесь надежно содержится. Пойдемте я покажу вам.

От малахитовых и ониксовых взоров Семерых по Серсее пробежала холодная дрожь. Напомнив себе, что она королева и дочь лорда Тайвина, она неохотно последовала за наместником богов на земле.

Верховный септон отпер тяжелую железную дверь и снял со стены факел.

— После вас, ваше величество.

Внутри на железных цепях к потолку был подвешен голый Осни Кеттлблэк. Его подвергли бичеванию, ободрав спину и плечи до мяса. На ногах и ягодицах тоже густо лежали рубцы.

Серсея, не в силах смотреть на него, обернулась к верховному септону.

— Что вы с ним сделали?!

— Мы должны были узнать правду.

— Но он и так сказал вам всю правду. Он пришел к вам по доброй воле, чтобы исповедаться!

— Я выслушал много исповедей, ваше величество, но редко слышал, чтобы грехи доставляли так много удовольствия кающемуся.

— Вы били его кнутом!

— Без боли нет покаяния. Я сказал сиру Осни, что человек не должен щадить свою плоть. Я никогда не чувствовал себя таким близким к богу, когда бичевали меня самого, хотя самые тяжкие мои грехи не идут ни в какое сравнение с тем, что совершил он.

— Н-но вы проповедуете материнское милосердие…

— Это блаженство сир Осни вкусит в будущей жизни. Грех прощается, но преступление должно быть наказано, учит нас Семиконечная Звезда. Осни Кеттлблэк повинен в убийстве и государственной измене, а это карается смертью.

— Вера не вправе приговорить человека к смерти, какими бы ни были его преступления.

— Какими бы ни были его преступления, — медленно, словно взвешивая каждое слово, повторил верховный септон. — Странное дело, ваше величество, но под бичом его преступления приняли совсем другое обличье. Теперь он хочет уверить нас, что никогда не трогал Маргери Тирелл. Не так ли, сир Осни?

Осни Кеттлблэк открыл глаза. Увидев перед собой Серсею, он провел языком по распухшим губам.

— Стена. Ты обещала мне Стену.

— Он не в своем уме, — сказала она. — Вы лишили его рассудка.

— Сир Осни, — твердым, ясным голосом произнес наместник богов, — имели ли вы плотские сношения с королевой?

— Имел. — Осни шевельнулся в своих оковах. — Вот она, королева, с которой я спал. Она же послала меня убить старого верховного септона. У него-то охраны не было никакой. Я просто вошел к нему и удушил его, спящего, подушкой.

Серсея повернулась и бросилась бежать.

Верховный септон попытался схватить ее, но где же старому воробью тягаться с львицей. Она оттолкнула его, с грохотом захлопнула за собой железную дверь. Кеттлблэки, вот кто ей нужен. Она пошлет сюда Осфрида с золотыми плащами и Осмунда с королевскими рыцарями. Осни, когда его освободят, от всего отречется, и она избавится от этого верховного септона, как избавилась от его предшественника. Четыре септы, загородив ей дорогу, вцепились в нее морщинистыми руками. Сбив с ног одну и расцарапав лицо другой, она бросилась к лестнице. На полпути вверх она вспомнила о Таэне Мерривезер и остановилась, тяжело переводя дух. Да помогут мне Семеро. Таэна все знает. Если они и ее вздернут на дыбу…

Наверху ее ждали септы и Молчаливые Сестры, моложе тех четырех старух.

— Я королева! — вскричала она, отступая. — Вы все будете обезглавлены. Дайте пройти. — Но они не дали. Серсея метнулась к алтарю Матери, но они схватили ее и поволокли, отбивающуюся, в башню. В камере септа Сколерия раздела королеву, которую держали три других, догола. Еще одна септа швырнула Серсее грубую холщовую рубаху. — Я Ланнистер! — кричала пленница. — Мой брат убьет вас! Вспорет вам животы! Отпустите! Я королева!

— Пусть королева помолится, — сказала Сколерия, и они вышли, оставив ее, нагую, в темной холодной келье.

Ничего. Она не кроткая Маргери Тирелл, чтобы надеть на себя этот мешок и смириться. Она покажет им, что значит посадить львицу в клетку. Рубаху она изодрала в клочья, миску с водой разбила о стену, с судном проделала то же самое и принялась колотить кулаками в дверь. Внизу, на площади, ждет ее стража — десять ланнистерских гвардейцев и сир Борос Блаунт. Они освободят ее, и его воробейство отправится с ними в Красный Замок, избитый и закованный в цепи.

Она стучала, кричала и визжала, пока не охрипла, — сперва у двери, потом у окна. Никто не отозвался, никто не пришел ей на помощь. В келье становилось темно, холод усиливался. Не могут же они бросить свою королеву вот так, даже без огня в очаге! Она начинала жалеть, что расправилась с этой злосчастной рубахой. Совсем измучившись, она укрылась тонким колючим шерстяным одеялом и вскоре уснула.

Проснулась она, как ей показалось, всего миг спустя. Кто-то тряс ее за плечо. Огромная безобразная женщина стояла рядом с ней на коленях, держа в руке свечку.

— Кто ты? — спросила королева. — Ты пришла выпустить меня на свободу?

— Я септа Юнелла и пришла, чтобы выслушать вашу исповедь. Покайтесь в ваших грехах, в убийствах и блуде.

Серсея отшвырнула прочь ее руку.

— Я с тебя голову сниму. Не смей прикасаться ко мне. Убирайся.

— Я вернусь через час, ваше величество, — поднявшись, сказала женщина. — Может быть, тогда вы будете готовы для исповеди.

Она пришла через час, и еще через час, и еще. Это была самая длинная ночь на памяти Серсеи Ланнистер, не считая свадебной ночи Джоффри. Она так охрипла от крика, что больно было глотать. В келье стоял леденящий холод. Судно она разбила и присела помочиться в углу. Стоило ей сомкнуть глаза, приходила Юнелла, трясла ее и спрашивала, готова ли она исповедаться.

День не принес облегчения. Когда взошло солнце, септа Моэлла принесла ей какую-то серую кашицу. Серсея запустила миской ей в голову, но свежую воду выливать не стала — очень уж пить хотелось. Новую рубаху, пропахшую плесенью, она тоже поневоле надела. Вечером она поела хлеба с рыбой и потребовала у Моэллы вина. Вместо вина появилась Юнелла со своим привычным вопросом.

Что же такое происходит, спросила себя королева, когда узкий ломтик неба за ее окошком снова начал чернеть. Почему никто не пришел ее вызволить? Ей не верилось, что Кеттлблэки могли бросить своего брата в беде. И о чем думает ее малый совет? Трусы, предатели. Выйдя отсюда, она обезглавит их всех до единого и найдет на их место людей получше.

Трижды в тот день она слышала на площади крики — но выкликалось не ее имя, а Маргери.

Вторая ночь, проведенная ею здесь, подходила к концу, и Серсея вылизывала овсянку из миски, когда к ней в келью неожиданно вошел Квиберн. Она едва удержалась, чтобы не кинуться ему на шею.

— Квиберн… Боги мои, как же я тебе рада! Уведи меня домой.

— Не получится. Вас будет судить священный трибунал семерых за убийство, измену и блуд.

Серсея так измучилась, что не сразу вникла в смысл его слов.

— Томмен… мой сын все еще король?

— Да, ваше величество. Он в полной безопасности. Рыцари Королевской Гвардии зорко оберегают его в стенах крепости Мейегора. Но он напуган, и ему одиноко. Он все спрашивает о вас и о маленькой королеве. Ему пока еще ничего не сказали о ваших…

— …затруднениях, — подсказала Серсея. — Как там дела у Маргери?

— Ее будет судить тот же суд, что и вас. Лазурный Бард доставлен к великому септону, как вы и приказывали. Он где-то внизу, в подземелье. По словам моих шептунов, его допрашивают на дыбе, но пока он поет ту самую песенку, которой его научили мы.

Ту самую песенку. От недосыпания она отупела. Его настоящее имя — Уот. По милости богов Уот умрет под кнутом, и Маргери не сможет опровергнуть его показания.

— Где мои рыцари? Верховный септон собирается казнить Осни. Сир Осфрид со своими золотыми плащами должен…

— Осфрид Кеттлблэк более не командует городской стражей. Король сместил его с должности и назначил на его место капитана Драконьих ворот, некоего Хамфри Уотерса.

Серсея от усталости не понимала уже ничего.

— Зачем Томмен это сделал?

— Мальчик тут ни при чем. Совет положил перед ним указ, а он подписал его и поставил печать.

— Совет… но кто именно написал указ? Не ты ли?

— Меня, увы, из совета выставили, хотя шептуны евнуха пока еще в моем ведении. Страной управляют сир Харис Свифт с великим мейстером Пицелем. Они послали ворона в Бобровый Утес — приглашают вашего дядю вернуться и стать регентом при его величестве. Если он примет их предложение, то ему лучше поторопиться. Мейс Тирелл снял осаду со Штормового Предела и движется к городу со своей армией. Рендилл Тарли, как меня извещают, тоже идет сюда, покинув Девичий Пруд.

— Лорд Мерривезер со всем этим согласен?

— Мерривезер отказался от места в совете и бежал в Длинный Стол со своей женой, которая первая принесла нам весть о… о том, что случилось с вашим величеством.

— Значит, Таэну они отпустили. — Это было лучшее, что она слышала с тех пор, как его воробейство сказал «нет». Таэна стала бы для нее погибелью. — А что лорд Уотерс? Если его моряки сойдут на берег, у нас будет достаточно людей для…

— Лорд Уотерс, узнав о последних событиях, посадил гребцов на весла, поднял паруса и вывел свой флот в море. Сир Харис боится, что он примкнет к лорду Станнису, Пицель же полагает, что он пойдет на Ступени и станет пиратом.

— Мои прекрасные новые корабли. — Серсее хотелось смеяться. — Мой лорд-отец говаривал, что все бастарды — предатели по натуре. Жаль, что я к нему не прислушалась. — Она зябко поежилась. — Пропала я, Квиберн.

— Надежда пока еще есть. Ваше величество вправе требовать испытания поединком. Ваш защитник готов, моя королева, и нет в Семи Королевствах человека, который выстоял бы против него. Вам стоит лишь приказать…

На этот раз она все-таки рассмеялась. Невероятно смешно, прямо-таки до колик.

— Боги смеются над нашими планами и надеждами. У меня есть непобедимый боец, а не могу им воспользоваться. Я королева, Квиберн, и мою честь может защищать только рыцарь Королевской Гвардии.

— Вот оно что. — Улыбка сошла с лица Квиберна. — Не знаю, что и посоветовать в таком случае, ваше величество.

Даже в своем отуманенном состоянии она понимала, что воробьиному суду свою участь нельзя доверять. Сира Кивана о заступничестве тоже не попросишь после тех слов, которыми они обменялись при последнем свидании. Придется все-таки требовать поединка — иного выбора нет.

— Заклинаю тебя, Квиберн: пошли от меня гонца. Ворона, если сможешь, а нет, так всадника. В Риверран, к моему брату. Расскажи ему обо всем, что случилось, и напиши…

— Да, ваше величество?

Она облизнула губы.

— Напиши ему так: «Приезжай немедля. Спаси меня. Ты нужен мне, как никогда прежде. Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Приезжай».

— Как прикажете. «Люблю» трижды?

— Да. Трижды. Он приедет, я знаю. Джейме — моя единственная надежда.

— Вы не забыли, моя королева? У сира Джейме нет правой руки. Если он выступит вашим бойцом и будет побежден…

Тогда мы покинем этот мир вместе, как и пришли в него.

— Там, где речь идет о моей жизни, Джейме не даст себя победить.

Джейме

Новый лорд Риверрана трясся от злости.

— Нас обманули. Этот человек нас провел! — Брызгая розовой слюной, он ткнул пальцем в Эдмара Талли. — Я отрублю ему голову. В Риверране по указу короля распоряжаюсь я, и…

— Эммон, — вмешалась его жена, — лорд-командующий знает о королевском указе. И сир Эдмар знает. Конюхи, и те знают.

— Я лорд, и я отрублю ему голову!

— За что же это? — Эдмар, даже исхудавший, больше походил на лорда, чем Эммон Фрей, — в красном стеганом дублете с вышитой на груди форелью, синих бриджах и черных сапогах. Отливающие рыжиной волосы и такую же бороду ему вымыли и красиво подстригли. — Я сделал все, о чем вы меня просили.

— Да ну? — Джейме Ланнистер не спал с тех пор, как ворота Риверрана открылись, и в голове у него стучало. — Я не припоминаю, что просил вас устроить побег сиру Бриндену.

— От меня требовалось сдать замок, а не моего дядю. Разве я виноват, что ваши люди дали ему уйти?

— Где он? — рявкнул Джейме, не скрывая своего раздражения. Его солдаты обыскали Риверран трижды, но Бриндена Талли не нашли.

— Он не говорил мне, куда направляется.

— А вы, полагаю, не спрашивали. Как он покинул замок?

— Рыба хорошо плавает, даже черная.

Джейме очень хотелось заехать Эдмару в зубы своей золотой рукой. Пара выбитых зубов отучила бы его ухмыляться. Для человека, которому предстояло провести остаток жизни в плену, Эдмар был слишком доволен собой.

— У нас под Бобровым Утесом есть преотличные каменные мешки. Они облегают человека, словно доспехи. В них нельзя повернуться, нельзя сесть, нельзя дотянуться до пальцев ног, когда крысы начинают глодать их. Быть может, вы поразмыслите и дадите другой ответ?

Улыбка Эдмара мигом увяла.

— Вы обещали, что меня будут содержать сообразно моему званию.

— Так оно и есть. Многие рыцари поблагороднее вас умирали, стеная, в этих темницах, и многие знатные лорды. Даже парочка королей, насколько я помню уроки истории. Вашу жену мы поместим рядом с вами — мне не хотелось бы вас разлучать.

— Он и правда уплыл, — угрюмо промолвил Эдмар. Глаза, голубые, как у его сестры Кейтилин, смотрели на Джейме с такой же ненавистью. — Мы подняли решетку Водяных ворот. Не до конца, всего фута на три. С виду они как были закрытыми, так и остались. Дядя — хороший пловец. Когда стемнело, он проплыл под зубьями.

И под нашим понтоном тоже, добавил про себя Джейме. Безлунная ночь, заскучавшие часовые, черная рыба в черной реке. Если Раттигер, Йо и другие даже слышали всплеск, то сочли, что это черепаха или форель. Эдмар тянул до самого вечера и лишь тогда спустил волчий флаг Старков в знак того, что замок сдается. В последовавшей за этим суматохе Джейме только утром узнал, что Черной Рыбы нет среди пленных.

Он подошел к окну, взглянул на реку. Она сверкала под ярким осенним солнцем. Теперь Черная Рыба уплыл уже на десять лиг по течению.

— Его надо найти, — настаивал Эммон Фрей.

— Найдем, — сказал Джейме с уверенностью, которой не чувствовал. — Я уже послал в погоню следопытов и гончих. — Сир Аддам Марбранд возглавлял поиски на южном берегу реки, сир Дермот из Дождливого леса — на северном. Джейме подумывал привлечь и речных лордов, но Венс, Пайпер и прочие скорей помогли бы Черной Рыбе бежать, чем заковали его в кандалы. Так или иначе, он не особенно надеялся на успех. — Может быть, не сразу, но в конце концов он всплывет где-нибудь.

— А что, если он попытается отобрать у меня мой замок?

— У вас двести человек в гарнизоне. — Многовато, но надо же как-то успокоить нового лорда. По крайней мере прокормит Эммон их без труда: припасов в Риверране, как и заявлял Черная Рыба, полным-полно. — Сиру Бриндену стоило таких трудов нас покинуть, что вряд ли он приползет обратно. — Разве что во главе шайки разбойников. Джейме не сомневался, что Черная Рыба намерен сражаться и дальше.

— Это твое поместье, ты и должен его держать, — сказала мужу леди Дженна. — Если ты не способен на это, сожги его и беги обратно в Утес.

Лорд Эммон вытер рукой красный слюнявый рот.

— Разумеется. Риверран мой, и никто его у меня не отнимет. — Он бросил последний подозрительный взгляд на Эдмара Талли, и леди Дженна увела его прочь.

— Ты больше ничего не хочешь сказать мне? — спросил Джейме у Эдмара, когда они остались одни.

— Это горница моего отца, — сказал тот. — Отсюда он правил речными землями — мудро и справедливо. Он любил сидеть вот здесь, у окна. Здесь светло, и за работой можно смотреть на реку. Когда у него уставали глаза, он просил Кет почитать для него пергаменты. Мы с Мизинцем когда-то построили в том углу замок из чурочек. Ты представить себе не можешь, Цареубийца, как противно мне видеть тебя в этой комнате. Представить себе не можешь, как я тебя презираю.

В этом он ошибался.

— Меня презирали такие люди, которые тебе не чета, Эдмар. — Джейме позвал часового. — Отведите его милость обратно в башню и дайте ему поесть.

Лорд Риверрана молча вышел. Завтра он отправится на запад. Повезет его сир Форли Престер, под началом у которого будет сто человек, в том числе двадцать рыцарей. Лучше удвоить конвой, решил Джейме, — лорд Берик наверняка попытается отбить Эдмара по пути к Золотому Зубу. Недоставало еще ловить Талли в третий раз.

Заняв место Хостера Талли, Джейме разгладил золотой рукой карту Трезубца. Куда бы отправился он, будь он Черной Рыбой?

— Лорд-командующий, — доложил часовой, — леди Вестерлинг с дочерью явились по вашему приказанию.

Джейме отодвинул карту.

— Пусть войдут. — Хорошо, что хотя бы девушка никуда не делась. Королева Робба Старка, ради которой он пожертвовал всем. С волчонком в животе она была бы опаснее Черной Рыбы.

Но ничего опасного он в ней не нашел. Девочка пятнадцати-шестнадцати лет, тонкая как тростинка, скорей угловатая, чем грациозная. Бедра узкие, груди как яблочки, копна каштановых локонов, глаза карие и мягкие, как у лани. Мила, но не настолько, чтобы отдать за нее королевство. Лицо у нее припухло, на лбу виднелась ссадина, кое-как прикрытая локоном.

— Что с вами такое случилось? — спросил ее Джейме.

Девушка отвернулась. За нее ответила мать, женщина с суровым лицом, в зеленом бархатном платье, с ожерельем из золотых морских раковин на длинной и стройной шее.

— Она не хотела отдавать маленькую корону, которую подарил ей мятежник, а когда я попыталась ее снять, упрямая девчонка принялась отбиваться.

— Она моя, — со слезами вскричала Жиенна. — Ты не имела права ее забирать. Робб велел сделать ее для меня. Я любила его!

Мать замахнулась, чтобы дать ей пощечину, но Джейме успел встать между ними.

— Довольно, — сказал он леди Сибелле. — Сядьте, вы обе. — Девушка съежилась на стуле, как испуганный зверек, мать же держалась прямо, с высоко поднятой головой. — Могу я предложить вам вина?

Девушка промолчала, мать ответила:

— Нет, благодарю вас.

— Как угодно. Я сожалею о вашей потере, — сказал Джейме дочери. — Этот юноша был храбр, отдаю ему справедливость. Но я должен задать вам вопрос, миледи: не носите ли вы под сердцем его дитя?

Жиенна взвилась со стула и бросилась к двери, где ее перехватил часовой.

— Нет, она не беременна, — сказала леди Сибелла. — Я позаботилась об этом, следуя наказу вашего лорда-отца.

Джейме кивнул. Предусматривать все до мелочей было в духе Тайвина Ланнистера.

— Отпусти девушку, — сказал он часовому, — она больше мне не нужна. — Жиенна, рыдая, понеслась вниз по лестнице, а Джейме продолжил разговор с ее матерью. — Дому Вестерлингов даровано помилование, ваш брат Рольф сделан лордом Кастамере. Что еще вы хотели бы от нас получить?

— Ваш лорд-отец обещал мне достойных женихов для Жиенны и ее младшей сестры. Лордов и наследников, не каких-нибудь младших сыновей или домашних рыцарей.

Лордов и наследников. Ну еще бы. Вестерлинги — род древний и гордый, но обедневший, сама же леди Сибелла, в девичестве Спайсер, происходит из семьи богатых купцов. Ее бабка, помнилось Джейме, была какой-то полусумасшедшей колдуньей, привезенной с Востока. Младшие сыновья — лучшее, на что могла бы рассчитывать Сибелла для своих дочек, если бы события шли привычным чередом, но объемистый горшок с золотом Ланнистеров делает желанной даже вдову мятежника.

— Вы получите своих женихов, — сказал Джейме, — но Жиенна сможет вступить в брак лишь по истечении двух полных лет. — Если она слишком скоро выскочит замуж и забеременеет, неизбежно поползут слухи, что отец ребенка — Молодой Волк.

— У меня есть еще два сына, — напомнила леди Вестерлинг. — Роллам пока при мне, но Рейнальд, рыцарь, отправился в Близнецы вместе с мятежниками. Знай я, что там затевается, ни за что бы его не пустила. — В ее голосе слышался легкий упрек. — Рейнальд ничего не знал… о соглашении с вашим лордом-отцом. Быть может, сейчас он в плену у Фреев.

Или убит. Уолдер Фрей тоже явно не знал об упомянутом соглашении.

— Я наведу справки. Если сир Рейнальд в плену, мы уплатим за него выкуп.

— Оговаривалось, что и он тоже женится на девице из Бобрового Утеса. Лорд Тайвин обещал Рейнальду Джой, если все пройдет сообразно нашим надеждам.

Лорд Тайвин даже из могилы продолжает свою игру, переставляя фигуры.

— Джой — внебрачная дочь моего покойного дяди Гериона. Мы можем заключить эту помолвку, но со свадьбой придется повременить. Джой, насколько я помню, не больше девяти-десяти лет.

— Внебрачная дочь? — Леди Сибелла точно лимон надкусила. — Вы хотите, чтобы Вестерлинг взял в жены незаконнорожденную?!

— Нет, не хочу — и выдавать Джой за сына подлой предательницы мне тоже не хочется. Девочка заслуживает лучшей участи. — Джейме охотно бы удушил эту бабу ее морским ожерельем. Джой — милое дитя, сиротка, а ее отца Джейме любил больше всех своих дядей. — Ваша дочь, миледи, стоит десятка таких, как вы. Завтра вы уедете отсюда с Эдмаром и сиром Форли, а до тех пор лучше не показывайтесь мне на глаза. — Он позвал часового, и леди Сибелла удалилась, чопорно поджав губы. Любопытно знать, насколько лорд Гавен посвящен в интриги своей жены. Никто из мужчин, похоже, не знает толком, что творит его женщина.

С Эдмаром и Вестерлингами он напоследок отправил четыреста человек, решив не скупиться, и сам проехал с ними несколько миль. Сир Форли на камзоле носил бычью голову, а на шлеме рога, но сам, низенький и щуплый, быка уж никак не напоминал. Острый нос, лысина, седая бородка — скорее трактирщик, чем рыцарь.

— Мы не знаем, где теперь Черная Рыба, — напомнил ему Джейме, — но он вполне способен попытаться освободить Эдмара.

— Этому не бывать, милорд. — Форли как истому трактирщику сметки было не занимать. — С флангов нас прикрывают разведчики, лагерь по ночам будет укреплен. Десять человек, лучших моих стрелков, я приставил охранять Талли днем и ночью. Если он хотя бы на фут отклонится в сторону, они утыкают его стрелами, что твоего гуся.

— Это хорошо. — Джейме предпочел бы, конечно, чтобы Эдмар добрался до Утеса благополучно, но лучше мертвец, чем беглец. — На всякий случай приставь стрелков и к дочери лорда Вестерлинга.

— Дочка Гавена? — удивился сир Форли. — Но ведь она…

— Вдова Молодого Волка, — закончил Джейме, — и будет вдвое опаснее Эдмара, если ей удастся бежать.

— Как скажете, милорд. Последим и за ней.

На обратном пути Джейме пришлось миновать Вестерлингов. Лорд Гавен угрюмо кивнул ему, леди Сибелла пронзила его ледяным взором. Жиенна, ехавшая с потупленными глазами и низко опущенным капюшоном, вовсе его не видела. Под плащом Джейме разглядел нарядное, но рваное платье. Она сама его порвала в знак траура, понял он. Ее матушке это, должно быть, что кость в горле. Разорвала бы Серсея хоть одно свое платье, услышав о его, Джейме, смерти?

Он не сразу поехал в замок, а переправился через Камнегонку, чтобы повидать Эдвина Фрея и договориться о передаче пленников, содержащихся в Близнецах. Знаменосцы и вольные всадники лорда Уолдера понемногу снимались с лагеря, но шатер Эдвина оставался на месте — в нем Джейме и застал Фрея с его дядей-бастардом.

Эти двое, горячо спорившее о чем-то над картой, умолкли при виде Джейме.

— Лорд-командующий, — с холодной учтивостью молвил Риверс, а Эдвин выпалил:

— Кровь моего отца на ваших руках!

— Как так? — опешил Джейме.

— Это вы послали его домой, не так ли?

Кто-то должен был это сделать.

— С сиром Риманом случилось несчастье?

— Повешен вместе со всем отрядом, — ответил Уолдер Риверс. — Разбойники перехватили их в двух лигах южнее Ярмарочного Поля.

— Дондаррион?

— Либо он, либо Торос, либо эта женщина, Бессердечная.

Джейме нахмурился. Риман Фрей был дурак, трус и пьяница. Плакать о нем никто особо не станет, а его родичи меньше всего — даже сыновья, судя по сухим глазам Эдвина. Но разбойники слишком уж обнаглели. Виданное ли дело, вешать наследника лорда Уолдера в каком-нибудь дневном переходе от Близнецов.

— Сколько человек было с сиром Риманом?

— Трое рыцарей и дюжина латников, — сказал Риверс. — Злодеи будто знали, что он направляется в Близнецы с небольшим эскортом.

— Бьюсь об заклад, тут не обошлось без моего братца, — скривил рот Эдвин. — Он не зря дал злодеям уйти, когда они расправились с Мерретом и Петиром. Со смертью отца между Близнецами и Черным Уолдером стою я один.

— Ты не можешь этого доказать, — заметил Риверс.

— Мне доказательства ни к чему. Я знаю своего брата.

— Твой брат в Сигарде, — не уступал Риверс. — Как он мог знать, что сир Риман возвращается в Близнецы?

— В нашем лагере у него есть шпионы, можешь не сомневаться.

Как и у тебя в Сигарде, мысленно произнес Джейме. Он знал о заклятой вражде между Эдвином и Уолдером Черным, но который из них станет лордом Переправы после кончины прадеда, ничуть не волновало его.

— Простите, что беспокою вас, когда вы скорбите, — сухо промолвил он, — но нам нужно кое-что обсудить. Прошу вас по приезде в Близнецы уведомить лорда Уолдера, что король Томмен требует отдать ему всех пленных, взятых на Красной Свадьбе.

— Это ценные пленники, сир, — нахмурился Риверс.

— Кого попало его величество требовать бы не стал.

Фрей с Риверсом переглянулись, и Эдвин сказал:

— Мой лорд-прадед захочет, чтобы ему возместили ущерб.

Он получит возмещение, когда у меня новая рука отрастет, подумал Джейме, а вслух сказал мягко:

— Все мы чего-то хотим. Сир Рейнальд Вестерлинг тоже находится в числе пленных?

— Ракушечный рыцарь? — осклабился Эдвин. — Он кормит рыб в Зеленом Зубце.

— Он был во дворе, когда наши люди пришли убивать лютоволка, — пояснил Риверс. — Уэйлен велел ему отдать меч, и он подчинился, но когда арбалетчики принялись шпиговать лютоволка болтами, он выхватил топор из рук Уэйлена и разрубил сеть, которой накрыли чудовище. Уэйлен говорит, что он получил два болта, в плечо и в живот, но нашел в себе силы взобраться на стену и броситься в реку.

— На ступенях за ним остался кровавый след, — вставил Эдвин.

— Вы нашли его тело? — спросил Джейме.

— Мы нашли тысячу мертвецов. После пары дней в реке они все одинаковы.

— Я слышал, с повешенными дело обстоит точно так же, — сказал Джейме и вышел вон.

К утру от лагеря Фреев не осталось почти ничего, кроме лошадиного навоза, мух и виселицы, воздвигнутой сиром Риманом. Кузен спросил Джейме, что делать с ней и с осадным снаряжением, которое он, Давен, построил. Может быть, переправить в Древорон и пустить в дело там? Джейме велел ему сжечь все, начиная с виселицы.

— С лордом Титосом я разберусь сам. Осадных башен для этого не понадобится.

Давен усмехнулся в косматую бороду.

— Поединок, кузен? Не слишком-то честно. Титос уже старик.

Старик, но при двух руках.

Ночью Джейме дрался с сиром Илином целых три часа и добился больших успехов. Будь это всерьез, Пейн убил бы его только два раза — вместо шести в среднем, как обычно.

— Если я потружусь так еще год, то, пожалуй, сравняюсь с Пеком, — заявил Джейме, и сир Илин издал свой клокочущий смех. — Пошли-ка выпьем доброго красного винца из запасов Хостера Талли.

Вино сделалось частью их еженощного ритуала. О лучшем собутыльнике, чем сир Илин, и мечтать было трудно — он никогда не перебивал Джейме, не спорил, не жаловался, ни о чем не просил и не рассказывал длинных нудных историй. Только пил да слушал.

— Хорошо бы всем моим друзьям вырезать языки, — говорил, наполняя чаши, Джейме, — да и родичам заодно. Безмолвная Серсея была бы прелестна, но при поцелуях мне недоставало бы ее язычка. — Вино, густо-красное, сладкое и тяжелое, согревало его изнутри. — Я уж и не помню, когда мы впервые поцеловались. Сначала это было невинно, а потом уже нет. — Он допил вино и отставил чашу. — Тирион как-то сказал мне, что шлюхи почти никогда не целуют своих клиентов. Паши ее сколько хочешь, но губы — ни-ни. Как по-твоему, моя сестра целует Кеттлблэка?

Сир Илин молчал.

— Вряд ли мне подобает убивать своего брата по оружию. Довольно будет просто выхолостить его и послать на Стену. С Люкамором-Любострастником поступили именно так. Но сир Осмунд не смирится с тем, что его сделали евнухом, это уж точно. С его братьями тоже надо считаться. От них, братьев, всегда жди беды. Когда Эйегон Недостойный казнил сира Терренса Тойна за шашни с королевской любовницей, братья Тойн вознамерились отомстить королю. Благодаря Рыцарю-Дракону у них ничего не вышло, но это не значит, что они не старались. Это записано в Белой Книге. Там все есть, не сказано только, что делать с Серсеей.

Сир Илин провел пальцем по горлу.

— Нет. Томмен потерял брата и человека, которого считает своим отцом. Если лишить его к тому же и матери, он меня возненавидит за это… а его маленькая женушка не замедлит обратить эту ненависть в пользу Хайгардена.

Улыбка сира Илина не нравилась Джейме. Какова у человека улыбка, такова и душа.

— Слишком много болтаешь, — сказал он Пейну.

На другой день сир Дермот из Дождливого леса вернулся в замок с пустыми руками. На расспросы Джейме он ответил, что не нашел никого, кроме волков, которых там сотни. Они у него загрызли двух часовых.

— Эти звери не испугались вооруженных людей, одетых в кольчугу и вареную кожу. Джет перед смертью успел сказать, что стаю водит волчица чудовищной величины. Лютоволчица, по его описанию. В лошадиный загон они тоже пробрались и сожрали моего любимого жеребца.

— Надо костры вокруг лагеря разводить, — сказал ему Джейме. В голову ему пришла странная мысль: не та ли это волчица, которая покусала Джоффри у перекрестка дорог?

Сир Дермот между тем сменил лошадей, захватил побольше солдат и на следующее утро возобновил поиски. В тот же день к Джейме явились лорды Трезубца, прося позволения вернуться в свои поместья, и он дал согласие. Лорд Пайпер, кроме того, хотел узнать что-нибудь о своем сыне Марке.

— Все пленники будут выкуплены, — пообещал ему Джейме.

Лорд Карил Венс задержался после ухода других.

— Вам следует отправиться в Древорон, лорд Джейме. Джоносу, который стоит у его ворот, Титос никогда в жизни не сдастся, но перед вами склонит колено, я знаю.

Следующим уехал Могучий Вепрь. Он намеревался, как обещал, вернуться в Дарри и объявить там войну разбойникам.

— С чего нам было тащиться сюда столько времени? Чтоб ты заставил Эдмара Талли штаны намочить? О таком песен не складывают. Без драки мне жизнь не в жизнь, Джейме. Хочу взять Пса или марочного лорда.

— Если поймаешь Пса, его голова твоя, но Берика Дондарриона нужно взять живым, чтобы привести его в Королевскую Гавань. Надо, чтобы люди видели его смерть, иначе он никогда не умрет. — Вепрь, поворчав немного, согласился на это и вскоре отбыл со своим оруженосцем, латниками и Безбородым Джоном Битли — тот предпочел охоту за разбойниками возвращению к жене, о безобразии которой ходили легенды. У нее даже борода росла в отличие от самого Битли.

Оставалось еще разобраться с гарнизоном. Они все до единого поклялись, что ничего не ведали о замыслах сира Бриндена и знать не знают, где он может теперь находиться. Эммон Фрей уверял, что они лгут, но Джейме думал иначе.

— Если ни с кем не делиться своими планами, никто вас и не предаст, — заметил он и отказал леди Дженне, предложившей допросить с пристрастием нескольких человек. — Я дал Эдмару слово, что не трону его гарнизон в случае сдачи.

— Очень благородно с твоей стороны, — сказала тетка, — но здесь требуется не благородство, а сила.

Спроси Эдмара, какой я благородный, подумал Джейме. Спроси его про требушет. Вряд ли мейстеры-летописцы уподобят его, Джейме, принцу Эйемону, Драконьему Рыцарю. Тем не менее он чувствовал, что почти доволен. Войну можно считать выигранной. Драконий Камень пал, Штормовой Предел, без сомнения, ждет такая же участь, а Станнис может торчать на Стене, сколько ему угодно. Северяне полюбят его не больше, чем штормовые лорды. Если Русе Болтон не разобьет его, так зима доконает.

Сам он одержал победу здесь, в Риверране, не подняв притом оружия против Старков и Талли. Найдя Черную Рыбу, он будет волен вернуться в Королевскую Гавань, где ему и надлежит быть. Его место рядом с королем. Рядом с сыном. Нужно ли мальчику знать правду, которая может лишить его трона? Что тебе дороже, парень, — отец или седалище из острых железок? Джейме очень хотел бы знать ответ на этот вопрос. Томмену нравится шлепать по воску королевской печатью. Может, он откажется верить рассказу Джейме, и Серсея ему скажет, что это ложь. Дражайшая сестрица — прожженная лгунья. Надо как-то вызволить Томмена из ее когтей, пока из него не вырос еще один Джоффри. И подобрать мальчугану новый малый совет. Если отставить Серсею, сир Киван авось согласится стать десницей при Томмене. А нет, так в Семи Королевствах умных людей и без него хватит. Форли Престер, к примеру, или Роланд Кракехолл. Если Тиреллы на западного лорда не согласятся, можно взять Матиса Рована или даже Петира Бейлиша. Мизинец и умен, и обходителен, и угрозы ни для кого не представляет, поскольку своих мечей у него нет. Не десница, а просто мечта.

Утром гарнизон Талли ушел, оставив в замке оружие и доспехи. Каждый солдат, дав торжественную клятву никогда не поднимать оружия против лорда Эммона и дома Ланнистеров, мог взять с собой трехдневный запас еды.

— Если нам посчастливится, один из десяти эту клятву сдержит, — заметила леди Дженна.

— Вот и ладно. Лучше девять врагов, чем десять. Может, тот десятый как раз меня и убил бы.

— Девять оставшихся убьют тебя с тем же успехом.

— Лучше умереть так, чем в своей постели. — Или в отхожем месте.

Двое не захотели уйти вместе с другими. Сир Десмонд Грелл, старый мастер над оружием лорда Хостера, предпочел надеть черное. Сир Робин Ригер, капитан гвардии, присоединился к нему.

— Этот замок сорок лет был моим домом, — сказал Грелл. — Куда я пойду? Я слишком стар и толст, чтобы сделаться межевым рыцарем, а на Стене люди всегда нужны.

— Воля ваша, — сказал Джейме, хотя для него это означало лишние хлопоты. Им он оставил оружие и доспехи и отрядил дюжину человек Григора Клигана, чтобы проводить их в Девичий Пруд. Командиром он назначил Раффена по кличке Красавчик. — Смотри, чтоб пленные добрались до места целыми и невредимыми, — сказал ему Джейме, — иначе я сделаю с тобой такое, что проделки сира Григора с козлом покажутся тебе детской забавой.

Прошло еще несколько дней. Лорд Эммон собрал во дворе всю челядь — и Эдмаровых людей, и своих, — после чего три часа говорил им о том, чего он от них как новый лорд ожидает. Время от времени он показывал им свой пергамент. Конюхи, служанки и кузнецы, стоя под дождем, слушали его в угрюмом молчании.

Певец, которого Джейме взял у Римана Фрея, тоже слушал лорда — с порога открытой двери, чтобы не мокнуть зря.

— Жаль, что его милость не поет, — заметил он Джейме. — Эта речь длиннее любой баллады, а он даже дух ни разу не перевел.

— Лорду Эммону не надо дышать, пока он жует, — не сдержал смеха Джейме. — Хочешь сложить о нем песню?

— Забавную песенку под названием «Разговор с рыбами».

— Только при тетушке остерегись ее петь. — Джейме впервые разглядел менестреля как следует. Маленького роста, одет в потрепанные зеленые панталоны и зеленый, чуть посветлее, камзол с кожаными заплатками. Нос длинный и острый, рот до ушей, сальные каштановые волосы свисают на воротник. Лет пятидесяти, определил Джейме, и хлебнул на своем веку всякого. — Ты служил сиру Риману, верно?

— Всего пару недель.

— Я полагал, ты уйдешь с Фреями.

— Он тоже Фрей, — певец кивнул на лорда Эммона, — а этот замок уютное место, в самый раз для зимы. Уот Белозубый отправился домой с сиром Фостером, я и надумал остаться вместо него. С его сладким тенором мне, конечно, не сравниться, зато я знаю вдвое больше озорных песен, чем он, с позволения вашей милости.

— Ну, тогда с тетушкой ты поладишь. Постарайся понравиться леди Дженне, если хочешь здесь зимовать. Главная здесь она.

— А разве не вы?

— Я долго здесь не останусь. Мне надо охранять короля.

— Очень жаль, милорд. Я знаю песни получше «Рейнов из Кастамере». Мог бы сыграть вам… да что пожелаете.

— В другой раз. Как тебя звать?

— Том из Семи Ручьев, ваша милость. — Певец приподнял шляпу. — Но все зовут меня Томом-Семеркой.

— Сладких тебе песен, Том-Семерка.

Ночью Джейме приснилось, что он опять несет бдение над телом отца в Септе Бейелора. Какая-то женщина вышла из тихого сумрака септы и приблизилась. «Сестра?» — спросил он.

Но это была не Серсея. По серому одеянию он признал в ней Молчаливую Сестру. Лицо закрыто, но в зеленых глазах видны огоньки свечей.

— Что тебе нужно, сестра? — спросил он, и эхо гулко прокатилось по септе.

— Я не твоя сестра, Джейме. — Бледной рукой она откинула капюшон. — Ты уже забыл меня?

Как можно забыть ту, кого никогда не знал? Но тут Джейме вздрогнул — он в самом деле знал эту женщину, только очень, очень давно.

— И своего лорда-отца тоже забудешь? Вряд ли ты, впрочем, знал его хорошо. — Зеленые глаза, волосы отливают золотом, и непонятно, сколько ей лет — пятнадцать или все пятьдесят. Она взошла по ступеням и стала рядом с покойным. — Он не терпел, когда люди над ним смеялись. Это он ненавидел больше всего.

— Кто ты? — Он должен был услышать ответ.

— Лучше спросить, кто ты.

— Это всего лишь сон.

— Разве? — печально улыбнулась она. — Сколько у тебя рук, дитя?

Одна. Одна рука, сомкнутая вокруг рукояти меча.

— В снах у меня всегда две руки. — Он поднял правую и недоверчиво уставился на безобразный обрубок.

— Нам всем снится то, чего не может быть наяву. И мечтаем мы о том же. Тайвин мечтал, что сын его станет великим рыцарем, а дочь — королевой. Мечтал, что над ними, сильными, отважными и прекрасными, никогда не будут смеяться.

— Я в самом деле стал рыцарем, а Серсея — королевой.

По щеке женщины скатилась слеза. Она вновь надвинула капюшон и повернулась к нему спиной. Джейме позвал ее, но она уже уходила, шурша подолом по камню. Не оставляй меня, хотел крикнуть он, но она уже давным-давно оставила их.

Он проснулся в темноте, весь дрожа. В комнате стоял лютый холод. Он откинул культей одеяло. Огонь в очаге погас, окно распахнуто настежь. Собравшись закрыть ставни, он ступил босой ногой во что-то мокрое. Кровь, мелькнуло у него в голове, — но кровь не могла быть так холодна.

Это был снег, налетевший в окно.

Джейме выглянул наружу. Двор укрылся пуховым одеялом, зубцы на стенах надели белые клобуки. Снежинки таяли на лице, изо рта шел пар.

Снег в речных землях. Раз он падает здесь, то должен прийти и в Ланниспорт, и в Королевскую Гавань. Зима захватывает юг, а житницы наполовину пусты. Урожай, оставшийся на полях, обречен. Это пугало Джейме больше, чем любой враг. Теперь уж ничего не посеешь, и надежда на последнюю жатву пропала. Как же отец будет кормить страну? — подумал Джейме, не сразу вспомнив, что Тайвин Ланнистер умер. Теперь эту задачу придется решать его, Джейме, сыну — и его дражайшей сестрице.

Утром снега навалило по щиколотку, а в богороще и того глубже. Оруженосцы, конюхи и пажи снова превратились в детей и затеяли бой снежками на стенах и во дворах. Джейме слышал их смех. Он и сам еще не так давно выбежал бы на двор, чтобы пустить снаряд в Тириона или Серсею. Но чтобы слепить хороший снежок, нужны две руки.

В дверь к нему постучали.

— Посмотри, кто там, Пек. — Это оказался риверранский мейстер Виман, бледный, как свежевыпавший снег, с пергаментом в старческой руке. — Знаю, — сказал ему Джейме. — Прилетел белый ворон из Цитадели. Зима настала.

— Нет, милорд. Птица прилетела из Королевской Гавани, и я взял на себя смелость…

Джейме прочел письмо у окна, при свете холодного белого утра. Квиберн писал кратко, по существу, Серсея — сбивчиво, как в бреду. «Приезжай немедля. Спаси меня. Ты нужен мне, как никогда прежде. Я люблю тебя. Люблю. Люблю. Приезжай».

Виман топтался у двери, Пек тоже не сводил с Джейме глаз.

— Будет ли ответ, милорд? — после долгого молчания спросил мейстер.

На письмо опустилась снежинка, и чернила в том месте расплылись. Джейме скатал пергамент туго, насколько мог это сделать одной рукой, и протянул Пеку.

— Нет. Брось это в огонь.

Сэмвел

Последняя часть пути оказалась самой опасной. В Винном проливе, как их и предупреждали в Тироше, так и кишели ладьи. Железные Люди, пользуясь отсутствием борского флота, разграбили Раэмпорт, а Винный городок и Морскую Звезду заняли, чтобы совершать оттуда набеги на Бор и Старомест.

Дозорные с мачты трижды замечали неприятельские ладьи. Две приближались сзади, и «Пряный ветер» скоро от них ушел. Третья, появившись ближе к закату, отрезала их от Шепотного залива. Увидев, как ее весла пенят медную воду, Коиджа Мо поставила на носу своих стрелков с большими луками из златодрева, которое бьет дальше и метче дорнийского тиса. Ладью она подпустила на двести ярдов и лишь тогда отдала команду стрелять. Сэм стрелял вместе со всеми, и на этот раз его стрела как будто попала в цель. Второго залпа не потребовалось. Ладья ушла на юг в поисках более легкой добычи.

В Шепотный залив они вошли под покровом густых синих сумерек. Лилли, стоя с ребенком на носу, смотрела на утесы, где высился замок.

— Три Башни, — сказал ей Сэм, — усадьба дома Костейнов. — Замок с освещенными окнами, такой красивый на звездном небе, вызывал в нем грустное чувство. Их путешествие подошло к концу.

— Какой огромный, — сказала Лилли.

— Погоди, вот увидишь Хайтауэр.

Ребенок заплакал, и Лилли дала ему грудь. Она улыбалась, пока мальчик сосал, и поглаживала его пушистые рыжеватые волосики. В конце концов она полюбила его так же, как своего, который остался на севере. Сэм надеялся, что боги будут добры к обоим.

Железные Люди проникли и сюда, в охраняемые воды Шепотного залива. Утром «Пряный ветер», продолжая свой путь к Староместу, стал натыкаться на плавающие в море тела. С некоторых при подходе лебединого корабля с шумом поднимались вороны. На берегу виднелись сожженные поля и деревни, на отмелях громоздились разбитые корабли. Торговые суда и рыбачьи лодки встречались чаще всего, но с «Ветра» заметили также две покинутые ладьи и останки двух больших боевых кораблей. Один сгорел по самое днище, у другого в борту зияла пробитая тараном дыра.

— Бой был, — сказал Ксондо. — Недавно.

— Хватило же у кого-то ума идти грабить к самому Староместу.

Ксондо показал на затопленную ладью. На корме у нее болтался изодранный, черный от дыма флаг. Эмблемы на нем Сэм никогда прежде не видел: красный глаз с черным зрачком под черной железной короной, поддерживаемой двумя воронами.

— Чье это знамя? — спросил он, но Ксондо только плечами пожал.

Следующий день выдался холодным, туманным. Когда «Ветер» шел мимо очередной разоренной рыбачьей деревни, из тумана показалась боевая галея и медленно направилась к ним. Рядом со стройной девой у нее на носу, одетой в листья и вооруженной копьем, значилось имя — «Охотница». Миг спустя по обеим сторонам от нее возникли галеи помельче, точно серые гончие, бегущие рядом с хозяйкой. Сэм испытал облегчение, увидев на их флагах льва и оленя короля Томмена над белой ступенчатой башней в огненном венце, гербом Староместа.

Капитан «Охотницы», высокий, в дымчато-сером плаще с красной атласной оторочкой, подвел свою галею вплотную к «Ветру», поднял весла и крикнул, что поднимется к ним на борт. Пока его арбалетчики и лучники Коиджи смотрели друг на друга через узкий прогал, он перешел на корабль с полудюжиной рыцарей, кивнул Квухуру Мо и попросил разрешения осмотреть трюмы. Отец и дочь, наскоро посовещавшись, дали согласие.

— Прошу меня извинить, — сказал капитан, закончив осмотр. — Обидно подвергать такому обращению честных людей, но приходится это делать, чтобы не пустить в Старомест Железных. Всего две недели назад эти ублюдки захватили в проливе тирошийского купца, поубивали команду, нарядились в одежду убитых и раскрасили свои бородищи во все цвета радуги. Они задумали поджечь порт и открыть изнутри ворота, пока мы будем бороться с огнем. И подожгли бы, да удача им изменила: они напоролись на «Владычицу башни», а у их гребного мастера жена — тирошийка. Видя их зеленые и пурпурные бороды, он заговорил с ними на тамошнем языке, а они в ответ ни словечка.

— Неужели они хотели захватить Старомест? — ахнул Сэм.

Капитан взглянул на него с любопытством.

— Это не простые пираты. Железные Люди как всегда действовали? Налетят с моря, огребут золота, похватают девиц — и назад. Одна-две ладьи, от силы полдюжины. Теперь не то. Сотни их кораблей приходят со Щитовых островов или со скал вокруг Бора. Они захватили Каменный Краб, Свиной остров, Дворец Русалки, закрепились на Подкове и в Колыбели Бастарда. Без флота лорда Редвина у нас недостает кораблей, чтобы с ними бороться.

— А что же лорд Хайтауэр? — выпалил Сэм. — Отец говорил мне, что он богатством не уступает Ланнистерам и может собрать втрое больше мечей, чем любой другой знаменосец Хайгардена.

— Даже больше, если к мечам прибавить булыжники, но против островитян это не поможет, если только воины с мечами не научатся ходить по воде.

— Но должен же Хайтауэр делать хоть что-то!

— Они и делают. Лорд Лейтон сидит в своей башне с Безумной Девой и читает колдовские книги. Глядишь, и выведет нам войско из пучины морской. Бейелор строит галеи, Гунтор отвечает за гавань, Гарт обучает новобранцев, Хамфри отправился в Лисс за наемниками. Если он выпросит у своей шлюхи-сестрицы какой-никакой флот, мы начнем отплачивать Железным Людям их же монетой. А до тех пор мы можем лишь охранять залив и ждать, когда сука из Королевской Гавани спустит лорда Пакстера с поводка.

Горькая речь капитана поразила Сэма до глубины души. Если Королевская Гавань лишится Бора и Староместа, все государство развалится на куски, думал он, глядя вслед уходящим галеям.

А вдруг и Рогову Холму тоже грозит опасность? Земли Тарли лежат среди лесистых предгорий, в ста лигах к северо-востоку от Староместа, далеко от моря. Пусть даже его лорд-отец сражается в речных землях, Железные Люди не должны добраться туда… но Молодой Волк, вероятно, думал так же о Винтерфелле, пока Теон Переметчивый не взобрался как-то ночью на стены замка. Стоило везти Лилли с ребенком в такую даль, чтобы они оказались в самой гуще войны.

Весь остаток пути он боролся с сомнениями, думая, как же ему теперь быть. Лилли могла бы остаться с ним в Староместе. Городские стены куда внушительнее стен отцовского замка, и защищают их тысячи человек, а не та горстка солдат, которую лорд Рендилл, вероятней всего, оставил дома, отправившись в Хайгарден по призыву своего сюзерена. Но если Лилли останется, надо будет как-нибудь ее спрятать: Цитадель не разрешает своим школярам иметь жен и любовниц — открыто, во всяком случае. И если Сэм пробудет с Лилли еще какое-то время, где он найдет силы расстаться с ней? А расстаться придется. Кроме разлуки, у него выбор только один — дезертирство. Но оно будет стоить ему головы, и что ожидает Лилли в таком случае?

Можно еще попросить Коиджу Мо и ее отца взять Лилли с собой на Летние острова, но и это тоже небезопасно. «Пряный ветер» снова пойдет через Винный пролив, и кто знает, не изменит ли ему удача на этот раз. Что, если судно попадет в штиль и не сможет плыть дальше? Судя по рассказам, Лилли увезут на острова как невольницу или морскую жену, а ребенка скорей всего бросят в море, чтоб не мешался.

Нет, все-таки Рогов Холм, решил наконец Сэм. Как только доберемся до Староместа, найму повозку и сам ее туда отвезу. Так он своими глазами увидит, как обстоят дела с замком и гарнизоном. Если ему что-то не понравится, он просто повернет лошадей и поедет с Лилли назад в Старомест.

Они вошли в порт холодным сырым утром, в таком густом тумане, что из всего города виден был только маяк Хайтауэра. В гавани поставили заграждение, использовав для этого пару десятков посудин с корабельного кладбища. Сразу за ним выстроились боевые корабли, в том числе громадный четырехпалубный флагман лорда Хайтауэра «Честь Староместа». «Пряный ветер» снова подвергся осмотру. Теперь на борт взошел сын лорда Лейтона Гунтор, в серебряном парчовом плаще и доспехах из серой финифтевой чешуи. Сир Гунтор, несколько лет проучившийся в Цитадели, знал летнийский язык, и они с Квухуру Мо уединились в капитанской каюте для приватного разговора.

Сэм использовал это время, чтобы поделиться с Лилли своими планами.

— Сначала в Цитадель, чтобы вручить письма, которые дал мне Джон, и рассказать о кончине мейстера Эйемона. Думаю, архимейстеры пришлют повозку за его телом. Потом я достану лошадей и отвезу тебя к моей матери в Рогов Холм. Я вернусь сюда как только смогу, но это может затянуться до завтра.

— Значит, до завтра, — согласилась она и поцеловала его на счастье.

Сир Гунтор наконец вышел и дал знак поднять цепь, чтобы пропустить «Ветер» в гавань. Пока корабль швартовался, Сэм стоял у борта с Коиджей и тремя ее лучниками. Летнийцы облачились в великолепные перьевые плащи, которые носили только на суше. Сэм в своем линялом черном наряде и побелевших от соли сапогах выглядел рядом с ними весьма убого.

— Сколько вы здесь простоите? — спросил он.

— Два дня или десять, кто знает? Пока не разгрузимся и не заполним трюмы новым товаром. Притом отцу надо посетить серых мейстеров, чтобы книги продать, — усмехнулась Коиджа.

— Лилли может остаться у вас до моего возвращения?

— Лилли может оставаться, сколько сама пожелает. Она не так прожорлива, как некоторые другие. — Коиджа ткнула Сэма пальцем в живот.

— Я уже не такой толстый, как был, — обиделся Сэм. Он в самом деле похудел во время плавания на юг. Сплошные вахты, а есть нечего, кроме фруктов и рыбы — летнийцы ничего другого в рот не берут.

Он спустился вместе с лучниками по сходням, но на берегу они разделились и пошли каждый своим путем. Сэм надеялся, что не забыл дорогу до Цитадели. Старомест не город, а настоящий лабиринт, и плутать по улицам время не позволяет.

Булыжник от влаги стал скользким, из-за тумана все вокруг казалось таинственным. Сэм шел через город, придерживаясь реки. Хорошо было вновь чувствовать под ногами твердую землю вместо зыбкой палубы, но взгляды, которые люди бросали на него с балконов, из окон и подворотен, внушали смущение. После тесного кружка на борту корабля здесь его окружали одни незнакомцы. Еще больше тревожила мысль о том, что кто-то из них может узнать его, Сэма. Лорд Рендилл Тарли в городе был известен, но не пользовался любовью. Неизвестно еще, что хуже: быть узнанным отцовским недругом или другом. Сэм надвинул капюшон пониже и прибавил шагу.

По бокам от ворот Цитадели стояли два зеленых сфинкса с львиными туловищами, орлиными крыльями и змеиными хвостами. У одного было мужское лицо, у другого — женское. Тут же рядом помещалась Палата Грамотеев, куда горожане приходили составить завещание или прочесть письмо. С полдюжины скучающих школяров сидели в своих клетушках, ожидая клиентов. Сэм остановился около картографа и рассмотрел начерченный от руки план Цитадели, прикидывая кратчайший путь ко Двору Сенешаля.

У статуи короля Дейерона Первого, который, сидя на коне, указывал мечом в сторону Дорна, дорожка делилась надвое. На голове Юного Дракона сидела чайка, на мече еще две. Сэм свернул налево, к реке. В Слезной гавани два кандидата усаживали какого-то старика в лодку для переправы на ближний Остров Крови. Вместе с ним ехала молодая мать — на руках она держала плачущего ребенка не старше младенца Лилли. Поварята бродили по отмели у причала, собирая лягушек. Розовощекие школяры торопливо шагали к септрию. Мне следовало приехать сюда в их возрасте, думал Сэм. Я мог бы убежать из дому, назваться чужим именем и затеряться среди других школяров. Отец сделал бы вид, что у него есть только один сын, Дикон, и вряд ли бы пустился на розыски — разве если б я у него мула увел. Мула он бы мне не спустил.

У Двора Сенешаля ректоры сажали в колодки школяра постарше.

— Таскал еду с кухни, — объяснил один двум кандидатам, дожидавшимся, чтобы забросать наказанного гнилыми овощами. Все они проводили любопытными взорами Сэма, чей черный плащ вздувался за ним, как парус.

Войдя в дверь, он оказался в зале с каменным полом и большими закругленными окнами. В дальнем конце на помосте сидел человек с худым лицом, царапая что-то пером в большой книге. Одежда на нем была мейстерская, но цепь на шее отсутствовала.

— Доброе утро, — сказал, откашлявшись, Сэм.

Человек поднял глаза, и вид Сэма явно не доставил ему удовольствия.

— Школяр?

— Надеюсь им стать. — Сэм достал одно из писем, которыми снабдил его Джон. — Я ехал со Стены вместе с мейстером Эйемоном, но он скончался в пути. Если бы я мог поговорить с сенешалем…

— Твое имя?

— Сэмвел. Сэмвел Тарли.

Человек записал имя в книгу и махнул пером на скамью у стены.

— Садись. Тебя позовут.

Сэм послушно уселся.

В зал то и дело входили другие люди. Одни оставляли какие-то послания и опять уходили, другим человек на помосте разрешал пройти в заднюю дверь, откуда вела наверх винтовая лестница. Некоторые, ожидая своей очереди, присаживались на скамью, как и Сэм. Он заметил, что несколько вызванных пришли уже после него. После четвертого или пятого имени он подошел к писцу и спросил:

— Долго ли еще ждать?

— Как сенешалю будет угодно.

— Я проделал сюда путь от самой Стены.

— Стало быть, не будет вреда, если ты подождешь еще малость. Сядь вон там, под окном.

Прошел еще час. Другие, подождав пару мгновений, беспрепятственно проходили внутрь, а в сторону Сэма привратник даже и не смотрел. Туман на дворе поредел, бледный солнечный свет понемногу проникал в окна. Глядя, как пляшут в лучах пылинки, Сэм начал зевать, потом поковырял мозоль на ладони, потом прислонился к стене головой и закрыл глаза.

Услышав, что писец выкликает чье-то имя, он вскочил на ноги — и опустился обратно, убедившись, что назвали опять не его.

— Если не дашь Лоркасу грош, просидишь тут три дня, — сказал кто-то рядом. — Какие у Ночного Дозора могут быть дела в Цитадели?

С ним говорил стройный пригожий юноша в замшевых панталонах и зеленом колете с заклепками, с кожей цвета светлого эля. Над большими черными глазами шапкой вздымались такие же черные кудри.

— Лорд-командующий восстанавливает заброшенные замки, и нам нужны новые мейстеры, чтобы содержать воронов, — объяснил Сэм. — Грош, говоришь?

— Сойдет и грош, а за серебряного оленя Лоркас отнесет тебя наверх на закорках. Он уж пятьдесят лет в кандидатах ходит и ненавидит школяров, особенно благородного звания.

— Как ты догадался, что я благородного звания?

— Так же, как ты догадался, что я наполовину дорниец. — Юноша, улыбаясь, произнес это на певучий дорнийский манер.

Сэм запустил руку в кошелек.

— Ты здешний школяр?

— Кандидат. Аллерас, порой называемый Сфинксом.

Сэм подскочил на месте, услышав это.

— Сфинкс не загадывает загадки — он сам загадка. Тебе понятно, что это значит?

— Нет. Это тоже загадка?

— Сам не знаю. Меня зовут Сэмвел Тарли, Сэм.

— Рад познакомиться. Что же привело Сэмвела Тарли к архимейстеру Теобальду?

— Это кто, сенешаль? — растерялся Сэм. — Мейстер Эйемон говорил, что его зовут Норрен.

— Теперь уже нет. Они у нас каждый год меняются. Архимейстеры занимают этот пост по жребию, не желая отвлекаться от своей основной работы. В этом году черный камешек достался архимейстеру Валгрейву, но Валгрейв стал слаб умом, и Теобальд вызвался его заменить. Он человек ворчливый, но добрый. Ты сказал «мейстер Эйемон»?

— Да.

— Эйемон Таргариен?

— Таргариеном он был в прежней жизни. Он умер в море, на пути к Староместу. Откуда ты о нем знаешь?

— Как не знать. Он был не просто старейшим из всех мейстеров, а самым старым жителем Вестероса и видел на своем веку больше, чем архимейстер Перестин впихнул в свои исторические труды. Он мог бы немало порассказать о царствовании своего отца и дяди. Сколько ему, собственно, было лет?

— Сто два года.

— Зачем же он вышел в море в его-то возрасте?

Сэм пораздумал, прикидывая, что можно рассказать, а что нет. Сфинкс не загадывает загадки, он сам загадка. Быть может, мейстер Эйемон имел в виду этого сфинкса? Нет, вряд ли.

— Лорд-командующий Сноу отослал его прочь, чтобы спасти ему жизнь, — нерешительно начал Сэм. Он кое-как рассказал о короле Станнисе и Мелисандре из Асшая, намереваясь на них и остановиться, но потом, к слову, поведал о Мансе-Разбойнике, о его одичалых, о королевской крови и драконах. А там уж его будто прорвало, и он выложил все. Упыри на Кулаке Первых Людей, Иной верхом на мертвом коне, убийство Старого Медведя в Замке Крастера, их с Лилли бегство, Белое Древо, Малыш Паул, Холодные Руки и вороны, избрание Джона лордом-командующим, «Черный дрозд», Дареон, Браавос, драконы, которых Ксондо видел в Кварте, «Пряный ветер» и все, что шептал мейстер Эйемон перед смертью. Сэм утаил лишь то, о чем поклялся молчать: историю Брана Старка и подмену младенцев, совершенную Джоном Сноу. — Дейенерис — наша единственная надежда, — заключил он. — Эйемон сказал, что Цитадель должна немедля послать к ней мейстера, чтобы вернуть ее домой в Вестерос. Немедля, пока еще есть время.

Аллерас слушал его внимательно. Порой он хлопал глазами, но ни разу не засмеялся и ни разу не перебил Сэма. Затем тронул его за плечо своей тонкой смуглой рукой и сказал:

— Побереги свой грош, Сэм. Теобальд и половине этого не поверит, но есть другие, которые могут поверить. Хочешь пойти со мной?

— Куда?

— К одному архимейстеру.

Ты должен сказать им, Сэм, говорил мейстер Эйемон. Расскажи обо всем архимейстерам.

— Ладно. — К сенешалю можно прийти и завтра, держа медяк в кулаке. — Далеко это?

— Недалеко, на Вороньем острове.

Лодка им не понадобилась: остров с берегом связывал деревянный подъемный мост.

— Воронятник — самое старое строение в Цитадели, — сообщил Аллерас Сэму на пути через медленно текущую Медовичку. — Говорят, в Век Героев здесь была твердыня предводителя пиратов — он грабил корабли, идущие вниз по реке.

Стены маленькой крепости поросли мхом и плющом, наверху вместо лучников расхаживали вороны. Мост на памяти ныне живущих не поднимался ни разу.

Весь двор форта занимало вековое чардрево. Лик на его стволе зарос тем же пурпурных мхом, что свисал с бледных ветвей. Половина из них засохла, но на других еще шуршали красные листья — именно их облюбовали для себя вороны. Их на дереве было полным-полно, еще больше птиц выглядывало из высоких окон вокруг двора. На земле густо лежал их помет. Пока Сэм с Аллерасом шли через двор, один взлетел, а другие принялись переговариваться.

— Архимейстер Валгрейв живет в западной башне, под белой вышкой, — сказал Аллерас. — Белые и черные вороны враждуют, как дорнийцы с марочниками, поэтому их держат отдельно.

— Но поймет ли архимейстер Валгрейв то, что я буду рассказывать? — усомнился Сэм. — Ты сказал, он стал слаб умом.

— У него бывают хорошие дни и плохие, но мы идем не к нему. — Аллерас открыл дверь в северную башню и стал подниматься, Сэм — за ним. Наверху бормотали и сердито вскрикивали разбуженные ими птицы. У верхней двери — дубовой, окованной железом — сидел юноша в возрасте Сэма. Правым глазом он смотрел на пламя свечи, левый скрывала завеса пепельно-белокурых волос. — Что ты там высматриваешь? — спросил его Аллерас. — Судьбу или смерть?

Белокурый юноша, моргая, отвел взгляд от свечи.

— Голых женщин. А это кто с тобой?

— Сэмвел, новый школяр. Пришел повидать Мага.

— Не та нынче стала Цитадель, — пожаловался белокурый. — Принимают кого попало. Черномазых, дорнийцев, свинопасов, калек, полоумных, а теперь вот еще черный кит. Я-то думал, левиафаны все серые. — На одном плече юноша носил короткий плащ в золотые и зеленые полосы. Он был бы очень хорош собой, если б не хитрые глаза и жестокий рот.

Сэм узнал его.

— Лео Тирелл. — Назвав это имя, он вновь почувствовал себя семилетним мальчишкой, который вот-вот намочит штаны. — Я Сэм из Рогова Холма, сын лорда Рендилла Тарли.

— В самом деле? — Лео посмотрел на него еще раз. — Да, пожалуй. Твой отец всем говорил, что ты умер. Выходит, он выдавал желаемое за действительное? — Лео ухмыльнулся. — Ты по-прежнему такой трус?

— Нет, — солгал Сэм. Так наказывал ему Джон. — Я был за Стеной и сражался. Теперь меня называют Сэм Смертоносный. — Это у него вырвалось как-то помимо воли.

Лео засмеялся, но тут дверь отворилась, и чей-то бас прогремел с порога:

— Заходи, Смертоносный. И ты тоже, Сфинкс. Быстро.

— Это архимейстер Марвин, Сэм, — сказал Аллерас.

Если бы не цепь на бычьей шее, Сэм принял бы этого человека за портового грузчика. Голова слишком велика для туловища и сильно выдается вперед вместе с массивной челюстью — того и гляди кинется и голову тебе оторвет. Мейстер мал ростом, но широк в груди и плечах. Из-под кожаного колета, который он носит вместо мантии, торчит пивное брюшко. В ушах и в носу растут колючие белые волосы. Лоб нависает над глазами, нос не однажды был сломан, зубы покраснели от кислолиста, а таких здоровенных ручищ Сэм не видел ни у кого.

Пока он медлил, одна из этих ручищ сгребла его и втащила в дверь. Сэм увидел большую круглую комнату. Всюду книги и пергаменты — и на столах, и на полу, до пояса вышиной. На стенах поблекшие гобелены. Над огнем в очаге висит медный котелок, и то, что в нем варится, явно уже подгорает. Кроме огня, комнату освещает только высокая черная свеча, стоящая посередине.

Свет, идущий от нее, резал глаза, и было в ней что-то странное. Пламя не поколебалось, даже когда Марвин захлопнул дверь и со стола слетели листы. С красками этот свет тоже творил чудеса. Белое светилось, как свежевыпавший снег, желтое сверкало как золото, красное полыхало огнем, тени же чернели, словно врата в иной мир. Сэм уставился на свечу как завороженный. В три фута длиной, стройная как меч, витая, ребристая, она излучала и свет, и мрак.

— Так ведь это…

— …обсидиан, — договорил еще один человек, бывший в комнате, — молодой, бледный, рыхловатый, в засаленной мантии.

— Драконово стекло, — поправил его архимейстер Марвин. — Она горит, не сгорая.

— Что же питает пламя? — спросил Сэм.

— А что питает драконий огонь? — Марвин опустился на табурет. — Вся валирийская магия основана на огне или крови. Тамошние чародеи с помощью такой вот свечи могли видеть через горы, моря, пустыни. Могли проникать в сны человека, посылая ему видения, и разговаривать с кем-нибудь на другом конце света, сидящим у такой же свечи. Неплохо бы, Смертоносный, а?

— Нам бы тогда и вороны не понадобились.

— Разве что после сражений. — Архимейстер отслоил от пачки пласт кислолиста и начал жевать. — Расскажи мне то, что рассказывал нашему дорнийскому сфинксу. Многое мне уже известно, но какие-то мелочи могли ускользнуть.

Он был не из тех, кому можно отказать. Помедлив немного, Сэм изложил всю свою историю заново.

— Мейстер Эйемон думал, что в пророчестве говорилось о Дейенерис Таргариен. Не о короле Станнисе, не о принце Рейегаре, не о малютке, чью голову разбили о стену, — о ней.

— Рожденная среди соли и дыма, под кровавой звездой. Я помню это пророчество. — Марвин сплюнул на пол красную жижу. — Не то чтобы я верил в него. Горган из Старого Гиса сказал как-то, что пророчество подобно неверной любовнице. Она берет твой член в рот, и ты стонешь от наслаждения… но тут ее зубы смыкаются, и твой стон переходит в вопль. Так и пророчество. Тем не менее…

— Эйемон поехал бы к ней, будь у него силы, — вставил Аллерас. — Он хотел, чтобы мы дали ей защитника и советника, который помог бы ей благополучно вернуться домой.

— Вот как? — Марвин пожал плечами. — Возможно, это к лучшему, что он умер, не доехав до Староместа. Иначе серым овцам пришлось бы убить его, и они бы еще долго заламывали свои хилые старческие длани.

— Убить? — поразился Сэм. — Но за что?

— Если я скажу, им и тебя, глядишь, придется убить. — Марвин осклабился в жуткой красной улыбке. — Кто, по-твоему, в свое время поубивал всех драконов? Драконоборцы с мечами? В мире, который создает Цитадель, нет места магии, пророчествам и стеклянным свечам, а уж драконам тем более. Почему, ты думаешь, Эйемону Таргариену позволяли тратить свою жизнь на Стене, когда ему по всем законам полагалось быть архимейстером? Причина в его крови. Они не доверяли ему, как не доверяют и мне.

— Что же вы намерены делать теперь? — спросил Аллерас.

— Поеду вместо Эйемона в Залив Работорговцев. Лебединый корабль, доставивший сюда Смертоносного, мне как раз подойдет. Своего человека серые овцы, конечно, пошлют на галее, и я с попутным ветром прибуду на место первым. — Марвин перевел хмурый взгляд на Сэма. — Ты останешься здесь и будешь выковывать свою цепь. На твоем месте я поспешил бы с этим. Скоро ты будешь нужен на Стене. Найди Смертоносному каморку посуше, — велел Марвин бледнолицему школяру. — Он будет ночевать здесь и помогать тебе с воронами.

— Н-но… — испугался Сэм, — другие архимейстеры, сенешаль… что я им-то скажу?

— Скажешь, что их мудрость и доброта не знают себе равных. Скажешь, что Эйемон доверил тебя их заботам. Скажешь, что всегда мечтал носить цепь и служить добру, что служение — наивысшая честь, а послушание — наивысшая добродетель… но не говори ни слова о пророчествах и драконах, если не хочешь, чтоб тебе в овсянку подсыпали яд. — Марвин снял с колышка у двери запачканный кожаный плащ, набросил себе на плечи и завязал. — Присмотри за ним, Сфинкс.

— Присмотрю, — пообещал Аллерас, но сапоги архимейстера уже топали вниз по лестнице.

— Куда это он? — вконец растерялся Сэм.

— В гавань. Наш Маг попусту времени не теряет. Я должен тебе признаться кое в чем, Сэм, — улыбнулся Аллерас. — Мы встретились не случайно. Это Маг послал меня, чтобы я не пустил тебя к Теобальду. Он знал о твоем приезде.

— Откуда?

Аллерас кивнул на стеклянную свечу. Посмотрев на необычное бледное пламя, Сэм замигал и отвел взгляд. За окном темнело.

— В западной башне, прямо подо мной, есть свободная келья, — сказал бледнолицый юноша. — Лестница от нее ведет в комнаты Валгрейва. Если ты не против вороньего карканья, она выходит на Медовичку. Красивый вид. Ну как, подойдет?

— Думаю, да.

— Я принесу тебе одеяла. Каменные стены ночью дышат холодом, даже и здесь.

— Спасибо. — Этот школяр чем-то не нравился Сэму, но он не хотел быть невежливым и добавил: — На самом деле меня не Смертоносный зовут. Я Сэм, Сэмвел Тарли.

— А я Пейт — как тот свинопас из сказки.

А на Стене в это время…

— Эй, минутку! — слышится мне голос читателя. — Минутку! А где же Дени с драконами? Куда делся Тирион? Джона Сноу мы тоже почти не видели — и это, по-вашему, все?

Нет, конечно. За этой книгой последует другая, такая же толстая.

Я и не думал забывать о других своих персонажах. Я написал о них множество страниц, множество глав. Написал столько, что понял: одним томом тут не отделаешься, а конца истории между тем еще и не видно. Вот и пришлось разделить эту последнюю книгу надвое.

Проще всего было бы взять половину того, что уже написано, и поставить в конце «продолжение следует». Но я подумал и решил, что лучше дать читателю историю половины героев, чем половину истории всех героев. Этот путь я и выбрал.

Тирион, Джон, Дени, Станнис и Мелисандра, Давос Сиворт и все остальные, кого вы успели полюбить или возненавидеть, присоединятся к нам (как я искренне надеюсь) в будущем году. Если «Пир стервятников» был в основном сосредоточен на Королевской Гавани, «Пляска драконов» поведает о том, что происходило на Стене и в заморских краях.

Дж. Р. Р. Мартин, июнь 2005

Приложение

Королевские дома

Королева-регентша

* * *

СЕРСЕЯ ЛАННИСТЕР, первая этого имени, вдова короля Роберта Первого Баратеона. Хранительница государства, леди Бобрового Утеса и королева-регентша.

Ее дети:

КОРОЛЬ ДЖОФФРИ БАРАТЕОН, тринадцати лет, отравлен на собственном свадебном пиру.

ПРИНЦЕССА МИРЦЕЛЛА БАРАТЕОН, девяти лет, находящаяся на попечении принца Дорана Мартелла в Солнечном Копье.

КОРОЛЬ ТОММЕН БАРАТЕОН, восьми лет.

Котята Томмена: СИР ПОПРЫГУНЧИК, ЛЕДИ УСАТКА, ЧУЛОЧКИ.

Ее братья:

СИР ДЖЕЙМЕ ЛАННИСТЕР, близнец Серсеи, прозванный Цареубийцей, лорд-командующий Королевской Гвардией.

ТИРИОН ЛАННИСТЕР, прозванный Бесом, карлик. Осужден и разыскивается за убийство своего племянника короля Джоффри и своего отца лорда Ланнистера.

……Оруженосец Тириона ПОДРИК ПЕЙН, десяти лет.

Ее дядя СИР КИВАН ЛАННИСТЕР.

……Дети Кивана:

……СИР ЛАНСЕЛЬ, ранее оруженосец короля Роберта, любовник Серсеи, пожалованный титулом лорда Дарри.

……ВИЛЛЕМ, убитый в Риверране.

……МАРТИН, близнец Виллема, оруженосец.

……ЖАНЕЯ, трех лет.

Ее тетка ЛЕДИ ДЖЕННА ЛАННИСТЕР, жена сира Эммона Фрея.

……Сыновья Дженны:

……СИР КЛЕОС ФРЕЙ, убитый разбойниками.

…………Сыновья Клеоса:

…………ТАЙВИН (ТАЙ).

…………ВИЛЛЕМ.

……СИР ЛИОНЕЛЬ ФРЕЙ.

……СИР ТИОН ФРЕЙ.

……УОЛДЕР РЫЖИЙ ФРЕЙ, паж в Бобровом Утесе.

Ее кузен ТИРЕК ЛАННИСТЕР, сын ее покойного дяди Тигетта, пропавший без вести. Женат на ЛЕДИ ЭРМЕСАНДЕ ХЭЙФОРД, годовалом младенце.

Ее кузина ДЖОЙ ХИЛЛ, внебрачная дочь ее покойного дяди Гериона.

Кузены с материнской стороны, дети покойного дяди Стаффорда: СЕРЕННА, МИРИЭЛЬ, СИР ДАВЕН.

Другие родственники:

СИР ДАМИОН ЛАННИСТЕР, женат на Шире Кракехолл.

……Его дети:

……СИР ЛЮЦИОН.

……ЛАННА, жена лорда Антарио Джаста.

……ЛЕДИ МАРГО, жена лорда Титуса Пека.

Малый совет короля Томмена:

ЛОРД ТАЙВИН ЛАННИСТЕР, десница короля.

СИР ДЖЕЙМЕ ЛАННИСТЕР, лорд-командующий Королевской Гвардией.

СИР КИВАН ЛАННИСТЕР, мастер над законом.

ВАРИС, евнух, мастер над шептунами.

Великий мейстер ПИЦЕЛЬ.

ЛОРДЫ МЕЙС ТИРЕЛЛ, МАТИС РОВАН, ПАКСТЕР РЕДВИН.

Королевская гвардия Томмена:

СИР ДЖЕЙМЕ ЛАННИСТЕР, лорд-командующий.

СИР МЕРРИН ТРАНТ.

СИР БОРОС БЛАУНТ, разжалованный и вновь восстановленный.

СИР БЕЙЛОН СВАНН.

СИР ОСМУНД КЕТТЛБЛЭК.

СИР ЛОРАС ТИРЕЛЛ, Рыцарь Цветов.

СИР АРИС ОКХАРТ, с принцессой Мирцеллой в Дорне.

Домочадцы Серсеи в Королевской Гавани:

ЛЕДИ ДЖАСЕЛИНА СВИФТ, фрейлина Серсеи.

СЕНЕЛЛА и ДОРКАС, горничные.

ЛАМ, ЛЕСТЕР, ХОК-КОПЫТО, КОРНОУХИЙ — гвардейцы Ланнистеров.

КОРОЛЕВА МАРГЕРИ из дома Тиреллов, шестнадцати лет, вдова Лорда Ренли Баратеона и невеста покойного короля Джоффри.

Двор Маргери в Королевской гавани:

Ее отец МЕЙС ТИРЕЛЛ, лорд Хайгардена.

Ее мать ЛЕДИ АЛЕРИЯ из дома Хайтауэров.

Ее бабушка ЛЕДИ ОЛЕННА по прозванию Королева Шипов.

……Телохранители Оленны АРРИК И ЭРРИК, называемые также Левым и Правым.

Ее братья:

СИР ГАРЛАН ГАЛАНТНЫЙ с женой ЛЕОНЕТТОЙ ФОССОВЕЙ.

СИР ЛОРАС, королевский гвардеец.

Ее кузины МЕГГА, ЭЛЛА И ЭЛИНОР ТИРЕЛЛ.

……Жених Элинор АЛИН АМБРОЗ, оруженосец.

……ЛЕДИ АЛИСАННА БУЛЬВЕР, восьми лет.

……МЕРЕДИТ (МЕРРИ) КРЕЙН.

……ЛЕДИ ТАЭНА МЕРРИВЕЗЕР.

……ЛЕДИ АЛИСА ГРЕЙСФОРД.

……СЕПТА НЕСТОРИКА.

ПАКСТЕР РЕДВИН, лорд Бора.

……Его сыновья: близнецы СИР ХОРАС и СИР ХОББЕР.

……Мейстер БАЛЛАБАР, его домашний целитель.

МАТИС РОВАН, лорд Золотой Рощи.

СИР ВИЛЛЕМ УИТЕРС, капитан стражи.

……ХЬЮ КЛИФТОН, гвардеец.

Братья ВУДРАЙТ, СИР ПОРТИФЕР и СИР ЛЮКАНТИН.

Двор Серсеи в Королевской Гавани:

СИР ОСФРИД И СИР ОСНИ КЕТТБЛЭКИ, младшие братья сира Осмунда.

СИР ГРИГОР КЛИГАН, по прозвищу СКАЧУЩАЯ ГОРА, смертельно раненный.

СИР АДДАМ МАРБРАНД, командир городской стражи.

ДЖАЛАБХАР КСО, принц Долины Красных Цветов, изгнанник с Летних островов.

ЛОРД ДЖАЙЛС РОСБИ, болезненный старец.

ОРТОН МЕРРИВЕЗЕР, лорд Длинного Стола.

……Его жена ТАЭНА из Мира.

ЛЕДИ ТАНДА СТОКВОРТ.

……ЛЕДИ ФАЛИСА, ее старшая дочь и наследница.

…………СИР БАЛЬМАН БЕРЧ, муж Фалисы.

……ЛЕДИ ЛОЛЛИС, младшая дочь, слабоумная и беременная.

…………СИР БРОНН ЧЕРНОВОДНЫЙ, бывший наемник, муж Лоллис.

…………ШАЯ, горничная Лоллис, задушенная в постели лорда Тайвина.

……ФРЕНКЕН, мейстер леди Танды.

СИР ИЛИН ПЕЙН, Королевское Правосудие, палач.

РЕННИФЕР ЛОНГУОТЕРС, главный надзиратель темниц.

……РЮГЕН, тюремщик.

ЛОРД ГАЛЛИН-ПИРОМАНТ.

НОХО ДИМИТТИС, посланник Железного Банка из Браавоса.

КВИБЕРН, некромант, бывший мейстер Цитадели, состоявший в отряде Бравых Ребят.

ЛУНАТИК, придворный шут.

ПЕЙТ, мальчик для порки при короле Томмене.

ОРМОНД ИЗ СТАРОМЕСТА, придворный арфист и певец.

СИР МАРК МАЛЛЕНДОР, потерявший обезьянку и половину руки в битве на Черноводной.

АУРИН УОТЕРС, Бастард из Дрифтмарка.

ЛОРД АЛЕСАНДЕР СТЭДМОН, по прозванию Души-грош.

СИР РОННЕТ КОННИНГТОН, он же РЫЖИЙ РОННЕТ, Рыцарь Грифонов.

СИР ЛАМБЕРТ ТОРНБЕРРИ, СИР ДЕРМОТ ИЗ ДОЖДЛИВОГО ЛЕСА, СИР ТАЛЛАД ВЫСОКИЙ, СИР БАЙАРД НОРКРОСС, СИР БОНИФЕР ХАСТИ ДОБРЫЙ, СИР ХЬЮГО ВЕНС — рыцари, присягнувшие Железному Трону.

СИР ЛАЙЛ КРАКЕХОЛЛ (МОГУЧИЙ ВЕПРЬ), СИР АЛИН СТАКСПИР, СИР ДЖОН БИТЛИ (БЕЗБОРОДЫЙ ДЖОН), СИР СТЕФФОН СВИФТ, СИР ХАМФРИ СВИФТ — рыцари, присягнувшие Бобровому Утесу.

ДЖОСМИН ПЕКЛЬДОН, оруженосец, герой битвы на Черноводной.

ГАРРЕТ ПЭГ и ЛЬЮ ПАЙПЕР, оруженосцы-заложники.

Горожане Королевской Гавани:

ВЕРХОВНЫЙ СЕПТОН, Голос Семерых на Земле, дряхлый старец.

……СЕПТОНЫ ТОРБЕРТ, РЕЙНАРД, ЛЮЦЕОН, ОЛЛИДОР — служители Великой Септы Бейелора.

……СЕПТЫ МОЭЛЛА, АГЛАНТИНА, ГЕЛИСЕНТА, ЮНЕЛЛА — служительницы Великой Септы.

……ВОРОБЬИ, смиренные богомольцы.

КАТАЯ, содержательница публичного дома;

……АЛАЯЙЯ, ее дочь.

……ДАНСИ, МАРЕИ — девицы из ее заведения.

БРЕЛЛА, служанка леди Сансы Старк.

ТОБХО МОТТ, мастер-оружейник.

ХЭМИШ-АРФИСТ, пожилой певец.

АЛАРИК ЭЙЗЕНСКИЙ, певец.

УОТ, певец, именующий себя ЛАЗУРНЫМ БАРДОМ.

СИР ТЕОДАН ВЕЛЛС, ныне ТЕОДАН ПРАВОВЕРНЫЙ, благочестивый рыцарь.

Герб короля Томмена — коронованный олень Баратеонов, черный на золотом поле, в паре со львом Ланнистеров, золотым на красном поле.

Король у Стены

* * *

СТАННИС БАРАТЕОН, первый этого имени, второй сын лорда Стеффона Баратеона и леди Кассаны из дома Эстермонтов. Лорд Драконьего Камня, объявивший себя королем Вестероса.

Его жена КОРОЛЕВА СЕЛИСА из дома Флорентов, ныне пребывающая в Восточном Дозоре.

……Их дочь ПРИНЦЕССА ШИРЕН, одиннадцати лет.

…………ПЕСТРЯК, полоумный шут Ширен.

……Его побочный племянник ЭДРИК ШТОРМ, двенадцати лет, сын короля Роберта от леди Делены Флорент, отплывший за Узкое море на галее «Безумный Прендос».

……СИР ЭНДРЮ ЭСТЕРМОНТ, кузен короля Станниса, командующий эскортом Эдрика.

……СИР ДЖЕРАЛЬД КАВЕР, ЛЕВИС-РЫБНИК, СИР ТРИСТОН С РУБЕЖНОГО ХОЛМА, ОРНЕР БЛЭКБЕРРИ — люди короля, сопровождающие Эдрика в путешествии.

Двор Станниса в Черном Замке:

ЛЕДИ МЕЛИСАНДРА АСШАЙСКАЯ, КРАСНАЯ ЖЕНЩИНА, жрица Рглора, Владыки Света.

МАНС-РАЗБОЙНИК, Король за Стеной, приговоренный к смерти.

……Новорожденный, пока безымянный сын Манса от его жены Даллы, «маленький принц».

……ЛИЛЛИ, одичалая, кормилица мальчика.

…………Ее сын, тоже безымянный, рожденный от ее отца Крастера.

СИР РИЧАРД ХОРП, СИР ДЖАСТИН МАССИ, СИР КЛЭЙТОН САГС, СИР ГОДРИ ФАРРИНГ (ПОБЕДИТЕЛЬ ВЕЛИКАНОВ), ЛОРД ХАРВУД ФЕЛЛ, СИР КОРЛИСС ПЕННИ — люди и рыцари королевы.

ДЕВАН СИВОРТ, БРАЙЕН ФАРРИНГ — оруженосцы короля.

Двор Станниса в Восточном Дозоре:

СИР ДАВОС СИВОРТ, ЛУКОВЫЙ РЫЦАРЬ, лорд Дождливого Леса, Адмирал Узкого моря, десница короля.

СИР АКСЕЛЛ ФЛОРЕНТ, дядя королевы Селисы, командующий людьми королевы.

САЛЛАДОР СААН из Лисса, пират и наемник, владелец флотилии галей, капитан «Валирийки».

Гарнизон Станниса на Драконьем Камне:

СИР РОЛЛАНД ШТОРМ, БАСТАРД ИЗ НОЧНОЙ ПЕСНИ, кастелян замка.

МЕЙСТЕР ПИЛОС.

ОВСЯНКА и УГОРЬ, тюремщики.

Лорды, присягнувшие Драконьему Камню:

МОНТИРИС ВЕЛАРИОН, шести лет, лорд Высокого Прилива и владетель Дрифтмарка.

ДЮРАМ БАРЭММОН, пятнадцати лет, лорд Острого Мыса.

Гарнизон Станниса в Штормовом Пределе:

СИР ГИЛБЕРТ ФАРРИНГ, кастелян.

……ЛОРД ЭЛВУД МЕДОУЗ, его помощник.

……МЕЙСТЕР ЮРИ.

Лорды, присягнувшие Штормовому Пределу:

ЭЛДОН ЭСТЕРМОНТ, лорд Зеленой Скалы, дядя короля Станниса и двоюродный дед короля Томмена.

……СИР ЭЙЕМОН, сын и наследник лорда Элдона — с королем Томменом в Королевской Гавани.

…………Сын ЭЙЕМОНА СИР АЛИН — в Королевской Гавани.

……СИР ЛОМАС, брат лорда Элдона — в Штормовом Пределе.

…………Его сын сир Эндрю уплыл за море с Эдриком Штормом.

ЛЕСТЕР МОРРИГЕН, лорд Вороньего Гнезда.

МАЛЕНЬКИЙ ЛЮКОС ЧИТТЕРИНГ, шестнадцати лет.

ДАВОС СИВОРТ, лорд Дождливого Леса.

……Его жена МАРИЯ, дочь плотника.

…………Их сыновья: ДЕЙЛ, АЛЛАРД, МАТТОС, МАРЕК, погибшие на Черноводной;

…………ДЕВАН, оруженосец короля Станниса;

…………СТАННИС и СТЕФФОН, девяти и шести лет.

Король Станнис избрал своим гербом огненное сердце Владыки Света на ярко-желтом поле, внутри коего заключен черный коронованный олень дома Баратеонов.

Король Островов и Севера

* * *

Грейджои из Пайка претендуют на происхождение от легендарного Серого Короля. Серый Король, по преданию, правил не только островами, но и самим морем и был женат на русалке. Эйегон Драконовластный пресек королевский род, однако позволил островитянам жить по старинным обычаям и самим выбирать своего главу. Ими был выбран лорд Викон Грейджой с острова Пайк. Герб Грейджоев — золотой кракен на черном поле, девиз — Мы не сеем.

Первое восстание Бейлона Грейджоя против Железного Трона было подавлено королем Робертом Первым и лордом Эддардом Старком из Винтерфелла. Однако в сумятице, охватившей страну после смерти Роберта, Бейлон вновь объявил себя королем и послал свои корабли завоевывать Север.

БЕЙЛОН ГРЕЙДЖОЙ, девятый этого имени от Серого Короля, король Железных островов и Севера, Король Соли и Камня, Сын Морского Ветра, Лорд-Жнец Пайка. Погиб, сорвавшись со скалы в море.

Его вдова КОРОЛЕВА АЛАННИС из дома Харло.

Их дети:

РОДРИК и МАРОН, убитые при первом восстании Бейлона.

АША, капитан «Черного ветра», завоевательница Темнолесья.

ТЕОН, объявивший себя принцем Винтерфелла и прозванный северянами ПЕРЕМЕТЧИВЫМ.

Братья короля Бейлона:

КВЕЛЛОН, ХАРЛОН, КВЕНТОН, ДОНЕЛ, УРРИГОН, РОБИН, умершие в детстве и юности.

ЭУРОН ВОРОНИЙ ГЛАЗ, капитан «Молчаливого».

ВИКТАРИОН, лорд-капитан Железного Флота, капитан «Железной победы».

ЭЙЕРОН МОКРОГОЛОВЫЙ, жрец Утонувшего Бога.

Домочадцы и воины короля Бейлона:

МЕЙСТЕР ВЕНДАМИР.

ХЕЛЬЯ, домоправительница.

ДАГМЕР ЩЕРБАТЫЙ, капитан «Пеноходца».

СИНИЙ ЗУБ, капитан ладьи.

УЛЛЕР и СКАЙТ, гребцы.

Претенденты на Морской Трон:

ГИЛБЕРТ ФАРВИНД, лорд Одинокого Света.

……Его заступники — сыновья ДЖАЙЛС, ИГОН, ДЖОН.

ЭРИК АЙРОНМАКЕР (ЭРИК МОЛОТОБОЕЦ, СПРАВЕДЛИВЫЙ), преклонных лет, некогда прославленный капитан.

……Его заступники — внуки УРЕК, ТОРМОР, ДАГОН.

ДУНСТАН ДРАММ Костяная Рука.

……Его заступники — сыновья ДЕНИС и ДОННЕЛ, АНДРИК НЕУЛЫБА.

АША ГРЕЙДЖОЙ, единственная дочь короля Бейлона.

……Ее заступники: КВАРЛ-ДЕВИЦА, ТРИСТИФЕР БОТЛИ, СИР ХАРРАС ХАРЛО.

……Ее капитаны и сторонники: ЛОРД РОДРИК ХАРЛО, ЛОРД БЕЙЕЛОР БЛЭКРИД, ЛОРД МЕЛДРЕД МЕРЛИН, ХАРМУНД ШАРП.

ВИКТАРИОН ГРЕЙДЖОЙ, брат короля Бейлона.

……Его заступники РЫЖИЙ РАЛЬФ СТОНХАУЗ, ХРОМОЙ РАЛЬФ, НУТ-ЦИРЮЛЬНИК.

……Его капитаны и сторонники: ГОТО ХАРЛО, АЛЬВИН ШАРП, ФРАЛЕГГ СИЛЬНЫЙ, РОМНИ УИВЕР, МАЛЕНЬКИЙ ЛЕНВУД ТАУНИ, УИЛЛ ХАМБЛ, РАЛЬФ КЕННИНГ, МАРОН ВОЛЬМАРК, ГОРОЛЬД ГУДБРАЗЕР.

……Его гребцы: ВУЛЬФ ОДНОУХИЙ, РАГНОР ПАЙК.

……Его наложница, немая и безымянная, подаренная ему братом Эуроном.

ЭУРОН ГРЕЙДЖОЙ, ВОРОНИЙ ГЛАЗ, брат короля Бейлона.

……Его заступники: ГЕРМУНД БОТЛИ, ЛОРД ОРКВУД С ОРКМОНТА, ДОННОР СОЛТКЛИФ.

……Его капитаны и сторонники: ТОРВОЛЬД БУРЫЙ ЗУБ, СУШЕНЫЙ ДЖОН МАЙР, ЛУКАС-ЛЕВША КОДД, РЫЖИЙ ГРЕБЕЦ, КВЕЛЛОН ХАМБЛ, КВАРЛ-НЕ-ВОЛЬНИК, РАЛЬФ ШЕПЕРД, РАЛЬФ ИЗ ЛОРДПОРТА. КРАГОРН.

Знаменосцы Бейлона, лорды Железных островов На Пайке:

СЕЙВИН БОТЛИ, лорд Лордпорта, утоплен Эуроном Грейджоем.

……Его старший сын ХАРРЕН, убит у Рва Кейлин.

……Его второй сын и законный наследник ТРИСТИФЕР.

САЙМОНД, ХАРЛОН, ВИКОН, БЕННАРИОН — младшие сыновья.

……Его брат ГЕРМУНД, вопреки закону сделанный лордом.

……Братья САРГОН и ЛЮЦИМОР.

…………Внебрачный сын Саргона ВЕКС ПАЙК, двенадцати лет, немой, оруженосец Теона Грейджоя.

УОЛДОН ВИНЧ, лорд Железного Хольта.

На Харло:

РОДРИК ХАРЛО, по прозванию ЧТЕЦ, лорд острова и Десяти Башен, Первый из Харло.

……Его старшая сестра ГВИНЕССА.

……Его младшая сестра АЛАННИС, вдова короля Бейлона.

……ЗИГФРИД ХАРЛО СРЕБРОВОЛОСЫЙ, двоюродный дед Родрика, лорд Старого Замка.

……ГОТО ХАРЛО ГОРБУН, лорд Сверкающей Башни.

……СИР ХАРРАС ХАРЛО, лорд Каменного Сада.

……БОРМУНД ХАРЛО СИНИЙ, лорд Ведьмина Холма.

……Знаменосцы лорда Харло:

……МАРОН ВОЛЬМАРК, лорд Вольмарка.

……МАЙРЫ, СТОНТРИ, КЕННИНГИ.

……Домоправительница Родрика:

……ТРОЕЗУБКА.

На Блэкриде:

БЕЙЕЛОР БЛЭКРИД, лорд острова, капитан «Ночной летуньи».

СЛЕПОЙ БЕРОН БЛЭКРИД, жрец Утонувшего Бога.

На Старом Вике:

ДУНСТАН ДРАММ, капитан «Громобоя».

НОРН ГУДБРАЗЕР, лорд Валунов.

СТОНХАУЗЫ.

ТАРЛ ТРИЖДЫ ТОНУВШИЙ, жрец Утонувшего Бога.

На Большом Вике:

ГОРОЛЬД ГУДБРАЗЕР, лорд Хаммерхорна.

……Его сыновья-тройняшки ГРЕЙДОН, ГРЕН, ГОРМЕНД.

……Дочери ГИЗЕЛЛА и ГВИН.

……МЕЙСТЕР МАРЕНМУР.

ТРИСТОН ФАРВИНД, лорд Тюленьего Мыса.

ЛОРД СПАРР.

……Его сын и наследник СТЕФФАРИОН.

МЕЛДРЕД МЕРЛИН, лорд Пебблтона.

На Оркмонте:

ОРКВУД С ОРКМОНТА.

ЛОРД ТАУНИ.

На Солтклифе:

ЛОРД ДОННОР СОЛТКЛИФ.

ЛОРД САНДЕРЛИ.

На мелких островах:

ГИЛБЕРТ ФАРВИНД, лорд Одинокого Света.

СЕРЫЙ БУРЕВЕСТНИК, жрец Утонувшего Бога.

Другие дома, великие и малые

Дом Арренов

* * *

Аррены происходят от Королей Горы и Долины. Их герб — месяц и сокол, белые на небесно-голубом поле, девиз — Высокий как честь. Аррены не принимали участия в Войне Пяти Королей.

РОБЕРТ АРРЕН, лорд Орлиного Гнезда, Защитник Долины, объявленный своей матерью Хранителем Востока, болезненный мальчик восьми лет. Домашнее прозвище — ЗЯБЛИК.

……Его мать ЛЕДИ ЛИЗА из дома Талли, вдова лорда Джона Аррена; погибла, будучи выброшенной в Лунную Дверь.

……Его отчим ПЕТИР БЕЙЛИШ по прозванию МИЗИНЕЦ, лорд Харренхолла, верховный лорд Трезубца, лорд-протектор Долины.

…………АЛЕЙНА СТОУН, она же Санса Старк, побочная дочь лорда Петира, тринадцати лет.

…………СИР ЛОТОР БРЮН, наемник на службе у лорда Петира, капитан гвардии в Гнезде.

…………ОСВЕЛЛ (КЕТТЛБЛЭК) — пожилой латник на службе у лорда Петира.

Домочадцы лорда Роберта:

МАРИЛЛОН, молодой певец, обвиненный в убийстве леди Лизы.

МЕЙСТЕР КОЛЕМОН.

МОРД, жестокий тюремщик с золотыми зубами.

ГРЕТЧЕЛЬ, МАДДИ, МЕЛА — служанки.

Знаменосцы лорда Роберта, лорды Долины:

НЕСТОР РОЙС, Высокий Стюард Долины, кастелян Ворот Луны.

……Его сын и наследник сир АЛБАР.

……Дочь МИРАНДА, молодая вдова.

……Его домочадцы:

……СИР МАРВИН БЕЛЬМОР, капитан гвардии.

……МИЯ СТОУН, погонщица мулов, побочная дочь короля Роберта.

……ОССИ и КАРРОТ, погонщики мулов.

ЛИОНЕЛЬ КОРБРЕЙ, лорд Дома Сердец.

……Его брат и наследник СИР ЛИН, владелец прославленного меча Покинутая.

……Его младший брат СИР ЛЮКАС.

ДЖОН ЛИНДЕРЛИ, лорд Змеиного Леса.

……Его сын и наследник ТЕРРАНС, оруженосец лорда Роберта.

ЭДМУНД ВАКСЛИ, Рыцарь из Викендена.

ГЕРОЛЬД ГРАФТОН, лорд Чаячьего города.

……Его младший сын ДЖАЙЛС, оруженосец лорда Роберта.

ТРИСТОН САНДЕРЛЕНД, лорд Трех Сестер.

……ГОДРИК БОРРЕЛ, лорд Пригожей Сестры.

……РОЛЛАНД ЛОНГТОРП, лорд Длинной Сестры.

……АЛЕСАНДЕР ТОРРЕНТ, лорд Малой Сестры.

Лорды Хартии, объединившиеся в защиту юного лорда Роберта:

ДЖОН РОЙС (БРОНЗОВЫЙ ДЖОН), лорд Рунстона, из старшей ветви дома Ройсов.

……Его единственный оставшийся в живых сын, СИР АНДАР.

……Его домочадцы:

……МЕЙСТЕР ХЕЛЛИВЕГ.

……СЕПТОН ЛЮКОС.

……СИР СЭМВЕЛ СТОУН (СЭМ-СИЛАЧ), мастер над оружием.

……Знаменосцы Бронзового Джона:

……РОЙС КОЛДУОТЕР, лорд Ледяного Ожога.

……СИР ДАМОН ШЕТТ, Рыцарь Чаячьей Башни.

……УТОР ТОЛЛЕТТ, лорд Серой Лощины.

АНЬЯ УЭЙНВУД, леди Железной Дубравы.

……Ее сыновья:

……СИР МОРТОН, наследник.

……СИР ДОННЕЛ, Рыцарь Ворот.

……УИЛЛАС.

……Ее воспитанник ГАРОЛЬД ХАРДИНГ, оруженосец, часто именуемый ГАРРИ-НАСЛЕДНИК.

БЕНЕДАР БЕЛЬМОР, лорд Громогласия.

СИР САЙМОНД ТЕМПЛТОН, Рыцарь Девяти Звезд.

ЭОН ХАНТЕР, лорд Длинного Лука.

……После его внезапной кончины лордом стал старший сын ГИЛВУД.

……Братья Гилвуда СИР ЮСТАС.

……СИР ХАРЛАН.

…………Мейстер Хантеров ВИЛЛАМЕН.

ХОРТОН РЕДФОРТ, лорд Редфорта.

……Его сыновья: СИР ДЖАСПЕР, СИР КРЕЙТОН, СИР ДЖОН.

……СИР МИКЕЛЬ.

Вожди горных кланов в Лунных горах:

ШАГГА, сын ДОЛЬФА, из клана Каменных Ворон, ныне в Королевском лесу.

ТИМЕТТ, сын ТИМЕТТА, из клана Обгорелых.

ЧИЛЛА, дочь ЧЕЙКА, из клана Черноухих.

КРАВН, сын КАЛОРА, из клана Лунных Братьев.

Дом Флорентов

* * *

Флоренты из Брайтуотера — знаменосцы Хайгардена. В начале Войны Пяти Королей лорд Алестер вслед за своим сюзереном поддержал короля Ренли, но его брат сир Акселл выбрал короля Станниса, женатого на их племяннице леди Селисе. После смерти Ренли лорд Алестер также перешел к Станнису со всем своим войском. Станнис сделал Алестера своим десницей, а командовать флотом поручил сиру Имри, своему шурину. Флот Станниса вместе с сиром Имри погиб на Черноводной, а попытки лорда Алестера договориться о мире Станнис расценил как измену. Алестер был принесен в жертву Рглору — красная жрица Мелисандра сожгла его на костре.

Железный Трон, в свою очередь, объявил Флорентов изменниками за поддержку Станниса. Их лишили всего достояния, и замок Брайтуотер перешел к сиру Гарлану Тиреллу.

Герб дома Флорентов — лиса в цветочном венке.

АЛЕСТЕР ФЛОРЕНТ, лорд Брайтуотера, сожженный на костре за измену.

……Его жена ЛЕДИ МЕЛАРА из дома Крейнов.

……Их дети:

……АЛЕКИН, наследник Брайтуотера. Бежал в Старомест, где нашел убежище в доме Хайтауэров.

……МЕЛЕСА, замужем за лордом Рендиллом Тарли.

……РЕЯ, замужем за лордом Лейтоном Хайтауэром.

Сестры и братья Алестера:

СИР АКСЕЛЛ, пребывающий со своей племянницей королевой Селисой в Восточном Дозоре.

СИР РАЙЕМ, погибший при падении с коня.

……Его дочь королева СЕЛИСА, жена Станниса Баратеона.

……Его сыновья СИР ИМРИ, погибший в битве на Черноводной.

……СИР ЭРРЕН, пленник в Хайгардене.

СИР КОЛИН, кастелян Брайтуотера.

……Его дочь ДЕЛЕНА, жена сира Хосмана Норкросса.

……Внебрачный сын Делены от короля Роберта ЭДРИК ШТОРМ.

…………Ее законные сыновья АЛЕСТЕР и РЕНЛИ НОРКРОССЫ, девяти и трех лет.

……Сыновья Колина:

……МЕЙСТЕР ОМЕР, несущий службу в Старой Дубраве.

……МЕРРЕЛ, оруженосец в Боре.

РИЛЕНА, жена сира Рихерда Крейна.

Дом Фреев

* * *

Фреи — знаменосцы дома Талли, но не всегда исполняли свой долг с подобающим тщанием. В начале Войны Пяти Королей Робб Старк заручился поддержкой лорда Уолдера, пообещав взять в жены одну из его дочерей или внучек. Когда он, нарушив слово, женился на Жиенне Вестерлинг, Фреи вступили в сговор с Русе Болтоном и убили Молодого Волка на свадьбе, получившей позднее название Красной.

Герб Фреев — две башни, голубые на сером поле.

УОЛДЕР ФРЕЙ, лорд переправы.

Его потомство от первой жены, леди Перры из дома Ройсов:

СИР СТЕВРОН, умерший от ран после битвы при Окскроссе.

……Его жена ЛЕДИ КОРЕННА СВАНН, умерла от болезни.

……Сын Стеврона СИР РИМАН, наследник Близнецов.

…………Сын Римана ЭДВИН, женатый на Дженис Хантер.

………………Его дочь УОЛДА, девяти лет.

…………Сын Римана УОЛДЕР по прозвищу ЧЕРНЫЙ.

…………Сын Римана ПЕТИР по прозвищу ПРЫЩ, повешен в Старых Камнях. Женат на Миленде Карон.

………………Дочь ПЕРРА, пяти лет.

……Сын Стеврона ЭЙЕГОН, дурачок по прозвищу ДИНЬ-ДОН, убит Кейтилин Старк на Красной Свадьбе.

……Дочь Стеврона МЭГЕЛЬ, умершая в родах, жена сира Дафина Венса.

……Дочь Мэгель МАРИАННА ВЕНС, незамужняя девица.

…………Сын Мэгель УОЛДЕР ВЕНС, оруженосец.

…………Сын Мэгель ПАТРЕК ВЕНС. Его жена, Марселла Уэйнвуд, умерла в родах.

……Сын Стеврона УОЛТОН, женатый на Дине Хардинг.

…………Его дети:

…………СТЕФФОН СЛАДКИЙ.

…………УОЛДА СВЕТЛАЯ.

…………БРАЙЕН.

СИР ЭММОН, женатый на Дженне Ланнистер.

……Сын Эммона СИР КЛЕОС, убитый разбойниками, женат на Джейне Дарри.

…………Его сыновья:

…………ТАЙВИН (ТАЙ), оруженосец, двенадцати лет.

…………ВИЛЛЕМ, паж в Эшмарке, девяти лет.

……Сын Эммона СИР ЛИОНЕЛЬ, женатый на Мелисе Кракехолл.

……Сын Эммона ТИОН, оруженосец, взятый в плен и убитый в Риверране Рикардом Карстарком.

……Сын Эммона УОЛДЕР РЫЖИЙ, оруженосец в Бобровом Утесе.

СИР ЭЙЕНИС, женатый на Тиане Уайлд, умершей в родах.

……Сын Эйениса ЭЙЕГОН КРОВАВЫЙ, разбойник.

……Сын Эйениса Рейегар, женат на Джейне Бисбери.

…………Его дети:

…………РОБЕРТ, тринадцати лет.

…………УОЛДА БЕЛАЯ, одиннадцати лет.

…………ДЖОНАС, восьми лет.

ПЕРИАННА, жена сира Леслина Хэя.

……Сын Перианны СИР ХАРИС ХЭЙ.

…………Его сын УОЛДЕР, пяти лет.

……Сын Перианны СИР ДОННЕЛ ХЭЙ.

……Сын Перианны АЛИН ХЭЙ, оруженосец.

Потомство от второй жены, леди Сиренны из дома Сваннов:

СИР ДЖАРЕД, женатый на Алис Фрей (ныне вдов).

……Сын Джареда СИР ТИТОС, женатый на Зое Блантри, убит Сандором Клиганом на Красной Свадьбе.

…………Его дети:

…………Дочь ЦИЯ, четырнадцати лет.

…………Сын ЗАХЕРИ, двенадцати лет, ученик в септе Староместа.

……Дочь Джареда КИРА, жена сира Гарса Гудбрука, убитого на Красной Свадьбе.

…………Ее дети:

…………УОЛДЕР ГУДБРУК, девяти лет.

…………ДЖЕЙНА ГУДБРУК, шести лет.

СЕПТОН ЛЮЦЕОН, служитель Великой Септы Бейелора.

Потомство от третьей жены, леди Амареи из дома Кракехоллов:

СИР ХОСТИН, женатый на Беллене Хэвик.

……Сын Хостина СИР АРВУД, женат на Риэлле Ройс.

…………Его дети:

…………РИЭЛЛА пяти лет.

…………Близнецы АНДРОУ и АЛИН, четырех лет.

…………ХОСТЕЛЛА, новорожденная.

ЛЕДИ ЛИТЕН, жена лорда Люцеаса Випрена.

……Дочь Литен ЭЛИАНА, жена сира Джона Уайлда.

…………Ее сын РИКАРД УАЙЛД, четырех лет.

……Сын Литен СИР ДАМОН ВИПРЕН.

САЙМОНД, женатый на Бетариос из Браавоса.

……Сын Саймонда АЛЕСАНДЕР, певец.

……Дочь Саймонда АЛИКС, девица семнадцати лет.

……Сын Саймонда БРАДАМАР, десяти лет, взятый на воспитание Ото Тендирисом, купцом из Браавоса.

СИР ДАНВЕЛ, женатый на Винафрее Уэнт.

……Все его дети рождались мертвыми.

МЕРРЕТ, повешенный разбойниками в Старых Камнях. Был женат на Марийе Дарри.

……Дочь Меррета АМАРЕЯ (АМИ). Ее муж, сир Пейт с Синего Зубца, убит Григором Клиганом.

……Дочь Меррета УОЛДА ТОЛСТАЯ, жена Русе Болтона, лорда Дредфорта.

……Дочь Меррета МАРИССА, тринадцати лет.

……Сын Меррета УОЛДЕР МАЛЫЙ, восьми лет, оруженосец на службе у Рамси Болтона.

СИР ДЖЕРЕМИ, утонул. Был женат на Каролее Уэйнвуд.

……Сын Джереми САНДОР, двенадцати лет, оруженосец.

……Дочь Джереми СИНТИЯ, девяти лет, воспитанница леди Аньи Уэйнвуд.

СИР РАЙМУНД, женат на Беони Бисбери.

……Сын Раймунда РОБЕРТ, кандидат в Цитадели.

……Сын Раймунда МАЛЬВИН, ученик алхимика в Лиссе.

……Дочери Раймунда, близнецы СЕРРА и САРРА.

……Дочь Раймунда СЕРСЕЯ (ПЧЕЛКА).

……Сыновья Раймунда ДЖЕЙМЕ и ТАЙВИН, новорожденные близнецы.

Потомство от четвертой жены, леди Алиссы из дома Блэквудов:

ЛОТАР ХРОМОЙ, женатый на Леонелле Леффорд.

……Дочери Лотара:

…………ТИСАНА, семи лет.

…………УОЛДА, пяти лет.

…………ЭМБЕРЛЕЯ, трех лет.

…………ЛИАННА, новорожденная.

СИР ДЖЕММОС, женатый на Саллее Пэг.

……Сын Джеммоса УОЛДЕР БОЛЬШОЙ, восьми лет, оруженосец на службе у Рамси Болтона.

……Сыновья Джеммоса близнецы ДИКОН и МАТИС, пяти лет.

……СИР УЭЙЛЕН, женатый на Сильве Пэг.

…………Сын Уэйлена ХОСТЕР, двенадцати лет, оруженосец на службе у сира Дамона Пэга.

…………Дочь Уэйлена МЕРИАННА (МЕРРИ), одиннадцати лет.

ЛЕДИ МОРЬЯ, жена сира Флемента Бракса.

……Сын Морьи РОБЕРТ БРАКС, девяти лет, паж в Бобровом Утесе.

……Сын Морьи УОЛДЕР БРАКС, шести лет.

……Сын Морьи ДЖОН БРАКС, трех лет.

ТИТА, девица тридцати лет.

От пятой жены, леди Сарии Уэнт, лорд Уолдер потомства не имел.

Потомство от шестой жены, леди Бетани из дома Росби:

СИР ПЕРВИН.

СИР БЕНФРИ, умер от раны, полученной на Красной Свадьбе. Был женат на своей кузине Джианне Фрей.

……Дочь Бенфри ГЛУХАЯ ДЕЛЛА, трех лет.

……Сын Бенфри ОСМУНД, двух лет.

МЕЙСТЕР ВИЛЛАМЕН, несущий службу в Длинном Луке.

ОЛИВАР, бывший оруженосец Робба Старка.

РОСЛИН, шестнадцати лет. Красная Свадьба сыграна в честь ее замужества с лордом Эдмаром Талли.

Потомство от седьмой жены, леди Аннары из дома Фаррингов:

АРВИН, девица четырнадцати лет.

ВЕНДЕЛ, тринадцати лет, паж в Сигарде.

КОЛЬМАР, одиннадцати лет, предназначен в служители веры.

УОЛТИР (ТИР), десяти лет.

ЭЛМАР, десяти лет, ранее помолвленный с Арьей Старк.

ШИРЕЯ, самое младшее дитя лорда Уолдера, семи лет.

Восьмая жена, леди Жойез из дома Эренфордов, ныне беременна.

Внебрачные дети лорда Уолдера от разных матерей:

УОЛДЕР РИВЕРС (УОЛДЕР-БАСТАРД).

……Сын Уолдера СИР ЭЙЕМОН РИВЕРС.

……Дочь Уолдера УОЛДА РИВЕРС.

МЕЙСТЕР МЕЛЬВИС, несущий службу в Росби.

ДЖЕЙНА, МАРТИН, РИГЕР, РОНЕЛ, МЕЛЛАРА РИВЕРСЫ.

Дом Хайтауэров

* * *

Хайтауэры входят в число самых древних и горделивых домов Вестероса. Свой род они ведут от Первых Людей и на Заре Времен называли себя королями. Андалам они не оказали сопротивления, а после склонили колено перед Королями Простора, сохранив, однако, все свои древние привилегии. Лорды Хайтауэры, могущественные и баснословно богатые, тем не менее всегда предпочитали торговлю битве и в войнах Семи Королевств не играли особой роли. Они приняли живое участие в основании Цитадели и по сей день оказывают ей покровительство. Хайтауэры всегда славились своей приверженностью наукам и вере, а некоторые из них, как говорят, занимались также алхимией, некромантией и прочими колдовскими науками.

Герб Хайтауэров — ступенчатая белая башня, увенчанная огнем, на туманно-сером поле, девиз — Мы озаряем путь.

ЛЕЙТОН ХАЙТАУЭР, Голос Староместа, лорд Гавани и Хайтауэра, Защитник Цитадели, Светоч Юга, по прозванию СТАРЕЦ ИЗ СТАРОМЕСТА.

……Его четвертая жена ЛЕДИ РЕЯ из дома Флорентов.

……Его старший сын и наследник СИР БЕЙЕЛОР по прозванию

……БЕЛОЗУБЫЙ, женатый на Ронде Рован.

……Его дочь МАЛОРА, прозванная БЕЗУМНОЙ ДЕВОЙ.

……Его дочь АЛЕРИЯ, жена лорда Мейса Тирелла.

……Его сын СИР ГАРТ, по прозванию СТАЛЬНОЙ.

……Его дочь ДЕНИЗА, жена сира Десмонда Редвина.

…………Ее сын ДЕНИС, оруженосец.

……Его дочь ЛЕЙЛА, жена сира Джона Капса.

……Его дочь АЛИСАННА, жена лорда Артура Амброза.

……Его дочь ЛИНЕССА, бывшая жена лорда Джораха Мормонта, ныне главная наложница Трегара Ормоллена из Лисса. Его сын СИР ГУНТОР, женатый на Джейне Фоссовей из Фоссовеев зеленого яблока.

……Его младший сын СИР ХАМФРИ.

Знаменосцы лорда Лейтона:

ТОММЕН КОСТЕЙН, лорд Трех Башен.

АЛИСАННА БУЛЬВЕР, леди Черной Короны, восьми лет.

МАРТИН МАЛЛЕНДОР, лорд Вышеземья.

УОРРЕН БИСБЕРИ, лорд Медовой Рощи.

БРАНСТОН КЬЮ, лорд Подсолнечника.

Горожане Староместа:

ЭММА, прислужница «Пера и Кружки» — таверны, славной сговорчивыми женщинами и замечательно крепким сидром.

……РОЗИ, ее дочка, пятнадцати лет, чью невинность мать оценила в один золотой дракон.

Архимейстеры Цитадели:

НОРРЕН, сенешаль минувшего года. Кольцо, жезл и маска из сплава золота с серебром.

ТЕОБАЛЬД, новый сенешаль. Кольцо, жезл и маска свинцовые.

ЭБРОЗ, целитель. Кольцо, жезл и маска серебряные.

МАРВИН по прозванию МАГ. Кольцо, жезл и маска из валирийской стали.

ПЕРЕСТИН, историк. Кольцо, жезл и маска медные.

ВАЭЛЛИН по прозвищу УКСУСНЫЙ, звездочет. Кольцо, жезл и маска бронзовые.

РАЭМ. Кольцо, жезл и маска золотые.

ВАЛГРЕЙВ, слабый разумом старец. Кольцо, жезл и маска чугунные.

ГАЛЛЕОД, КАСТОР, ЗАРАБЕЛЛО, БЕНЕДИКТ, ГЭРИЗОН, НИМОС, СЕТЕРЕС, ВИЛЛИФЕР, МОЛЛОС, ГАРОДОН, ГЮЙН, АКРИВЕН, ОКЛИ.

Мейстеры, кандидаты и школяры Цитадели:

МЕЙСТЕР ГОРМЕН, часто заменяющий Валгрейва.

АРМИН-КАНДИДАТ, выковавший четыре звена своей будущей цепи.

АЛЛЕРАС по прозвищу СФИНКС, кандидат с тремя звеньями, меткий стрелок из лука.

РОБЕРТ ФРЕЙ, шестнадцати лет, кандидат с двумя звеньями. ЛОРКАС, кандидат с девятью звеньями, на службе у сенешаля.

ЛЕО ТИРЕЛЛ, он же ЛЕО-ЛЕНИВЕЦ, школяр благородного звания.

МОЛЛАНДЕР, школяр с поврежденной ногой.

ПЕЙТ, не слишком блестящий школяр, приставленный к воронам архимейстера Валгрейва.

РУН, школяр четырнадцати лет.

Дом Ланнистеров

* * *

Ланнистеры из Бобрового Утеса остаются главной опорой короля Томмена в борьбе за Железный Трон. Они утверждают, что происходят от Ланна Умного, легендарного хитреца Века Героев. Золото Бобрового Утеса и Золотого Зуба сделало их самыми богатыми из всех великих домов. Герб Ланнистеров — золотой лев на красном поле, девиз — Услышь мой рев.

ТАЙВИН ЛАННИСТЕР, лорд Бобрового Утеса, Хранитель Запада, Щит Ланниспорта, десница короля. Убит своим сыном Тирионом в отхожем месте.

Его дети:

СЕРСЕЯ, королева-регентша, ныне леди Бобрового Утеса.

СИР ДЖЕЙМЕ, ее брат-близнец, прозванный Цареубийцей.

ТИРИОН, карлик, по прозвищу БЕС.

Его сестра, братья, племянники:

ЛЕДИ ДЖЕННА, жена сира Эммона Фрея, нового лорда Риверрана.

……Ее потомство см. Дом Фреев, сир Эммон.

……УОТ БЕЛОЗУБЫЙ, певец у нее на службе.

СИР КИВАН ЛАННИСТЕР, женатый на Дорне Свифт.

……Его дети:

……СИР ЛАНСЕЛЬ, ранее оруженосец короля Роберта, любовник Серсеи, пожалованный титулом лорда Дарри.

……ВИЛЛЕМ, убитый в Риверране.

……МАРТИН, близнец Виллема, оруженосец.

……ЖАНЕЯ, трех лет.

СИР ТИГЕТТ ЛАННИСТЕР, умерший от оспы.

……Его сын ТИРЕК, пропавший без вести.

ГЕРИОН, погибший в море.

……Его внебрачная дочь ДЖОЙ ХИЛЛ, одиннадцати лет.

Другие родственники лорда Тайвина:

СИР СТАФФОРД ЛАННИСТЕР, кузен и брат покойной жены Тайвина, убитый при Окскроссе.

……Его дочери СЕРЕННА и МИРИЭЛЬ.

……Его сын СИР ДАВЕН.

СИР ДАМИОН ЛАННИСТЕР, кузен, женатый на Шире Кракехолл.

……Его дети, СИР ЛЮЦИОН.

ЛАННА, жена лорда Антарио Джаста.

ЛЕДИ МАРГО, кузина, жена лорда Титуса Пека.

Домочадцы Бобрового Утеса:

МЕЙСТЕР ГРЕЙЛИН.

ВИЛЛАР, капитан гвардии.

СИР БЕНЕДИКТ БРУМ, мастер над оружием.

Знаменосцы Ланнистеров:

ДАМОН МАРБРАНД, лорд Эшмарка.

……Его сын и наследник СИР АДДАМ, начальник городской стражи в Королевской Гавани.

РОЛАНД КРАКЕХОЛЛ, лорд Кракехолла.

……Его брат СИР БЕРТОН, убитый разбойниками.

……Его сын и наследник СИР ТИБОЛТ.

……Младшие сыновья СИР ЛАЙЛ (МОГУЧИЙ ВЕПРЬ) и СИР МЕРЛОН.

СЕБАСТОН ФАРМЕН, лорд Светлого острова.

……Его сестра ЖАНЕЯ, жена сира Гарета Клифтона.

ТИТОС БРАКС, лорд Хорнваля.

……СИР ФЛЕМЕНТ, его брат и наследник.

КВЕНТИН БАНФОРТ, лорд Банфорта.

СИР ХАРИС СВИФТ, тесть Кивана Ланнистера.

……Его сын СИР СТЕФФОН.

……Его дочь ДЖОАННА.

……Дочь ШИРЛИ, жена сира Мельвина Сарсфилда.

РЕГЕНАРД ЭСТРЕН, лорд Виндхолла.

ГАВЕН ВЕСТЕРЛИНГ, лорд Крэга.

……Его жена ЛЕДИ СИБЕЛЛА из дома Спайсеров.

……Ее брат СИР РОЛЬФ СПАЙСЕР, новый лорд Кастамере.

……Ее кузен СИР СЭМВЕЛ СПАЙСЕР.

……Дети Вестерлингов:

…………СИР РЕЙНАЛЬД.

…………ЖИЕННА, вдова Робба Старка.

…………ЭЛЕЙНА, двенадцати лет.

……РОЛЛАМ, девяти лет.

ЛОРД СЕЛЬМОНД СТАКСПИР.

……Его сыновья:

……СИР СТЕФФОН.

……СИР АЛИН.

ТЕРРЕНС КЕННИНГ, лорд Кайса.

……СИР КЕННОТ, рыцарь у него на службе.

ЛОРД АНТАРИО ДЖАСТ.

ЛОРД РОБИН МОРЛЕНД.

ЛЕДИ АЛИСАННА ЛЕФФОРД.

ЛЕВИС ЛИДДЕН, лорд Глубокого Логова.

ЛОРД ФИЛИП ПЛАММ.

……Его сыновья: СИР ДЕННИС, СИР ПЕТИР, СИР ХАРВИН ТВЕРДОКАМЕННЫЙ.

ЛОРД ГАРРИСОН ПРЕСТЕР.

……Его кузен СИР ФОРЛИ ПРЕСТЕР.

СИР ГРИГОР КЛИГАН по прозванию СКАЧУЩАЯ ГОРА.

……Его брат САНДОР КЛИГАН.

СИР ЛОРЕТ ЛОРХ, СИР ГАРТ ГРИНФИЛД, СИР ЛАЙМОНД ВИКАРИ, СИР РЕЙНАРД РАТТИГЕР, СИР МАНФРЕД ЙО — рыцари-помещики.

СИР ТИБОЛТ ГЕТЕРСПУН, рыцарь-помещик.

……Его дочь МЕЛАРА утонула в колодце, будучи воспитанницей в Бобровом Утесе.

Дом Мартеллов

* * *

Дорн был последним из семи королевств, присягнувших Железному Трону. По крови, обычаям и истории дорнийцы отличаются от жителей других королевств. В Войне Пяти Королей Дорн поначалу не принимал участия, но после помолвки принцессы Мирцеллы Баратеон с принцев Тристаном Мартеллом принял сторону короля Джоффри. Герб Мартеллов — красное солнце, пронзенное золотым копьем, девиз — Непреклонные, несгибаемые, несдающиеся.

ДОРАН НИМЕРОС МАРТЕЛЛ, лорд Солнечного Копья, принц Дорнийский.

Его жена МЕЛЛАРИО из вольного города Норвоса.

Их дети:

……ПРИНЦЕССА АРИАННА, наследница Солнечного Копья.

…………Ее молочный брат и преданный друг ГАРРИН из сирот Зеленой Крови.

……ПРИНЦ КВЕНТИН, недавно произведенный в рыцари. С детских лет был воспитанником лорда Айронвуда.

……ПРИНЦ ТРИСТАН, нареченный Мирцеллы Баратеон.

……Его сестра ПРИНЦЕССА ЭЛИЯ, жена принца Рейегара Таргариена, убитая вместе с малыми детьми РЕЙЕНИС и ЭЙЕГОНОМ при взятии Королевской Гавани.

……Его брат ПРИНЦ ОБЕРИН КРАСНЫЙ ЗМЕЙ, убитый на поединке сиром Григором Клиганом.

…………Любовница Оберина ЭЛЛАРИЯ СЭНД, внебрачная дочь лорда Хармена Уллера.

……Внебрачные дочери самого Оберина от разных матерей, прозванные песчаными змейками:

…………ОБАРА, двадцати восьми лет, от уличной девки из Староместа.

…………НИМЕРИЯ (НИМ), двадцати пяти лет, от благородной дамы из Волантиса.

…………ТИЕНА, двадцати трех лет, от септы.

…………САРЕЛЛА, девятнадцати лет, от купчихи, владелицы судна «Пернатый поцелуй».

…………ЭЛИЯ, четырнадцати лет.

…………ОБЕЛЛА, двенадцати лет.

…………ДОРЕЯ, восьми лет.

…………ЛОРЕЗА, шести лет — от Элларии Сэнд.

Домочадцы принца Дорана в Водных Садах:

АРЕО ХОТАХ из Норвоса, капитан гвардии.

МЕЙСТЕР КАЛЕОТТ.

Множество детей как высокого, так и низкого звания, его воспитанники.

Двор принца Дорана в Солнечном Копье:

ПРИНЦЕССА МИРЦЕЛЛА БАРАТЕОН, его подопечная, невеста принца Тристана.

……СИР АРИС ОКХАРТ, королевский гвардеец, телохранитель Мирцеллы.

……РОЗАМУНДА ЛАННИСТЕР, дальняя родственница и компаньонка Мирцеллы.

……СЕПТА ЭГЛАНТИНА, наставница Мирцеллы.

МЕЙСТЕР МИЛЕС.

РИКАССО, слепой сенешаль.

СИР МАНФРИ МАРТЕЛЛ, кастелян.

ЛЕДИ АЛИС ЛЕДИБРИТ, казначей.

СИР ГАСКОЙН с Зеленой Крови, телохранитель принца Тристана.

БОРС, ТИМОТ, БЕЛАНДРА, СЕДРА, МОРРА, МЕЛЛЕЯ — слуги и служанки.

Знаменосцы принца Дорана, дорнийские лорды:

АНДЕРС АЙРОНВУД, лорд Айронвуда, Хранитель Каменного Пути, принц крови.

……Его сын СИР КЛОТУС.

……Мейстер их дома КЕДДЕРИ.

ХАРМЕН УЛЛЕР, лорд Адова Холма.

……Его внебрачная дочь ЭЛЛАРИЯ СЭНД.

……Его брат СИР УЛЬВИК.

ДЕЛОННА АЛЛИРИОН, леди Дара Богов.

……Ее сын и наследник СИР РАЭН.

…………Его внебрачный сын СИР ДЕЙЕМОН СЭНД, Бастард из Дара Богов.

ДАГОС МАНВУДИ, лорд Королевской Гробницы.

……Его сыновья МОРС и ДИКОН.

……Его брат СИР МИЛЬС.

ЛАРРА БЛЭКМОНТ, леди Блэкмонта.

……Ее дочь и наследница ЖИНЕССА.

……Его сын ПЕРРОС, оруженосец.

НИМЕЛЛА ТОЛАНД, леди Призрачного Холма.

КВЕНТИН КВОРГИЛ, лорд Песчаника.

……Его сын и наследник СИР ГУЛИАН.

……Его младший сын СИР АРРЕН.

СИР ДЭЗИЕЛ ДАЛЬТ, Рыцарь Лимонной Рощи.

……Его брат и наследник ЭНДРЮ (ДРЮ).

ФРАНКЛИН ФАУЛЕР, лорд Поднебесного, по прозванию Старый Ястреб, Хранитель Принцева перевала.

……Его дочери-близнецы ДЖЕЙНА и ДЖЕННЕЛИНА.

САЙМОН САНТАГАР, лорд Крапчатого Леса.

……Его дочь и наследница СИЛЬВА-КРАПИНКА.

ЭДРИК ДЕЙН, лорд Звездопада.

……Его кузен и знаменосец СИР ГЕРОЛЬД ДЕЙН ТЕМНАЯ ЗВЕЗДА, Рыцарь Горного Приюта.

ТРЕБОР ДЖОРДЕЙН, лорд Тора.

……Его дочь и наследница МИРИЯ.

ТРЕМОНД ГАРГАЛЕН, лорд Соленого Берега.

ДЕЙЕРОН ВЕЙТ, лорд Красных Дюн.

Дом Старков

* * *

Старки ведут свой род от Брандона Строителя и Королей Зимы. Тысячи лет они правили в Винтерфелле, называя себя Королями Севера, пока наконец Торрхен Старк, Король, Преклонивший Колено, решил присягнуть на верность Эйегону Драконовластному, а не сражаться с ним. Когда король Джоффри казнил лорда Эддарда Старка из Винтерфелла, северные лорды отреклись от присяги Железному Трону и провозгласили Робба, сына Эддарда, новым Королем Севера. Во время Войны Пяти Королей Робб не проиграл ни одного сражения, но был предан и убит Фреями и Болтонами в Близнецах, на свадьбе своего дяди.

Герб Старков — серый лютоволк, бегущий по снежно-белому полю, девиз — Зима близко.

РОББ СТАРК, шестнадцати лет, Король Севера и Трезубца, старший сын лорда Эддарда Старка и леди Кейтилин из дома Талли, прозванный Молодым Волком; убит на Красной Свадьбе. Его лютоволк СЕРЫЙ ВЕТЕР убит там же.

Его братья и сестры:

САНСА, тринадцати лет, выданная за Тириона из дома Ланнистеров.

……Ее лютоволчица ЛЕДИ убита в замке Дарри.

АРЬЯ, одиннадцати лет, пропавшая и считающаяся мертвой.

……Ее лютоволчица НИМЕРИЯ рыщет по речным землям.

БРАНДОН (БРАН), девяти лет, калека, наследник Винтерфелла, считается мертвым.

……Его лютоволк ЛЕТО.

……Его друзья и спутники:

…………МИРА РИД, шестнадцати лет, дочь лорда Хоуленда Рида из Сероводья.

…………Ее брат ЖОЙЕЗ, тринадцати лет.

…………ХОДОР, дурачок гигантского роста.

РИКОН, четырех лет, считается мертвым.

……Его лютоволк МОХНАТЫЙ ПЕСИК.

……Его защитница ОША, одичалая, ранее пленница в Винтерфелле.

Побочный брат ДЖОН СНОУ, избранный лордом-командующим Ночного Дозора.

Дяди, тетки, кузены:

Младший брат отца БЕНДЖЕН СТАРК, брат Ночного Дозора, пропавший без вести за Стеной.

Сестра матери ЛИЗА АРРЕН, вдова Джона Аррена, леди Орлиного Гнезда, погибшая при падении с высоты.

……Ее сын РОБЕРТ АРРЕН, лорд Орлиного Гнезда, Защитник Долины.

Брат матери ЭДМАР ТАЛЛИ, лорд Риверрана, взятый в плен на Красной Свадьбе.

……Его молодая жена ЛЕДИ РОСЛИН из дома Фреев.

Дядя матери СИР БРИНДЕН ТАЛЛИ по прозванию Черная Рыба, кастелян Риверрана.

Соратники Робба:

ДОННЕЛ ЛОКЕ, ОУЭН НОРРИ, ДЕЙСИ МОРМОНТ, СИР ВЕНДЕЛ МАНДЕРЛИ, РОБИН ФЛИНТ, убитые на Красной Свадьбе.

ХАЛЛИС МОЛЛЕН, капитан гвардии, везущий в Винтерфелл останки Эддарда Старка.

……ДЖЕКС, КВЕНТ, ШАДД — гвардейцы.

Знаменосцы Молодого Волка, лорды Севера:

РУСЕ БОЛТОН, лорд Дредфорта, предавший своего сюзерена.

……Его законный сын и наследник ДОМЕРИК умер от живота.

……Его внебрачный сын РАМСИ БОЛТОН (ранее РАМСИ СНОУ), Бастард Болтонский, кастелян Дредфорта.

…………УОЛДЕР БОЛЬШОЙ И УОЛДЕР МАЛЫЙ, оба ФРЕИ, оруженосцы Рамси.

…………ВОНЮЧКА, латник, выдававший себя за Рамси, убит в Винтерфелле.

…………Пленница Русе и невеста Рамси, мнимая АРЬЯ СТАРК.

…………Капитан на службе у Русе УОЛТОН ЖЕЛЕЗНЫЕ ИКРЫ.

…………БЕТ КАССЕЛЬ, КИРА, РЕПКА, ПАЛЛА, ШИРА, БЕНДИ, СТАРАЯ НЭН — женщины из Винтерфелла, пленницы в Дредфорте.

ДЖОН АМБЕР (БОЛЬШОЙ ДЖОН), лорд Последнего Очага, пленник в Близнецах.

……Его старший сын и наследник, МАЛЕНЬКИЙ ДЖОН, убит на Красной Свадьбе.

……Его дяди, МОРС ВОРОНЬЕ МЯСО и ХОЗЕР СМЕРТЬ ШЛЮХАМ, кастеляны Последнего Очага.

РИКАРД КАРСТАРК, лорд Кархолда, казнен за убийство пленных.

……Его сыновья ЭДДАРД и ТОРРХЕН, убиты в Шепчущем лесу.

……Его сын ХАРРИОН, пленник в Девичьем Пруду.

……Его дочь ЭЛИС, пятнадцати лет.

……Его дядя АРНОЛЬФ, кастелян Кархолда.

ГАЛБАРТ ГЛОВЕР, хозяин Темнолесья, неженат.

……Его брат и наследник РОБЕРТ.

……Жена Роберта СИБЕЛЛА из дома Локе.

…………Дети Роберта:

…………ГАВЕН, трех лет.

…………ЭРЕНА, грудной младенец.

……Воспитанник Галбарта ЛАРЕНС СНОУ, побочный сын лорда Хорнвуда, тринадцати лет.

ХОУЛЕНД РИД, лорд Сероводья.

……Его жена ЖИАНА.

……Его дети:

…………МИРА.

…………ЖОЙЕЗ.

ВИМАН МАНДЕРЛИ, лорд Белой Гавани, необычайной толщины.

……Его сын и наследник СИР ВИЛИС, пленник в Харренхолле.

……Жена Вилиса ЛЕОНА из дома Вулфилдов.

…………Их дочери:

…………ВИНАФРИД, девятнадцати лет.

…………ВИЙЛА, пятнадцати лет.

……Второй сын Вимана СИР ВЕНДЕЛ, убитый на Красной Свадьбе.

……Кузен Вимана СИР МАРЛОН МАНДЕРЛИ, командир гарнизона в Белой Гавани.

……Мейстер их дома ТЕОМОР.

МЕЙДЖ МОРМОНТ, леди Медвежьего острова.

……Ее старшая дочь и наследница ДЕЙСИ убита на Красной Свадьбе.

……Ее дочери АЛИСАННА, ЛИРА, ДЖОРЕЛЛА, ЛИАННА.

……Ее брат ДЖИОР МОРМОНТ, лорд-командующий Ночного Дозора, убит за Стеной собственными людьми.

…………Ее племянник СИР ДЖОРАХ, прежний лорд, приговорен к изгнанию.

СИР ХЕЛМАН ТОЛХАРТ, хозяин Торрхенова Удела, убит у Синего Дола.

……Его сын и наследник БЕНФРЕД убит Железными Людьми на Каменном Берегу.

……Его дочь ЭЛЛАРА, пленница в Торрхеновом Уделе.

……Брат Хелмана ЛЕОБАЛЬД, убитый при Винтерфелле.

…………Его жена БЕРЕНА из дома Хорнвудов.

…………Его сыновья:

………………БРАНДОН и БЕРЕН — пленники в Торрхеновом Уделе.

РОДРИК РИСВЕЛЛ, лорд Родников.

……Его дочь БАРБРИ ДАСТИН, леди Барроутона, вдова лорда Вильяма Дастина.

…………Вассал Барбри ХАРВУД СТАУТ.

………………Дочь Стаута БЕТАНИ БОЛТОН, вторая жена Русе Болтона, умершая от лихорадки.

……Кузены и знаменосцы Родрика РОДЖЕР, РИКАРД И РУСЕ РИСВЕЛЛЫ.

КЛЕЙ СЕРВИН, лорд Сервина, убит при Винтерфелле.

……Его сестра ЖОНЕЛЛА, девица тридцати двух лет.

ЛИЭСА ФЛИНТ, леди Вдовьего Дозора.

ОНДРИ ЛОКЕ, лорд Старого Замка.

ХЬЮГО ВУЛЛ БОЛЬШОЕ ВЕДРО, БРАНДОН НОРРИ, ТОРРЕН ЛИДДЛЬ — вожди кланов.

Дом Талли

* * *

Лорд Эдмин Талли из Риверрана был одним из первых Лордов Реки, присягнувших на верность Эйегону Завоевателю. Эйегон вознаградил его, сделав дом Талли главой над всеми землями Трезубца. Герб Талли — прыгающая форель, серебряная, на поле из синих и красных волн, девиз — Семья, долг, честь.

ЭДМАР ТАЛЛИ, лорд Риверрана, взятый в плен Фреями на собственной свадьбе.

Его молодая жена ЛЕДИ РОСЛИН из дома Фреев.

Его сестры:

……ЛЕДИ КЕЙТИЛИН СТАРК, вдова лорда Эддарда Старка, убитая на Красной Свадьбе.

……ЛЕДИ ЛИЗА АРРЕН, вдова лорда Джона Аррена, погибшая при падении с высоты.

……Его дядя СИР БРИНДЕН ТАЛЛИ по прозванию Черная Рыба, кастелян Риверрана.

Его домочадцы:

МЕЙСТЕР ВИМАН.

СИР ДЕСМОНД ГРЕЛЛ, мастер над оружием.

СИР РОБИН РИГЕР, капитан гвардии.

……ДЛИННЫЙ ЛЬЮ, ЭЛВУД, ДЕЛП — гвардейцы.

УТЕРАЙДС УЭЙН, стюард.

Знаменосцы Эдмара, лорды Трезубца:

ТИТОС БЛЭКВУД, лорд Древорона.

……Его сын ЛУКАС, убитый на Красной Свадьбе.

ДЖОНОС БРАКЕН, лорд Стонхеджа.

ЯСОН МАЛЛИСТЕР, лорд Сигарда, пленник в собственном замке.

……Его сын ПАТРЕК, в плену вместе с отцом.

……Его дядя СИР ДЕННИС МАЛЛИСТЕР, один из командиров Ночного Дозора.

КЛЕМЕНТ ПАЙПЕР, лорд Замка Розовой Девы.

……Его сын и наследник, СИР МАРК, взят в плен на Красной Свадьбе.

КАРИЛ ВЕНС, лорд Отдыха Странника.

……Его дочери ЛИАННА, РИАЛЬТА, ЭМФИРИЯ.

НОРБЕРТ ВЕНС, слепой лорд Атранты.

……Его сыновья: СИР РОНАЛЬД ДУРНОЙ, СИР ХЬЮГО, СИР ЭЛЛЕРИ, СИР КИРТ, МЕЙСТЕР ДЖОН.

ТЕОМАР СМОЛВУД, лорд Желудей.

……Его жена РАВЕЛЛА из дома Сваннов.

……Его дочь КАРИЛЛЕН.

ВИЛЬЯМ МОУТОН, лорд Девичьего Пруда.

ШЕЙЛА УЭНТ, бывшая леди Харренхолла.

……Рыцарь у нее на службе СИР ВИЛИС УОД.

СИР ХАЛМОН ПЭГ.

ЛОРД ЛАЙМОНД ГУДБРУК.

Дом Тиреллов

* * *

Тиреллы обрели могущество как стюарды Королей Раздолья, хотя и утверждают, что ведут свой род от Гарта Зеленой Длани, короля-садовника Первых Людей. Когда последний король дома Гарденеров пал на Огненном Поле, его стюард Харлен Тирелл сдал Хайгарден Эйегону Завоевателю, за что Эйегон пожаловал ему замок и обширные земли. В начале Войны Пяти Королей Мейс Тирелл принял сторону Ренли Баратеона и отдал ему руку своей дочери Маргери. По смерти Ренли Хайгарден заключил союз с домом Ланнистеров, и Маргери стала невестой короля Джоффри.

Герб Тиреллов — золотая роза на травянисто-зеленом поле, девиз — Вырастая — крепнем.

МЕЙС ТИРЕЛЛ, лорд Хайгардена, Хранитель Юга, Защитник, Марок, Верховный Маршал Раздолья.

……Его жена ЛЕДИ АЛЕРИЯ, урожденная Хайтауэр из Староместа. Их дети:

……УИЛЛАС, наследник Хайгардена.

……СИР ГАРЛАН ГАЛАНТНЫЙ, новый лорд Брайтуотера, женатый на леди Леонетте из дома Фоссовеев.

……СИР ЛОРАС, Рыцарь Цветов, принятый в Королевскую Гвардию.

……МАРГЕРИ, дважды вдова.

…………Ее компаньонки и фрейлины:

…………Кузины МЕГГА, ЭЛЛА И ЭЛИНОР ТИРЕЛЛ.

………………Жених Элинор — АЛИН АМБРОЗ;

……ЛЕДИ АЛИСАННА БУЛЬВЕР, ЛЕДИ АЛИСА ГРЕЙСФОРД, ЛЕДИ ТАЭНА МЕРРИВЕЗЕР, МЕРЕДИТ КРЕЙН, СЕПТА НЕСТОРИКА.

Вдовствующая мать лорда Мейса ЛЕДИ ОЛЕННА из дома Редвинов, прозванная Королевой Шипов.

……Ее телохранители АРРИК и ЭРРИК, именуемые Левым и Правым.

Сестры лорда Мейса:

……ЛЕДИ МИНА, жена Пакстера Редвина, лорда Бора.

…………Ее дети:

…………Близнецы СИР ХОРАС (ОРЯСИНА) и СИР ХОББЕР (БОББЕР).

……ДЕСМЕРА, шестнадцати лет.

……ЛЕДИ ЯННА, жена сира Джона Фоссовея.

Дяди и кузены:

Дядя ГАРТ ТУЧНЫЙ, лорд-сенешаль Хайгардена.

……Его внебрачные сыновья ГАРСЕ и ГАРРЕТ ФЛАУЭРСЫ.

Дядя СИР МОРИН, лорд-командующий городской стражей Староместа.

……Его сын ЛЮТОР (покойный), женатый на леди Элин Норридж.

…………Дети Лютора:

…………ТЕОДОР, женатый на леди Лие Серри;

………………Дети Теодора:

………………ЭЛИНОР.

………………ЛЮТОР, оруженосец.

…………МЕЙСТЕР МЕДВИК.

…………ОЛИН, жена сира Лео Блэкбара.

……Сын Морина ЛЕО ЛЕНИВЕЦ, школяр в Цитадели Староместа.

Дядя ГОРМЕН, мейстер Цитадели.

Кузен СИР КВЕНТИН, погибший при Эшфорде.

……Его сын СИР ОЛИМЕР, женатый на леди Лизе Медоуз.

…………Его дети РАЙМУНД, РИКАРД и МЕГГА.

Кузен МЕЙСТЕР НОРМУНД, несущий службу в Черной Короне.

Кузен СИР ВИКТОР, убитый Улыбчивым Рыцарем из Братства Королевского леса.

……Дочь Виктора ВИКТАРИЯ, жена лорда Джона Бульвера, умершая от летней лихорадки.

…………Дочь Виктарии АЛИСАННА БУЛЬВЕР, восьми лет.

……Сын Виктора СИР ЛЕО, женатый на леди Элис Бисбери.

…………Его дети ЭЛЛА, ЛЕОНА, ЛИОНЕЛЬ, ЛЮКАС И ЛОРЕНТ.

Домочадцы Хайнардена:

МЕЙСТЕР ЛОМИС.

АЙГОН ВИРВЕЛ, капитан гвардии.

СИР ВОРТИМЕР КРЕЙН, мастер над оружием.

МАСЛОБОЙ, шут необычайной толщины.

Знаменосцы Тиреллов, лорды Раздолья:

РЕНДИЛЛ ТАРЛИ, лорд Рогова Холма.

ПАКСТЕР РЕДВИН, лорд Бора.

……Его сыновья-близнецы, СИР ХОРАС и СИР ХОББЕР.

……Мейстер их дома БАЛЛАБАР.

АРВИН ОКХАРТ, леди Старой Дубравы.

……Ее младший сын СИР АРИС, рыцарь Королевской Гвардии.

МАТИС РОВАН, лорд Золотой Рощи, женатый на Бетани Редвин.

ЛЕЙТОН ХАЙТАУЭР, Голос Староместа, лорд Гавани.

ХАМФРИ ХЬЮЭТТ, лорд Дубового Щита.

……Его внебрачная дочь ФАЛИЯ.

ОСБЕРТ СЕРРИ, лорд Южного Щита.

……Его сын и наследник СИР ТАЛБЕРТ.

ГУТОР ГРИМ, лорд Серого Щита.

МОРИБАЛЬД ЧЕСТЕР, лорд Зеленого Щита.

ОРТОН МЕРРИВЕЗЕР, лорд Длинного Стола.

……Его жена ТАЭНА из Мира.

…………Его сын РАССЕЛ, шести лет.

ЛОРД АРТУР АМБРОЗ, женатый на леди Алисанне Хайтауэр.

Рыцари на службе у Тиреллов:

СИР ДЖОН из ФОССОВЕЕВ зеленого яблока.

СИР ТАНТОН из ФОССОВЕЕВ красного яблока.

Мятежники, странники, простолюдины, присяжные братья

Мелкая знать, странствующие рыцари, простые люди

СИР КРЕЙТОН ДЛИННЫЙ СУК и СИР ИЛЛИФЕР БЕССРЕБРЕНИК, межевые рыцари.

ХИБАЛЬД, купец.

……Межевой рыцарь у него на службе СИР ШАДРИК из Тенистой Долины, по прозвищу БЕШЕНАЯ МЫШЬ.

БРИЕННА, ТАРТСКАЯ ДЕВА, она же БРИЕННА КРАСОТКА, странствующая воительница.

……Ее отец СЕЛЬВИН ВЕЧЕРНЯЯ ЗВЕЗДА, лорд Тарта.

……Ее давнишние поклонники БЕН БУШИ, СИР ХИЛЬ ХАНТ, СИР МАРК МАЛЛЕНДОР, СИР ЭДМУНД АМБРОЗ, СИР РИЧАРД ФАРРОУ, УИЛЛ-ЖУРАВЛЬ, СИР ХЬЮ БИСБЕРИ, СИР РАЙМОНД НЕЙЛАНД, ГАРРИ СОЙЕР, СИР ОУЭН ДЮЙМЕЛЬ, РОБИН ПОТТЕР.

РЕНФРЕД РИККЕР, лорд Синего Дола.

……Его одноногий кастелян СИР РУФУС ЛЕК.

ВИЛЬЯМ МОУТОН, лорд Девичьего Пруда.

……Его старшая дочь и наследница ЭЛИНОР, тринадцати лет.

РЕНДИЛЛ ТАРЛИ, лорд Рогова Холма, командующий войсками короля Томмена на Трезубце.

……Его сын и наследник ДИКОН, оруженосец.

СИР ХИЛЬ и его кузен СИР АЛИН ХАНТЫ, на службе у дома Тарли.

ДИК КРЭБ или ДИК-ПРОЙДОХА с мыса Раздвоенный Коготь. ЮСТАС БРЮН, лорд Дирдена.

……Его кузен БЕННАРД БРЮН, Рыцарь Бурой Лощины.

СИР РОДЖЕР ХОГГ, Рыцарь Свиного Рога.

МЕРИБАЛЬД, босоногий септон.

……Его собака по кличке СОБАКА.

……СТАРШИЙ БРАТ.

……НАРБЕРТ, ГИЛЛЕМ, РОУНИ — монахи Тихого острова.

……СИР КВИНСИ КОКС, Рыцарь из Солеварен, дряхлый старец.

В гостинице на перекрестке дорог:

ДЛИННАЯ ДЖЕЙНА ХЕДЛЬ, хозяйка гостиницы, восемнадцати лет.

……Ее младшая сестра ИВА.

РОМАШКА, ПЕЙТ, ДЖОН ГРОШИК, БЕН — сироты.

ДЖЕНДРИ, кузнечный подмастерье, бастард короля Роберта, не знающий, чей он сын.

В Харренхолле:

РАФФОРД (РАФФ-КРАСАВЧИК), СРАНЫЙ РОТ, ДАНСЕН — солдаты.

БЕН ЧЕРНОПАЛЫЙ, кузнец и оружейник.

ПИА, служанка.

МЕЙСТЕР ГУЛИАН.

В Дарри:

ЛЕДИ АМАРЕЯ ФРЕЙ, по прозванию АМИ-ОТКРОЙ-ВОРОТА, молодая жена лорда Ланселя Ланнистера.

……Ее мать ЛЕДИ МАРИЙЯ, вдова Меррета Фрея, урожденная Дарри.

……Ее сестра МАРИССА, тринадцати лет.

СИР ХАРВИН ПЛАММ ТВЕРДОКАМЕННЫЙ, командир гарнизона.

МЕЙСТЕР ОТТОМОР.

В гостинице Коленопреклоненного:

ШАРНА, хозяйка, повариха и повитуха.

Ее муж по прозвищу МУЖ.

Мальчик-сирота, взятый ими на воспитание.

ПИРОЖОК, подручный пекаря, сирота.

Разбойники и недобитки

БЕРИК ДОНДАРРИОН, бывший лорд Черной Гавани, шестикратно убитый.

……ЭДРИК ДЕЙН, двенадцати лет, лорд Звездопада, оруженосец Берика.

……БЕЗУМНЫЙ ОХОТНИК из Каменной Септы, временами союзник Берика.

……ЗЕЛЕНАЯ БОРОДА, наемник из Тироша.

……ЭНГИ-ЛУЧНИК с Дорнийских Марок.

……МЕРРЕТ ИЗ ЛУННОГО ГОРОДА, УОТТИ-МЕЛЬНИК.

ЛЕДИ БЕССЕРДЕЧНАЯ, женщина с закрытым лицом, именуемая также ПОМИЛУЙ НАС МАТЕРЬ, МОЛЧАЛИВАЯ СЕСТРА, ВЕШАТЕЛЬНИЦА.

……ЛИМ ЖЕЛТЫЙ ПЛАЩ, бывший солдат.

……ТОРОС ИЗ МИРА, красный жрец.

……ХАРВИН, сын Халлена, служивший прежде лорду Эддарду Старку из Винтерфелла.

……ДЖЕК-СЧАСТЛИВЧИК, одноглазый разбойник.

……ТОМ ИЗ СЕМИ РУЧЬЕВ (ТОМ-СЕМЕРКА, ТОМ СЕМИСТРУННЫЙ) — певец с сомнительной репутацией.

……ЛЮК-ЛЮБЕЗНИК, МАДЖ, БЕЗУСЫЙ ДИК — разбойники из шайки Дондарриона.

САНДОР КЛИГАН по прозвищу ПЕС, бывший телохранитель короля Джоффри и королевский гвардеец. По слухам, умер от горячки на землях Трезубца.

ВАРГО ХОУТ из вольного города Квохора по прозвищу КОЗЕЛ, капитан наемников; убит в Харренхолле Григором Клиганом.

……Его Бравые Ребята, чаще именуемые Кровавыми Скоморохами:

…………ВЕРНЫЙ УТСИВОК, лейтенант Хоута.

…………СЕПТОН УТТ, повешенный лордом Дондаррионом.

…………ТИМЕОН-ДОРНИЕЦ, ЖИРНЫЙ ЗОЛЛО, РОРЖ, КУСАКА, ПИГ, ШАГВЕЛЛ-ДУРАК — в бегах.

В «Персике», борделе городка Каменная Септа:

РОМАШКА, рыжеволосая хозяйка заведения.

……АЛИСА, КЭСС, ЛАННА, ЖИЗЕЛА, ХЕЛЛИ, КОЛЛА — ее «персики».

В Желудях, усадьбе дома Смолвудов:

ЛЕДИ РАВЕЛЛА, урожденная Сванн, жена лорда Теомара Смолвуда.

Там и сям:

ЛОРД ЛАЙМОНД ЛАЙЧЕСТЕР, впавший в детство старик, некогда остановивший сира Мейнарда у неведомого моста.

……Его лекарь МЕЙСТЕР РУН.

ПРИЗРАК ВЫСОКОГО СЕРДЦА.

ЛИСТВЕННАЯ ЛЕДИ.

СЕПТОН ИЗ ВЕСЕЛУШКИ.

Братья Ночного Дозора

ДЖОН СНОУ, Бастард из Винтерфелла, 998-й лорд-командующий Ночного Дозора.

……Его белый лютоволк ПРИЗРАК.

……Его стюард ЭДДИСОН ТОЛЛЕТТ по прозвищу СКОРБНЫЙ ЭДД.

В Черном Замке:

БЕНДЖЕН СТАРК, первый разведчик, пропавший без вести несколько лет назад.

СИР УИНТОН СТАУТ, разведчик, дряхлый старик.

……КЕДЖ БЕЛОГЛАЗЫЙ, БЕДВИК-ВЕЛИКАН, МАТТАР, ДАЙВЕН, ГАРТ СЕРОЕ ПЕРО, УЛЬМЕР ИЗ КОРОЛЕВСКОГО ЛЕСА, ЭЛРОН, ПИП, ГРЕНН-ЗУБР, ЧЕРНЫЙ БЕРНАРР, ЖАБА, ЧЕРНЫЙ ДЖЕК БУЛЬВЕР, ДЖОФФ-БЕЛКА, БОРОДАТЫЙ БЕН — разведчики.

БОУЭН МУРШ, лорд-стюард.

……ТРЕХПАЛЫЙ ХОББ, стюард и главный повар.

……ДОНАЛ НОЙЕ, однорукий кузнец и оружейник, убитый в воротах замка Мегом Могучим.

……ОУЭН ОЛУХ, ТИМ КОСНОЯЗЫЧНЫЙ, МАЛЛИ, КУГЕН, ДОННЕЛ ХИЛЛ (МИЛАШКА ДОННЕЛ), ЛЬЮ ЛЕВОРУЧКА, ДЖЕРЕН, ВИК-СТРОГАЛЬ — стюарды.

ОТЕЛЛ ЯРВИК, первый строитель.

……ПУСТОЙ САПОГ, ХАЛДЕР, АЛБЕТТ, КЕНС — строители.

КОНВИ, ГУЭРЕН — вербовщики.

СЕПТОН СЕЛЛАДОР, пьяница.

СИР АЛЛИСЕР ТОРНЕ, бывший мастер над оружием.

ЯНОС СЛИНТ, бывший командир городской стражи в Королевской Гавани и кратковременный лорд Харренхолла.

МЕЙСТЕР ЭЙЕМОН (ТАРГАРИЕН), слепой, ста двух лет от роду.

……Его стюарды КЛИДАС и СЭМВЕЛ ТАРЛИ.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ЭММЕТ, прежде служивший в Восточном Дозоре, мастер над оружием.

……ГЭРЕТ-КОНЬ, близнецы АРРОН и ЭМРИК, АТЛАС, ХОП-РОБИН — новобранцы.

В Сумеречной Башне:

СИР ДЕННИС МАЛЛИСТЕР, командующий.

……УОЛИС МАССИ, его стюард и оруженосец.

……МЕЙСТЕР МАЛЛИН.

……КУОРЕН ПОЛУРУКИЙ, командир разведчиков, убитый за Стеной Джоном Сноу.

…………ОРУЖЕНОСЕЦ ДАЛБРИДЖ, ЭББЕН — разведчики, погибшие на Воющем перевале.

…………КАМЕННЫЙ ЗМЕЙ — разведчик, пропавший в горах.

В Восточном Дозоре, Что-у-моря:

КОТТЕР ПАЙК, командующий.

……МЕЙСТЕР ХАРМУН.

……СИЗАРЬ, капитан «Черного дрозда».

……СИР ГЛЕНДОН ХЬЮЭТТ, мастер над оружием.

……ДАРЕОН, стюард и певец.

В Замке Крастера (дезертиры):

НОЖ, убивший Крастера, хозяина дома.

ОЛЛО КОСОРУЧКА, убивший лорда-командующего Джиора Мормонта.

ГАРТ ИЗ ЗЕЛЕНОПОЛЬЯ, МАУНИ, ГРАБС, АЛАН ИЗ РОСБИ — бывшие разведчики.

КОЛЧЕНОГИЙ КАРЛ, СИРОТКА ОСС, ГУГНИВЫЙ БИЛЛ — бывшие стюарды.

Одичалые, или Вольный народ

МАНС-РАЗБОЙНИК, король за Стеной, пленник в Черном Замке.

……Его жена ДАЛЛА, умершая в родах.

…………Их новорожденный сын, пока не имеющий имени.

…………ВЕЛЬ, младшая сестра Даллы, «принцесса одичалых», пленница в Черном Замке.

Капитаны и вожди одичалых:

ХАРМА СОБАЧЬЯ ГОЛОВА, убитая под Стеной.

……Ее брат ХАЛЛЕК.

КОСТЯНОЙ ЛОРД, он же ГРЕМУЧАЯ РУБАШКА, пленник в Черном Замке.

……Бойцы из его отряда:

…………ИГРИТТ, молодая копьеносица, любовница Джона Сноу, убитая при нападении на Черный Замок;

…………РИК ДЛИННОЕ КОПЬЕ, РАГВИЛ, ЛЕНИЛ.

СТИР, магнар теннов, убитый при нападении на Черный Замок.

……Его сын СИГОРН, новый магнар.

ТОРМУНД, (МЕДОВЫЙ КОРОЛЬ КРАСНЫХ ПАЛАТ, ВЕЛИКАНЬЯ СМЕРТЬ, КРАСНОБАЙ, ТРУБЯЩИЙ В РОГ, ЛЕДОЛОМ, ГРОМОВОЙ КУЛАК, МЕДВЕЖИЙ МУЖ, СОБЕСЕДНИК БОГОВ, ОТЕЦ ТЫСЯЧ).

……Его сыновья ТОРЕГГ ВЫСОКИЙ, ТОРВИРД СМИРНЫЙ, ДОРМУНД И ДРИН.

……Его дочь МУНДА.

ПЛАКАЛЬЩИК.

АЛЬФИН УБИЙЦА ВОРОН, убитый Куореном Полуруким из Ночного Дозора.

ОРЕЛЛ, оборотень, убитый Джоном Сноу на Воющем перевале.

МЕГ МАР ТУН ДОХ ВЕГ, МЕГ МОГУЧИЙ — великан, убитый Доналом Нойе в воротах Черного Замка.

ВАРАМИР ШЕСТИСКУРЫЙ, колдун и оборотень, хозяин трех волков, сумеречного кота и белого медведя.

ЯРЛ, молодой лазутчик, любовник Вель, погибший при падении со Стены.

……КРИГГ-КОЗЕЛ, ЭРРОК, БОДЖЕР, ДЕЛ, ЧИРЕЙ, ПЕНЬКОВЫЙ ДАН, ХЕНК-ШЛЕМ, ЛЕНН, НЕДОТЕПА — лазутчики.

КРАСТЕР, хозяин Замка Крастера, вероломно убитый Ножом из Ночного Дозора.

……Его дочь и жена ЛИЛЛИ.

…………Новорожденный сын Лилли, пока не имеющий имени.

……ДИЯ, ФЕРНИ, НЕЛЛА — три из его девятнадцати жен.

В заморских землях

Королева за Узким морем

* * *

Таргариены от крови дракона — потомки знатных родов древней Валирии. Их наследственные черты — лиловые глаза и серебристо-золотые волосы. Ради сохранения чистоты крови в доме Таргариенов братья женились на сестрах. Основатель династии Эйегон Завоеватель взял в жены обеих своих сестер и имел сыновей от каждой. Герб Таргариенов — трехглавый дракон, красный на черном поле; три его головы символизируют Эйегона с сестрами. Девиз — Пламя и кровь.

ДЕЙЕНЕРИС ТАРГАРИЕН, первая этого имени, королева Миэрина, королева андалов, ройнаров и Первых Людей, правительница Семи Королевств, хранительница государства, кхалиси Великого Травяного моря, именуемая БУРЕРОЖДЕННОЙ, НЕОПАЛИМОЙ, МАТЕРЬЮ ДРАКОНОВ.

……Ее драконы ДРОГОН, ВИЗЕРИОН, РЕЙЕГАЛЬ.

……Ее братья:

…………РЕЙЕГАР, принц Драконьего Камня, убит на Трезубце Робертом Баратеоном.

………………Маленькие дети Рейегара РЕЙЕНИС и ЭЙЕГОН убиты при взятии Королевской Гавани.

…………ВИЗЕРИС, третий этого имени, прозванный Королем-Попрошайкой и увенчанный расплавленным золотом.

……Ее лорд-муж ДРОГО, дотракийский кхал, умерший от воспалившийся раны.

…………Ее нерожденный сын РЕЙЕГО, убитый во чреве мейегой Мирри Маз Дуур.

Ее Королевская Гвардия:

СИР БАРРИСТАН СЕЛЬМИ по прозванию БАРРИСТАН СМЕЛЫЙ, бывший лорд-командующий гвардией короля Роберта.

ЧХОГО, ко и кровный всадник, Кнут.

АГГО, ко и кровный всадник, Лук.

РАКХАРО, ко и кровный всадник, Аракх.

СИЛАЧ БЕЛЬВАС, евнух, бывший бойцовый раб.

Ее капитаны и командиры:

ДААРИО НАХАРИС, тирошиец, командир наемного отряда Ворон-Буревестников.

БУРЫЙ БЕН ПЛАММ, командир отряда Младших Сыновей.

СЕРЫЙ ЧЕРВЬ, командир Безупречных, евнухов-пехотинцев.

ГРОЛЕО из Пентоса, ранее капитан барки «Садулеон», ныне адмирал без флота.

Ее служанки:

ИРРИ и ЧХИКУ, дотракийки;

МИССАНДЕЯ, наатийка.

Ее враги, известные и предполагаемые:

ГРАЗДАН МО ЭРАЗ, юнкайский вельможа.

КХАЛЫ ПОНО и ЧХАГО, бывшие ко кхала Дрого.

МАГГО, кровный всадник Чхаго.

БЕССМЕРТНЫЕ КВАРТА, чародеи, в том числе ПИАТ ПРЕЙ.

ЖАЛОСТЛИВЫЕ, гильдия наемных убийц Кварта.

СИР ДЖОРАХ МОРМОНТ, бывший лорд Медвежьего острова.

Ее неверные союзники, прежние и нынешние:

КСАРО КСОАН ДАКСОС, торговый магнат из Кварта.

КУЭЙТА, заклинательница теней из Асшая.

ИЛЛИРИО МОПАТИС, магистр вольного города Пентоса, устроивший брак Дейенерис с кхалом Дрого.

КЛЕОН ВЕЛИКИЙ, король Астапора, бывший мясник.

КХАЛЫ МОРО И ДЖОММО, прежние союзники кхала Дрого.

……РХОГОРО, сын и кхалакка Моро.

Браавос, город тайн

ФЕРРЕГО АНТАРИОН, Морской Начальник.

……Его телохранитель КВАРРО ВОЛЕНТЕН, первый меч Браавоса.

……БЕЛЛЕГЕРА ОТЕРИС, Черная Жемчужина — куртизанка, происходящая от королевы пиратов, носившей такое же имя. ЛЕДИ ПОД ВУАЛЬЮ, КОРОЛЕВА САРДИНЬЯ, ЛУННАЯ ТЕНЬ, ДОЧЬ СУМЕРЕК, СОЛОВУШКА, ПОЭТЕССА — знаменитые куртизанки.

……ТЕРНЕСИО ТЕРИС, капитан «Дочери Титана».

…………Его сыновья ОРКО и ДЕНИО.

……МОРЕДО ПРЕСТАЙН, капитан «Лисички».

……ЛОТО ЛОРНЕЛЬ, книготорговец.

……ЭЗЗЕЛИНО, красный жрец.

……ЮСТАС, септон, лишенный сана.

……ТЕРРО и ОРБЕЛО, брави.

……СЛЕПОЙ БЕККО, рыбник.

……БРУСКО, рыбник.

…………Его дочери ТАЛЕЯ и БРЕЯ.

……МЕРАЛИН (МЕРРИ), хозяйка борделя «Счастливый порт» близ Мусорной Заводи.

…………МОРЯЧКА.

………………Ее дочь ЛАННА.

…………СТЫДЛИВАЯ БЕТАНИ, УНА ОДНОГЛАЗАЯ, АССАДОРА-ИББЕНИЙКА — женщины из ее заведения.

…………КРАСНЫЙ РОГГО, братья ГИЛОРО И ГИЛЕНО ДОТАРЕ, КОССОМО-ФОКУСНИК, ПЕРЫШКО — завсегдатаи «Счастливого порта».

……ТАГГАНАРО, портовый вор.

…………Его ручной тюлень КАССО, тюлений король.

…………КРОШКА НАРБО, его партнер.

……МИРМЕЛЛО, ЖОСС ХМУРЫЙ, КВЕНС, АЛАКИО, СЛУ — лицедеи театра «Корабль скоморохов».

……СФРОНА, портовая девка с наклонностями к убийству.

……ПЬЯНАЯ ДОЧКА, портовая девка буйного нрава.

……ДЖЕЙНА-ЯЗВА, девка неопределенного пола.

……ДОБРЫЙ ЧЕЛОВЕК и ПРИЗРАК, служители Многоликого Бога в Черно-белом Доме.

…………УММА, храмовая повариха.

…………КРАСАВЕЦ, ТОЛСТЯК, МОЛОДОЙ ЛОРД, СУРОВЫЙ, КОСОЙ, ГОЛОДНЫЙ — тайные слуги Многоликого.

АРЬЯ из дома Старков, девочка с железной монетой, известная также как АРРИ, НЭН, ЛАСКА, ГОЛУБЕНОК, СОЛИНКА И КОШКА-КЕТ.

КВУХУРУ МО из Высокодрева на Летних островах, капитан «Пряного ветра».

……Его дочь КОИДЖА, отменная лучница.

……Его помощник на корабле КСОНДО ДХОРУ.

Сноски

1

Сноу, или снег, — фамилия, которую дают бастардам дома Старков.

2

Кракен — гигантский кальмар. — Примеч. пер.

3

Клинок из стали с крупнозернистой структурой.

4

Стоун, или камень, — родовое имя, которое давалось бастардам в Долине Аррен.

5

Кракен — гигантский кальмар, эмблема дома Грейджоев.

6

устройство для нанесения ударов копьем.

Content

Джордж Мартин
Буря мечей. Пир стервятников

Буря мечей

По поводу хронологии

Пролог

Джейме

Кейтилин

Арья

Тирион

Давос

Санса

Джон

Дейенерис

Бран

Давос

Джейме

Тирион

Арья

Кейтилин

Джон

Санса

Арья

Сэмвел

Тирион

Кейтилин

Джейме

Арья

Дейенерис

Бран

Давос

Джон

Дейенерис

Санса

Арья

Джон

Джейме

Тирион

Сэмвел

Арья

Кейтилин

Давос

Джейме

Тирион

Арья

Бран

Джон

Дейенерис

Арья

Джейме

Кейтилин

Сэмвел

Арья

Джон

Кейтилин

Арья

Кейтилин

Арья

Тирион

Давос

Джон

Бран

Дейенерис

Тирион

Санса

Тирион

Санса

Джейме

Давос

Джон

Арья

Тирион

Джейме

Санса

Джон

Тирион

Дейенерис

Джейме

Джон

Арья

Сэмвел

Джон

Тирион

Сэмвел

Джон

Санса

Эпилог

Пир стервятников

Пролог

Пророк

Капитан гвардии

Серсея

Бриенна

Сэмвел

Арья

Серсея

Джейме

Бриенна

Санса

Дочь кракена

Серсея

Падший рыцарь

Бриенна

Сэмвел

Джейме

Серсея

Железный капитан

Утопленник

Бриенна

Принцесса

Арья

Алейна

Серсея

Бриенна

Сэмвел

Джейме

Серсея

Флотоводец

Джейме

Бриенна

Серсея

Джейме

Кошка-кет

Сэмвел

Серсея

Бриенна

Джейме

Серсея

Принцесса в башне

Алейна

Бриенна

Серсея

Джейме

Сэмвел

А на Стене в это время…

Приложение

Королевские дома

Королева-регентша

Король у Стены

Король Островов и Севера

Другие дома, великие и малые

Дом Арренов

Дом Флорентов

Дом Фреев

Дом Хайтауэров

Дом Ланнистеров

Дом Мартеллов

Дом Старков

Дом Талли

Дом Тиреллов

Мятежники, странники, простолюдины, присяжные братья

Мелкая знать, странствующие рыцари, простые люди

Разбойники и недобитки

Братья Ночного Дозора

Одичалые, или Вольный народ

В заморских землях

Королева за Узким морем

Браавос, город тайн

Сноски