Евгений Евгеньевич Астахов

Рукопись в кожаном переплете

Глава 1. Витька Фидель. Невероятная затея. Боевая учеба. Операция «клубника». Патриа лос феодалос

Витька Фидель живет в нашем доме. Он мой закадычный друг. Витька, Вовка, да еще Гаррик-Профессор из шестнадцатой квартиры и я — мы всегда вместе. Витька у нас главный. По многим причинам. Во-первых, он самый сильный, во-вторых, такого центрального нападающего, как он, по всей нашей Приволжской улице не сыскать, а в-третьих, Витька всегда полон всяких невероятных затей, без которых каша жизнь стала бы скучной, как урок грамматики. Про таких, как Витька, взрослые обычно говорят: «Неисправимый фантазер». Правда, потом они прибавляют, что фантазировать — это неплохо, все великие люди были фантазерами, и что без фантазии вообще не было бы на свете романтиков. Но это только так, слова, а на деле Витьке без конца влетает от взрослых. И всегда за фантазерство. Но он не сдается. Ни за что.

Через несколько дней после начала летних каникул он собрал нас и объявил, что скоро удерет на Кубу. А если мы проболтаемся кому-нибудь об этом, то лучше нам ему на глаза не попадаться — никакой пощады не будет.

— А что ты станешь делать на Кубе? — удивились мы.

Витька с сожалением посмотрел на нас.

— Эх, вы! — сказал он после многозначительной паузы. — Пепчики! «Что делать на Кубе»? Вы вроде и не знаете, что хоть революция там и победила, а опасность все равно кругом. На каждом шагу! Кубинцы создают отряды народной милиции. В нее идут все: старики, женщины и такие вот, как мы. Я сам читал. Каждый человек там сейчас на счету. Куба-то маленькая.

— А как же ты проберешься туда?

— Проберусь! — Витька сунул руки в карманы брюк. — На билет до Одессы у меня уже есть. А там каждый день корабли уходят на Кубу. Раз, два — и поплыл.

Рассудительный Гаррик-Профессор степенно поправил очки и сказал:

— На пароход тебя не возьмут. Это не пассажирские пароходы. Чтобы попасть на них, нужно специальное разрешение. Тебе его никто не даст.

— Чихал я на твое разрешение! — пренебрежительно оборвал его Витька. — Это ты привык всех спрашивать: «Ах, можно?», «Ах, разрешите?», «Ах, если позволите?» Профессор ты и есть Профессор. Да я ночью по якорной цепи заберусь на палубу… Спрячусь в трюме — и будь здоров. — Он похлопал Гаррика по плечу: — Уже все подсчитано, дорогой Профессор. Сколько мне нужно воды, сухарей, сахару и прочего там… Вот. — Он вынул из кармана сложенный вчетверо тетрадочный лист с записями и таблицами.

Стукаясь головами, мы стали рассматривать Витькины расчеты. Все здесь было учтено: и дни пути, и вес продуктов, и количество калорий на каждую дневную порцию. Даже Гаррик похвалил Витькину работу:

— Грамотно составлено, — сказал он, поправляя очки.

Нам стало как-то не по себе. Затея была из ряда вон выходящая. Совершенно невероятная затея. Но Витька держался уверенно. К тому же, его расчеты были одобрены Гарриком, этим завзятым отличником, который всегда все знает. Неужели такое дело может получиться? Пробраться на Кубу! Помочь революционерам!..

И вот тут-то Гаррик задал вопрос:

— А как ты поможешь кубинцам? Ты ведь и ружья в руках никогда не держал.

Витька смерил его убийственным взглядом. Дважды. От кончиков начищенных ботинок до очков и снова до ботинок.

— Разве я сказал, что уезжаю завтра? — спросил он ледяным тоном. — Или послезавтра? Я уеду тогда, когда из пятидесяти возможных буду выбивать сорок семь. Или даже сорок восемь. Кроме того, уже неделю я закаляю волю и воспитываю в себе чувство бесстрашия. И еще разрабатываю комплекс тренировочных операций, приближенных к условиям боевой разведки. Такие вот, как мы, к твоему сведению, в разведке могут принести большую пользу.

Профессор был сражен. Возразить было нечего. Я только не мог понять, когда же Витька успевает проделывать такую уйму дел по закаливанию воли и воспитанию бесстрашия. Мы ведь целыми днями вместе. Просто странно… Но Витька есть Витька…

Что было дальше, догадаться нетрудно. Мы, конечно, попросились в компанию.

— Это не по-товарищески, — сказали ему мы, — затевать такое дело в одиночку.

— Пожалуйста, — великодушно согласился Витька. Только сами понимаете, надо всерьез готовиться. Учиться стрелять, ползать по-пластунски, брать «языка»… И самое главное — не проболтаться взрослым. — Он посмотрел в сторону Гаррика. — Они всегда думают, что мы еще ничего не можем. Что мы так себе, малышня. Гайдар всего на два года был старше нас, когда командовал целым полком…

Так началась наша боевая учеба. Мы единогласно избрали Витьку старшим. Вовка в шутку тут же прозвал его Фиделем. А потом мы привыкли к этому и уже по-другому Витьку не называли.

С самого начала был создан тайный фонд. Мы почти перестали ходить в кино, есть мороженое, покупать рыболовные крючки и шарики для настольного тенниса. Все деньги шли на боевую учебу. Стрелять мы учились в тире. Это был длинный дощатый ящик на колесах, выкрашенный в зеленый цвет и со всех сторон оклеенный плакатами ДОСААФ. Заведовал тиром Михей Иванович, очень хороший старичок. Веселый такой. Он ходил в громадных, обшитых желтой кожей валенках. Эти валенки Михей Иванович не снимал круглый год.

— Ревматизм, ребятушки, — пояснил он нам. — Очень, между прочим, пронзительная болезнь. В Дунайских плавнях партизанить привелось. Два года в воде жил. Вот ревматизм и прицепился.

Михея Ивановича мы очень уважали. Даже Витька всегда почтительно отзывался о нем:

— Боевой старик!..

Мы всегда приходили в тир утром. Михей Иванович здоровался с нами за руку, говорил о последних событиях на Кубе и уже после этого, раздав ружья, отсчитывал узловатыми пальцами хвостатые пульки.

— Дыхание спокойнее, — поучал он нас. — Спусковой крючок нажимать плавно. Мушку клади под яблочко.

Мы старательно целились в висящие на ниточках мишени.

Они имели самый мирный вид. В основном это были резиновые игрушки: собачки, олени и большеголовые пучеглазые пупсы. Тем не менее Витька каждый раз суровым голосом командовал:

— По интервентам, залпом, огонь!

Щелкали «духовушки», и Михей Иванович, приподняв на лоб очки, комментировал:

— Так, значит, посмотрим… Товарищ Фидель удачно, Вова тоже, Генка (это я) в самый край зацепил, ну, а Гаррик опять за молоком послал.

Мы смотрели на Профессора. Он виновато колупал ногтем ружейный приклад и помалкивал.

— У-у, отличник! — Витька рылся в кармане и вынимал пятак. — Еще ему, Михей Иванович, пять пулек. Ну и мазила!

В конце нашей улицы, у самой Волги, жил Плантатор. Это не мы его так прозвали. Еще в прошлом году в газете был напечатан фельетон «Плантаторы». В нем рассказывалось о жадных людях, которые разводят в своих садах клубнику, а потом продают ее втридорога. Упоминалось в фельетоне несколько фамилий, и среди них фамилия нашего соседа.

Сад у него будь здоров! Десятка два яблонь. Вишен и смородины без счету, а клубники просто тьма. Грядки везде: между деревьями, у крыльца и чуть ли не на крыше дома.

После фельетона Плантатор стал еще злее. Он нарастил забор, обмотал его сверху колючей проволокой и завел новую собаку, вдвое больше той, которая у него была.

Когда мы, спускаясь к Волге, проходили мимо дома Плантатора, Витька обязательно просовывал сквозь забор палку, на конце которой была привязана кость, кусок хлеба с маслом или ломтик колбасы.

— Зачем ты этого крокодила кормишь? — возмутился Вовка.

— Диверсионная операция…

— Операция! — насмешливо протянул Гаррик. — Просто задабривает пса. Вырабатывает у него условные рефлексы. А как поспеет клубника, так пес отплатит Витьке за эту колбасу и кости.

— Ты это на что намекаешь? — Витька даже остановился. — Я клубнику воровать? У спекулянта какого-то? Да? Профессор ты очкастый!

Гаррик приготовился к драке, но мы с Вовкой кое-как замяли эту неприятную размолвку.

Так или иначе, а Витька продолжал подсовывать псу подачки, привязанные к концу длинной палки. Для чего он это делал, мы узнали только через неделю, когда поспела клубника.

Как-то утром мы услышали крики, которые доносились из плантаторского сада. Толстый, лысый, в полосатой шелковой пижаме, Плантатор метался за своим колючим забором и кричал так, что, казалось, вот-вот лопнет от злости. Рядом с ним, сдвинув фуражку на затылок, молча стоял дядя Гриша, наш участковый уполномоченный.

Дядю Гришу мы хорошо знали. Это был пожилой сухопарый человек с рыжеватыми усами. Глаза у него тоже были рыжеватые, и он всегда их жмурил, словно от солнца.

— Жмурится, как кот, — ворчал Витька. — А видеть все видит…

Дядя Гриша и вправду видел почти все и о всех наших проделках узнавал намного раньше родителей.

— Значит, поведем разговор, как мужчина с мужчиной, — этими словами он начинал с нами все свои беседы.

Итак, дядя Гриша стоял возле Плантатора и терпеливо ждал, пока тот накричится.

— Покушение! — кричал Плантатор, стараясь привлечь внимание прохожих. — Хулиганство! Собаку отравили!

Пес и вправду вел себя как-то странно. Он судорожно раскрывал пасть, словно стараясь отделаться от чего-то прилипшего к зубам.

Дядя Гриша поднял с земли палку. Обычную палку, очень похожую на те, которые подсовывал псу Витька. На конце ее чернел здоровенный кусище сапожного вара. Он был весь помят собачьими зубами.

— Видать, ваш пес вовсю жевал вар, — сказал дядя Гриша Плантатору. — Поэтому и лаять не мог. Вон у него вся, извините, физиономия черная.

Пес чихнул и ожесточенно заскреб лапами морду.

— Физиономия? — продолжал надрываться Плантатор. — Вот, товарищ участковый уполномоченный, обратите внимание, — и он опасливо показал пальцем в сторону двух плакатиков — обыкновенных картонок, вырезанных из обувной коробки. Картонки были прибиты к палкам, а палки воткнуты в грядки. На одном из плакатиков было написано: «Патриа лос феодалос!», а на другом «Бойкот спекулянту!»

Дядя Гриша подошел к плакатикам и уже хотел выдернуть их из рыхлой земли, но Плантатор проворно ухватил его за портупею.

— Что вы делаете! Мы взлетим на воздух! Вон там в уголке написано. Вон, вон, слева, красным карандашом, меленько так…

В левом углу каждого плакатика действительно было написано по два слова: «Внимание! Заминировано!»

Дядя Гриша ковырнул носком сапога грядку с клубникой, хмыкнул в усы и покосился на Плантатора.

— Чепуха! Чего вы панику организовываете? Кто же клубнику минировать станет?

Он бесстрашно выдернул из земли оба плакатика, отодрал картонки и принялся рассматривать их.

— Ну, «Бойкот спекулянту» это понятно. Это про вас, вероятно, — он снова глянул на Плантатора. — Чтоб не покупали, значит, вашей продукции.

— Возмутительно! Я жаловаться буду!

— А вот «Патриа лос феодалос»? — не обращая внимания на Плантатора, продолжал вслух размышлять дядя Гриша. — Но это еще за чудеса такие?

— Вот-вот, — поддакнул Плантатор. — Очень неположенные чудеса творятся на вашем участке.

— Патриа о муэрте, это понятно, — дядя Гриша зажмурился. — Это революционный лозунг кубинского народа.

— При чем здесь кубинский народ?! — взмахнул руками Плантатор.

— А вы не кричите. Не кричите, не собирайте людей. Вот так.

У забора остановилось несколько человек. И среди них высокий гражданин в больших очках и в светлом полотняном костюме. Увидев его, дядя Гриша расплылся в улыбке.

— Кого я вижу! Никак Петр Васильевич? С приездом! Давно прибыли?

— Часа два назад, — ответил гражданин в очках. — Вот не утерпел — сразу же на Волгу. Искупался.

Дядя Гриша подошел поближе к забору. Просунул сквозь проволоку руку, поздоровался с очкастым гражданином и сказал:

— Давненько вы у нас не были, Петр Васильевич. Давненько.

— Товарищ участковый уполномоченный! — возмутился Плантатор. — Здесь уголовное дело, а вы отвлекаетесь на посторонние разговоры.

— Почему посторонние? — дядя Гриша опять зажмурился, словно лимон лизнул. — Петр Васильевич человек ученый, языками владеет иностранными. Вот я к нему за консультацией, значит. — Он протянул гражданину в очках обе картонки. — По-моему, на испанский похоже, Петр Васильевич?

— На тарабарский, — смеясь, ответил гражданин в очках. — Если мобилизовать фантазию, то можно, пожалуй, сделать такой вольный перевод с этого полуиспанского на русский: «Родина помещиков».

— Что ж, — заметил кто-то из собравшихся у забора. — Толковый перевод, в самую точку.

— Тихо, граждане! — дядя Гриша поднял в руках картонку, словно жезл. — Значит, «Родина помещика», Петр Васильевич? Так и запишем, — он достал из планшетки блокнот и авторучку.

— Видите ли, Григорий Иванович, — гражданин в очках все еще улыбался. — Автор хотел, видимо, написать «Смерть помещикам», но перепутал слово патриа со словом муэрте. Только я не понимаю, зачем было высказывать эту, в общем, правильную мысль по-испански.

— Слыхали, «смерть», — обрадовался Плантатор. — Значит, мне угроза. Видите, и собаку…

— Ладно! Ладно! — успокоил его дядя Гриша. — Без паники. Жизнь ваша, насколько я понял, в полной безопасности. Вот так. Расходитесь, товарищи, — обратился он к собравшимся. — Ничего интересного не произошло.

Гражданин в больших очках и дядя Гриша пошли в сторону нашего дома. Они шли и о чем-то очень оживленно разговаривали. Вероятно, об этом таинственном происшествии в саду Плантатора. Говорили они вполголоса, и я расслышал всего лишь единственную фразу дяди Гриши:

— А вы думали, Петр Васильевич, именно к романтике, да только не по той стежке-дорожке…

Странная какая-то фраза. Я так и не понял, о чем это они.

Гражданин в очках, попрощавшись с дядей Гришей, вошел в подъезд нашего дома и, поднявшись на второй этаж, позвонил в квартиру номер шестнадцать.

— Кто это? — спросили мы у Профессора.

— Мой дядя, — ответил Гаррик. — Приехал из Москвы в отпуск. Он когда-то жил здесь. А потом уехал. Когда я еще маленьким был.

— Тоже мне Шерлок Холмс! — проворчал Витька. — «Если мобилизовать фантазию»… «На тарабарском языке»… Тоже мне, московский знаток нашелся…

— Еще какой! — обиделся Гаррик. — Он кандидат исторических наук, специалист по Латинской Америке…

Латинская Америка несколько смягчила Витькино пренебрежение. Он перестал ворчать, и мы пошли купаться на Волгу. Когда проходили мимо дома Плантатора, Гаррик спросил:

— Что же ты не кормишь своего любимца? Даже палки не захватил с собой.

— Теперь ни к чему, — ответил Витька. — Операция «Клубника» окончена.

Глава 2. «Профессорский» дядя. Скучные умники. Истоптанные тропы. Ветка. Михей Иванович

С приездом дяди Гаррик почти полностью откололся от нашей компании.

— Колдуют два профессора, — насмешливо говорил Витька. — Умники-историки.

С историей у Витьки не все было ладно. Ксения Михайловна, наша учительница, так и сказала ему:

— Ставлю тебе за год тройку лишь потому, что надеюсь, ты переменишь за лето свое отношение к истории.

Из чувства товарищеской солидарности мы с Вовкой тоже говорили:

— История — мура! Никому не нужная наука. Не все ли равно, что делали греки да испанцы сто веков назад. Одни даты да фамилии.

Гаррик нашего мнения не разделял. Во-первых, он был отличником, а во-вторых, к нему, как известно, приехал дядя, кандидат исторических наук.

— Если не будешь ходить на учения в тир, мы тебя отчислим из нашей группы, — грозился Витька. — Мазилы нам ни к чему.

Гаррик реагировал на это очень спокойно.

— Все равно никому из нас не попасть на Кубу. Никто не разрешит остаться там. Безнадежное дело. Нужны визы.

«Визы» особенно обозлили нас.

— А ты думаешь, в Испанию легко было пробираться? Через всю Европу! А сколько там наших сражалось. На Гвадалквивире и под Уэской…

— Так то ведь были взрослые.

— Всякие были. Ты забыл, что Гайдар в пятнадцать лет полком командовал!

— То Гайдар…

На балкон вышел Гаррикин дядя. Мы уже знали, что его зовут Петр Васильевич. Когда он снимал свои большие очки, глаза его близоруко помаргивали и лицо принимало такое выражение, будто он собирался сказать что-нибудь веселое. Петр Васильевич долго смотрел в сторону Волги, за которой синели горы, помаргивал и вполголоса напевал свою, наверно, любимую песенку:

— В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…

Нам с Вовкой Петр Васильевич нравился. Он напоминал артиста Чиркова. Но даже не в этом дело: просто нравился человек — и все. Однако, вспомнив историю с надписью на картонном плакатике и ее таинственную связь с Витькиным недоброжелательством к этому веселому человеку, мы вслух своих симпатий не высказали.

— Ходит, поет… — Витька недовольно покосился в сторону балкона. — Ну, чего стоишь? — набросился он на Гаррика. — Топай к своему Флибустьеру. Авось он тебя стрелять научит, этот пепчик.

Профессор пожал плечами и ушел. Это было уже через край.

— Зачем ты так, Витька? Что он тебе сделал? — спросил Вовка.

— А почему он откалывается? Ездит с Флибустьером своим в горы. Тот же историк, а не геолог, что он в горах понимает?

Мы с Вовкой открыли было рты, чтобы высказать одну мысль, давно нас занимающую: почему бы нам тоже разок не съездить вместе с ними и посмотреть, что они там делают. Если ничего интересного, то можно больше и не ездить.

Но Витька видел нас насквозь.

— Знаю, знаю! Желаете завести с ними компанию. Хотите, чтобы все было так, как в прошлом году, когда ездили всем классом. Ни шагу от общей кучи. Купаться по свистку, загорать по звонку, потом всем у костра петь песни. А если я не хочу петь? Если у меня голос плохой?

— То с классом ездили. С учителями…

— Все взрослые — одна петрушка! С ними всегда скучища!

— Да нам тоже в последнее время не особенно весело.

— Что вы, ребята! — меняя тон, с возбуждением воскликнул Витька. — А боевая учеба? У меня накопилось целых шестьдесят копеек! По двадцать выстрелов на брата! Поехали к Михею Ивановичу. А может быть, вы тоже решили, что вам никогда не попасть на Кубу?

— Нет, почему же, — вяло протянул Вовка. Он был толстый, краснощекий и ленивый. Ему очень не хотелось тащиться в такую жару в тир.

— А ты, Генка? — Витька в упор посмотрел на меня своими черными глазами. — И ты не веришь, что мы еще покажем себя?

Откровенно говоря, я мало верил в это. Все же на Кубу ехать — это не за Волгу куда-нибудь. И опять-таки, как быть со школой? Ведь седьмой класс!

— Можете больше не называть меня Фиделем, если… — Витька с размаху ударил себя в грудь кулаком.

— А где же твоя борода, Фидель? — раздался вдруг сверху чей-то явно не мальчишеский голос. — Без бороды на Кубу не пустят, а вырастет она у тебя еще очень не скоро.

Это было неслыханной дерзостью. Мы, как по команде, задрали головы. На одной из толстых ветвей громадной старой липы, что росла посреди нашего двора, сидела девчонка в розовой майке и узких брючках. Сидела и смотрела на нас сверху.

Разговор мы вели у низкого кирпичного забора, за мусорным ящиком. Это было совершенно безлюдное место, и здесь нам обычно никто не мешал. И вдруг нас подслушали сверху. Да еще кто!

Девчонку эту мы знали. Знали даже, что имя у нее чудное — Иветта, а в разговоре зовут и совсем забавно — Ветка. Она приехала вместе с Петром Васильевичем. Он ее отец, и, значит, Ветка приходится нашему Профессору не то двоюродной, не то троюродной сестрой. Лет ей на вид было примерно столько же, сколько и нам.

— Вот я тебе сейчас покажу бороду! — Витька сделал страшные глаза и бросился к липе. — Ты у меня спикируешь в мусорный ящик! Ребята, открывай крышку!

Ветка нисколько не испугалась. Она не спеша взобралась чуть повыше и тем же насмешливым тоном продолжала:

— Смотри, не порви в спешке штаны, Фидель! Или не зацепись бородой за сучок. Не спеши так, жарко ведь. И к тому же все напрасно — не успеешь ты доползти и до половины дерева, а я уже буду у себя на балконе. — Говоря это, она очень ловко перебралась по раскидистым ветвям дерева к балкону. Действительно, ей ничего не стоило удрать от нас.

— Ну и черт с тобой! — сказал запыхавшийся Витька. Он понял, что Ветка сейчас неуловима. — Когда-нибудь ты выйдешь из подъезда. Мы тебе дадим.

— Возможно, — как ни в чем не бывало, ответила девчонка. — Я уже слышала, что в вашем дворе юноши могут побить девушку.

Нам очень понравилось то, что она назвала нас юношами. Так нас еще никто не называл.

— Тоже мне «девушка», — скорчил рожу Витька. — Барышня в брючках-дрючках. Стиляга.

— Патриа лос феодалос, — как бы про себя сказала Ветка и, раскрыв книгу, углубилась в чтение.

Витька снова было бросился вверх по дереву, но потом, махнув рукой, спустился вниз. Он был злой как черт.

— Ну, идете в тир? Или я без вас.

Чтобы не обижать его, мы пошли.

Михей Иванович сидел на табуретке и читал газету.

— Боевой привет молодым снайперам! — сказал он, прикладывая ладонь к старой пехотной фуражке. — По скольку вам, товарищ Фидель?

— По двадцати, — буркнул Витька.

— Большие стрельбы у вас сегодня. Значит, надежды на близкую дорогу не теряете?

— На какую это дорогу? — насторожились мы.

— Известно на какую. Куба! — Михей Иванович ткнул пальцем в газету. — Наглеют интервенты, лезут на нее со всех сторон.

— С чего вы это взяли, что мы на Кубу собираемся?

— А разве нет? Значит, простите, ошибся. Здесь у меня несколько боевых групп проходит учебу. Я думал, что и вы тоже…

— Это какие же боевые группы? — Витька даже ружье положил.

— С Пристанской ребята есть и с Рыбачьего проезда… Но кто, сказать не могу, — конспирация.

Витька победно посмотрел на нас. «Ну, видали! А вы носы повесили. Глядите, еще обскачат нас какие-нибудь мазилы с Пристанской».

Он приложился и выстрелил в резиновую собачку. Есть! Собачка закачалась. Витька повел за ней стволом и выстрелил еще раз. Есть! Собачка даже подпрыгнула в воздухе.

— Чего стоите? — крикнул он нам. — Давай заряжай! — глаза его горели. — По интервентам, залпом, огонь!

Михей Иванович поглядывал на нас из-под очков и, улыбаясь, качал головой.

Глава 3. Воспитание бесстрашия. Заряд кухонной соли. Операция «Икс». «Оружие на землю!» Комментарии дяди Гриши

В тире дело шло у нас неплохо. Правда, Профессор по-прежнему меткостью не отличался. Половина его пуль улетала, по выражению Михея Ивановича, «за молоком».

— У меня зрение… — виновато оправдывался Гаррик.

— Зрение, зрение! — сердился Витька. — Это тебе не задачки решать…

В общем, со стрельбой все шло более или менее гладко. А вот с воспитанием бесстрашия… здесь с самого начала пошли одни неприятности. Как-то вечером, собравшись у кирпичной стены, за мусорным ящиком, и убедившись, что Ветка нас не подслушивает, Фидель объявил очередной приказ:

— Сегодня в двадцать три ноль-ноль всем быть в боевой готовности на пункте номер один для проведения учебной разведочной операции. Объект разведки — сад Плантатора. Но предупреждаю, — Витька погрозил кулаком, — ничего там не трогать… В общем, сами понимаете. Это учебная разведка, а не детский налет на вишни.

— А что же тогда делать? — поинтересовался Вовка. — Вишни у него хорошие, но Плантатор сторожит их. Ух, как! С темна по саду с ружьем бродит. А днем спит.

— Вот и хорошо, что бродит. — Витька развернул перед нами листок бумаги. — Это план сада. Вот забор, вот дом Плантатора, вот собачья конура, вот сарай и гараж. Мы подходим к саду с трех сторон. Отвлекающая группа в составе Генки и Гаррика отсюда, — Витька нарисовал на листке стрелку. — Поддерживающая группа — Вовка — отсюда и ударная группа — я — вот с этой стороны. Отвлекающая группа швыряет через забор песок на листья деревьев. Понятно, Плантатор бросается сюда. Листья-то будут шелестеть, и он подумает, что вы рвете его вишни. Пока он бежит к вам, Вовка перерезает колючую проволоку. Вот ножницы. — Витька вынул из кармана большие ржавые ножницы для резки проволоки. — Перерезает, значит, и мы быстренько ставим Плантатору западню.

— Какую западню? — не поняли мы.

— От столба забора до первого дерева протягиваем проволоку. Тряхнем дерево — и спрячемся в кусты. Они растут вот здесь, возле забора.

— Ну и что?

— А то. Плантатор услышит, что трясут дерево, помчится обратно. В темноте налетит на проволоку, шлепнется и выронит из рук ружье. Мы хватаем ружье, даем Плантатору пинка и убегаем.

Мы смущенно молчали. Отнять у взрослого ружье и дать ему еще пинка — это было уж что-то явно незаконное. Мы невольно вспомнили дядю Гришу.

— А пугать людей ружьем законно? — горячился Витька. — Он, думаете, для чего ружье носит? Чтобы стрелять из него по людям. Из-за каких-то еще совсем зеленых вишен… Мало ему одного пинка дать. Два надо.

Почувствовав, что мы продолжаем колебаться, Витька пошел на уступки:

— Ладно вам! Ружье мы на следующее утро пошлем дяде Грише с запиской: «Отобрано при попытке стрелять в честных людей». Мы же не собираемся красть ружье. Зачем нам эта самоварная труба?

— Отбирать оружие имеет право только милиция, — возразил знающий все законы Гаррик. — Мы не имеем. Мы только обратиться можем с просьбой отобрать…

— А ну вас к черту всех! — разозлился Витька. — Трусы вы — вот кто. С вами только на Кубу ехать. Как же! Профессор вообще лучше помолчал бы. «С просьбой обратиться!» Раз вы такие осторожненькие, пусть ружье останется у Плантатора. Но проволоку протянем. Нам нужно не ружье. Нам нужно воспитать в себе бесстрашие и выработать навыки ночной разведки. Поняли, пепчики?

На том и порешили…

Кончилась вся эта история не совсем удачно. Вернее, совсем неудачно. Услышав шелест листвы, Плантатор побежал, конечно, в сторону отвлекающей группы, то есть туда, где за забором притаились я и Гаррик. Он бежал и ругался. Луч электрического фонарика прыгал как сумасшедший по черной густой листве вишен. Впереди Плантатора бежал его пес и тоже заливался во все горло. Мы с Гарриком юркнули в канаву и притаились. Плантатор бегал за забором, раздвигал руками кусты и ругался. Вдруг он остановился. Прислушался. Мы поняли, что это дали о себе знать Витька с Вовкой. И тут случилось самое неожиданное. Плантатор никуда не побежал. Он быстро вскинул к плечу ружье, и в темноте вспыхнул и погас ярко-красный короткий столбик. Грохота выстрела мы даже как-то не услышали, так нас испугал рваный огненный столбик. Где-то в конце сада тонко вскрикнул Вовка и затрещали кусты.

— Вы не имеете права! — Гаррик вскочил на ноги и ударил кулаком по краю канавы, в которой мы лежали. — Стрелять в людей запрещается. Мы будем…

Тут снова вспыхнул красный столбик, и совсем рядом с нами что-то защелкало по толстым листьям лопухов. Я схватил Гаррика за руку, и мы побежали вдоль канавы. Вдогонку нам неслись ругань и собачий лай. Собрались мы, как было условлено, на резервном пункте номер три, возле одиноко стоящей трансформаторной будки. Вовка тихонько подвывал, переминаясь с ноги на ногу. Витька, сурово сдвинув брови, осматривал пострадавшего.

— Крови совсем немного, — заявил он, выключая фонарик. — Поцарапано просто в двух местах.

— Жжется, — сморщился Вовка.

— Ты поплачь еще! Жжется! Это он солью тебе врезал. Кухонной, крупной. Ну, погоди, Плантатор! Мы тебе покажем… Он что, и в вас? — спросил Витька Гаррика.

— Да. Гаррик ему хотел кирпичом… — вмешался я, желая выручить Профессора. Тот благодарно посмотрел в мою сторону.

— Никогда не нарушайте обговоренный ход операции, — строго сказал Фидель. — Во-первых, он мог дать вам этой солью по глазам. Вовке повезло — через штаны досталось, да и жира у него там на два пальца.

— Тебе бы этак повезло! Жжется знаешь как? — обиделся Вовка.

— Знаю, — невозмутимо ответил Витька. — Сейчас по-быстрому на Волгу, посидишь в воде, и отпустит. Потом йодом смажем. — Он снова повернулся к нам: — Если б не ваши кирпичи, он побежал бы в нашу сторону и шмякнулся бы с размаху, гадина такая.

Дня два Вовка прихрамывал. Дома он сказал, что упал. Мы ходили гордые: среди нас уже есть один раненый, по нам вели настоящий огонь, и, короче говоря, народ мы, выходит, обстрелянный.

— Плантатору это даром не пройдет, — грозился Витька. — Назначаю на завтра внеочередной ЧС.

ЧС — это чрезвычайный сбор. Значит, нас ждало что-то очень важное. Мы собрались за мусорным ящиком. Витька пришел последним. Он принес какой-то сверток.

— Что это? — спросил Вовка.

Витька молча развернул газету. Мы увидели четыре жестяных револьвера. Обычные детские револьверы.

— Зачем нам игрушки? — удивились мы. — Что мы, маленькие?

Витька выслушал нас и, усмехнувшись, взвел курок жестяного револьвера. Курок щелкнул громко и сухо.

— Слышали?

— Ну?

— Звук каков?

— Хороший звук. А что толку?

— Толку? В темноте ведь ничего не видно, а звук слышен…

И он посвятил наг в план операции «Икс».

— Нельзя Плантатору спускать такие выходки, — сказал Витька в заключение. — Пока до него взрослые доберутся, мы сами проучим тунеядца. Заодно проведем отличную учебную разведоперацию…

Плантатор дежурил в своем саду от зари и до зари. Примерно через каждые два часа он, спустив со сворки собаку, уходил в дом минут на десять. Пил чай. Потом снова появился в саду. Все это Витька знал. Он вообще следил за каждым шагом Плантатора и внимательно изучил весь его распорядок дня. Операция «Икс» началась в девять вечера. Мы отпросились дома на рыбалку, взяли удочки и бутерброды, спрятали все это под старой, наполовину занесенной песком лодкой и, как только стемнело, собрались у резервного пункта, возле трансформаторной будки.

В десять двадцать Плантатор появился на дежурстве, в двенадцать тридцать он впервые пошел пить чай.

— Чтоб тебе подавиться! — пожелал ему Вовка.

Фидель предупредил нас, что операция начнется во время второго чаепития.

— Так будет надежнее, — сказал он. — Нам никто не помешает в это время.

Ночь была безлунная и теплая. Клонило ко сну. Мы лечили в канаве, нас нещадно кусали комары, а Плантатор с ружьем на плече все бродил по саду со своей собакой.

Я совсем уже задремал, но вдруг почувствовал легкий толчок в бок.

— Передай по цепочке, — шепнул мне лежащий рядом Витька: — Всем ползти на рубеж номер один.

— Ползти на рубеж номер один! — зашептал я в ухо Гаррику.

Мы поползли. Вот и калитка. Витька неслышно открыл ее и махнул рукой. Короткая перебежка, и мы заняли места вокруг крыльца. Витька еще раз махнул рукой — и мы натянули на лица маски. Они были сделаны из черных шелковых чулок. Кусок чулка и две дырки для глаз.

Натягивая свою маску, я невольно вздохнул, вспомнив, как мама весь день вчера искала эти чулки и ужасно сердилась. Но что поделаешь, без масок наши лица белели бы в темноте, словно блины.

Мы сидели вокруг крыльца, зажав в кулаках жестяные револьверы. В настороженной тишине было слышно, как сопит Вовка.

Прошло минут пятнадцать. Послышались шаги. Наконец-то! Плантатор шел пить чай. Он тяжело ступал по мощеной кирпичом дорожке. Ружье поблескивало за его спиной. Вот он остановился у крыльца, обтер о деревянную решетку подошвы сапог.

— Оружие на землю! — неожиданно раздался хриплый, глухой голос. Как только Витька сумел так устрашающе прохрипеть!

Это был сигнал. Мы с хрустом взвели курки револьверов. Плантатор вздрогнул и остановился.

— Ни звука! — предупредил из темноты Витька. — Иначе с четырех сторон вы получите по дырке. Оружие на землю! — повторил он.

Плантатор поспешно стащил через голову двустволку и бросил ее в траву. Видно, он так обалдел, что не мог даже пикнуть.

— К перилам крыльца приколота бумага, — продолжал из темноты Витька. — Распишитесь внизу, или это последняя ваша ночь.

Плантатор громко икнул. Потом еще раз. Спотыкаясь о ступени, он нашарил бумажку и вынул из кармана очки. Острый луч фонарика ударил ему в руки. Я видел, как трясется зажатый в пальцах карандаш. Эх, и трус же этот Плантатор!

— Войдите в дом, — прохрипел Витька, гася фонарик. — И находитесь в нем полчаса. Если вы покажетесь раньше, вас ждет смерть.

Плантатор икнул еще громче, положил на перила крыльца бумажку и, пятясь, вошел в сени. Захлопнулась дверь. Громко звякнула стальная щеколда. В сенях загрохотало упавшее ведро. Витька подхватил бумажку, и мы поползли к калитке.

— Давай еще кирпичом в окно, — предложил мстительный Вовка.

— Я тебе дам кирпичом! — прошипел в ответ Фидель.

Мы выбрались за калитку и что есть духу побежали к Волге. Все было в порядке. Я чувствовал себя непревзойденным разведчиком. Нет, право же, Витькина идея пробраться на Кубу не так уж несбыточна. Мы кое-что можем…

Прошло два дня, и вдруг Гаррик объявил чрезвычайный сбор. Если уж Профессор дает сигнал ЧС, значит, случилось что-то невероятное. Мы сбежались к нашей стене. Гаррик стоял расстроенный и теребил тонкими пальцами кончик носа.

— В чем дело? — спросил его Витька.

— Сегодня утром у дяди Пети был дядя Гриша.

— Сколько сразу дядей. А дяди Бори не было?

— Какого дяди Бори? — заинтересовался Вовка. Он был на редкость любопытным человеком.

Профессор рассердился. Он блеснул на Витьку очками и сказал:

— Ты знаешь, что бумажка, подписанная Плантатором, попала в милицию?

Только тут я вспомнил о бумажке. Совсем ведь забыл о ней. Витька тогда положил ее в карман, и мы побежали к Волге. Что же в ней было написано и почему она оказалась в милиции? Я уже собрался было задать этот вопрос нашему Фиделю, но не успел.

— Знаю, что в милиции, — невозмутимо сказал Витька. — Сам послал ее туда. Заказным письмом. Вот квитанция, — он вынул из кармана почтовую квитанцию. — Ну, а содержание бумажки вот какое: это расписка. В ней Плантатор обязуется сдать весь урожай своего сада бесплатно. В любой магазин «Овощи-фрукты». Поняли теперь, какую мы ему козу заделали. Не отвертится. Так что, Профессор, зря ты ЧС объявил. Все в полном порядке.

— Нет, не в порядке! — замахал руками Гаррик. — Ничего не в порядке! Да ты знаешь, что дядя Гриша догадывается о том, кто все это сделал! И к тому же расписка Плантатора недействительна. Это шантажом называется. За шантаж может здорово влететь. Дядя Гриша прямо заявил: «По-моему, все это проделки группы шелаберников и архаровцев, которые не знают, что им делать во время каникул». И что он за этих шелаберников и архаровцев возьмется всерьез в ближайшее время.

— А за Плантатора он не возьмется? — сурово спросил Витька.

— Плантатор еще двух собак завел, — вставил Вовка. — Большущие, как медведи.

— Эх, взрослые мне называются! Шантаж-монтаж. Тоже еще! — махнул рукой Фидель. — Ладно, пусть сами разбираются в своих делах. Могут, если хотят, целоваться с Плантатором. Для нас все это было только учебной разведкой… А что еще говорил усатик твоему дяде?

— Они долго говорили, но я не понял о чем. Ветка увидела, что я слушаю, и стала мешать. В общем, я хочу заявить вам, — сказал Гаррик, — что от всяких операций на ближайшее время следует отказаться. Дядя Гриша — это вам не Плантатор, с ним иметь дело мне совсем не хочется.

Витька сказал что-то невежливое про всяких дядей, которые суются не в свои дела. Вовка поддакнул ему. Профессор обиделся, и мы разошлись недовольные друг другом.

Глава 4. Профессор делает еще одно сообщение. Петр Васильевич знает испанский. История может быть интересной

Как-то утром, когда мы сидели на кирпичной стене и думали, чем бы заняться, из подъезда вышел Гаррик. Вид у него был таинственный. Можно было подумать, что он узнал о чем-то совершенно невероятном.

— Ну, чего ты, Профессор? Будто и вправду знаешь что-то особенное, — довольно неприветливо окликнул его Витька.

— Есть кое-что… — независимо ответил Гаррик.

— Ладно тебе, Гаррик! — пошел на мировую Вовка. Я уже говорил, что он был ужасно любопытен. — Давай рассказывай!

— Я-то могу… но дело связано с историей, а вы ее не любите. Зачем же досаждать вам.

— Так ведь историю… — начал было Вовка, но вовремя осекся. Он чуть было не сказал, что историю, вообще-то говоря, не любит только Витька, а у самого Вовки по ней четверка, и по совести, можно было уж натянуть и пятерку, если бы Ксения Михайловна не придиралась.

— Какие там у тебя тайны исторические? — милостиво поинтересовался Витька. — Давай уж, выкладывай.

— Если вы настаиваете… — Гаррик степенно поправил пальцами свои очки. — Я могу.

— Да не тяни ты! — крикнул Вовка и от нетерпения даже соскочил со стены. Профессор на всякий случай сделал шаг назад, в сторону подъезда.

— Это научная тайна, — сказал он шепотом. — Пошли на Волгу, здесь нас могут подслушать. Тогда прощай приоритет.

— Что, что?

— При-о-ри-тет. Право первенства. В науке это очень важно.

Мы пошли на Волгу. Выбрав уголок пляжа, где было поменьше народу, мы сели на днище старой лодки и приготовились слушать.

— Во-первых, — начал Гаррик, — мой дядя Петр Васильевич, кандидат исторических наук…

— Слышали, — небрежно перебил его Витька.

— Кандидат исторических наук, — невозмутимо повторил Гаррик. — Он в совершенстве знает испанский язык и все близкие ему наречия и разновидности, или, как их называют в науке, диалекты: аргентинский, мексиканский, чилийский, кубинский.

— Ну да уж! Кубинский!

— Вот именно — кубинский. Он, к вашему сведению, был на Кубе дважды. О древней истории этого острова он написал книгу. За это и получил звание кандидата…

— Исторических наук, — докончил за него Витька. — Слыхали сто раз. А что это за книга? Где б ее достать почитать, а?

— Это очень научная книга, нам она даже непонятна. Там много разных иностранных терминов. Но дело-то не в этом. Есть другая книга, вернее, старинная рукопись.

Мы придвинулись к Профессору поближе.

— Что же это за рукопись? — спросил Витька.

— Наверно, про Степана Разина, да? — предположил Вовка.

— В том-то и дело, что нет, — Гаррик явно тянул. Он, видно, хотел неожиданно оглушить нас каким-то совершенно невероятным сообщением. Так оно и получилось. — Рукопись написана по-испански, — сказал Гаррик, — а автор ее родился и жил на Кубе!

— Когда?

— Несколько веков назад. Дядя Петя только начал разбирать текст рукописи и ничего пока толком не говорит. Ему сегодня пришла какая-то посылка из Москвы. Со словарями что ли. Рукопись-то ведь старинная. Она написана на староиспанском, поэтому много непонятных слов.

— Да-а… — сказал Витька. — Вот здорово! Посмотреть бы рукопись.

— Это можно, — великодушно согласился Гаррик. — Я попрошу дядю Петю, он покажет. Правда, ему сейчас некогда. Он готовит экспедицию.

— Куда?

— В Заволжские горы. Автор старинной рукописи когда-то был на Волге, и может, даже в наших Заволжских горах.

— Кто же входит в эту экспедицию?

— Как кто? Я и Ветка. Ну, и дядя Петя, конечно.

— Экспе-ди-ция! — протянул Витька. — Тоже мне ученые историки!

— А нам нельзя?.. — начал было Вовка, но осекся, посмотрев на Витьку. Гаррик сделал вид, что не слышал его.

— Если хотите, можете зайти посмотреть рукопись. В любое время.

— Зайдем, — пообещал Витька.

Мы зашли в тот же вечер. Дверь открыла Ветка. Петра Васильевича не оказалось. Увидев Фиделя, Ветка попятилась и предупредила:

— Если пришел драться, я сейчас же позову бабушку.

— Мы не драться, — сказал Витька и снял кепку. — Мы рукопись посмотреть.

Ветка пропустила нас в комнату, а сама нырнула в боковую дверь.

— Идите сюда! — крикнула она через минуту. — Рукопись здесь.

Мы послушно перешли из одной комнаты в другую.

— Гаррик! — крикнула Ветка и постучала в стенку. — Ты будешь свидетелем. — Из-за стенки раздалось какое-то бормотание. — Он в ванной, проявляет пленки, — пояснила она. — Итак, если вы хотите посмотреть рукопись кубинского повстанца и знаменитого шкипера Энрике Мартинес Гомеса и даже подержать ее в руках, то сейчас вам придется дать страшную клятву.

— Какую там еще клятву? — насторожились мы.

— А вот какую: клянемся на оружии, что никогда не тронем пальцем Иветту Смирнову, то есть меня, Ветку, несмотря ни на какие обидные слова, которые она вздумает говорить нам.

Вот это номер! Мы прямо присели от неожиданности. До чего же нахальная и хитрая девчонка! Витька даже кулаки сжал. А она как ни в чем не бывало сидела на краешке письменного стола. Она была все в тех же узких брючках и розовой майке. Наклонив голову набок, Ветка выжидающе смотрела на нас. В ее глазах притаился смех. Конечно, она смеялась над нами. А что мы могли сделать? Не колотить же девчонку в ее собственной квартире. К тому же, рукопись… Да и вообще я не стал бы ее колотить. Ветка любит щуриться; ресницы у нее длинные и темные, а глаза синие. Из-за этих длинных ресниц они кажутся лохматыми. Нет, колотить ее я, пожалуй, не стал бы.

— Кубинский повстанец, говоришь? — выдавил из себя Витька.

— Ага, Энрике Мартинес Гомес, — Ветка подошла к столу, выдвинула ящик, и мы увидели уголок толстого кожаного переплета.

— А без клятвы нельзя? — спросил Вовка. Он весь подался вперед и не отрываясь смотрел в ящик стола. — Под честное слово, а?

— Ты давал своей маме честное слово, что не будешь есть мороженое. У тебя, кажется, гланды?

— Ну, гланды.

— А кто вчера после обеда купил две порции пломбира и съел их за мусорным ящиком?

Эта чертова девчонка знала буквально все! А Вовка каков, а? Утаил целых сорок копеек, не внес их в общую кассу. Ладно, об этом мы еще поговорим с ним. Толстый, несчастный обжора! Что касается меня, так вот уже две недели, как я не пробовал мороженого!

Витька даже не посмотрел на покрасневшего Вовку.

— А на каком это оружии клясться? — спросил он.

— На папиной двустволке.

— Тоже мне оружие! Оно же охотничье. Дробовик какой-то. Из него только солью стрелять. Кухонной.

— А там еще один ствол есть, пулевой, — крикнул из ванной Гаррик. Видимо, ему очень хотелось, чтобы Ветка вытянула из нас клятву. Иначе, в случае чего, Гаррику пришлось бы защищать сестру. А какой уж там из него защитник, из Профессора-то.

— Ну, раз пулевой, тогда неси.

Нести ружье не пришлось. Оно, оказывается, уж ждало нас на диване, прикрытое старыми газетами. Рядом с ним лежали два скрещенных столовых ножа.

— Убери их! — категорически заявил Витька. — Ты еще бы половник приволокла.

Ветка безропотно убрала ножи. Мы все положили пальцы на холодную сталь ружья и вразнобой повторили за Веткой слова страшной клятвы. В заключение сзади нас звонко щелкнул затвор фотоаппарата. Мы оглянулись. В дверях стоял Гаррик с ФЭДом в руках.

— Исторический момент увековечен, — торжественно объявил он. — Фотодокументы опровержению не подлежат.

Мы поняли, что путей отступления у нас нет.

— Ты только не очень злоупотребляй-то, — сказал Витька, искоса глядя на эту девчонку с мохнатыми глазами. — А то будешь теперь всякую ерунду молоть на радостях.

— Нет, зачем же, — Ветка пожала плечами. — Я только, если будет повод.

Она вытянула из ящика тяжелую рукопись и бережно положила ее на стол. Толстые, пожелтевшие от времени страницы исписаны ровными строчками почти незнакомых букв. Автор рукописи писал гусиным пером и, вероятно, очень быстро. Все сливалось в угловатые, бледно-серые, выцветшие частоколы с замысловатыми завитушками на конце.

Иногда строчки обрывались и страницу украшали мастерски вычерченные морские карты, силуэты парусных судов или профиль какой-то красивой женщины с длинными прямыми волосами, перехваченными на затылке тонким ремешком.

Рисунок этой женщины повторялся в разных местах рукописи. Под одним из них было что-то написано. Витька ткнулся носом в страницу и прочитал: «Аола».

— Кто это Аола? — спросил Вовка.

— Не знаю, — ответила Ветка. — Папа только начал читать рукопись. Впрочем, может, он уже знает. Приходите завтра с утра, он будет дома. Вот и спросите его. И я заодно послушаю.

Когда Ветка закрывала за нами дверь, я посмотрел на нее. Что-то знакомое почудилось мне в ее лице. Вроде Ветка и не Ветка. На кого же она похожа? Нос как нос, чуть кверху даже. И губы пухлые, как у маленькой. А волосы! Да, да, волосы… Гладкие, зачесанные назад темно-каштановые волосы Ветки были перехвачены у самого затылка тесемкой и дальше падали уже как придется. Аола!

— Ну, ты либо туда, либо сюда! — сказала мне Ветка. — А то, смотри, прищемлю ногу дверью.

Глава 5. Что такое флибустьер и что такое карст. Загадка старой пещеры. Рукопись в кожаном переплете. Энрике Мартинес Гомес

Когда мы на следующее утро пришли к Гаррику, Петр Васильевич совершенно неожиданно спросил:

— Я слышал, вы прозвали меня Флибустьером. Верно?

Мы посмотрели на Ветку. Она как ни в чем не бывало забралась с ногами на диван и насмешливо щурила свои мохнатые глаза. Все было ясно. Гаррик ни при чем, это она…

— Прозвали, — бесстрашно выдохнул Витька.

— А знаете ли вы, друзья, кто такие флибустьеры?

Мы имели о них очень смутное представление. Скорее всего, это были плохие люди: не то пираты, не то разбойники. Собственно говоря, прозвали мы его так только из-за песенки, которую он обычно напевал:

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…

— Точно не знаем, — дипломатично ответил Вовка.

— О! — удивился Петр Васильевич. — Как много интересного вы упустили. Флибустьеры, друзья, были очень смелыми, отчаянными людьми. Они объединялись в целые флотилии и сражались против испанского засилия в морях, омывающих берега Вест-Индии. Давно, в шестнадцатом и семнадцатом веках. — Петр Васильевич встал, прошелся по комнате и помолчав, продолжал: — Флибустьеры были равны между собой. Они не считались с тем, сколько у человека накоплено золота, какого цвета у него кожа и стоят ли перед его фамилией гордые дворянские приставки «дон» или «де». У них больше всего ценилась личная отвага, верность товарищам, знание коварных южных морей и физическая сила так необходимая им в тяжелой и опасной жизни.

— А что это за флибустьерское море?

— Это скорее всего Карибское море, или, как его иногда называют, Караибское, — арена самых жарких схваток испанцев с флибустьерами. Это были очень жестокие времена друзья. За каких-нибудь пятьдесят — сто лет испанского владычества с лица земли исчезли целые народы. Многочисленные народы с замечательной культурой, многовековой цивилизацией. Майя, инки, ацтеки — все они стали жертвами испанских конкистадоров.

— Кого-кого?

— Конкистадоров, то есть людей, которые специально отправлялись в далекие морские путешествия с целью завоевания новых, еще не открытых земель. Большими, хорошо вооруженными отрядами они прибывали из Европы в Америку, истребляли туземное население, грабили его, создавали поселения колонистов и, таким образом, постепенно полностью завоевывали громадные по площади территории для своих королей. А короли толком-то и не знали, где находятся их новые владения, хотя те по своим размерам порой во много раз превышали Испанию или Португалию…

— А скажите, — перебил его нетерпеливый Вовка, — в той старинной рукописи, которую нам вчера Ветка покачивала, в ней что про этих, про конви…конти…

— Конкистадоров, — помог ему Гаррик.

— Ну точно. Слово такое трудное. Про них в ней написано, да?

— Я не успел еще детально ознакомиться с рукописью, — ответил Петр Васильевич, — но кое-какое отношение к конкистадорам она имеет.

— А при чем же здесь тогда Волга? — удивился Витька. — Гаррик говорил: Заволжские горы. Какие в Заволжских горах могут быть конкистадоры?

— Их, конечно, не могло там быть, — поддержал его Петр Васильевич. — Но дело в том, друзья мои, что автор рукописи известным образом связан со знаменитым путешественником и ученым семнадцатого века Адамом Олеарием. Это был неугомонный человек и очень для тех времен отважный путешественник. Да, отважный, потому что в те далекие времена путешествовать было небезопасно. Объездил Олеарий довольно много стран. Путешественника интересовало буквально все: и природа, и нравы народа, его обычаи, уклад жизни, язык, ремесла. Летом тысяча шестьсот тридцать четвертого года побывал Адам Олеарий на Руси; проплыл по всей Волге и оставил очень обстоятельное и интересное описание этого путешествия. Три с лишним века тому назад проплывал он мимо нашего города, мимо Заволжских гор, высаживался во многих местах на берег.

— И вы хотите найти следы его, да? — снова влез в разговор Вовка. — Потому и экспедиция?

— Хорошо бы, конечно, найти, — улыбнулся Петр Васильевич. — Однако это очень и очень нелегко. Триста лет — громадный срок. В Заволжских горах, друзья, много интересного и помимо следов, которые могла оставить экспедиция Адама Олеария. Одни карстовые пещеры чего стоят! Вот мы и хотим отправиться за Волгу, побродить по юрам, побывать в пещерах, ну и… если хотите, поискать какие-то следы далеких дней. Коли у вас есть желание, то можете составить нам компанию.

— Это в экспедицию, что ли? — Витька посмотрел на Гаррика и Ветку.

— Да, — ответил Петр Васильевич. — Пожалуй, нашу группу можно будет назвать научной экспедицией.

— Надо подумать, — солидно сказал Витька. — У нас со временем не густо.

— Серьезная причина, — согласился Петр Васильевич. — Надо, конечно, все обдумать. Работы наша экспедиция будет вести параллельно с восстановлением текста рукописи. Я буду сначала делать так называемый построчный перевод, а потом уже пересказывать вам его содержание. Возможно, что текст рукописи кое в чем поможет нашим поискам.

— Прольет, так сказать, свет, — вставил Гаррик.

— Вот именно… Карст, друзья мои, штука очень интересная. Карстовые пещеры могут тянуться на десятки километров, образуя запутанный лабиринт.

— А чем отличается карст от обычной пещеры? — спросил я.

— Ничем. Просто карстовая пещера — это значит пещера, вымытая грунтовыми водами в податливых, легкорастворимых горных породах. А так как из таких пород иногда состоят громадные массивы, вроде наших Заволжских гор, то воде есть где разгуляться и она может проточить целые подземные города. Как, например, в Югославии, на горном плато Карст. Отсюда и название пошло. Правда, здесь, у нас, такой активности карстовые явления не достигают.

— Значит, здесь не карсты, а карстики, — заметила Ветка.

Петр Васильевич улыбнулся.

— Итак, друзья, по части флибустьеров вы просвещены, по части Адама Олеария и карстообразования тоже. — Он встал и, открыв ящик стола, достал рукопись. — Этот старинный дневник наверняка содержит много интересного. Может, про карсты в нем ничего и не говорится, зато он расскажет нам о седой старине. Из вас никто не знает испанского языка?

Мы смущенно молчали.

— Откуда нам его знать? — ответил за всех Вовка.

— Мало ли откуда. Недавно кто-то объяснился же с одним гражданином на ломаном испанском. Табличку у него в саду воткнул в землю, вроде плакатика.

— Хи-хи-хи! — раздался ехидный смешок Ветки.

Витька грозно посмотрел в сторону дивана, но промолчал.

— Жаль, что никто не владеет испанским. Однако это вполне поправимо. В ходе работы экспедиции ее участники будут, конечно, изучать испанский язык. Как вы думаете, друзья?

— Будем! — радостно выкрикнул Вовка. Витька тут же дернул его за рукав, но тот, против обыкновения, не подчинился. — Будем! Запишите меня, Петр Васильевич, в члены экспедиции.

— Я не возражаю. Но ведь у вас, вероятно, есть свои какие-то планы, общие дела. Надо вам предварительно все обсудить, а тогда уж подумаем и о составе экспедиции. Чтобы одно не мешало другому. Это и к тебе относится, Гаррик. Насколько я знаю, у вас были совместные намерения. Вот и посоветуйтесь, как вам поступить теперь.

— Этот Флибустьер толковый парень, — сказал Витька, когда мы покинули квартиру номер шестнадцать. — С таким можно иметь дело. Вполне. А ты отличился, как всегда, — он ткнул Вовку локтем в бок. — Не утерпел, выскочил: «Будем, будем! Запишите меня первым!» Боялся, как бы не опоздать, да? Эх, ты… Да-а, вот с кем бы податься на Кубу! Язык он знает, бывал там уже, стрелять тоже, наверное, умеет, ружье-то его. Ну да ладно! Присмотримся к нему, а там, может, и поговорим насчет этого.

— Так он и поехал с нами!

— Ему, конечно, сложнее, — согласился Витька. — Мы бы на пароходе спрятались между мешками и поплыли, а ему неудобно будет…

— Зато он эти самые визы может достать, — сказал Вовка. — Он же взрослый.

— Такому дадут…

Мы долго сидели в это утро на днище нашей старой лодки и смотрели на Волгу, на зеленую цепь невысоких гор, которые тянулись вдоль правого берега. Пахло смолеными капами и мокрым песком. В мутноватой воде всплескивала мелкая рыбешка. Маленький прокопченный буксир, тяжело пыхтя, тянул за собой плоты. На плотах стояли домики, сушилось на веревках белье и со звонким лаем бегала кудлатая собачонка. Навстречу плотам шел белый и важный теплоход. Ярким золотом горели начищенные буквы.

— «Ака-де-мик Пав-лов», — прочитал Вовка. — Здорово зачет.

Витька молчал. Он смотрел на далекие горы и едва заметно шевелил губами. Ветер перебирал его выгоревший на солнце чубчик.

— Какой же он был? — неожиданно спросил Витька непривычно тихим голосом.

— Кто?

— Да он же! Энрике Мартинес Гомес… Кто он был? Моряк, наверное…

— Конечно, — согласился Вовка. — Флибустьер или конкистадор.

Витька вздрогнул и, словно оторвавшись от своих дум, посмотрел прямо в круглые Вовкины глаза.

— Он был повстанцем…

Глава 6. Энрике рассказывает о себе. Первые колонисты Кубы. Остров песен и слез

Мы единогласно решили отложить на время все дела, связанные с поездкой на Кубу. Исключительно ради того, конечно, чтобы изучить испанский язык. Ну и попутно можно будет оказать помощь экспедиции Флибустьера в поисках следов Энрике Гомеса.

Так же единогласно было решено Ветку в состав экспедиции не включать. Нечего девчонкам делать в нашей мужской компании. Одна возня только.

Правда, о составе экспедиции Петр Васильевич речи еще не заводил, но зато, собрав нас как-то вечером, сказал, что он перевел первые страницы рукописи и хочет пересказать нам их содержание.

Ветка решила соответствующим образом все оформить. Она перетащила с балкона в комнату кадку с пальмой и поверила на нее плюшевую обезьянку. Потом задернула шторы на окне, а настольную лампу прикрыла газетным колпаком.

— Полумрак непроходимой сельвы[1], — заявила она.

Мы не знали, что такое сельва, и поэтому промолчали. Впрочем, Гаррик, может быть, и знал. Не зря же мы его величали Профессором. Все приготовления Ветки были, конечно, ни к чему. Мы и так с волнением ожидали минуты, когда Петр Васильевич начнет рассказывать о том, что он прочел в рукописи Гомеса.

Не спеша усевшись за письменный стол, Флибустьер чуть-чуть приподнял газетный колпак, чтобы свет падал на страницы рукописи. Ветка забралась с ногами на диван, а мы расселись полукругом на стульях.

Петр Васильевич откашлялся и обвел всех нас внимательным взглядом.

— Я хочу предупредить вас, друзья, — сказал он. — Рукописи этой несколько сот лет. Написана она в виде дневника или автобиографии, что ли. И одновременно в ней много различных отступлений, не относящихся непосредственно к личности самого автора. Поэтому я составил что-то вроде конспекта и буду не просто переводить рукопись Энрике Гомеса, а пересказывать ее так, чтобы она была и понятнее вам и, — он приподнял тяжелый кожаный том, — покороче, что ли. — Петр Васильевич отодвинул в сторону рукопись, раскрыл лежащую перед ним общую тетрадку, еще раз откашлялся и начал читать:

«Меня зовут Энрике Мартинес Гомес. Я родился на Кубе в 1565 году. Мой дед Панфило Гомес шестнадцатилетним юношей отплыл вместе с адмиралом Христофором Колумбом 3 августа 1492 года из порта Палос. Он был зачислен на каравеллу «Нинья», которой командовал славный капитан Висент Яньес Пинсон.

Спустя три месяца и девять дней адмирал бросил якорь близ острова Гуанагани. А 28 октября в утренней дымке теплого и мелкого моря ему открылась зеленая страна. Первую свою гавань у этого острова Колумб назвал «Садами королевы». Это была моя родина — Куба, или, как назвал ее Колумб, — Фернандина. Видимо, эта страна всегда была прекрасной, потому что, ступив впервые на берег, Колумб воскликнул: «Это самая красивая земля, которую когда-либо видели глаза человека»[2].

Через несколько месяцев, когда адмирал собрался в обратный путь, на острове Эспаньола[3], что близ Кубы, он решил оставить отряд первых колонистов. В числе их находился мой дед. Но сильны были молитвы его матушки, благочестивой доньи Терезы. Им вняла святая дева, и в самый последний момент мой дед был возвращен на борт «Ниньи» и вскоре вновь увидел благословенное небо родной Кастилии. А первые колонисты Эспаньолы не увидели его. Все они были перебиты в схватках с индейцами, жившими на острове.

Осенью 1493 года мой дед вновь отплыл от родных берегов, на этот раз из Севильи, на одном из семнадцати больших кораблей, составлявших новый флот адмирала Колумба, вице-короля Вест-Индии. Больше он никогда уже не ступал на скалистые берега своей родины. Он остался в главной колонии Нового Света, в городе Санто-Доминго, основанном врачом адмирала, славным Бартоломеем Колоном.

Дед честно и храбро служил во славу сына и наследника адмирала, вице-короля Диего Колона, а позже его друга и приспешника Диего Веласкеса. Вместе с ним он отправился на Кубу, где Веласкес создал несколько колоний и, укрепившись на острове, предал своего высокого покровителя и стал полновластным хозяином новых земель.

В августе 1519 года дед отправился вместе с людьми Фернандо Кортеса искать новые земли для испанской короны. Четыреста испанцев, двести индейцев, шестнадцать лошадей, четырнадцать орудий и много боевых собак было погружено на одиннадцать каравелл. Так начался великий поход Кортеса к берегам Мексиканского царства. Дед привез из этого похода только шрамы, желтую лихорадку и горечь, ту самую, которая накапливается в сердце человека, когда он видит слишком много несправедливо пролитой крови. Дед вышел живым из страшной битвы, получившей название «Грустной ночи», на которой легли две трети объединенного войска Кортеса и де Нарваэса. Дед голодал в осажденном Теночтитлане, побывал в плену у индейцев, и только заступничество святой девы спасло его от ужасной смерти на каменном жертвеннике, у ног золотого идола Дорадо.

Дед вернулся на Кубу таким же бедняком, каким и отплыл с нее. Он был солдатом, а не вором. Он служил своему королю, а не золотому дьяволу. Он ничего не получил за это. Все золото, добытое в походах, досталось испанскому двору, королевским наместникам и алькальдам[4] Вест-Индийских колоний.

Дед взял себе в жены девушку из индейского племени ароваков. Ароваки были рослые и добродушные люди, с темно-бурой кожей и черными прямыми волосами. Они славились как искусные рыбаки и мореходы. Вскоре родился мой отец…

Года за два до похода Фернандо Кортеса на Кубу прибыли первые суда с черным товаром.

Негров везли с берегов Западной Африки и продавали богатым колонистам в рабство. Дело в том, что на Кубе нашли золото, а позже стали разводить плантации сахарною тростника. Индейцы-ароваки не выдерживали тяжелого труда в рудниках и в поле. Они вымирали.

Испанцы пробовали завозить в колонии индейцев других племен: караибов и чибчасов. Но и они оказывались немногим более выносливыми. И тогда испанцы принялись еще за одно черное дело — торговлю живым товаром.

Мой отец работал на золотых рудниках, а когда запасы золота иссякли, он рубил сахарный тростник на бескрайних плантациях алькальда дона Христобаля Форменаса.

Моего отца уже не считали испанцем.

— У тебя красная рожа, — говорил ему алькальд. — И оттого, что твой отец дрался вместе с адмиралом Кортесом и даже служил под знаменами первого вице-короля, она не становится бледнее.

Мой отец женился на негритянке. Он купил ее у одного негодяя за две унции золотого песка.

Потом появился на свет я, Энрике Мартинес Гомес, человек с острова Куба.

Мне хочется сказать о том, какой это чудесный остров. Может быть, самый прекрасный остров на земле. Когда я пишу эти строки, за моими плечами стоит очень длинная вереница лет. Половину из них я провел в скитаниях. Я видел много стран: холодных и жарких, безлюдных и оживленных, радостных и угрюмых. Я был на родине своих предков в Испании, где под погребальный звон колоколов сжигали на кострах живых людей. Но все это было позже. А сначала я жил на своей родине, на прекрасном острове, омываемом теплыми волнами ласкового моря.

Я не был избалован, я не знал богатства, так же, как мой отец и мой дед. Роскошь, золото и власть — они шли рука об руку с убийствами и грабежом, с торговлей рабами, обманом и предательством. Вот поэтому мы и жили бедно.

Мы были свободными людьми, над нами не свистел кнут надсмотрщика. Нас не могли бить сеньоры без риска получить удар за удар. Мы были свободны, хотя и не всегда сыты. Порой чашка маниоки и кусок рыбы были мне и обедом, и ужином.

Вечером, когда красный шар солнца опускался за край моря, мы, сидя на порогах своих хижин, пели песни. То протяжные, то веселые песни нашего острова. В них звучали торжественные и печальные мелодии старинных испанских серенад времен первого адмирала, и тягучие индейские напевы, и буйные звуки боевых африканских песен. Все было в них. Это были песни трех стран света: Европы, Америки и Африки, и моя маленькая Куба находилась в середине, словно была сердцем этих трех великих континентов.

Даже молодой алькальд Педро Форменас, сын старика Кристобаля, слушал эти песни, стоя на крепостной стене, которой была обнесена его громадная и мрачная усадьба.

Вечер принадлежал песне, короткая ночь — сну, а день — слезам и поту. Тысячи негров от самой ранней зари и до заката работали на плантациях Форменаса.

Каждый раз, выплачивая мне заработанные мною песо, алькальд говорил:

— Какого дьявола ты гнешь спину на плантации? Неужели ты думаешь, что я рассыпал по всей земле золотой песок и ты найдешь его крупинки, ползая по ней? Вот все твои находки, — и он звякал несколькими песо, подбрасывая их на ладони. — Ты мог бы иметь в пять, даже в десять раз больше. Ты здоровый и ловкий парень, у тебя крепкие кулаки и зоркие глаза. Иди ко мне в надсмотрщики, будешь у меня первым майордомо[5]. Это не так уж плохо. Верно, парень?

— Нет, сеньор, — отвечал я ему. — Я человек, а не собака. Не мое дело сторожить таких же людей, как и я.

— А ла гран пута![6] — ругался взбешенный моим упорством алькальд. — Тебе предлагают быть майордомо у негров, а не у людей, черт побери!

— Негры тоже люди, сеньор. У них та же душа и то же сердце, что и у любого из нас.

— Убирайся вон! Погоди, я доберусь до тебя! Благодари бога, что я помню заслуги твоего деда перед королем Великой Испании. А не то я с тобой не так поговорил бы. Кларо?[7]

— Ясно! — отвечал я, и рука моя тянулась к навахе[8]. Но сдерживая себя, я уходил, позвякивая в кармане горстью песо. Надо мной сияло жаркое солнце, и мне под ноги ложилась щедрая, мягкая земля цвета моей кожи. Это была моя земля, земля соломенных хижин и теплого прибоя, приветливых и робких ароваков и смелых, бесстрашных мулатов. Это была моя земля. А Педро Форменас был на ней чужеземцем, не смотря на то, что мы говорили с ним на одном языке и молились одному богу…»

— Ну вот, друзья, — сказал Петр Васильевич, закрывая свою тетрадь, — на сегодня достаточно. Как только обработаю следующую часть, опять соберемся. Если только вас, конечно интересует такая скучная наука, как история.

— Еще как! — воскликнули мы с Вовкой.

Витька помедлил и уже потом добавил:

— Такая история интересует. Это не учебник…

— Не учебник, говоришь? Ну, ладно… Вообще-то об истории, друзья мои, очень здорово сказал Добролюбов. Знаете, кто такой был Добролюбов.

— Знаем, — ответили мы.

— Так вот, он сказал, что из всех специальных дисциплин обязательной для каждого человека является история. Это очень верно. Ведь без знания истории невозможно правильно понять все то, что происходит вокруг нас сегодня. Согласны? Ну, вот и отлично!..

Глава 7. Экспедиция «Пять-карст-пять». Зачем нужна Ветка! Липовая роща. Вовкин суп

Прошло несколько дней, и Петр Васильевич собрал всех нас для делового разговора. Сказал, что поедем в ближайшую субботу, перечислил, что брать с собой, как одеться. Обо всем этом договорились быстро. Вовке было поручено закупать концентраты, мне и Витьке — отправиться с запиской Петра Васильевича к дяде Грише, нашему участковому уполномоченному, и с его помощью получить на туристской базе две палатки, одеяла, рюкзаки, веревки и прочий экспедиционный скарб. Гаррику было поручено приобрести блокноты, карандаши, компас, геологический молоток.

— Ну, а как же, друзья, будет называться наша экспедиция? — спросил Петр Васильевич. — Без названия она будет выглядеть вроде бы не так внушительно.

— Я предлагаю: «Голубые флибустьеры», — выпалил Вовка.

— Почему голубые и почему флибустьеры? — спросил Гаррик. Не зря его прозвали Профессором — он во всем любил научную обоснованность.

— Ну, не голубые, так зеленые флибустьеры. Или пещерные.

— Пещерные люди, это кое-кому очень подойдет, — не преминула вставить Ветка.

— Я предлагаю назвать экспедицию «Карст», — сказал Витька, пропустив мимо ушей Веткины слова, — или «Пять — карст — пять».

— Как в цирке, — опять добавила Ветка.

— А почему именно пять? — заинтересовался Петр Васильевич.

— Как почему? Вы, Генка, Гаррик, Вовка и я. Пять человек.

— Ну, а Ветка?

— Зачем нам нужна Ветка? Пещеры — это не для девчонок. Они ведь до смерти боятся летучих мышей, а там их уйма. Будет на каждом шагу в обморок падать.

— Что ж… — Петр Васильевич призадумался. — Кое в чем Витя прав. Ты боишься мышей, Ветка?

— Ужасно боюсь, но все равно поеду.

— Вот видите, Петр Васильевич.

— Ну, что ж, раз так, давайте решать вопрос голосованием, — предложил Флибустьер. — Ветка мышей боится, но тем не менее настаивает на включении ее в состав экспедиции. Проведем тайное голосование. Каждый на бумажке напишет либо «да», либо «нет» и положит ее в мою шляпу.

Он роздал нам бумажки, что-то написал на своей и, свернув в трубочку, бросил в шляпу. Через минуту в ней уже лежало шесть бумажных трубочек.

— Оглашаю результаты! — сказал Петр Васильевич, надев очки и достав первую бумажку. — Что же в ней? «Нет».

— Раз! — заложил палец Витька.

— Вторая бумажка, — продолжал Петр Васильевич. Сейчас посмотрим… «Нет».

— Два!

— Третья бумажка «Да», четвертая «Да», пятая «Нет».

— Три! — Витька впился глазами в решающую бумажку. Петр Васильевич медленно развернул ее. Наступила тишина. Только тикали часы да громко сопел Вовка.

— «Да, да, да! Хоть лопните», — прочел Петр Васильевич. Это, конечно, была бумажка самой Ветки. — Итак, счет ничейный: три на три. Поэтому предлагаю Ветку с собой взять, но с испытательным сроком в неделю. Если она его выдержит, то мы включим ее в состав экспедиции полноправным членом и тогда уже будем называться «Шесть — карст — шесть».

С предложением Петра Васильевича согласились все. Даже Витька.

— Кто же третий? — бормотал он, когда мы спускались по лестнице. — Кто? Ну, один голос Флибустьера, это точно, он же ее отец, жалко как-никак. Второй она сама за себя подала. Но третий! Наверняка Профессор! Нежный брат троюродный! А сам говорил: не стоит ее брать, она нас замучает там, у нее такой характер! У-у, очкастый!

Вообще-то Витька зря, конечно, ругал Профессора. Тот не был ни в чем виноват. Третью записку с «да» бросил в шляпу я сам. Не знаю, как это вышло, но тем не менее это сделал я. Когда Флибустьер протянул мне бумажку и карандаш, я был уверен, что напишу «нет». Только «нет». И вдруг написал «да». И бросил в шляпу. Вот история!..

Через Волгу мы перебирались на моторной лодке с помощью дяди Гриши. Он пообещал через неделю навестить нас. Мы остались одни на невысокой косе. Мелкая колючая щебенка шуршала под ногами. Горы поднимались почти от самой воды. Высокие утесы, поросшие березами, соснами и кустами орешника.

— Ну вот, друзья, мы у исходного рубежа, — сказал Петр Васильевич. — Сейчас навьючим на себя снаряжение и провиант, и вперед к месту постоянного нашего жительства. Здесь, невдалеке, есть красивая липовая рощица, а рядом с ней в овражке чудесный ручеек.

— А пещеры где? — спросил Вовка.

— И пещеры недалеко, выше по оврагу, на его склоне.

Рощица действительно оказалась очень красивой, а вода в ручье — холодной и прозрачной. Мы с Витькой начали ставить палатки, а Вовка вызвался кашеварить.

— Я вам такой суп сварю, — хвастался он, — что пальники оближете. Я в пионерском турлагере был. Там научился стряпать. Для меня это раз плюнуть. Профессор, а ну-ка дровишек побыстрее, а то всем есть хочется.

Вовка высыпал из рюкзаков прямо на траву овощи, концентраты и консервы. Потом он послал Гаррика за водой, а сам сел чистить картошку. Петр Васильевич нам не мешал. Он расстелил под деревом байковое одеяло, положил на него рукопись Энрике Гомеса и стал делать из нее выписки в толстую общую тетрадь.

Ветка тоже нам не помогала, но и не мешала. Она сидела в сторонке на скатанном бредне и сквозь мохнатые ресницы посматривала на Вовкину стряпню.

— Куда топорик кладешь? — кричал тот на Гаррика. — В траве он потеряется. А без топора что будем делать? Воткни его в рогульку, возле костра, чтобы был под рукой.

Гаррик послушно воткнул топорик в рогульку. Вовка действовал вовсю. В ведро летела картошка, крупа, масло и тушенка.

— Будьте уверены! — приговаривал Вовка. — Суп не хуже ресторанного получится. Пальчики оближете! А ну-ка, профессор, еще дровец!..

Гаррик притащил сухую лесовину.

— Вовка, дай-ка топорик, — попросил он.

— Он у костра.

— Здесь нет его.

— Так ты же сам втыкал в рогульку…

— Кто-то взял, наверно. Ребята! — крикнул он нам. — Топорик вы не брали?

Но мы забивали колышки для палатки геологическим молотком. Топорика у нас не было. Искали его полчаса, но он исчез бесследно.

— Да наломайте сучьев руками! — Витька с треском обломил кусок лесовины. — Огонь почти совсем погас, так мы до ночи не дождемся вашего супа.

Наконец Вовка объявил, что обед готов. Он расстелил простыню, нарезал хлеб, лук и колбасу, а затем торжественно снял с костра закопченное ведро.

— Чур, я снимаю пробу! — Ветка звонко стукнула ложкой по ведру. Она зачерпнула густую темную жижу и, подув, осторожно хлебнула. Подержав суп с секунду во рту, Ветка громко выплюнула его. — Совершенно несоленый — раз, концентрат пригорел и от супа несет дымом — два…

— С дымком и полагается, — упавшим голосом попытался вставить Вовка.

— Не с тем дымком, — безжалостно перебила его Ветка. — И потом какой-то металлический привкус — три. В общем, суп есть нельзя.

— Это какой еще металлический привкус — обозлился Вовка. — Ты что сочиняешь! Никакого привкуса не может быть!

Ветка помешала в ведре черпаком. Она зацепила им что-то и, когда черпак показался над ведром, все ахнули. Как тут было не ахнуть, когда в черпаке лежал облепленный разварившимся рисом… топорик. Наш пропавший топорик! Правда, почти без топорища. От него остался только обуглившийся кусочек. Видно, Гаррик так ловко воткнул топорик в рогульку, что деревянная часть его сгорела, а остальная при первом же неосторожном толчке свалилась в кипящий суп.

— Кто как, а я этот суп есть не буду, — заявила Ветка.

— Я тоже, — поддержал ее Гаррик.

— Тебе-то и есть его, — Вовка злобно посмотрел на Гаррика. — Помощничек!

Мы с Витькой смеялись, и Петр Васильевич с нами вместе. Наконец Ветка не выдержала и, взяв ведро, отнесла его к ручью. Вылив Вовкину стряпню, она нарвала травы, вымыла ведро, а потом заставила нас чистить лук и картошку. Буквально через полчаса мы уже ели совсем другой суп: ароматный и густой, жирный и вкусный. Пожалуй, именно тогда я подумал: а здорово вышло все-таки, что при голосовании получился ничейный счет — три на три. А не то хлебали бы мы сейчас Вовкин топорный супец. Хотя, впрочем, дело было, вероятно, не в одном супе…

Глава 8. Костры и звезды. Энрике Гомес продолжает рассказ. Белый зверь Педро Форменас. Кровавое золото. Совесть и честь сеньора

Вечером мы собрались у костра. Костер разожгли очень большой и яркий. Вовка следил за ним и все время подкидывал в него заранее нарубленные березовые поленца. Огонь яростно набрасывался на сухое дерево, рой искр поднимался к черному небу. Искры плясали в воздухе и вместе с дымом улетали высоко вверх, смешиваясь с холодными мигающими звездами. Иногда в отсвете костра мелькала бесшумная серая тень. Это выныривал из тьмы ночной гуляка — козодой. Вероятно, свет костра привлекал много мошкары и мотыльков, а козодой большой до них охотник.

Где-то в заросшем осокой заливе сонно покрякивали утки и далеко-далеко, за зелеными огоньками бакенов, шел пароход. Огни отражались в ночной воде, и до нас долетал шум работающей машины, шлепанье плиц и голос диктора:

— Внимание, говорит Москва. Московское время двадцать два часа…

— Колесный идет, — сказал Вовка. Он был большой значок всех волжских пароходов. — Старик какой-нибудь, местного сообщения. «Кольцов», скорее всего…

Мы лежали на теплой земле и смотрели в небо. Оно было темно-синее и далекое, словно припудрено серебряной пылью Млечного пути.

— А над Кубой небо совсем другое, — сказал Витька и вздохнул. — Над Кубой по ночам ярко сияет созвездие Южного Креста, и в банановых рощах перекликаются потревоженные обезьяны.

Это он, конечно, здорово сказал про Южный Крест. Вовка тоже вздохнул, и только Гаррик внес поправку:

— Обезьяны ночуют на высоких деревьях, а бананы низкие, метра по три.

Ох, уж этот Профессор! Петр Васильевич поправил костер и расстелил на земле одеяло. Потом он достал из рюкзака дневник Энрике Гомеса и свои записи. Мы давно ждали этого момента.

— На сон грядущий несколько страничек, — сказал Петр Васильевич и раскрыл тетрадь. — Где же мы остановились? Ага, вот здесь…

«Алькальду Педро Форменасу принадлежали золотые рудники, плантации, уходящие на много миль в глубь острова, и золотопромывальни, в которых дробили золотоносную руду, а потом промывали ее в длинных деревянных лотках.

Больше трех тысяч негров-рабов было у Форменаса, да еще нас, вольных людей, работало около тысячи человек. Все добытое нашим трудом: золотой песок, сахарный тростник, рыба, черепахи, фрукты, табак, раковины жемчужниц — все уплывало в широкие ворота крепости алькальда. Это были крепкие ворота, сделанные из толстых досок железного дерева и для верности еще окованные стальными полосами. Каждые два месяца из нашей маленькой гавани отходили каравеллы, тяжело груженные богатствами Кубы. Они уходили в открытое море к берегам далекой ненасытной Испании.

По существовавшим законам, пятая часть всех благородных металлов, добытых в колониях, принадлежала королю. Но я уверен, что Педро Форменас бессовестно надувал своего коронованного хозяина. Он богател с каждым годом. Все многочисленнее становились его стада, все больше лодок выходило в море за черепахами, жемчугом и рыбой, все дальше в леса уходили тростниковые плантации. И все Педро было мало. Мы вырубали и жгли джунгли, солдаты Форменаса сгоняли ароваков с плодородных земель, оттесняя их все дальше и дальше в горы. Горели индейские селения, ароваки, вооруженные копьями и соломенными щитами, падали под градом пуль. Почти повсеместно индейцы были вытеснены с побережья. На северо-западе — крупная колония Хавана, на южной оконечности острова — Сант-Яго, а между ними десятки разных Педро Форменасов. Отрезанные от моря, лишенные своего привычного промысла, ароваки вымирали в суровых и неприветливых горах. Смерть летала по всему острову в стальной испанской кирасе[9].

Нашего алькальда не зря называли белым зверем. За малейшую провинность он подвергал рабов самым тяжелым и унизительным наказаниям. Ему ничего не стоило забить. Ему было совершенно все равно, кто перед ним: старик, женщина или подросток.

«Золота, золота, побольше золота!» — вот что занимало душу и сердце этого человека. Золото вытеснило из них все: и беззаботность, и веселье, и отвагу, и бога. Он вечно боялся, боялся всего: своих рабов, которые его ненавидели, своих солдат, которые завидовали его богатству, соседних алькальдов, которые могли оговорить его перед наместником короля. Он боялся нас, кубинцев, свободных людей, живущих по законам товарищества и чести.

Форменас старался опутать народ сетью долгов, подчинить нас власти своего золота. Часто ему это удавалось. Мы были бедны, и у нас порой не хватало песо, чтобы купить нового коня, или пороха, или лодку. Педро ссужал нас деньгами, а потом мы выплачивали ему вдвое больше, чем взяли.

Мой сосед, старик Хуан Монтехо, задолжал ему очень много. Неудачи преследовали этого человека. Во время шторма у островов Лос-Тортугас[10] разбило его барку, на которой ходил за черепахами сын Хуана — Диего. Диего затонул. Совсем недавно кто-то поджег хижину старика, и он лишился и крова и всей своей скромной утвари. И вот тогда к нему пришел одноглазый Альфонсо — правая рука Педро Форменаса. Он потребовал уплаты всех долгов. А у Хуана было всего лишь два десятка песо.

— Оставь это себе на гроб, — сказал ему со смехом Альфонсо. — Если до конца недели ты сам не принесешь всех денег, сеньор отберет у тебя твою дочь, Аолу. Она будет его служанкой до тех пор, пока ты не заплатишь все сполна.

В эту ночь я ушел в джунгли, к развалинам древнего арогакского жертвенника. Там, под одним из камней, была зарыта золотая фигурка священной птицы Кецаль. Когда-то она служила символом власти у последнего вождя одного из племен прибрежных ароваков. Умирая, он отдал ее своей дочери Ачупаллу. А она отдала ее своему мужу, Панфило Гомесу, отцу моего отца.

И вот сейчас я выкопал этот кусок грубо обработанного золота весом около фунта. Я решил отдать его Педро Форменасу, ради того, чтобы тот не трогал Аолу.

— Где ты украл этого золотого урода — спросил Педро, бросая фигурку на весы. — Ну, ладно, будем считать, что старик Хуан расплатился со мной.

Я знал подлость этого человека, но никогда не думал, что она может быть так велика.

В конце недели Педро пришел к Хуану Монтехо. Он привел с собой дюжину солдат и миссионера[11]. Форменас потребовал от Хуана, чтобы тот вернул долг или отдал свою дочь.

— Но вам же заплачено, сеньор! — крикнул я Педро. — Разве фунт чистого золота, это мало за те жалкие песо, которые должен вам этот несчастный старик?

— Какое золото? — воскликнул Педро. — О чем говорит этот парень? Вот расписки на сто восемьдесят песо. Будьте свидетелем, монсеньер, — обратился он к миссионеру.

— Истинный бог, здесь все по совести, — поспешно заверил тот и принял от Педро пачку расписок. Откуда я мог знать, что старый Хуан давал в свое время Форменасу расписку. Ну, а он в свою очередь был уверен в том, что я, заплатив за него долг, порвал их.

— Педро Форменас! — крикнул я. — Даже если вы продали свою душу дьяволу, это не спасет вас от моей мести!

— Ах, вот ты как заговорил, парень! За угрозу алькальду по нашим законам полагается виселица! Берите его, ребята! — крикнул он солдатам. Но я уже держал по пистолету в каждой руке. Алькальд схватил Аолу и прижал ее к себе так, чтобы я не мог выстрелить в него. Солдаты попятились. Они отлично знали, что в нашем поселке не следует шутить с оружием.

— Положите расписки в мою шляпу, монсеньер, — сказал я миссионеру. — Вот так. Теперь Хуан Монтехо должен только мне и больше никому! Я призываю в свидетели бога и всех, кто стоит за вашими спинами, сеньоры.

Форменас и солдаты оглянулись. Сзади них стояло уже не меньше полусотни человек. Это были люди из хижин.

— А теперь идите отсюда, синьоры. — Я спрятал за пояс пистолеты. — И помните, что Энрике Гомес без труда попадает в высоко подброшенное песо. Вам не следует встречаться с ним на одной тропе.

В этот же вечер, навьючив двух мулов, я ушел в горы. Вместе со мной ушла Аола. Уходя, я поджег свою хижину, все равно люди Педро Форменаса сделали бы это…»

Глава 9. Мы находим пещеру. Летучие мыши. Трусость и осторожность — понятия разные. Уроки спелеологии. Спуск в бездну

Часа два мы карабкались по крутым склонам Соснового оврага. Петр Васильевич все время внимательно разглядывал отметины на деревьях. По ним мы ориентировались. Скалы словно полукруглые крепостные башни, выступали из каменистых склонов оврага и заходили высоко вверх, чуть ли не к самым облакам.

— Ничего себе овраг! — жалобно сказала Ветка. — Это скорее ущелье какое-то. Все руки ободрала.

Витька презрительно фыркнул. Он шел рядом с Петром Васильевичем. Позади всех плелся Вовка. Он был слишком толст для таких горных проулок. Останавливаясь через каждые десять шагов, Вовка прикладывался к фляжке. Пот лил с него ручьями.

Овраги в наших заволжских горах и впрямь больше похожи на ущелья с каменистыми крутыми склонами.

Солнце немилосердно палило. Вырываясь из-под ног, скатывались вниз камни. Наконец мы увидели, что Петр Васильевич остановился. У подножия высокого утеса он раздвинул густые кусты бересклета и скрылся в них.

— Пещера!..

Она оказалась совсем не такой, как мы ожидали. Не было ни величественного грота, в котором, словно в оскаленной пасти чудовища, торчат сталактиты и сталагмиты. Была просто узкая черная щель в скале, и из нее тянуло холодком. Мы стояли возле этой щели немного разочарованные.

Минут через пятнадцать раздалось шуршание мелкой щебенки, и в щели показалась голова Петра Васильевича. Он ползком выбрался из пещеры. Следом за ним с тревожным писком вылетела стайка маленьких летучих мышей. Ветка взвизгнула и схватилась за волосы.

— Здесь, — сказал Петр Васильевич, — мы разобьем дневной лагерь. Ветка займется обедом, а мы, друзья, сделаем с вами первое обследование по всем левым ответвлениям. Часам к пяти нужно спуститься вниз, а не то Гаррик совсем заскучает на своем дежурстве.

— А где мне воду взять — спросила Ветка. — Или, может, сухой паек пожуете?

— Никаких сухих пайков, — ответил ей Петр Васильевич. — Вода в пещере есть. Чистая и холодная. Сочится по стенам и собирается в естественной чаше.

Петр Васильевич роздал всем по карманному фонарику, вынул из рюкзака большой клубок шпагата, и мы нырнули в щель.

— Ой, Генка, я с тобой! — жалобно попросила Ветка. — Я одна боюсь.

— Генка, не отставать! — грозно предупредил меня из темноты Витька. Луч его фонарика прыгал по осклизлым стенам где-то далеко впереди. Надо сказать, что, начинаясь щелью, пещера почти сразу же раздавалась в ширину и в высоту и в ней можно было стоять в полный рост. В настороженной тишине звонко капала вода. Под ногами похрустывала щебенка. Кто-то, невидимый в темноте, бесшумно простел мимо моего лица. Только едва слышно прошелестели маленькие крылья.

— Ой! — опять пискнула Ветка. — Кто это?

Я повел фонариком по стенам и своду пещеры. Ухватившись когтистыми лапками за каменные выступы, вниз головой висели летучие мыши. Их было очень много. Потревоженные светом, они завозились и, расправив крылья, с писком сорвались в воздух.

— Не бойся, — шепнул я Ветке. — Они же маленькие.

— Маленькие! Зато противные. Они в волосы вцепляются.

— Предрассудки! — ответил я, но все же покрепче ухватился за теплое Веткино плечо.

Вот и обещанная Петром Васильевичем чаша с водой. В ее пугающей глубине плавали маленькие солнца наших фонариков. Я зачерпнул воду ведром. Во все стороны разлетелись сотни мельчайших огненных брызг. Вода была холодная, как лед.

— Одна назад не пойду! — решительно заявила Ветка. — Боюсь!

Я проводил ее до выхода из пещеры. В щель врывался яркий жар летнего солнечного дня. Веткины брючки на секунду мелькнули в щели и исчезли. Я остался один. Сзади на меня наступал холодный тугой мрак. Петр Васильевич и Витька с Вовкой были уже где-то за поворотом. Их фонарей не было видно. Преодолевая противную дрожь в коленках, я пошел вперед. В луче фонарика мелькнул шпагат, привязанный за выступ скалы. Это Петр Васильевич закрепился у выхода. Взявшись за подрагивающую бечевку, я пошел вдоль нее. Один поворот, второй, потом — развилка. Неожиданно в глаза ударил ослепительный луч.

— Генка! — раздался Витькин голос. — Во, здорово! Понимаешь, провал. Пропасть. Бросали камни и считали. Петр Васильевич говорит, метров десять глубины, не меньше. Давайте спускаться вниз.

— Только не сегодня, — сказал Петр Васильевич. — Спешить не следует.

— Почему не сегодня? Чего там! Веревка у нас есть, и времени хватит. Давайте, Петр Васильевич, попробуем.

— Нет, Витя. Пещеры не любят неосмотрительных людей. Их исследование — это дело очень серьезное. Целая наука. Она даже имеет специальное название — спелеология. Исследователь пещер должен быть и геологом, и археологом, и альпинистом, и, самое главное, очень осторожным человеком, который никогда не спешит.

— И не трусит, — с ехидцей, как мне показалось, заметил Витька.

— Ни в коем случае, — согласился с ним Петр Васильевич. — И в первую очередь потому, что трусость и осторожность — понятия совершенно разные.

Остаток дня Петр Васильевич учил нас самым невероятным вещам. Например, он выложил из небольших камней длинный коридор, перекрыл его сверху ветвями, и мы по очереди проползали через него. Затем по веревке взбирались на скалы и, страхуя друг друга, спускались вниз. Потом Петр Васильевич заставил нас ходить по карнизам шириною с ладонь, причем зажмурив глаза. Эти карнизы возвышались над землей сантиметров на двадцать, не больше, но прибираться по ним зажмурившись было все-таки страшновато.

Хуже всех приходилось Вовке. Он был ужасно неповоротливый. Дважды Вовка падал с карниза, не говоря уже о том, что каждый раз он застревал где-нибудь посредине «чертова коридора», как прозвали мы сооружение Петра Васильевича. Ветка всем утерла нос. Даже Витьке. Она оказалась ловкой как кошка.

Мучил нас Петр Васильевич целых три дня. На четвертый день было решено спуститься в провал. Мы собрались у маленького грота, от которого круто вниз уходила зияющая черная пустота, Петр Васильевич закрепил веревку за вбитый в расселину костыль и, привязав к ее концу большой камень, бросил вниз. Только секунды через две до нас долетело приглушенно: бац! Луч фонарика не доставал до дна, свет рассеивался — очень глубоко. Спуск был доверен Витьке. Петр Васильевич по всем правилам закрепил на Витьке капроновую веревку и вынул из своего рюкзака стальную каску. Да, да, каску. Вроде как у пожарных, только более плоскую.

— Это зачем — удивились мы.

— Чтобы предохранить голову от камней. Ведь они могут сорваться сверху. Мало ли что. Под землей, ребята, надо вести себя строго. Не спешить, не кричать, всегда иметь с собой неприкосновенный запас пищи. Пещеры мстят за неосмотрительность.

Он надел на Витьку каску, закрепил подбородный ремень и, перекинув веревку через плечо, сказал:

— Начинай потихоньку спускаться.

Мы стояли рядом и светили фонарями… Петр Васильевич широко расставив ноги, осторожно направлял руками уходящую в темноту веревку. С шорохом осыпалась мелкая щебенка. Все ниже и ниже уходила тускло поблескивающая Витькина каска. Наконец, через несколько минут, он крикнул:

— Дно! — и потом еще: — Пещера идет дальше, снимай страховку!

— Закрепи сигнальный шпагат! — напомнил ему Петр Васильевич.

Витька бродил целых полчаса. Мы успели порядком соскучиться. И вдруг внизу раздался какой-то шум. Затем все услышали задыхающийся голос Витьки, даже не голос, скорее вопль:

— Нож! Петр Васильевич! Нож!

Глава 10. Наваха из толедской стали. Экспедиция или игра! Еще одна встреча с плантатором. Петр Васильевич недоволен Витькой

Да, это действительно был нож. Большой, с кривым лезвием и длинной рукояткой из гладко отполированной рога. Таких ножей мы нигде и никогда не видели.

— Наваха, — сказал Петр Васильевич, недоуменно разглядывая нож при свете фонаря. — Только не индейская, а уже испанская, из знаменитой толедской стали. Есть такой город Толедо, который славится оружейной сталью. М-да, наваха… — он почему-то пристально глянул в сторону Ветки. Та с независимым видом крутила в руке свой фонарик.

— Смотрите, даже не заржавел! — удивились мы.

— Толедская сталь не ржавеет, — сказал после паузы Петр Васильевич. — К тому же там, где она лежала, наверное, сухо. Не так ли, Витя?

— Да, там совсем сухо.

Мы выбрались из пещеры. Нож переходил из рук в руки. Только Ветка не проявила к нему никакого интереса.

— Эти ножи очень удобны в метании, — сказал Петр Васильевич. — Тяжелое лезвие придает ножу устойчивости в полете. И индейцы, и испанцы очень метко бросают эти ножи. Вот так, — он ухватил нож за рукоятку и с силой швырнул его лезвием вперед. Нож просвистел в воздухе и воткнулся в березу метрах в десяти от нас. Ай да Флибустьер!

— Сила! — вздохнул Витька. — Никакого пистолета не надо.

Мы спустились в лагерь. Вовка теперь уже больше не делал попыток сварить артельный суп. Он сидел в тени развесистой липы и жевал хлеб с колбасой.

Вечером возле костра у нас разгорелся спор. Что делать с ножом? Мы все предлагали сейчас же сообщить о находке в областной краеведческий музей, в Москву и даже, может быть, на Кубу.

— Почему на Кубу — удивился Петр Васильевич.

— Да потому, что это нож самого Энрике Гомеса! Или кого-нибудь из его товарищей.

— Откуда вы это взяли?

— Что же, по-вашему, в заволжских горах испанцы бродили толпами, что ли? Если один побывал — и то удивительно.

— А вы выяснили такую деталь: сходится ли возраст ножа и возраст автора нашей рукописи?

— Пусть музей и выясняет.

— Какая же мы тогда научная экспедиция? В музей сдаются только уже обработанные материалы. А если сдавать в них случайные находки, то они превратятся в склады антикварных вещей.

— Да, с выводами и сообщениями спешить не следует, — важно поддакнул Петру Васильевичу Гаррик.

— Но кто, кроме Гомеса или его спутников, мог потерять в пещере наваху — не унимался Витька.

— Вопрос обоснованный, — согласился Петр Васильевич. — Однако насчет именно этой навахи у меня есть кое-какие сомнения, о которых я пока что умолчу. Так что не будем спешить, а самое главное, не будем до поры до времени разглашать результаты своей работы. Договорились, друзья?..

Следующие два дня Петр Васильевич объявил днями «камералки». А это значит, мы должны были заняться камеральной обработкой собранных материалов: начертить план пещеры, сделать ее описание, приложить образцы горных пород, табличку температур и влажности, замеренных в различных точках. Сначала нам это показалось скучным. Тем более, что Гаррик придирался к каждой неточности. Но потом мы постепенно вошли во вкус. В награду Петр Васильевич обещал нам перевести еще несколько страниц из дневника Гомеса.

Мы не заметили, как пролетела неделя. Утром в воскресенье к косе, на которую мы высаживались, подошла лодка дяди Гриши.

— Привет робинзонам! — весело крикнул он, жмуря глаза. — Ну, как живете-можете?

Мы ответили, что ничего, спасибо.

Петр Васильевич еще с вечера предупредил нас о предстоящей поездке в город. Нужно было «подкупить провианту» и, кроме того, запастись батарейками к карманным фонарям.

— У нас впереди еще не одна пещера, — сказал он.

С Петром Васильевичем должны были ехать Витька, Ветка и я. Вообще-то говоря, ничего интересного в этом не было. Мы быстренько показали родителям свой загар и исцарапанные в пещерах коленки, потом долго бродили из магазина в магазин, таская рюкзаки, словно вьючные лошади. Не стоило бы и вспоминать об этом, если б не одна штука, которая произошла в самом конце.

— Вы бегите к Волге и грузитесь, — сказал нам Петр Васильевич, — а я зайду за Григорием Ивановичем. Он ждет меня дома.

Мы спустились к реке, отыскали нашу лодку и с облегчением сбросили в нее рюкзаки. Потом искупались и легли загорать. Витьке, как всегда, не сиделось на месте. Его распирали идеи. По большей части геройские. Я заметил, что их у него бывало особенное множество, если где-нибудь рядом находилась Ветка.

В общем, пока что мы лежали на горячем песке и загорали. И тут наше внимание привлек давнишний знакомый — Плантатор. Пыхтя, он тащил большой мешок. Аккуратно положив его в одну из стоявших у берега лодок, он ушел и минут через десять опять появился еще с одним мешком. Клал он мешки не просто в лодку, а в здоровенный ларь, сколоченный из досок на носу его громадном ладьи. Ларь запирался на большой висячий замок. Плантатор здорово устал, и ему было жарко. Перед тем как запереть очередной мешок, он достал из него румяное яблоко-скороспелку и смачно откусил добрую половину.

— На пляж собрались, Иван Макарыч? — окликнул его с берега какой-то старикан.

— Точно! — ответил Плантатор. — Туда. Вот яблочки повезу, воскресенье сегодня. По гривеннику за штуку в момент распродам.

Он доел яблоко и, заперев ларь, заспешил в гору, наверное, еще за одним мешком.

— Спекулянт проклятый! — процедил сквозь стиснутые зубы Витька. — Тунеядец!

— Плюнь на него, — посоветовал я.

— Как бы не так! Вот сейчас подползу и отцеплю его каравеллу. Пусть плывет вниз, а он ее поищет. Плантатор! Я его воспитаю!

Витька приподнялся было с песка, но тут его ухватила за плечи Ветка.

— Не смей!

— Почему?

— Это ведь хулиганство. — Ветка продолжала держать его за плечи. — Тебя заберут за такие дела.

— Так он же спекулянт! — возмутился Витька. — По гривеннику за такие яблоки! Пусти!

— А хулиган не лучше спекулянта. Вот что.

— Это я хулиган?

— Отцепишь лодку, значит будешь хулиганом.

— А ну, пусти!

— Не пущу!

— Это что у вас за дебаты? — раздался над нашими головами голос Петра Васильевича.

Никто из нас не заметил, как он подошел. Рядом с ним стоял дядя Гриша. В тенниске и соломенной шляпе, он совсем не был похож на участкового уполномоченного. Только вот усы да рыжие глаза выдавали хорошо знакомого нам дядю Гришу.

— Так о чем спор — повторил свой вопрос Петр Васильевич.

Перебивая друг друга, мы рассказали о Витькиной попытке «воспитать» Плантатора.

— Не дело это, — сказал Петр Васильевич, присаживаясь на борт стоящей у берега лодки. — Как, Григорий Иванович, по-вашему? Не дело ведь?..

— Какое уж дело. — Дядя Гриша покрутил головой. — Конечно, «садовод» этот дрянь человечишка. Согласен. Ходячий пережиток капитализма — так можно про него сказать. Однако, ребята, такое обращение с ним — штука незаконная. Да, да, незаконная. — Дядя Гриша тоже присел возле нас, прямо на песок. Снял шляпу, вытер платком веснушчатый лоб. — Вы думаете дядя Гриша только так глаза жмурит, понарошку? А видеть — ничего не видит? Дудки. — Он погрозил нам пальцем. — Знаю обо всем. О грядках заминированных, о расписке насчет урожая и о соли, которой Вовке вашему одно место подсолили. — Мы с Витькой невольно переглянулись. — Нечего переглядываться, нечего. Все знаю. Всыпать вам за это не мешало бы как следует. Вот погодите, вернетесь из своей экспедиции, поговорим тогда с вами. По-мужски. А пока, так сказать, на поруках вы у Петра Васильевича. Так-то. Тоже мне, диверсанты отыскались…

— Да, друзья, — поддержал дядю Гришу Петр Васильевич. — С плантаторами так не борются. Это только козыри им в руки отдавать. Серьезные козыри, — продолжал Петр Васильевич. — Вы ведь могли поплатиться за эти ваши вылазки. Вот и получилось бы, что спекулянт, или, как вы его назвали, Плантатор, обвинял бы и наказывал с помощью властей того же Витю, скажем. Человека в общем-то хорошего и смелого. Правильно я говорю, Григорий Иванович?

— Конечно.

— А ты, Витя, согласен со мной?

Витька промолчал. Он такой. Но про себя, наверно, он все же согласился с Флибустьером.

Глава 11. Абориген Ленька Петухов. Подножный корм. Ветка еще раз доказывает, что она очень нужный человек

Как-то рано утром, когда мы проснулись и вылезли из своих палаток, в наш лагерь пришел парнишка лет четырнадцати. Вид у него был строгий — на самые глаза надвинута суконная пилотка со звездочкой, а за спиной поблескивал длинный ствол берданки[12].

— Что за люди? — спросил он начальническим баском.

— Человеки, — вызывающе ответила ему Ветка.

— Не тебя спрашиваю, — еще больше нахмурился парнишка и посмотрел в сторону Петра Васильевича.

— А вы, простите, кем будете? — вежливо осведомился тот.

— Помощник лесника, Леонид Терентьевич Петухов.

— Очень приятно, Леонид Терентьевич. А мы члены экспедиции. Вот это — Витя, это — Гена, там вон у ручья Вова, а это — Ветка. Ну, и я, Петр Васильевич, по прозвищу Флибустьер.

Помощник лесника потоптался в нерешительности и хмыкнул:

— Экспедиция, значит… А костер гасите уходя?

— Обязательно. У нас есть дежурный по костру. Ответственное лицо.

— Ну, если ответственное…

Парнишка постепенно терял свой сердитый вид. Мы изучающе рассматривали его. Смешной парнишка — по всему лицу веснушки, бледно-рыжие. И волосы тоже рыжие как огонь. Казалось, его пилотка вот-вот вспыхнет, окруженная завитками жаркого пламени.

— А дичь не бьете? — в последний раз насторожился парнишка. — Сезон еще не начался, еще запрет.

— Никак нет, Леонид Терентьевич, — заверил его Петр Васильевич. — Мы даже ружья с собой не взяли. Садитесь-ка с нами завтракать. Садитесь, садитесь! Это не по-охотничьи — отказываться. Расскажите нам о ваших оврагах, о пещерах.

— Сведения, сообщенные аборигенами[13] представляют исключительную ценность, — важно вставил Гаррик.

— Это кто это, абориген? — насторожился парнишка.

— Не обращайте внимания, Леонид Терентьевич, — медовым голоском сказала Ветка. — Гаррик у нас очень ученый профессор и поэтому иногда говорит сам с собой непонятными для нормальных людей словами.

— Смотри, Ветка, я-то ведь тебе никакой клятвы не давал, — напомнил ей Гаррик.

— Ну, ты не очень! — прикрикнул на него Витька. — Подумаешь, какой обидчивый.

Завтрак прошел весело. Петр Васильевич рассказывал всякие смешные истории, и помощник лесника, забыв про свою берданку, хохотал до упаду. Под конец он уже знал кое-что о нашей рукописи, об Энрике Гомесе, о навахе и даже попросил разрешения прийти послушать, когда Петр Васильевич будет читать дальше. А мы, в свою очередь, узнали, что живет он по ту сторону Заволжских гор, в селе Благодатовке, а каникулы проводит у деда, Фомы Григорьевича, здешнего лесника.

— Дед Фома про пещеры много знает, — говорил Ленька. Мы его уже больше не величали по имени-отчеству. — Сызмальства он все горы облазил. И в пещерах был. Их здесь по всем оврагам, считайте, с десяток наберется. Мужики в них клад Стеньки Разина искали, да только ничего не нашли — здорово запрятан.

Увидев наш бредень, Ленька задал обычный вопрос:

— Ну, как рыбка?

Мы ответили, что никак. У берега сразу глубина и камни, и поэтому бродить нельзя.

— Кто же у этого берега ловит! Надо в большой залив идти. Там старицы есть. В них не запрещено, — сказал он снисходительно.

— Хорошо бы свежей рыбки покушать, жареной! — мечтательно сказала Ветка. — А то у нас все суп да каша, да компот.

На следующий день мы отправились к большому заливу. Наладили наш бредешок и стали ловить рыбу. Ленька пошел на глубину, Вовка взялся с другого конца, а остальные бегали по берегу и подбадривали их криками. Ходить с бреднем, даже с таким маленьким, как наш, совсем нелегкое дело. На дне — коряги, затонувшие ветви, пни, за ноги цепляются водоросли, над водой — тучи комаров.

— Давай, давай! — кричал Ленька. — Нечего руками махать, чай, не сожрут тебя комары-то! Ко дну прижимай клячу, ко дну!

— Какую клячу?

— Вот беспонятный! Да палку, к какой бредень привязан. Вся рыба уйдет с такой ловлей.

— Клячу прижимайте! — вторила ему с берега Ветка.

— Сама лезь сюда да и прижимай.

— И полезу! — она засучила свои брючки и, оттолкнув Вовку, взялась за палку. — Давай! Ходом пошла. На выводок! — закричала Ветка, подражая Леньке.

У самого берега она споткнулась о корягу и шлепнулась в воду. Но клячу из рук все же не выпустила.

Вовка, валяясь по траве, умирал от хохота.

— Ой, братцы, лопну! Глядите — русалка: вся мокрая, в зеленой траве, и волосы во все стороны. Дайте ей еще рыбий хвост, от щуки! Ой, лопну!

— Тихо, ты! — толкнул его Витька. — Здесь рыба уходит, он смеется.

Рыба прыгала, стараясь перескочить через бредень или уйти в обход.

— Баламутьте, воду баламутьте! — командовал Ленька. — Выгребайте быстрей мотню[14].

Наловили мы почти полное ведро. Мелочь выбросили обратно в воду, пусть себе подрастает.

— Ну, будет, — сказал Ленька. — На уху хватит, и на жареху останется.

Ветка распустила свои волосы по плечам и подставила голову солнцу.

— А у тебя и вправду в волосах водоросли, — сказал я.

— Вытащи их, пожалуйста. А то ведь мне сзади не видно.

Волосы у Ветки были мягкие и тонкие. Я осторожно начал вытаскивать из них желто-зеленые кусочки водорослей.

— Ты прическу специально сделала такую, как у Аолы? — спросил я.

Ветка загадочно посмотрела на меня и улыбнулась.

— Может быть, и специально, — ответила она и перетянула волосы тесемкой у самого затылка.

Конечно, это здорово, что Ветка все же попала в экспедицию. Что бы мы, например, делали без нее с наловленной рыбой? Даже Ленькину работу она забраковала.

— Это называется почистил! Половина чешуи осталась… Тоже мне, юноши! — Она взяла нож, рыбу, сковородку, ведро, лавровый лист и перец. Нам была доверена только чистка картошки.

— Так их, так! — посмеивался Петр Васильевич. — Пусть учатся.

Зато какая была уха! А какие жареные караси! Нет, я знал, что делал, когда бросал в шляпу Флибустьера бумажку с решающим «да».

Глава 12. Испанский язык. Крик козодоя. Энрике делает первый выстрел. Кубинцы не боятся белых зверей. Штурм крепости

После ужина Петр Васильевич обычно устраивал час испанского языка. Ребята трудились вовсю, и все-таки Ветка всех обставила. Даже Гаррика.

— Буэнос тардес! — провозглашала она, выходя в освещенный костром круг. — Мучо густо эн коносерлес? Мельямо сеньорита Ветка[15]. — Обведя нас торжествующим взглядом, она ехидно добавляла: — Комо се энкуэнтра усте, лос амигос?[16]

Чувствовали мы себя неважно. Нам было далеко до таких глубоких познаний. Особенно плохо давался испанский язык Витьке. Как он ни бился, а утром все равно не мог вспомнить и половины тех слов, с которыми мы познакомились накануне.

Пожалуй, после Ветки лучше всех испанский язык давался Леньке Петухову. Уже на третьем занятии он пытался что-то отвечать болтливой сеньорите Ветке.

— Дондэ биве усте?[17] — вопрошала она надменным голосом.

— Биво… эн… — выдавливал из себя Ленька.

— Ла, — подсказывала Ветка.

— Ла Благодатовка[18].

— Ишь ты, абориген! — удивлялся Вовка. — Во дает!

После окончания «испанского часа» Петр Васильевич обычно открывал свой конспект. Но открывал он его больше для вида, потому что почти ничего не читал. Только посмотрит, перевернет страницу и, не глядя в нее, станет рассказывать, как будто это он сам Энрике Гомес. Тихо потрескивает потухающий костер, внизу на бечевник с шелестом набегает мелкая речная волна, а Петр Васильевич, глядя на подернутые пеплом угольки, продолжает историю о храбром и гордом кубинце.

«Мы прожили в горах две недели. Я сложил из камней хижину. У нас было несколько мешков маисовой муки и кувшин пальмового масла. В лесу водилось много дичи. Над нами было голубое безоблачное небо, мы быстро забыли обо всех неприятностях, и только Аола тревожилась за отца. Он не захотел идти с нами в горы и остался в поселке.

— Мне нечего теперь бояться белого зверя, — сказал он. — Благодаря тебе, Энрике, я не должен ему ничего, и он не посмеет тронуть меня. Я свободный человек.

Плохо знал старый Монтехо Педро Форменаса.

В одну из ночей яростно залаял мой пес. Где-то внизу на каменистой тропе зацокали лошадиные копыта.

— Кто там? — крикнул я в темноту. — Отвечай, или на твою в олову посыпятся камни! Для этого мне надо только шевельнуть ногой.

— Это я, Энрике! — раздался знакомый голос моего соседа и друга Армандо. — Беда, Энрике!

Соскочив с уставшей лошади, он сел у огня и рассказал обо всем, что случилось с той поры, как я покинул поселок.

— Дон Педро словно с цепи сорвался, Энрике. Он захватил пятьдесят человек наших и бросил их в подвал свое, крепости как заложников. Ночью его солдаты ворвались к нашим жилища и разоружили нас. Два десятка человек убито в схватках. Многие ранены. Дон Педро заявил, что мы тоже индейцы, только еще хуже. В нас течет вдобавок ко всему африканская кровь, и нам всем место в загонах для негров Что делать, Энрике? Он грозится отправить заложников Испанию, где их повесят за измену королю.

— Думаю, что мы раньше отправим его на тот свет, — ответил я. — Нечего ему хозяйничать на нашей земле. Мачете[19] он вам хоть оставил?

— Да, конечно. У нас отобрали только ружья и пистолеты.

— Тогда отлично. Ты знаешь, где арсенал алькальда?

— Да, арсенал в гавани. Дон Педро боится хранить порох вблизи гасиенды[20].

— Люди готовы сразиться с человеком, который оскорбил их честь?

— Еще бы, Энрике! Но оружие… У алькальда крепостные стены и пушки. А у нас только навахи да мачете.

— Ты забыл, что у нас еще ярость. Послезавтра ночью мы захватим арсенал, вооружим негров, и все вместе возьмем штурмом крепость алькальда.

— Негров?

— Да, негров. Почему ты так удивился? — Армандо смущенно молчал. — Кто была твоя мать, парень? — спросил я его.

— Ты же знаешь — негритянка. Прости, Энрике, мы иногда забываем об этом…

Арсенал охраняло десятка полтора солдат Форменаса. После того как в поселке было отобрано оружие, они перестали чего-либо опасаться. Половина из них была пьяна.

— Почти все веладорес[21] едва держаться на ногах, — шепнул мне Армандо. Я посылал его вперед, чтоб он разведал, где выставлены караулы. — У ворот стоят двое, остальные зучри. Кто поет песни, кто спит, а кто хлещет гуаро[22]. С ними не трудно будет справиться, Энрике.

— Сигнал — крик козодоя, — предупредил я. — Будьте готовы!

Теплый ветер дул с моря. Он шевелил заросли мангровы[23], приносил терпкий запах гниющих водорослей, мокрого песка и просмоленного дерева. В темно-синем, почти мирном небе смутно вырисовывались силуэты манаковых пальм, в кронах которых, словно алмазы, поблескивали предутренние звезды.

Я стоял на одном колене, прислушиваясь к неспокойной тишине тропической ночи, сжимая во влажных от волнения в ладонях холодный ствол мушкета[24].

Неожиданно я услышал тревожный крик козодоя. И сразу со всех сторон к арсеналу алькальда бесшумно поползли невидимые в темноте люди. Оба веладорес, стоящие у входа, упали на землю, не успев крикнуть. Мы распахнули тяжелые ворота и ворвались во двор арсенала.

— Санта мадре! — крикнул начальник караула. — Святая мать!

Это были его последние слова. Мы взломали замки и стали разбирать оружие.

— Черт побери! — воскликнул Армандо. — Здесь хватит на целую армию!

— Быстрее к загонам! — торопил я друзей. Но мы напрасно спешили. Тревожный крик козодоя полетел через джунгли, и второй наш отряд легко смял караул, охранявший загон, куда запирали на ночь негров-рабов. Теперь они бежали навстречу нам нескончаемой черной вереницей.

— Быстрее, быстрее! — торопил я. — Скоро рассвет.

Люди, вооруженные мушкетами, тесаками, пистолетами и топорами, шли прямо через лес, широким полукругом охватывая крепость алькальда. Прошло полчаса, и фланги этого полукруга сошлись. Снова цепляясь за острые листья пальм, полетел над джунглями грозный сигнал — тревожный крик маленькой ночной птицы. С ним слился мой выстрел. Стоявший на стене солдат упал. Люди молча бросились к стенам крепости. Пушки Форменаса оказались бессильны. Мы были уже рядом с ними. Упирая в землю длинные шесты, негры в мгновение ока взбирались по ним наверх и, оттолкнувшись, зажав в зубах тесаки, прыгали на гребень стены.

Отряд Педро Форменаса насчитывал около пятисот солдат. Нас было в десять раз больше. Около часа длился ночной бой. Выстрелов почти не было. Люди рубились мачете, валили друг друга ударами мушкетных прикладов. Когда взошло солнце, все было кончено. Мы скинули с главной башни королевский флаг и подняли свой — на голубом полотнище зеленый силуэт пальмы. Этот флаг сделала Аола, заранее уверенная в том, что он обязательно нам понадобится.

Дон Педро Форменас попал в плен. Правда, нам не сразу удалось его найти. Он спрятался в винном погребе гасиенды, в пустой бочке, прикрывшись сверху старой овчиной. Сеньор алькальд оказался трусом. Впрочем, это и раньше не было для нас тайной.

— Смерть алькальду! — кричали люди. — На виселицу белого зверя!

Дон Педро дрожал от страха. У него подкашивались ноги. Кто-то из негров выстрелил в него. Пуля сбила с алькальда шляпу. Кто-то швырнул наваху, и она пригвоздила к столбу рукав его рубахи.

— Ты должен спасти меня, Энрике! — шептал мне дон Педро трясущимися губами. Зубы его стучали. — Я отдам тебе все: золото, плантации и жемчуг. Аола будет ходить в платьях из испанской парчи…

«Зачем Аоле испанская парча, — подумал я, — она и так красива. И почему он уверен в том, что ничего не может стоять перед силой его золота».

— Я добьюсь, тебя сделают алькальдом, — продолжал шептать Педро. — Меня знает и любит сам король. Ты будешь белым сеньором.

«Почему он решил, что я хочу стать белым? На нашем острове не любят белый цвет кожи. Слишком много черных дел связано с белой кожей. Зачем мне быть алькальдом и сторожить свое золото?»

— Смерть Педро! — кричали люди.

— Тише, земляки! — сказал старый Монтехо. Он стоял, опираясь на мушкет, седой и сгорбившийся. Рука его была обмотана окровавленной тряпкой. — Тише, люди! — повторил он. — Все знают, как меня обидел алькальд. Все знают, кто такой белый зверь дон Педро.

— О-о-о! — пронеслось в толпе, заполнившей двор крепости.

— Но стоит ли нам из-за облезлой шкуры этого оцелота[25] становиться палачами? Пусть он уходит отсюда без песо в кармане. Мы лишили Педро его богатства, мы перебили его солдат и заняли его крепость. Разве он нам теперь страшен? Пусть идет и расскажет другим, что может сделать народ с такими, как он.

— Правильно говорит старый Хуан! — закричали в толпе. — Пусть убирается! Пусть расскажет все другим алькальдам! Пусть поболтается по свету с пустыми карманами! Гоните собаку со двора! Вон Педро!

Униженно кланяясь, Форменас пятился к воротам. Пот катил ручьями с его толстого бледного лица. Еще одна наваха просвистела в воздухе. Алькальд присел от страха и бросился бежать, перепрыгивая через тела своих солдат. Еще секунда — и он скрылся в густых зарослях ипомеи[26].

Я думал, что труднее всего будет взять штурмом крепость. А оказалось, что самое трудное ждало меня впереди. Я призывал людей к дальнейшим действиям.

— Нельзя бросать оружие! — говорил я. — Надо идти на юг и на север острова, поднимать народ. Ведь мы изгнали только Педро Форменаса. А таких, как он, на Кубе добрый десяток.

— Куда мы пойдем, Энрике? — отвечали мне. — Дон Педро не вернется обратно, он слишком напуган. А другие алькальды не сделали нам зла. Ты посмотри, сколько наших полегло под стенами этой проклятой крепости! Разве тебе не жаль своих земляков, Энрике? Давай лучше устроим большой и веселый праздник в честь нашей победы. В погребах Педро вдоволь старого андалузского вина! Ну, а если сюда кто сунется, тогда мы вновь возьмемся за мушкеты?

Они не послушались меня. Нигде больше не прозвучал тревожный крик козодоя. Люди веселились и пели песни…»

Мы молча лежали вокруг костра, слушая Петра Васильевича.

— Как же это они так обмишурились? — с горечью сказал Ленька. — Их же запросто перебьют эти, как их, алькальды. Они же все друг за дружку. Эх!

Потрескивали дрова в костре. Тихо плескалась о каменистый берег волжская волна. В отблесках костра мелькнула серая бесшумная тень. Опять, вероятно, козодой вылетел на ночную охоту.

— Петр Васильевич, — тихо спросил из темноты Витька. Он лежал на траве возле палатки, закинув за голову ладони. — Как по-испански будет козодой?

— Пукуйо, — ответила Ветка.

Глава 13. Петр Васильевич рассказывает об испанских завоевателях. Мне снится Ветка

— Петр Васильевич, — спросил как-то Вовка. — Как же это получилось, что испанцев было совсем немного, а они сумели покорить целые народы в Южной Америке? Ведь им же через океан приходилось возить солдат, пушки и даже лошадей.

— Так они же против кого воевали? Против дикарей, — вмешался Ленька. — Те — стрелами, а их — пушками.

— Не только в этом дело, — сказал Петр Васильевич. — Конечно, огнестрельное оружие производило на индейцев ошеломляющее впечатление. Но, кроме того, большое значение имело одно роковое совпадение: по поверьям большинства индейских племен, бледнокожий бородатый бог облаков и ветра Кецалькоатль… Помните, Энрике Гомес пишет о священной фигурке птицы кецаль? Так вот, этот Кецалькоатль обещал своим народам вернуться к ним со стороны восточного моря.

И вдруг индейцы видят необычных светлолицых бородатых людей в сияющих латах, которые выпускают из трубок облака, гром и молнии и, вдобавок, мчатся со скоростью ветра. Индейцы впервые увидали лошадей, и те произвели на них впечатление, пожалуй, посильнее, чем мушкетные залпы. Они были уверены, что вернулся Кецалькоатль. Кроме того, индейцы были разобщены. Вспомните того же Фернандо Кортеса, о котором упоминает Энрике Гомес.

— Это тот самый, с кем ушел открывать новые земли дед Энрике?

— Да, да, тот самый. Ведь, если вы не забыли, с ним было всего четыреста солдат да двести индейцев. Видите, индейцы с самого же начала стали помогать испанцам вести войну против своих же братьев из других племен. Вот это и погубило их всех. Индейские племена терзала междоусобиц… У них не было единства, как не было его и во время восстания поднятого Гомесом.

— А что, Гомеса разобьют? Он не освободит Кубу? — тревогой спросил Вовка.

— Мы узнаем обо всем, когда прочтем оставшуюся часы рукописи.

— Куба стала свободной всего лишь год назад, — задумчиво добавил Витька. — Конечно, Энрике был разбит. Все у него пропало зря.

— Вот уж нет! — возразил Петр Васильевич. — Нельзя пролить зря кровь народа. Восстание, о котором пишет Гомес и другие совместные восстания негров и кубинцев в семнадцатом, восемнадцатом и девятнадцатом веках, забастовочное движение против засилия иностранных и своих капиталистов — все это в течение долгих лет готовило сегодняшнюю победу Кубы. Ничего не пропало зря, ни одной капли крови.

— Значит, индейцев погубило то, что они не были дружны? — опять спросил Вовка.

— Да, главным образом это. Помните, Энрике упоминает о Грустной ночи и о голоде в осажденном Теночтитлане? Так вот, этот самый Теночтитлан был столицей могущественного ацтекского государства, которым правил король Монтесум. Вряд ли удалось бы малочисленному отряду Кортеса покорить ацтеков, если б не поддержка, которую оказало иноземцам воинственное индейское племя тласкаланцев. Их неприступная горная страна Тласкала являлась надежным тылом испанских завоевателей, где они могли в безопасности отдохнуть после боев, пополнить свои ряды, запастись провиантом. Так, ловко используя разногласия между отдельными индейскими племенами, испанцы подавляли сопротивления сильных, хорошо организованных государств.

Особенный, суеверный ужас наводили на индейских воинов испанская конница и громадные боевые собаки. Эти невиданные животные казались простодушным индейцам чем-то вроде нечистой силы. Кстати, испанцы очень широко пользовались суеверием своих врагов.

— А что это была за Грустная ночь?

— Это была битва отряда Кортеса с войском короля ацтеков — Куитлаука, который вступил на престол после смерти Монтесумы. Испанцы пробивались из осажденного Теночитлана в дружественную им Тласкалу. Им пришлось сражаться против двухсот тысяч индейцев!

Если бы не счастливая случайность — испанцам удалось сбить командующего индейским войском, — им не выйти бы живыми из последнего сражения на пути в Тласкалу. Они поверяли в нем почти всех своих лошадей, орудия и большую часть солдат…

— Да, — вздохнул Ленька. — Конечно, индейцам было туго. Они все врозь, а испанцы вместе.

— Ну, положим, — улыбнулся Петр Васильевич, — испанцы тоже без конца подсиживали друг друга. Веласкес предал Диего Колона, сына Колумба, а Веласкеса — Кортес. Сам Кортес тоже был лишен всех прав и владений испанским королем Карлом Пятым, да и Колумбу в свое время пришлось совершить путь из Вест-Индии в Испанию в качестве пленника, закованного в кандалы. А завоевание Перу братьями Писарро! Это ведь сплошная цепь междоусобных стычек, козней, предательств. Об этом очень много надо рассказывать. Пожалуй, всей ночи не хватит, друзья.

— Почему же это у них так выходило? Они же были из одной страны, из одной армии.

— Потому что они ничего не видели перед собой, кроме золота. Никакой другой цели. Благородной и возвышенной. Только золото. Пятая часть королю, остальное делили между собой конкистадоры. Например, Писарро, коварно обманув и пленив короля перуанских инков. Атагуальпу в его собственной столице — Кахамарке, заставили инков платить выкуп фантастического размера: заполнить зал, в который был помещен пленный король, золотом и драгоценностями на высоту человека, стоящего с поднятыми руками. А когда Атагуальпа выполнил это требование, испанцы предали его суду и казнили. Но и самих братьев Писарро погубило награбленное ими золото. Оно стало причиной бесконечных раздоров и стычек, в которых погибли два брата, а третий был заточен Карлом Пятым пожизненно в одной из испанских крепостей.

Индейцы поражались алчности белых пришельцев. Ведь коренные жители Нового Света не считали золото драгоценным. Оно шло лишь только на украшение храмов и жертвенников и не имело никакого другого назначения. Ни один индеец не стал бы рисковать жизнью из-за куска холодного металла… — Петр Васильевич глянул на часы. — Ого, друзья мои! Мы заболтались сегодня. Спать, спать, отбой! Леня ночует, конечно, с нами. Ведь завтра у нас интересный день — будем искать новую пещеру.

— Буэнос ночес![27] — крикнула нам Ветка и нырнула в свою палатку.

— Буэнос, буэнос… — ответил Вовка. — А я вот не прочь бы немного энтремесес[28].

— Ты что, и ночью ешь? — спросил его Витька.

— Когда сплю — не ем. Но я еще не сплю… — И он загромыхал черпаком в ведре.

— Так ты засни лучше, чем по ведрам шарить.

Вовка что-то ответил, и они долго еще переругивались шепотом.

В эту ночь мне приснился удивительный сон. Я плыл на скрипучей каравелле по ослепительно синему морю. Впереди, прямо из воды, поднимались высокие розовые горы — какая-то чудесная, никем еще не открытая страна. Ею управлял веселый и добрый король. Его голову украшали павлиньи перья. Он преподнес мне блестящую наваху, а я подарил ему мушкет.

Кругом прыгали темно-коричневые люди в трусиках из пальмовых листьев. Они пели боевые песни и бросали в море золотые самородки величиною с яблоко. Потом король хлопнул в ладоши и сказал голосом Петра Васильевича:

— Приведите сюда мою дочь, прекрасную Аолу!

Коричневые люди запрыгали еще отчаяннее, а потом воткнули в песок длинные копья и исчезли в пальмовой роще. Пальмы почему-то стояли в кадушках, выкрашенных в зеленый цвет. Снова раздались песни, и коричневые подданные короля вывели из-за кадушек прекрасную Аолу. Я сразу узнал ее по прическе. Улыбаясь, она подошла ко мне, и вдруг я увидел, что это вовсе не Аола, а Ветка. Да, Ветка с мохнатыми глазами и брючками до лодыжек.

— Приветствуй отважного чужеземца, дочь моя! — сказал король, тряхнув своими павлиньими перьями.

Ветка засмеялась, звонко крикнула: «Буэнос диас!»[29] и дернула меня за нос.

Я открыл глаза. Солнце пробивалось сквозь серебристую ткань палатки. Возле меня на коленях стояла Ветка и, хохоча, теребила мой нос.

— Вставай, сурок! Все уже давно умылись. Буэнос диас!

Глава 14. Гроза. Черные фрегаты. Победа или смерть. Осада. Плавучая тюрьма. Стилет Аолы. Солнце Карибского моря. Бригантина Адама Олеария

Пока мы возились с завтраком, погода изменилась. Откуда-то налетел ветер, небо заволокло тучами. В кустах притихли птицы, словно насторожились.

— Гроза идет, — сказал Ленька.

Над далекими серебристыми плесами начали темнеть тяжелые тучи. Словно наливались черной густой тушью. Они нависали над самой водой длинными волнистыми полосами. Через все небо хлестнула молния, точно ослепительно белая сухая ветка, и оглушительный, тяжелый грохот придавил нас всех к земле.

— Быстрей убирайте все в палатки! — крикнул Петр Васильевич.

Мы бросились собирать одеяла, рюкзаки, развешанные на кустах рубашки. На фоне совсем уже черных туч и темно-серой тревожной воды с неистовыми криками носились чайки.

Еще раз блеснула молния, и гром гулко покатился вверх по оврагу.

— Совсем рядом стукнуло, — сказал Ленька.

Неожиданно, словно по команде, о туго натянутый брезент палаток звонко ударили холодные капли ливня. Рванул сильный порыв ветра, взметнулись кверху густые ветви лип.

— По палаткам!

— Спасайся, кто может! — заорал в ответ Вовка и, выскочив в одних трусах под дождь, начал приплясывать, шлепая босыми ногами по лужам.

— Танец кровожадных тласкаланцев после победы над королем Монтесумой, — заметил Гаррик.

— Толстых индейцев не бывает, — возразил Витька. — Они ведь по ночам не едят.

Вдруг Вовка подпрыгнул и, прикрыв голову руками, стрелой бросился к палатке. По брезенту застучали градины. Большие, размером с лесной орех, ледяные шарики глухо стукались о примятую траву.

— Шишку набили, — жаловался Вовка.

— Шишка что, — Ленька подобрал подкатившуюся к самой палатке градину и, покачав головой, вздохнул. — Вот огороды побьет, это точно…

Град быстро кончился, но дождь продолжал идти. Молнии вспыхивали не так ярко, и гром с гулким грохотом скатывался со склонов гор уже где-то далеко, за излучиной реки. Дождевые капли теперь не барабанили по листьям и крышам палаток, а мерно, усыпляюще шелестели.

— Такой до вечера сеять будет, — сказал Витька, выглянув из палатки. — Сорвался наш поход к новым пещерам.

Настроение у нас испортилось. Невелика радость весь день сидеть в палатке и слушать дождь.

— Чего носы повесили — спросил нас Петр Васильевич. — Скучно? Делать нечего? Это беда поправимая. «Испанский час» или чтение рукописи? Элиха, усте![30]

— Рукопись! — хором закричали все. Как мы могли забыть, что с нами всегда остается отважный Энрике Гомес!

«Мои опасения оказались не напрасными, — начал Петр Васильевич, полистав свой конспект. — На помощь Педро Форменасу пришли не только все алькальды, но и сам вице-король. Как-то ранним утром нас разбудил грохот корабельных орудий. К берегу подходили пять фрегатов с черными парусами. Борта их окутывались сизым пороховым дымом. К гавани, словно большие костры, пылали постройки. Бежали полуодетые люди, плакали женщины, кричали испуганные дети.

— К оружию, братья! — раздался клич. — К оружию!

Армандо с двумя десятками мужчин бросился к пушкам, которые стояли в гавани.

— Задержи высадку солдат! — крикнул я ему. — Надо успеть увести в горы стариков и женщин с детьми. А там пусть попробуют взять крепость Форменаса!

Фрегаты не решились близко подойти к берегу. После того, как у одного из них рухнула сбитая ядром мачта, они отошли подальше, и с них стали спускать шлюпки.

Я послал своих товарищей на север и на юг острова, надеясь, что они приведут к нам на помощь людей из соседних колоний. Но назад они не вернулись — попали в засаду и были перебиты. По побережью с двух сторон двигались крупные отряды, высланные против нас соседними алькальдами. В каждом из них было по нескольку тысяч солдат. Вице-король собрал в кулак все свои войска и двинул их против нас. Черные фрегаты пришли с Эспаньолы[31]. Как только стемнело, десятки шлюпок отвалили от них и устремились к берегу. Армандо стрелял вслепую. Несмотря на это, каждое третье ядро попадало в шлюпку. Из ночной черноты до нас долетали всплески весел, крики команд, шипение.

Около полуночи пушки Армандо смолкли. Тогда фрегаты вошли в гавань и начали обстрел нашего поселка. Хижины из сухого тростника и пальмовых листьев горели ярко, как свечи. В отсветах пламени поблескивали кирасы неприятельских солдат. Они подступали к стенам крепости со всех сторон.

— Виторио о муэртэ![32] — крикнул старик Монтехо. — Победа или смерть!

Мы открыли ворота, и две тысячи негров, вооруженных одними мачете, бросились на врага. Мы поддерживали их вылазку, разя солдат картечью и пулями. Большинство негров не умело стрелять. Они совсем недавно были привезены сюда из-за океана и никогда в жизни не держали в руках огнестрельного оружия.

Отвага и тяжелое мачете тоже кое-чего стоят, и все-таки против хорошо обученных и хорошо вооруженных испанцев этого было недостаточно.

Они плотным кольцом окружили крепость. Началась осада. Она длилась двенадцать дней. Семь раз ходили испанцы на штурм, и семь раз мы сбрасывали их со стен. У нас кончилось продовольствие, люди стали слабеть. Солдаты на виду у нас жарили на вертелах бараньи и свиные туши. Разрубая их на части тесаками, они швыряли жареное мясо к подножию крепостных башен.

— Не трогать мяса! — предупреждал я людей. — Это какая-то новая подлость испанцев.

Но голод был сильнее моих уговоров. К утру несколько сот защитников крепости умерли. Мясо оказалось отравленным соком манцинеллы[33].

Вместе с солдатами с фрегатов высадилась целая куча монахов. Пока солдаты лезли на стены крепости и падали оттуда, сраженные нашими выстрелами, монахи, врыв в землю высокие черные кресты, молились и пели псалмы.

— Где ваш бог? — кричал им, стоя меж зубцов башни, старик Монтехо. — Уберите ваши кресты, эти черные палки! Сделайте из них виселицы, это больше по вашей части. Вы травите голодных людей ядом, тех людей, которые верят в милосердие христианского бога. Это ваша подлость, черные слуги господа бога! Только ваша! У солдат слишком тупые головы. Это ваша рука, сеньоры иезуиты[34]. Будьте вы прокляты вместе с вашим богом!

Над бруствером, за которым прятались испанцы, взвилось белое пороховое облако. Картечь ударила по стене. Хуан Монтехо взмахнул руками и рухнул вниз.

— Отец! — крикнула Аола.

— Виторио о муэртэ!

Мы распахнули ворота и бросились на испанцев.

До самой ночи длился этот бой. Солдатам короля пришлось отступить. Впопыхах они оставили нам свои кресты и половину монахов. Мы взяли заложников, немного провизии и вернулись под защиту крепостных стен.

Но это была не победа, а лишь маленькая передышка. Слишком уж неравными оказались силы — к испанцам каждый день подходили новые отряды солдат, на их стороне воевал с нами голод. Захваченного продовольствия не хватило и на половину защитников крепости. Мы решили отдать его раненым. Необходимо было что-то решить. Еще два дня, и люди не в силах будут поднять мушкеты.

— Надо прорываться в горы, — сказал я. — Иначе мы умрем с голоду.

В ненастную ночь, когда испанцы меньше всего ожидали нападения, мы открыли ворота и ударили по ним. Мы заслонили тех, кто выносил раненых и ослабевших, и помогли очистить им путь к тропам, уходящим в горы. Я не знаю, скольким удалось уйти и что стало с ними потом. Никогда никого из них я больше не увидел.

Смерть не нашла меня в этом бою. Я был сбит лошадью и попал в плен.

Каким торжеством пылали глаза дона Педро Форменаса, когда он увидел меня связанным.

— Вот теперь ты в моих руках! — ликовал он. — Не радуйся, тебя не повесят здесь. Это было бы слишком милосердно. Я отвезу тебя в Испанию. Нам по пути. Меня как раз вызывает король. В Испании тебя казнят не спеша, с великим мастерством, от которого у тебя за одну ночь поседеют все, волосы. Ты слышишь меня, вонючая собака?

Он приблизил ко мне свое разгоряченное жирное лицо. Это было неосторожно с его стороны. Я рванулся и плюнул в глаза человеку, жизнь которого еще так недавно была в моей власти.

Дон Педро наотмашь ударил меня стволом пистолета. Он мастерски умел бить безоружных.

— Бросьте его в трюм «Санта Пиэтро», — крикнул он солдатам. — Мы завтра отплываем. И смотрите, чтобы он не сдох там до поры до времени. Головой за него отвечаете!

Меня поволокли к гавани и переправили на один из черных фрегатов.

На следующее утро, очнувшись в темном смраде трюма, я понял, что корабль уже плывет. Волны глухо били в борта, скрипела обшивка, и по ребристому днищу перекатывалась густая вонючая вода.

В полдень мне на веревке опустили кусок солонины и флягу с водой. Я не прикоснулся к еде. Нет, им не удастся довезти меня живым до берегов их проклятой Испании. Я оставлю без дела ее прославленных палачей. К чему мне жизнь? Все погибли. Старый Хуан Монтехо, мой верный друг Армандо, моя Аола. В последний раз я видел ее за минуту до того, как меня сбила лошадь. Зажав в руке дымящийся пистолет, она тяжелым мачете отбивалась от наседавших со всех сторон солдат. Женщины Кубы всегда умели держать в руках оружие! Не зря ведь в их жилах текла кровь трех континентов…

Фрегат сильно качало. Видно, подул свежий ветер. Я молил бога, чтобы он послал шторм покрепче и чтобы океан похоронил вместе со мной и всех тех, кто находился там, наверху.

В одну из ночей я проснулся от знакомого скрипа. Кто-то открывал люк трюма, в котором я сидел. К моим ногам упал мокрый канат, и я услышал голос Аолы. Всего два слова:

— Энрике, быстрей!

Не думая ни о чем, я ухватился за канат и полез по нему. Ноги у меня были скованы, и мне с большим трудом удалось выбраться наружу. Аола помогла мне…

Было темно, фрегат шел под всеми-парусами, зарываясь в крутую волну. У люка, положив голову на бухту якорного каната, спал часовой. Возле него валялась пустая плетенка из-под вина. Я вынул у него из-за пояса пистолет. Аола схватила меня за руку, и мы быстро перебежали освещенную фонарем часть палубы.

— Они пьянствовали до полуночи, — шепнула мне Аола. — И теперь их окончательно укачало — и вино, и море. Быстрей, Энрике! За кормой шлюпка. Быстрей, ее может захлестнуть волной.

— Погоди, Аола! — сказал я. — Пока жив Педро Форменас, я не уйду с этого корабля.

— Быстрее, Энрике! — повторила она. — Быстрее в шлюпку! Клянусь тебе небом, Педро Форменас уже полчаса как мертв, — и, откинув плащ, Аола показала мне пустые ножны от своего маленького стилета[35], который сделал ей старый Хуан Монтехо.

Волны подхватили нашу шлюпку и швырнули ее в сторону. Через несколько секунд освещенные окна фрегата были уже далеко от нас. Аола вынула ключ и открыла замок моих кандалов.

— Собака Форменас носил этот ключ под сорочкой вместе с крестом на одной цепи. Я взяла ключ и оставила ему два креста: его собственный и тот, что был вырезан отцом на рукоятке моего стилета.

— Как ты попала на фрегат?

— В толпе пленных меня заметил все тот же дон Педро. Он ткнул в меня пальцем и сказал: «Эта девчонка принадлежит мне. Стоит ли ее вешать? Отвезите-ка лучше дикарку на фрегат. Пусть послужит своему хозяину за долги, которые не успел мне отдать ее бродяга отец». Меня отвезли на корабль. Я прислуживала важным сеньорам и прибирала каюту Педро Форменаса. Я снимала с него сапоги, а он приговаривал: «В Испании ты посмотришь, как прикончат твоего Энрике, а потом я сделаю все, чтобы ты утешилась. Ты очень красива, и тебе нечего делать на диком острове. Ты будешь жить в Кастильи и будешь довольна своей жизнью со мною. Клянусь тебе моим золотом». Сегодня вечером, когда началась качка, все сеньоры, чтобы их поменьше мутило, приказали раскупорить дюжину бутылок с вином и гуаро. Одну из них я отнесла часовому. Дон Форменас так напился, что едва дополз до каюты. Я отомстила ему за своего отца, за себя, за наших земляков… Бог простит меня. Остальное ты знаешь.

Всю ночь шлюпку бросало волнами. Я сидел на веслах стараясь держать ее по ветру, Аола отчерпывала ладонями воду. К утру шторм утих. Кругом было море, теплое и мелкое Карибское море. Над головой безоблачное ярко-синее небо. Мы не знали, куда нас угнал ветер и в какой стороне берег. Течение медленно несло шлюпку, и я решил не грести, чтобы сохранить силы. Аола успела захватить с собой только кусок жареного мяса и плетенку с водой. Этого было очень мало. Прошел день, потом еще один. Солнце стояло над головой — беспощадное солнце Карибского моря. Оно по каплям выпивало драгоценную влагу, спрятанную в нас, словно знало, что нам нечем ее пополнить. Воды в плетенке осталось меньше трети, мясо было давно съедено.

По ночам Аола бредила. Ей казалось, что за бортом плещет не соленая морская волна, а прозрачный звонкий ручей, тот, что беззаботно бежал многие годы около дома, в котором она родилась. Я прикладывал к ее сухим губам плетенку, но она отводила мои руки.

— Нет, нет! — говорила Аола хриплым шепотом. — Нет, нет. Береги воду. Один бог ведает, сколько нам еще плыть, до берега.

В это время года нельзя было рассчитывать на дождь Солнце! Благословенное солнце моей щедрой родины! Я проклинал его, я ненавидел его. Оно отнимало жизнь у моей Аолы!..

На третью ночь она сказала мне:

— Ты совсем выбился из сил. А я сегодня чувствую себя бодрее. Верно, берег близко… Ты видел, перед закатом над водой пролетели чайки? Значит, скоро берег. Ты усни, Энрике. А я посижу…

Я лег на не успевшие еще остыть доски стланей и смотрел на Аолу. Она сидела на носу лодки, освещенная луной. Я никогда не забуду ее тонкий профиль и волну густых волос, перехваченных у затылка цветным ремешком. Я лежал на дне лодки и смотрел на Аолу, и я не чувствовал голода, и мне не хотелось пить. На закате мы видели чаек. Они никогда не улетают далеко от берега. Но хватит ли у нас сил прожить без воды еще один день? Жаркий день… Я не заметил, как уснул. Мне ничего не снилось…

Проснулся я на рассвете. Около моей головы лежала плетенка с теплой водой. Аолы в лодке не было…

Не знаю, почему я остался жив. Может быть, потому, что надолго лишился сознания. Не знаю, не помню… Единственное, что осталось в моей памяти, это желтая палуба незнакомой бригантины и высокий тощий человек на ней в островерхой шляпе с широкими полями и в башмаках с серебряными пряжками.

Он говорил резким, скрипучим голосом:

— Вы среди друзей. Мужайтесь, юноша, все позади. Вы на «Флоре», бригантине доктора Адама Олеария, ученого и путешественника, и он сам к вашим услугам.

А потом кто-то снизу, из-за борта, видимо, спустившись на мою шлюпку, удивленно крикнул:

— У этого парня железная выдержка, господин доктор! В его плетенке еще целых полкварты воды!..

…Дождь перестал. Ветер не спеша, словно нехотя, разгонял остатки изорванных в клочья облаков. Блестящая листва была усыпана мелкой водяной пылью. Мы неподвижно сидели вокруг Петра Васильевича, поджав коленки к подбородкам. И только Ветка лежала за его спиной, зарывшись лицом в одеяло. Мне показалось, что она плачет…

Глава 15. Экспедиция ищет новые пещеры. Дед Фома. Клад Федора Шелудяка. Синий вечер. Лодка

Новую пещеру мы нашли совсем неожиданно. Выбравшись почти на самый верх глубокого, густо заросшего лещиной Медвежьего оврага, мы пошли вдоль его склона. Ленька пропустил нас вперед и, когда мы отошли от него уже шагов на двадцать, крикнул:

— Эх, вы, искатели-старатели! Вот она, пещёра-то!

Он торжественно раздвинул кусты, рубанув пару раз топором, и мы увидели довольно высокий вход, черной дырой уходящий в глубь скалы.

— Пещёры искать надо умеючи! — сказал Ленька, и по его широкому веснушчатому лицу расплылась самодовольная улыбка.

— Не пещёры, а пещеры, — не упустил случая Гаррик.

— Все одно надо умеючи. Глазами галок не считать. А то идут…

Петр Васильевич подозрительно глянул на Леньку и, вынув фонарь, осветил своды пещеры.

На ближайшей стене свечной копотью было выведено:

«Здесь были Костя и Настя. 1928 г.»

— Ишь ты! — удивился Вовка. — Какая старая пещера!

Все рассмеялись, а Вовка сперва обиделся, а потом махнул рукой и тоже засмеялся.

— Подумаешь, не сообразил сразу, — сказал он.

В пещеру мы вошли все вместе, гуськом. Впереди Петр Васильевич, за ним Ленька и все остальные. Она оказалась небольшой, всего лишь метров пятьдесят, с двумя боковыми коридорами. Мы пошли было по ним, но и они почта сразу же окончились тупиками.

— Неважнецкая пещерка, — пренебрежительно сказал Витька. — Разве только дождь в ней переждать.

— Ну да, знаешь ты много! — обиделся вдруг Ленька. — Да эта пещёра… — начал было он, но почему-то замялся и замолчал.

Петр Васильевич тоже не спешил уходить. Он тщательно рассматривал тупиковую стену. Потом даже попытался вскарабкаться повыше, но это ему не удалось.

— А ну-ка, Витя, — попросил он. — Стань-ка мне на плечи, осмотри верхнюю часть стены.

— А зачем?

— Понимаешь ли, мне все же не верится, что эта пещера такая мелкая. Очень может быть… впрочем, полезай сперва и осмотри весь верх стены.

Витька взгромоздился на плечи Петру Васильевичу, и луч его фонарика заскользил под самым потолком.

— Ну, что там? — нетерпеливо окликнули мы его.

— Щель есть! — крикнул он. — С полметра, пожалуй. Только плохо видно, я едва достаю до ее нижнего края!

Петр Васильевич поднял вверх геологический молоток.

— Попробуй стать на него, как на ступеньку.

Витька нащупал ногой молоток, ухватился за выступ стены и подтянулся на руках. Еще секунда — и он исчез. Словно провалился куда-то.

— Витя! — испуганно крикнул Петр Васильевич. — Не смей лезть в глубь щели! Сейчас же назад!

— Бу-бу-бу! — донеслось откуда-то из глубины пещеры.

— Вот же неслух! — рассердился Петр Васильевич. — Давайте, ребята, подтолкните меня, я полезу за ним.

Но лезть ему не пришлось. Под сводом мелькнули Витькины ноги. Пятясь, он выполз из щели и стал спускаться вниз.

Петр Васильевич был очень сердит и ни о чем не расспрашивал Витьку. Сам же он только и сказал:

— Щель метров десять, а дальше уступ вниз. Невысокий. И опять пещера, конца не видать, с отростками.

— Все марш к выходу! — скомандовал Петр Васильевич. — Тоже мне, отростки…

В лагере нас ждал гость — высокий худощавый старик с окладистой седой бородой и глазами-щелочками. На старике была форменная тужурка и фуражка с темно-зеленым околышем, на котором поблескивали два перекрещенных дубовых листка.

— Здравствуйте! — сказал гость и улыбнулся. Щелочки-глаза совсем исчезли в морщинах, которые тонкими лучами разбежались к вискам. — Вот пошел в обход участка, да и набрел сюда непрошенно-негаданно. Больно много мне Ленька про вас чудес нарассказал.

Мы поняли, что это Ленькин дед Фома, здешний лесник. Все уселись у костра. Ветка повесила над огнем наш большой чайник, а Петр Васильевич достал из своего рюкзака бутылку с яркой, блестящей этикеткой.

— Настоящий кубинский ром, — шепнула мне Ветка. — Папе его прислал один его большой друг, прямо из Гаваны.

Я с уважением поглядел на бутылку.

— Значит, пещёрами интересуетесь — спросил дед Фома. — Хорошее дело, азартное, можно сказать.

— Почему азартное — поинтересовался Гаррик.

— Как почему? Что в пещёре может быть окромя летучих мышей? Клад может быть. Атамановы клады здесь в горах не в одном месте оставлены. Я сам в молодости искал их, был грех. Многие искали. Только не простое это дело. Да и пропасть в иной пещёре можно. Заплутаешься — и все. Вот про ту, в которую я Леньке наказал вас повести, старики сказывали, будто запрятал в ней бочонки с серебром разинский атаман Федор Шелудяк, когда последний раз от Симбирска плыл к Астрахани. И казаков оставил караулить тот клад…

Значит, Ленька заранее знал, где пещера! Ему дед объяснил, как найти ее. Вот хитрюга рыжий! А еще насмехался: «Искать надо умеючи!»

Мы посмотрели на Леньку. Он сделал вид, что очень заинтересован буксиром, который тянет по Волге баржу. Однако так покраснел, что даже веснушки исчезли.

— Ке барбаридад[36], Ленька! — возмутилась Ветка и ткнула его в бок.

— Небось и ты испанский тоже пораньше нашего проходить начала. А задаешься, — не остался в долгу Ленька. — Ла чика де чата![37]

— О чем это вы? — не понял дед Фома.

— Не обращайте внимания, незначительные прения, — усмехнулся Петр Васильевич. — А как вы думаете, глубоко уходит эта пещера, или она невелика по размерам?

— Как невелика! — дед Фома даже обиделся. — Да это может, самая что ни есть большая пещёра во всех горах! Только она обвалом закрытая. Старинный обвал, лет сто назад сделался. Тогда, сказывают, и склон оврага ополз, а на рынке[38] вроде дыры в земле приключилось. По весне в ней талая вода собирается. Целое озеро.

— Карстовая воронка, — пояснил Петр Васильевич.

— Вот-вот, вроде, так ее называют. В общем, провал в земле. Видно, пещёра обрушилась, а земля-то и ушла туда. Но, сказывают, можно пройти Шелудякину пещёру, мы так ее зовем. Есть, говорят, ход. Только сам я не пробовал, врать не стану…

Дед Фома попил с нами чаю, похвалил кубинский ром, которым угостил его Петр Васильевич, и, наказав Леньке «не баловать», попрощался и пошел вдоль Волги по бечевнику[39].

На закате мы спустились к реке, чтобы искупаться. Было тихо и очень тепло. Полоска зари совсем уже погасла, небо сделалось темно-синим, и на нем одна за другой загорались неяркие вечерние звезды.

У отмели стояла небольшая лодка. Двое рыбаков, сидя на корточках, разводили костер.

— Можно покататься — спросила их Ветка.

— Можно, — ответил один из рыбаков. — Только, чур, недалеко и с кем-нибудь из ребят, а то весла тяжелые.

— Генка! — крикнула мне Ветка. — Поплыли?

Я оттолкнул лодку и, перепрыгнув через банки[40], сел за весла, Ветка устроилась на носу. Весла и вправду оказались тяжелыми, неудобными. Я бросил их и улегся на корме. Течение медленно тянуло лодку вдоль берега. В темной спокойной воде застыли перевернутые горы. Из-за их черного гребня высунулся краешек луны. Серебряные дорожки скатились на воду. Мне даже показалось, что они зазвенели. Ветка неподвижно сидела на носу лодки, повернувшись ко мне вполоборота. На фоне посветлевшего от луны неба четко вырисовывался ее силуэт. Слегка курносый нос и волна густых волос, перехваченных у самого затылка.

Я на секунду зажмуривал глаза и тут же с невольным испугом открывал их: а вдруг кроме меня в лодке никого не окажется! Но Ветка сидела на носу. Я вновь закрывал глаза. И тогда надо мной сразу же начинал шуметь соленый бриз, губы запекались от нестерпимой жажды, и где-то вдали, громко перекликаясь, летели к спасительному берегу острокрылые морские чайки…

Глава 16. Энрике Гомес — спутник Олеария. Страна снега и медведей. Великая река. И здесь есть белые звери

В этот вечер у Петра Васильевича было очень хорошее настроение. Заложив руки за спину, он стоял на краю нашей полянки и, глядя на серебряную от луны Волгу мурлыкал под нос свою излюбленную песенку:

В флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…

Потом он хмыкнул себе под нос и пробормотал:

— Федор Шелудяк, хм… да, тьма веков… Интересно…

Что именно ему было интересно, мы, конечно, не спрашивали, потому что было видно — Флибустьер ничего не скажет. У него сейчас какие-то свои, «взрослые» мысли, которыми он не станет делиться с нами. Спать не хотелось. Чай пить тоже не хотелось. Вовка подбросил в костер сухих веток и дернул Гаррика за рукав:

— Попросим почитать, а?

— Можно, — ответил Гаррик. — Дядя Петь, а дядя Петь!

— Что — отозвался Петр Васильевич. — Хотите подбить меня на нарушение распорядка дня?

— Хотим, — сознались мы чистосердечно.

Флибустьер подумал, потом махнул рукой и сказал:

— Ладно! Только в виде исключения. — Он нащупал в палатке рюкзак и вытащил из него свою тетрадь. Мы приготовились слушать.

«С доктором Адамом Олеарием, — начал Петр Васильевич, — судьба связала меня на очень долгие годы. Он был ученым человеком. До этого я встречал лишь людей, которые приплывали к берегам Нового Света только за золотом, жемчугом и красным деревом. В трюмах кораблей плыли черные рабы и плетеные бутыли с дорогим вином, индейские пряности и тюки шелка, ящики с мушкетами и бочки с порохом.

Но доктора Олеария все это совершенно не интересовало. Ему нужно было знать совсем другое: что за народы населяют берега неведомых стран, что они едят, какому молятся богу и как они это делают, какую носят одежду, на каком языке говорят.

Мы побывали с ним у берегов Ямайки и Тринидада, на побережье Юкатана и в дельте Ориноко.

Я был лоцманом и переводчиком, а когда во время шторма смыло волной шкипера бригантины, доктор Олеарий предложил мне занять его место.

Этот тощий чудаковатый человек был моим другом, и он знал обо всем, что произошло со мною.

— Ты поднял руку на морской вал, мой Энрике, — говорил мне Олеарий. — И вал смел тебя. За спиной твоих врагов стоит могущественнейшее в мире королевство! Что могли предпринять против него ты и кучка твоих сподвижников? Оружием не сломить тиранию. Но наука и разум сильнее ее. Только они не подвластны никому, кроме бога.

Доктор Олеарий был просвещенным человеком, но я не мог с ним согласиться. Я твердо верил в силу оружия, поднятого во славу свободы и справедливости.

Долгими вечерами мы сидели в его каюте, и я рассказывал ему о Кубе, о моих друзьях, об Аоле. Доктор сидел в глубоком кресле, закрыв лицо руками.

— Святая дева! — шептал он. — Почему милосердие твое не защитило несчастную девушку? — Олеарий снова и снова вглядывался в мои рисунки. — Она была так прекрасна, мой бедный Энрике!

— О да, доктор, она была прекрасней солнца!

…Однажды, выйдя на палубу, он крикнул мне властным голосом:

— Шкипер Гомес! Мне не нравится больше название моей бригантины. К черту «Флору»!

— Как изволите, доктор, — ответил я.

— Я изволю назвать ее по-другому. Прикажите закрасить старое название и написать новое.

— Какое, доктор?

— «Аола»!

Я был благодарен ему за это, хотя и знал, что никто и никогда не может вернуть мне Аолу, даже бог, о милосердии и всемогуществе которого так много говорят люди…

Наше плавание по Карибскому морю подходило к концу. Доктор Олеарий предложил мне плыть вместе с ним через океан, в далекую незнакомую страну, в которой он жил. Мне ничего не оставалось другого. Родину у меня отнял дон Педро Форменас, Аолу отняло море, друзей — пули врагов. Я дал согласие плыть через океан.

Много лет прошло с тех пор. Я сопровождал доктора во всех его экспедициях. Мы побывали с ним во многих странах, о которых он потом написал большие и умные книги.

И вот однажды Олеарий сказал мне:

— Энрике, мой верный спутник! Нам предстоит длинный и опасный путь. Он продлится год, а может, два, а может, это будет началом нашего пути в вечность, и мы никогда не вернемся в мою прекрасную страну тюльпанов и мельниц[41]. Согласен ли ты сопровождать меня?

Я молча кивнул головой.

— Погляди сюда! — он разложил на столе большую карту. — Вот Московия, страна загадочных руссов. Наш путь пройдет через их столицу к одной из самых больших рек мира — Волге. Вот она. Мы спустимся по ней до самого устья и, перейдя через это вот море, высадимся на берег Персии…

Спустя полгода, поздней осенью, мы прибыли в столицу руссов Москву и были приняты в Посольском приказе. Нам дали в провожатые отряд стрельцов и грамоту с царской печатью, в которой предписывалось всем воеводам оказывать нам «всякое береженье, честь держать великую и здоровье от русских и от всяких людей остерегать накрепко».

Мы пересекли всю страну, занесенную глубоким снегом и скованную морозами. Я увидел людей пытливых умом и отважных сердцем, но нищих и угнетенных. Здесь тоже были свои доны Педро. Только вместо бархатных камзолов и сорочек с брабантскими кружевами они были наряжены в тяжелые длиннополые шубы, подбитые куньим мехом, да в собольи шапки.

В верховьях Волги руссы строили шлюп, на котором мы собирались доплыть до берегов далекой Персии. Я научился языку этих людей, мне нравились их песни — то рвущие душу безысходной тоскливостью, то буйные, лихие и грозные скрытой, неудержимой силой.

Мне нравились эти люди. Я полюбил их за силу и добродушие, за гордость и свободный дух, которые не были сломлены ни тяжелым рабским трудом, ни ежедневным унижением человеческого достоинства.

Как только сошел лед, мы спустили наш шлюп и подняли на мачте флаг голландского короля. Плавание началось. Команда шлюпа состояла из двенадцати земляков Адама Олеария. Вместе с нами плыл отряд стрельцов во главе с дьяком Леонтием Ляпуном, которому предписано было сопровождать шлюп до самой Астрахани.

В конце мая мы миновали Симбирск. Следующим городом на нашем пути должна была быть Самара.

Доктор Олеарий очень часто приказывал причаливать к берегам. Он собирал камни и травы, осматривал поселения россиян, наблюдал, как они обрабатывают землю, что едят, как поют и пляшут. По старой памяти мы коротали с ним вечера в его каюте за чашкой крепкого кофе.

Олеарий долго раскуривал свою громадную фарфоровую трубку, утопая в клубах ароматного дыма.

— Варвары эти руссы! — кашляя и отплевываясь, возмущался добрый доктор. Он никак не мог избавиться от простуды. — Резать людям носы за то, что они курят табак!

— Вы несправедливы, доктор, — возражал я. — А разве святая католическая церковь не преследует курильщиков? И тем не менее я не знаю еще ни одного монаха, который не пристрастился бы к табаку».

— А почему запрещали курить? — перебил Петра Васильевича Вовка. Мы зашикали на него. Вечно он со своими «почему»! Но Петр Васильевич никогда не оставлял вопрос без ответа.

— Видишь ли, Вова, какое дело, — сказал он. — Табак имеет самое прямое отношение к открытию Америки. До Колумба никто из европейцев не знал о существовании этого растения с острыми пахучими листьями. Родина его — Южная Америка. Предыстория такого распространенного человеческого занятия, каким является курение, довольно интересна. Еще спутники Колумба не раз наблюдали, как индейцы, собравшись вокруг костра, бросали в огонь пучки каких-то сухих листьев, а потом вдыхали густой дурманящий дым через длинные деревянные трубки. Накурившись до одурения, они валились на траву возле потухающего костра и засыпали. Были у них и другие курительные трубки с глиняными чашечками для резаного табака. Чубук такой трубки имел раздвоенный конец, который вставлялся в ноздри.

— Носом курили? — поразился Вовка.

— Носом. Когда индейцы собирались на свои советы, трубка торжественно ходила по кругу. Украшенная резьбой и перьями, она была символом мира. Помните, Лонгфелло описывает эту трубку в «Песне о Гайавате»?

…Трубки сделали из камня,

Тростников для них нарвали,

Чубуки убрали в перья…

Вот такую трубку мира одно из индейских племен подарило Христофору Колумбу.

— Зря, — вставил Витька.

— Да, пожалуй, зря, — согласился Петр Васильевич. — Конкистадоры были слишком вероломны, и мир с ними не давал индейцам никаких гарантий. Так вот об этом самом табаке, листья которого, сгорая, дают необычный дым, «возбуждающий сердце и утоляющий голод», писал еще некий монах Панэ, спутник адмирала Колумба. Вскоре табак попал в Испанию, а оттуда уже распространился по всем европейским странам. Кстати, почти одновременно с табаком в Испанию прибыли помидоры и индюки.

— Помидоры?!

— Да, помидоры. Томатль по-индейски, отсюда — томаты. Их тоже до Колумба никто из европейцев не пробовал на зуб. Ну, а уж индюки — одно название говорит за себя, индейский петух. Все это пришло, друзья, из Южной Америки много веков назад, поэтому теперь нам кажется удивительной такая родословная обычного помидора, индюшки или папиросы. Так вот, из-за того, что курильщики без конца чихали и кашляли во время церковных служб, курение запретили сначала в Испании, а затем и во всем католическом мире. Преследовали за него довольно сурово. И только, уже в восемнадцатом веке сам римский папа, большой, кстати, любитель подымить, официально разрешил курение. Ну, а в России, действительно, в те времена за употребление табака отрезали носы. Было такое дело, Олеарий не преувеличивает… Итак, на чем же мы с вами остановились?

— Доктор Олеарий ругался из-за того, что режут курильщикам носы, — подсказал Витька.

— Правильно… — Петр Васильевич, полистав свою тетрадь, продолжал рассказ:

«Доктор Олеарий отложил в сторону трубку, встал и подошел к окну каюты. Шлюп плыл мимо безлюдных берегов, заросших вековым лесом.

Могучая река несла его легко и быстро, словно скорлупу ореха.

— Руссы жестоки к своим братьям по крови, Энрике, — сказал доктор. — Это царство рабства, в нем жизнь человека не стоит ничего.

— Много ли дороже она в наших краях — спросил я. — А что касается рабства, так разве не бежал я от него с берегов моей далекой родины? Разве не твердят нам ежечасно святые отцы, что мы лишь жалкие рабы королей. И если мы с вами осмелимся не согласиться с этим, нас ждет костер. Вы говорите, руссы жестоки, они режут носы курильщикам табака. Но разве не менее жестоко сжигать людей на кострах только за то, что они думают не так, как католические священники? Разве это не то же варварство?

— Мой благородный Энрике! — доктор волновался и кашлял еще сильнее. — Ты прав, это варварство! Святая церковь огнем хочет остановить триумфальное шествие науки. Но огонь свободного человеческого разума сильнее огня костров, мой Энрике! Сильнее! И он победит!

Однажды под вечер за крутой излучиной реки показались три покрытых лесом острова. Около крайнего стояла большая барка. Как только мы приблизились, от нее отчалила лодка со стрельцами. На носу во весь рост стоял высокий толстый человек в богатой шубе. Лодка причалила к нашему борту, и стрельцы тут же вскарабкались на палубу. Рулевой зазевался, и течение резко развернуло шлюп. Захлопали паруса, судно накренилось и со всего хода село на мель.

— Пошто творишь бесчестие?! — накинулся на незнакомца Леонтий Ляпун. — У голштинского гостя грамота за царевой печатью!

— А по мне хошь две грамоты, — невозмутимо ответил тот. — Велено всех у островов проверять, нет ли среди прочего люда воров и разбойных людишек…»

Петр Васильевич посмотрел на часы, потом на остаток подготовленного им текста и, покачав головой, заявил:

— На сегодня, друзья, хватит. Поздно…

— Так на самом же интересном месте! — запротестовали мы.

Но Флибустьер был неумолим. Он положил тетрадь обратно в рюкзак и, взяв полотенце, пошел к реке умываться.

Глава 17. Разговор у потухающего костра. Тайное решение. Приоритет. «Пещера потерянных друзей»

Мы долго шептались у потухающего костра. Наконец Петр Васильевич высунулся из палатки и грозно крикну нам:

— Спать! Немедленно! Быстро все по палаткам! Завтра у нас «пещерный» день. Подниму чуть свет!

Мы нехотя разошлись. Я долго лежал с открытыми глазами и слушал шорох ветра в кустах. Рядом, посапывая, спал Вовка.

А Гаррик? Я тихонько окликнул его. Но он не отозвался. Значит, тоже уснул. Зато в соседней палатке кто-то зашевелился. Через минуту меня дернули за ногу. Я выглянул наружу.

— Что, не спишь? — спросила Ветка.

— Не могу уснуть…

— Вот и я тоже. Никак.

Ветка покопалась концом палки в подернутых пеплом угольках, выкатила печеную картофелину.

— Хочешь?

Я взял дымящуюся половинку. На зубах захрустела подгоревшая корочка.

— А на Кубе пекут плоды хлебного дерева… — мечтательно сказала Ветка.

— Вы чего это не дрыхнете? — раздался из палатки шепот Витьки. Он осторожно вылез наружу. Этот человек вечно появлялся рядом, как только я оставался с Веткой вдвоем. — Чего шушукаетесь, пепчики?

— Есть дело, — таинственно ответила Ветка. — Хорошо, что остальные спят. Чем меньше народу, тем лучше.

— Что за дело?

— Тише! — Ветка приложила палец к губам. — Дело в том, что я знаю продолжение папиных записей о дальнейших приключениях Гомеса.

— Ну? — удивился Витька. — Ведь Петр Васильевич спрятал свои заметки…

— А я достала. Пока вы у костра сидели, я все посмотрела.

— Ну так рассказывай, что дальше!

— А дальше… — Ветка приняла еще более таинственный вид. — Дальше были удивительные приключения. Знаете, ребята, кто остановил шлюп Олеария? Шлюп остановил царский воевода. Он осадил на неприступном утесе казаков во главе с их бесстрашным атаманом. Может, даже самого Федора Шелудяка! У казаков был один выход — через Волгу в степи, на левый берег. Но здесь их сторожили пушки воеводы. У него на барке было полным-полно пушек. В общем, казакам приходил конец. Вокруг — царские войска, а сзади — Волга с пушками воеводы.

— И вот тогда, поздней ночью, — продолжала торопливо шептать Ветка. — Энрике Гомес сказал доктору Олеарию:

«Мы должны спасти казаков, мой доктор! Они сражаются за свою свободу!»

А доктор ему:

«Вашу руку, отважный Энрике!»

Потом они потихоньку разбудили своих людей, навели на воеводскую барку пушки и — трах! Бах! Бах! — открыли огонь. Стрельцы проснулись. Паника, конечно. Завязался бой. Энрике дрался как лев. Он палил сразу из двух пушек. Барку потопили. Путь осажденным казакам был открыт! — Ветка буквально захлебывалась словами. — И в этот момент Ляпун — помните, тот, который был приставлен к доктору царем, — нанес ему предательский удар в спину.

— Кому? Царю?

— Да какому царю! Доктору Олеарию! Тот упал на руки Энрике. Гомес — раз его из пистолета!

— Олеария!!!

— Да нет, Ляпуна. «Я умираю, мой верный Энрике!» — прошептал доктор.

Ветка сделала паузу и глубоко вздохнула.

— А дальше что дальше!

— А дальше на Гомеса навалилось сразу шестеро стрельцов. Их же было много. Он одного шпагой, другого сапогом, потом р-раз — и за борт!

— О-о-х! — вырвалось у нас.

— Чего вы «ох». Он же кубинец, а значит, плавает как рыба. Постреляли по нему со шлюпа, да не попали. Переплыл он Волгу — и прямо к казакам. Те сели на свои ладьи, добрались по Волге до потайной пещеры и через нее вышли царским войскам в тыл. И дали им как следует.

— Вот это да! — восхитился Витька. — Не зря Петр Васильевич не хотел читать дальше, знал, что самое интересное впереди.

— Но главное не это, — перебила его Ветка. — Самое главное, что это была та самая пещера, в которой мы были в последний раз.

— С чего ты взяла?

— А ты посмотри вверх по Волге.

— Ну?

— Что видишь?

— Вижу, острова.

— А сколько их?

— Три!

— Это и есть те самые острова, у которых Энрике потопил барку. Потом ты же сам говорил нам, что пещера тянется в глубину без конца и края.

— Точно.

— У меня есть идея, ребята! — Ветка зашептала еще тише. — Отправимся прямо сейчас и быстренько первыми обследуем пещеру. И к утру будем знать о ней все. Наши встанут, а мы им предъявим отчет и утрем Профессору нос. Приоритет будет наш. А в науке это очень важно, как говорит сам Гаррик.

— А Петр Васильевич?

— Что Петр Васильевич? Ну, поворчит немножко. Это ведь не очень страшно, он у меня добрый.

— Ночью… — усомнился я.

— В пещере что ночью, что днем одинаково темно. — Витька уже зажегся Веткиной идеей.

Не мог же я отговаривать их. Подумают, что струсил, и еще, чего доброго, уйдут одни.

— Вот только летучие мыши… — сказал я в надежде, что этот довод будет решающим для Ветки.

— Чепуха! — отрезал Витька. — На ночь они как раз улетают из пещер.

Сборы наши были недолгими. Мы взяли фонарики, большой моток шпагата, веревку и каску.

— А запас еды — шепотом спросила Ветка.

— Это зачем?

— Как зачем? Неприкосновенный запас.

— Да мы же к утру вернемся.

— Правило есть правило, — упрямо возразила Ветка. — Пещеры мстят неосмотрительным. Разве не помнишь, папа говорил?

— Если б ты всегда так слушалась своего папу, — пробурчал Витька и осторожно полез в палатку. — Что брать — спросил он, высовываясь.

— Да бери ты целиком один из рюкзаков. Перебудим мы всех с этими сборами, — не выдержал я.

Витька вытащил рюкзак, надел его, и мы гуськом пошли по тропинке. Впереди шел Витька с зажженным фонариком, потом Ветка и сзади я.

Через час мы были уже у входа в пещеру. Где-то в черной чаще леса зловеще ухал филин. Верховой ветер гудел в вершинах столетних сосен. Ветка посмотрела на часы.

— Двенадцать сорок пять, — торжественно объявила она. — Группа отчаянных начала свой исторический маршрут в глубь веков!..

Мы вошли под каменный свод. Почти сразу же исчезли все звуки; и уханье филина, и гудение сосен, и плеск родника, текущего по дну оврага. Только хруст щебенки под ногами да звон капель, срывающихся со стен. Мы переговаривались шепотом.

Вот наконец и тупик. Луч Витькиного фонарика скользнул вверх по отвесной стенке. Где-то там, наверху, была щель, через которую мы должны были попасть в неисследованную часть пещеры.

Витька снял рюкзак и взгромоздился мне на плечи. После нескольких попыток ему удалось уцепиться за край щели. Он подтянулся на руках и исчез.

— Ну, как ты там? — спросили мы его.

— Полный порядок! — Он сбросил нам веревку.

Царапая колени и локти, мы с Веткой полезли вверх, а потом вперед, в глубь щели.

Время от времени я стукался лбом о подметки Витькиных башмаков.

— Ой, мальчики! — вдруг вскрикнула Ветка. — Мы же рюкзак забыли! Неприкосновенный запас. Что делать?

— Только не возвращаться! — решительно откликнулся Витька.

— Почему?

— Во-первых, дурная примета, а во-вторых, тащить через эту щель тяжелый рюкзак удовольствие маленькое.

— А неприкосновенный запас? — настаивала Ветка. — Папа говорил…

Мы стояли на четвереньках на колкой щебенке прижавшись спинами к холодному потолку щели. Стояли и препирались. Наконец я не выдержал:

— Да пусть рюкзак останется там! Пусть это будет наш базовый склад. Зачем таскать неприкосновенный запас обязательно при себе?

Ветка нехотя согласилась со мной, и мы поползли дальше. А вот и провал. Витька спустился вниз. Он помог слезть Ветке и мне. Мы оказались в высоком сводчатом зале, от которого во все стороны расходились коридоры.

— По какому пойдем? — спросил Витька.

— Давай по часовой стрелке, как учил Петр Васильевич, — предложил я.

— Ладно! Ветка, закрепляй конец шпагата. Готово? Ну, пошли.

Коридор то расширялся, превращаясь в небольшие залы, то сужался так, что мы едва протискивались сквозь него. Через каждые двадцать-тридцать шагов то вправо, то влево уходили ответвления. Скоро мы потеряли им счет.

— Что-то мы очень долго идем, неужели еще не прошли километра? — спросил Витька.

— Почему именно километра?

— Потому что в мотке шпагата ровно километр. Много там его еще осталось?

— Больше половины, — удивленно воскликнула Ветка.

— Не может быть! Который час?

— Двадцать минут третьего.

— Значит, уже больше часа как мы в пещере. Тут что-то не так.

Витька взял бобину с намотанной бечевкой. Отвел руку назад. Раз, потом второй, третий…

— В чем дело?

— Шпагат запутался! Не соскальзывает с бобины.

— Но ведь он же закреплен вначале, сразу за щелью!

— Значит, плохо закреплен. — Витька еще раз с силой потянул уходящую в темноту бечевку. Она послушно подалась.

— Я привязала камешек, — испуганно сказала Ветка. — И сверху придавила другим, побольше.

— Вот мы и волочим за собой твой камешек. А другой, который побольше, — тот соскользнул себе и все.

— Ой, мальчики, что же делать!

Хорошо, что Ветка так испугалась. Иначе испугались бы мы сами.

— Спокойно! — сказал Витька, подражая голосу Петра Васильевича. — Погасить один фонарь и идти назад по шпагату, сколько его хватит.

Хватило шпагата ненадолго. Уже минут через десять мы увидели тот самый камешек, на который понадеялась Ветка.

— Куда дальше?

Впереди, тускло освещенный лучом фонарика, уходил вдаль нависающий над головой свод пещеры. Шагах в двадцати от нас он раздваивался и исчезал в темноте. Мы отметили развилку и пошли наугад, влево. Коридор все сужался и сужался, превращаясь в щель. Пришлось идти боком, плотно прижимаясь спиной к холодному камню.

— Ой, мальчики, мы здесь ведь не были, — жалобно сказала Ветка. — Геночка, я боюсь! — и она схватила меня за рукав.

— Спокойно! — прикрикнул на нее Витька. — Отставить панику! Впереди развилка.

Мы отметили и эту развилку. Выбрав коридор пошире, пошли по нему. В течение часа миновали восемь развилок и, наконец, наткнулись на одну из отмеченных ранее.

— Кружим… — сказал Витька и, присев на корточки, выключил фонарик.

— Ой, лучше включи! — попросила Ветка. — Так совсем страшно!

— Надо беречь батарейки, — неумолимо отрезал Витька. — А страшного ничего нет. Мы уже сделали один круг, значит, пещера не так уж велика. Еще часа два, и вылезем на поверхность. — Тон у него был бодрый и очень уверенный.

— Главное, нам узнать бы то место, где щель, ведущая к выходу, — сказал я. — Там заодно и припасы наши.

— Узнаем, никуда не денется. — Витька включил фонарик, и мы снова пошли.

Развилка, еще развилка, еще две и еще пять. Наконец Ветка прошептала:

— Я устала, мальчики. Давайте сядем…

Мы сели. Витька выключил фонарик. Со всех сторон на нас навалились мрак и тишина.

— Который час?

В луче фонарика на секунду блеснул циферблат часов.

— Четыре часа пятьдесят минут…

— Уже рассвело. Еще два-три часа, и нас начнут искать.

— Да-а… Вот вам и «исторический маршрут в глубь веков»…

Ветка положила мне на плечо голову и задремала.

— Хорошо, что хоть это известная пещера, — сказал я шепотом.

— Как известная? — спросил Витька.

— Ну, помнишь, дед Фома рассказывал про нее. Шелудякина пещера.

— Шелудякина… — Витька вздохнул. — Теперь ее вполне могут переименовать.

— Как?

— В «Пещеру потерянных друзей»… — Голосу него был уже далеко не бодрый. Честно говоря, мне стало страшновато…

Глава 18. Полпачки печенья. Поиски воды. Кусочек солнца. Арсенал далекого прошлого. Выстрелы из-под земли

— Надо идти, — сказал Витька. — Буди Ветку.

— Куда пойдем?

— Будем искать выход.

Мы двинулись по коридору. Опять бесконечные развилки. Отмеченные нами и новые. Вокруг тишина, какая-то особенная тишина. Такой не бывает на поверхности земли. Даже шорох наших шагов не нарушал ее. А когда замирали шаги, она становилась такой густой, что казалось, ее можно потрогать руками.

— Я хочу пить, — сказала Ветка.

Нам всем хотелось пить. И есть тоже. Но вслух об этом первая сказала Ветка.

— Я вынул из рюкзака полпачки печенья, — объявил Витька. — Вот… — Он вынул из кармана брюк начатую пачку. — Может, у кого из вас есть еще что-нибудь?

Ни у кого ничего не оказалось. Разве что у Ветки в кармане ее брючек завалялась надкусанная конфета. Но это, конечно, не в счет.

Витька стал делить печенье. Вышло по две штуки и еще по маленькому кусочку на каждого. Ветка сейчас же сгрызла свою порцию. Витька съел только довесочек, остальное спрятал. Я подумал и не стал есть даже довесочка. Вполне можно пока потерпеть.

— Еще больше пить захотелось, — заявила Ветка. — И кушать тоже.

Мы шли по очередному коридору, спотыкаясь о неровности, плохо видимые в слабеющем свете фонарика. Прошел час, а может, и больше — в довершение всего у Ветки остановились часы, — когда идущий впереди Витька услышал шорок падающих капель.

— Тише! — он поднял руку. — Вода!

Мы бегом бросились вперед. Ветка споткнулась, упала и ушибла колено. Пришлось остановиться. Вода капала где-то совсем рядом.

— Стойте здесь, — сказал Витька. — А я разведаю, где она.

— Нет, надо всем вместе, — возразила ему Ветка. — Не хватало нам еще растерять друг друга. Я могу идти, но только потихоньку.

Мы пошли на звук падающих капель. Мы слышали воду, а ее все не было и не было. От этого еще сильнее хотелось пить.

— Да где же эта чертова вода! — крикнул в сердцах Витька.

— Да-да-да! — эхом прокатилось по коридору.

— Тихо! — Ветка схватила его за руку. — Кричать в пещерах нельзя. Помнишь, папа предупреждал нас.

Я пощупал ладонью стену. Она оказалась сухой. Пошли дальше, прислушиваясь и останавливаясь через каждые два-три шага.

— В такой тишине муху за километр будет слышно — сказал Витька, — не то что капель эту самую. Генка, дай-ка твой фонарик, моим батарейкам капут, ничего уже не видно.

«Насколько нам хватит моего фонарика — подумал я. — Ну, на три или четыре часа. А дальше что. Мы останемся в полной темноте. Правда, у Ветки и у меня есть по коробку спичек, но это ведь ерунда, какой в них толк…»

Я вспомнил глубокие ямы, попадавшиеся нам по пути, и завалы из камней. Стоит потухнуть фонарю, и мы уже через полчаса переломаем себе ноги.

Я старался не думать обо всем этом, потому что мне сейчас же становилось очень страшно. Когда не думаешь и особенно когда разговариваешь, тогда все кажется не таким уж мрачным. И потом трусить мы вообще не имеем права — с нами же Ветка. Если мы покажем вид, что боимся чего-то, она тут же умрет от страха. И так, когда Ветка брала меня за руку в наиболее трудных местах, пальцы ее заметно дрожали и были холодны, как сосульки.

Шли мы очень долго. Я успел здорово устать, а у Ветки вообще подкашивались коленки. Мы бросили считать развилки и даже перестали отмечать их. Все равно сориентироваться нам не удавалось, и мы шли наугад.

Начали постепенно садиться батарейки и у последнего фонарика. Губы у всех пересохли от жажды, Ветка сильно хромала и при каждом неудачном шаге тихонько охала.

Опять послышался шорох капель. И снова совсем рядом.

— Уж не мерещится ли нам? — испугался я.

— Мерещится! — передразнил меня Витька. — Гляди под ноги — камни-то мокрые.

Он был прав — каменный пол коридора был словно сбрызнут водой. Чем дальше мы шли, тем становилось все более влажно. Наконец в одном из углублений что-то блеснуло, словно маленькое зеркальце.

— Вода, мальчики!

Это и правда была вода. Совсем немного, но вполне достаточно для того, чтобы утолить жажду. Мы пили по очереди, припав губами прямо к лужице. Выпили все до капли. Мне даже показалось, что Ветка лизнула опустевшую каменную чашу.

Витька разрешил немного передохнуть. Я не противился тому, что он командует. Пускай, даже лучше, как-то спокойнее. В то же время и он сам, по-моему, черпал в этих грозных командах собственное мужество. Ну, а Ветка, та полностью полагалась на нас обоих.

Посидев минут десять прямо на полу коридора, мы встали. Витька включил фонарик. Свет от него был уже совсем слабенький. Вот-вот угаснет. Я сунул в Веткину руку печенье. Она протестующе сжала пальцы. Но я настойчиво продолжал проталкивать печенье в ее кулак. Наконец пальцы слегка разжались, и через секунду я услышал, как она откусила первый кусочек.

Неожиданно Витька остановился, как вкопанный.

— Стоп! — он поднял руку. — Ни шагу дальше! Пропасть!

Мы стали на колени и ощупали край провала. Он уходил вниз круто наклоненным колодцем. Витька зажег обертку от печенья и бросил ее в провал. Клочок ярко-красного пламени поплыл в глубину. Он опустился на дно и погас.

— Неглубоко. Давайте веревку.

Мы крепко обвязали Витьку, и он стал спускаться вниз. Наконец веревка ослабла. Фонарик мелькнул на мгновение и исчез. Я вынул второе печенье и опять сунул его в Веткину ладонь. Как и в первый раз, печенье натолкнулось на кулак. Не успел я разжать ее упрямые пальцы, как из черной дыры провала до нас донесся отчаянный крик Витьки:

— Ребята-а-а! Свет! Солнечный свет! Выход!

Мы чуть не свалились в провал от неожиданности и счастья.

Прошло не меньше получаса, пока мне удалось спустить вниз Ветку, а затем слезть самому. Мы бросились бежать по идущему круто вверх коридору. Под ногами чавкала мокрая глина, а впереди, пробиваясь откуда-то из-за поворота, тускло мерцал слабый, рассеянный свет. Солнечный свет! Настоящий!

Запыхавшись, мы добрались до желанного поворота. Маленький пещерный закоулок расширялся, превращаясь в низкий зал. В верхней части этого зала сквозь длинную узкую щель пробивались солнечные лучи и тоненьким ручейком стекала вода.

— Этот ручей уходит под землю! — крикнул Витька, хватая ладонями холодную прозрачную воду. — Ура! Мы спасены! Вперед! Наверх! — И он полез к щели, ловко цепляясь за выступы скалы. В зале было довольно светло.

— Это даже хорошо, что здесь не яркий свет, а сумерки, — рассуждала Ветка, доедая забытое на время печенье. — А то после мрака пещеры было бы вредно глазам.

Витька добрался до самого верха и теперь исследовал спасительную щель. На наш взгляд, он возился чересчур долго.

— Ну, чего ты там! — крикнул я. — Вылезай наружу и бросай нам веревку!

Но он что-то не спешил с ответом. Потом прислонился лицом к щели и крикнул:

— Ого-го-го! Ленька! Вовка! Ого-го-го!

— Чего ты орешь без толку?

— Вот то-то, что без толку… — отозвался Витька и с мрачным видом начал спускаться вниз.

— В чем дело? — встревожились мы.

Витька устало сел на камень и, зачерпнув воды, хлебнул из ладони.

Не выбраться через щель. Узкая очень. Даже голова не пролезает.

— Подкопаем давай!

— Иди копай! И сверху и снизу камень. И кричать бесполезно.

— Почему?

— Я кричал, а звук наружу не выходит. Там птица на ветке сидит, у самого края щели. Даже головой не повела. Щель длиной метра два, два с половиной. И ручей еще шумит…

Мы опустились на землю и сразу почувствовали, как устали. Ужасно захотелось вытянуть ноги.

— Солнце садится, — сказал Витька. — Прямо напротив щели. Значит, скоро сутки, как мы бродим под землей.

— Есть хочется, — тоскливо сказала Ветка. — И спать.

Витька, засопев, вытащил из кармана куртки два своих печенья.

— Ешь! — сказал он, протягивая их Ветке.

— Нет… — Ветка замотала головой. — Я и так… Нет, нет, не буду!

— Ешь, говорю! — прикрикнул Витька. — Будет здесь представляться!

Ветка робко взяла печенье. Мы отвернулись. У меня что-то булькало и перекатывалось в животе. Сосало под ложечкой. То ли от отчаяния, то ли от голода.

— Будем спать, — решительно сказал Витька. — Все равно скоро стемнеет, а остатки батарейки и спички надо беречь.

Ручей натащил в пещеру немного хвороста. Часть из него была полусухой. Мы развели маленький, величиной с ладонь, костерчик.

— Может, дым заметят, — сказал я.

Но дым потянуло в глубь пещеры. Мы вздохнули и, постелив куртки, легли, тесно прижавшись друг к другу. Ветка посредине, а мы с Витькой по краям.

Сон пришел сразу. Ему не помешали ни голод, ни тревога, ни писк и суетня летучих мышей.

Проснулись мы под утро. Было холодно и сыро. Ветка, сжавшись в комочек, сидела на камне и грустно смотрела в одну точку. Глаза у нее были красные.

— Костерчик бы развести… — сказал я.

Но хвороста больше не было. Витька хмуро оглядел пещеру.

— Чего сидеть сложа руки! — Он решительно тряхнул головой. — Надо идти на разведку. Может, где-нибудь в соседних коридорах есть такой же выход, как этот. — Он кивнул головой в сторону щели. — Ты, Ветка, сиди, а мы с Генкой пойдем.

— Ой, мальчики! И я с вами. Мне одной страшно.

— Чего там страшно? Здесь же светло. Оставайся, оставайся! Тебе надо силы беречь. Мы по-быстрому…

Ветка нехотя согласилась.

— Только не заблудитесь, пожалуйста, а то я здесь умру от страха.

— Не заблудимся, не бойся…

Закрепив шпагат, мы углубились в один из коридоров. Он шел слегка под уклон и без конца разветвлялся. Во все концы уходили щели и черные пугающие дыры, похожие на лазы. Никакого смысла не было петлять по ним. Мы уже собирались возвращаться, когда я заглянул в один из боковых коридоров. Он оказался очень коротким. Фонарик осветил его ровно срезанные углы. Дальше был мрак.

— Похоже на зал, — сказал я Витьке, выключая фонарь. — Глянем?

— Давай, только побыстрей.

Мы ощупью добрались до конца коридора и вновь включили фонарик. Его бледный луч тускло осветил какие-то странные предметы, лежащие у стены. Скорее всего, это были крупные камни и сваленные в кучу жерди.

Мы подошли поближе. Я снова включил фонарик и остолбенел. Витька с силой схватил меня за плечо.

— Бочонки! — прошептал он хрипло. — Бочонки с серебром… Шелудяк…

У стены действительно стояли бочонки. А жерди оказались громадными ржавыми пищалями[42], которые лежали перед бочонками на истлевших шкурах и каких-то лохмотьях. Отдельно была свалена груда медных шлемов две небольшие пушки и с десяток кривых сабель.

Мы подняли одну из них, и Витька попробовал открыть ею бочонок. Клинок скользнул по дереву, откалывая маленькие острые кусочки. Я подобрал один из них.

— Вроде застывшей смолы. Точно. Бочонки облиты смолой?

— Зачем это? Серебро ведь не ржавеет.

Я увидел лежащий вместе с саблями тяжелый боевой топор. С его помощью дело пошло веселее. Вскоре мы окончательно расковыряли бочонок. Витька запустил в него руки и вынул горсть какого-то черного сухого порошка.

— Что это? — спросил я.

— Порох! Ну, конечно, порох! Потому бочонки и залиты смолой. Нет здесь никакого серебра. Это арсенал! Повстанческий арсенал!

— Что будем делать?

— Ломай бочонок до конца! — скомандовал Витька. — Он отлично будет гореть. Лучше всякого факела. Набирай в карманы пороху, бери пищаль и идем.

— Зачем брать пищаль — возмутился я. — В ней целый пуд веса. Ты что, на летучих мышей решил охотиться?

— Бери, говорю! — радостно заорал Витька. — Бери, Генка-тарабенка! Неужели не сообразил?

Честно говоря, я ничего не сообразил. Ну, бочонок — это, скажем, факел. А пищаль к чему? Порох зачем?

— Чудак, вот чудак! — продолжал кричать Витька. — Она же длинная, пищаль-то, мы высунем ее через щель и будем палить. Будет гром на все Заволжские горы. Нас услышат не то что в лагере, а даже дома, в городе. Понял? Тащи пищаль! Даже две!

Вот это Витька! Ай да Фидель! Я никогда не додумался бы до этакой штуки.

Мы набили карманы порохом, взяли топор, две пищали и остатки медвежьей шкуры. Нагрузившись как верблюды, тронулись в обратный путь…

Усевшись на медвежьей шкуре поближе к свету, мы все втроем принялись изучать конструкцию пищали. И вот здесь, если б не Ветка, ничего бы у нас не получилось.

— Мой папа, — заявила она, — очень хорошо разбирается в старинном оружии. Он…

— Кандидат исторических наук… — вставил Витька ехидно. Но Ветка даже бровью не повела.

— Он мне много показывал и объяснял про разное оружие. Это крепостная пищаль очень крупного калибра. Фитильная. Русской работы. Вот по-славянски что-то написано. Заряжают ее так: в ствол насыпают порох, забивают его пыжом, с помощью этой вот железки-шомпола. Потом закатывают пулю. Вот эта ямка, что в начале ствола, — запал. В него кладут щепотку пороху, зажигают фитиль и спускают курок. И тогда — трах-тарарах!

— А где же фитиль?

— В зажиме курка.

— Его здесь нет.

— Будет он тебе триста лет здесь лежать, — возмутилась Ветка. — Погляди, что от шкуры осталось. А ты хочешь, чтобы фитиль уцелел.

— Ну, а где мы его возьмем в таком случае?

Неужели из-за фитиля все сорвется! Мы уже даже примерили пищаль к щели. Она чуть-чуть не доходила до наружного края. Все шло отлично, и вдруг этот фитиль!

— А если… — Витька поскреб затылок. — Если укрепить пищаль в щели камнями, а порох поджечь спичкой или угольком, а, пепчики!

Это был отчаянный план, но у нас не оставалось другого выхода. Мы начали заряжать пищали.

— Ветка, а сколько пороху сыпать?

— Сыпь побольше, чтобы громче было.

— А ну как разорвет? Она ведь ржавая. Э, ладно! Две горсти хватит?

— Хватит!..

Вместо пыжей мы забили в ствол куски медвежьей шкуры. Пищаль высунули в щель и стали подпирать ее со всех сторон камнями. Когда все было готово, Витька крикнул:

— Прячьтесь! По интервентам — огонь! — и поднес к запалу тлеющую палку.

Раздался ужасающий грохот. Все заволокло вонючим сизым дымом: и щель, и Витьку, и нас с Веткой. Дым клубами потянулся в пещеру. С тревожным писком взметнулся в воздух рой летучих мышей.

— Витька! — крикнули мы в ужасе. — Витька, где ты?

— Здесь я! — раздался Витькин голос. — Подавайте вторую! Быстро. А эту заряжайте! Пороху можно сыпать три горсти.

Он свесился со скалы, держа пищаль за горячий ствол. Лицо у него было черное, как у трубочиста. Только глаза сверкали и белые зубы.

— Поворачивайся веселее! — покрикивал он. — Шевелись, артиллерия! Генка, подай уголек свеженький! Прячьтесь! По интервентам… огонь!

Дважды мы ходили в арсенал за порохом. По моим подсчетам Витька сделал около тридцати выстрелов. Мы с Веткой выбивались из сил. Смотреть друг на друга нам было страшно; мы стали черные, закопченные, растрепанные, насквозь пропитанные пороховой гарью. А Витька все громыхал и громыхал…

И вдруг в перерыве между выстрелами мы услышали знакомый голос. Он едва пробился сквозь плотные слои дыма, затянувшего щель.

— Стойте, ребята, не палите! Это я, Ленька Петухов!..

Глава 19. История поисков. Неожиданные изменения в рукописи Энрике Гомеса. Мы не в обиде. Все же это была не игра! Экспедиция продолжает работу

До самого вечера нам привилось просидеть в пещере, дожидаясь, пока Ленька сбегает в лагерь и соберет всех наших. Дело в том, что Петр Васильевич и Гаррик искали нас совсем не в горах, а на Волге. Ночью у рыбаков, тех самых, которые разрешили нам с Веткой покататься, исчезла лодка. Скорее всего, они ее плохо привязали. Но так или иначе, а лодка пропала.

— Это ваши созоровали, — заявили рыбаки Петру Васильевичу. — Они все лодочкой интересовались. Что ж вы за своим народом плохо так смотрите? Где их теперь искать?

Вдобавок ко всему, невдалеке от рыбачьего лагеря было найдено одно из весел.

— Все ясно. Упустили весло, а одним не управились. Их течением потянуло вниз.

Петр Васильевич оставил Вовку охранять лагерь, а сам с Гарриком, Ленькой и рыбаками пошел по бечевнику искать лодку. Уже поздно вечером они увидели ее. Лодка стоял у косы. Рыбаки, ругаясь на чем свет стоит, погнали ее обратно, а Петр Васильевич, теряясь в догадках, заночевал с ребятами на косе.

Утром Ленька вызвался забраться на ближайший утес и оттуда осмотреть округу — может быть, беглецы где-нибудь рядом.

Ленька полез на гору. Он прилежно осмотрел все вокруг, ничего не обнаружил и собрался было спускаться обратно. Но так как парень он был обстоятельный и зря тратить время не любил, то решил заодно заглянуть в заросли лещины, чтобы определить, какой будет в этом году урожай орехов. Для этого Леньке пришлось на километр с лишним углубиться в горы. И вот здесь-то он услышал выстрелы. Ленька подумал, что это браконьеры. Он сразу же вновь превратился в Леонида Терентьевича, помощника лесника. Правда, ему очень не хватало для этого берданки и патронташа.

Шел он, по его рассказам, «версты три с гаком», а браконьеров все не было видно.

«Ну и ружья у них, — думал Ленька. — Гром-то какой сильный!» Он даже признался нам, что в глубине души побаивался связываться с браконьерами, вооруженными таким грохочущим оружием. Наконец Ленька вышел к кромке глубокого оврага и увидел, как из-под скалы вырываются клубы дыма, прорезаемые вспышками огня.

Сперва он подумал, что это извержение вулкана, потом, присмотревшись, решил, что все же, пожалуй, больше похоже на дот. Он долго сидел и наблюдал за стрельбой, изучая длину промежутков между выстрелами. Когда Ленька твердо установил, что один выстрел следует за другим не быстрее чем через десять минут, то решился, наконец, заглянуть в «амбразуру». И тут он услышал Витькины команды.

Прошло еще очень много времени, пока сходили к деду Фоме за ломом и киркой. Мы предлагали воспользоваться боевым топором и даже просунули его в щель, но Петр Васильевич заявил, что, во-первых, это ценный музейный экспонат и с ним надо обращаться бережно, а во-вторых, нас за наши делишки не следует спешить выпускать на волю.

Говорил он так, конечно, для вида. А сам был до смерти рад, что мы отыскались, а не погибли где-нибудь в пещерной темноте.

О том, как он нас ругал, рассказывать не стоит. Неинтересно. Все взрослые делают это совершенно одинаково. Мы с Витькой ни за что не выдавали Ветку, но она сама героически все рассказала.

Петр Васильевич выслушал ее и строго заявил:

— Мы в свое время позабыли выполнить принятое нами же решение: в конце первой недели подвести итог твоего испытательного срока и таким образом решить — оставлять тебя здесь или гнать домой березовым веником. Позабыли… Но лучше поздно, чем никогда. Будем решать сейчас.

Опять в шляпу Флибустьера полетели сложенные бумажки. Он вынимал их по одной и медленно разворачивал. «Да», «да», «да»… в общем только одно «нет». Скорее всего, самого Петра Васильевича. Но что он один мог поделать против нас? И все-таки Флибустьер решил наказать всю нашу компанию. Причем совсем неожиданным образом. В тот же вечер, когда мы собрались у вечернего костра, он достал из рюкзака рукопись Энрике Гомеса и свою тетрадь.

— Знаем, знаем! — сказал Витя. — Ветка ведь нам уже все рассказала. Мы поэтому в пещеру и полезли. Для приоритета.

Петр Васильевич усмехнулся и заявил, что Ветка решительно все нафантазировала. От начала и до конца. Энрике Гомес никаких царских барок никогда не топил и казаков от воевод не спасал. Все это Веткины выдумки.

Гомес благополучно снялся с мели и, спустя несколько месяцев, приплыл с Адамом Олеарием к берегам Персии. А потом возвратился в Голландию, где и жил до самой смерти.

— Что касается казаков, — добавил Петр Васильевич, — то ими Олеария главным образом пугали, рассказывая всякие леденящие кровь истории о разбойниках из заволжских гор. Это даже нашло отражение в записках путешественника. Вот что он пишет. — Петр Васильевич раскрыл свою тетрадь, нашел нужную страницу.

«Вместе с тем нас уведомили, что от двухсот до трехсот казаков собрались и поджидают нас для нападения в известном месте. Известия эти, хотя и до них мы принимали надлежащие предосторожности, сделали нас еще более осторожными.[43]»

— Так говорит история. Ну, а как говорит Ветка, я уже слышал. С историей она явно не в ладах. Потому что это строгая наука — наука фактов. И она не допускает никаких фантазий и выдумок. Вот так. — Он закрыл тетрадь и, свернув ее трубочкой, засунул в карман рюкзака. — В самое ближайшее время я поведаю вам, друзья, о последних страницах рукописи Энрике Гомеса. Я уже почти до конца прочел ее, и теперь мне остается лишь пересказать прочитанное.

— А наваха?! — чуть ли не крикнул Витька.

— Наваху эту, друзья, я купил в Гаване, в антикварном магазине. И хотя она и антикварная наваха, лет ей все же не больше ста пятидесяти. Поэтому принадлежать Гомесу она никак не могла. В провал же ее бросила все та же сеньорита Ветка. Стащила у меня наваху и бросила в провал. Напрасно я сразу же не разоблачил ее проделки.

— Когда же она сделала это? — Я глянул на Витьку, и мне показалось, что в его глазах что-то подозрительно блеснуло. Ведь в пещере мы были все время вместе.

— Вероятно, она сотворила это сразу же после нашего первого посещения пещеры, — ответил Петр Васильевич. — Несмотря на все свои страхи, эта самовольная девчонка пробралась к провалу и бросила туда нож. Конечно, без всякого на то моего разрешения. Она, видите ли, решила, что без такой штуки экспедиция наша будет неинтересной, вы заскучаете и запроситесь домой. Мне кажется, что примерно по этим же соображениям она подбила Витю и Гену на «исторический» поход за приоритетом. Кстати, о приоритете. Запомните, друзья, вовсе не приоритет — главное в науке. В науке главное истина, упорство в достижении поставленных целей, глубокие знания и честность поиска. Вот так-то, дочь моя непутевая…

Ветка сидела, опустив голову, и молча теребила складку на своих брючках. Но все мы, кроме, пожалуй, дотошного Профессора, не сердились на нее. Даже Витька. Она же хотела как лучше. Она старалась для нас. Она так боялась летучих мышей, и все же, несмотря на это, добралась ведь в одиночку до провала, чтобы бросить туда наваху Флибустьера.

И, конечно же, была уверена, что Энрике поступил именно так, как рассказала она. Если уж на то пошло, я тоже об этом подумывал. Пусть Гомес не дрался плечом к плечу с волжскими казаками. Это только случайность. Мы уверены, что, приведись ему увидеть осажденных воеводой казаков, он обязательно пришел бы им на помощь, несмотря на всякие осторожности доктора Олеария. Ведь он такой, наш Энрике, неустрашимый повстанец с далекой и прекрасной Кубы…

— Мне, друзья, — сказал в заключение Петр Васильевич, — было кое-что известно и о вашем плане поездки на Кубу, и о тренировках в тире… — Витька грозно глянул в сторону потупившегося Профессора. — О ваших операциях в саду Плантатора не без тревоги рассказывал Григорий Иванович. И ему, и мне очень понятна была ваша тяга к романтике и в то же время хотелось доказать вам, что не обязательно за романтикой ехать куда-то в неведомые южные или северные страны. Романтика, она ведь порой совсем рядом. Ее только надо увидеть. Так родилась идея экспедиции в пещеры Заволжских гор. Вполне реальная экспедиция и плюс немножко фантазии. К сожалению, не только моей, но и Веткиной.

Все рассмеялись. Даже Ветка.

— Петр Васильевич, а как же атаман Федор Шелудяк? — дрогнувшим голосом спросил Витька.

— Во время путешествия Адама Олеария будущему атаману было отроду лет десять, а то и меньше.

Витька разочарованно опустил голову. Петр Васильевич улыбнулся, а Гаррик мстительно заметил:

— Хронологию надо знать. История — наука фактов.

— Могу со всей серьезностью утверждать, — сказал Петр Васильевич, — что наша экспедиция, хоть она некоторым сеньоритам. — Он глянул на Ветку, — представлялась всем лишь игрой, неожиданно переросла в очень серьезное, по-настоящему научное дело. Ваша находка вызывает большой интерес. Завтра мы начнем систематическое исследование пещеры, сфотографируем подземный арсенал, вынесем и упакуем все его экспонаты. В общем, экспедиция продолжает работу. Кстати, как она называлась?

— «Пять-карст-пять!» — выкрикнул Вовка.

— Нет, — возразил Гаррик, который во всем любил точность. — Теперь, раз мы утвердили в правах Ветку, и, кроме того, нам помогает Леня, экспедицию следует назвать «Семь-карст-семь».

— А давайте лучше назовем ее «Экспедиция имени Энрике Гомеса»! — предложил Витька.

Я шепнул Ветке, что лучше уж назвать ее именем Аолы. Она ничего не ответила, только вздохнула и, вынув из кармана брючек конфету, откусила половину. Другую половинку она отдала мне.

Да, чуть не забыл! Наваху Петр Васильевич подарил Леньке Петухову…

Примечания

1

Южноамериканский тропический лес.

2

Действительные слова X. Колумба.

3

Ныне остров Гаити, из группы Больших Антильских островов.

4

Глава колониальной администрации.

5

Надсмотрщик (исп.)

6

Ругательство (исп.)

7

Ясно (исп.)

8

Кривой индейский нож с тяжелой длинной рукояткой.

9

Металлические латы, сохранившиеся и во время огнестрельного оружия.

10

Черепашьи острова, сейчас Кайманские острова.

11

Священник, живущий в колониях.

12

Одноствольное охотничье ружье с затвором.

13

Коренные жители данной местности.

14

Мешок в конце бредня.

15

Добрый вечер! Очень рада с вами познакомиться. Меня зовут сеньорита Ветка.

16

Как вы себя чувствуете, друзья?

17

Где вы живете?

18

Я живу в Благодатовке.

19

Нож с длинным тяжелым лезвием; применяется, в основном для рубки сахарного тростника.

20

Усадьбы.

21

Дозорные.

22

Водка из сахарного тростника.

23

Низкорослые деревья и кустарники, растущие по тропическому побережью.

24

Короткое кремневое ружье.

25

Ночной хищник, лесная кошка.

26

Вьющееся тропическое растение.

27

Спокойной ночи (исп.)

28

Закусить (исп.)

29

Доброе утро (исп.)

30

Пожалуйста, выбирайте!

31

Один из Больших Антильских островов. Теперь остров Гаити.

32

Победа или смерть (исп.)

33

Ядовитое дерево, растущее в тропической зоне Южной Америки.

34

Монашеский орден, отличающийся исключительной неразборчивостью в средствах, направленных для достижения цели.

35

Короткий кож с обоюдоострым узким лезвием.

36

Какое нахальство.

37

Курносая девчонка.

38

Водораздел между двумя оврагами.

39

Узкая береговая полоса, по которой когда-то бурлаки ходили бечевой.

40

Лодочные сиденья.

41

Имеется в виду Голландия.

42

Старинное фитильное или кремневое ружье с длинным стволом.

43

Действительные записи А. Олеария.

Content

Евгений Евгеньевич Астахов
Рукопись в кожаном переплете

Глава 1. Витька Фидель. Невероятная затея. Боевая учеба. Операция «клубника». Патриа лос феодалос

Глава 2. «Профессорский» дядя. Скучные умники. Истоптанные тропы. Ветка. Михей Иванович

Глава 3. Воспитание бесстрашия. Заряд кухонной соли. Операция «Икс». «Оружие на землю!» Комментарии дяди Гриши

Глава 4. Профессор делает еще одно сообщение. Петр Васильевич знает испанский. История может быть интересной

Глава 5. Что такое флибустьер и что такое карст. Загадка старой пещеры. Рукопись в кожаном переплете. Энрике Мартинес Гомес

Глава 6. Энрике рассказывает о себе. Первые колонисты Кубы. Остров песен и слез

Глава 7. Экспедиция «Пять-карст-пять». Зачем нужна Ветка! Липовая роща. Вовкин суп

Глава 8. Костры и звезды. Энрике Гомес продолжает рассказ. Белый зверь Педро Форменас. Кровавое золото. Совесть и честь сеньора

Глава 9. Мы находим пещеру. Летучие мыши. Трусость и осторожность — понятия разные. Уроки спелеологии. Спуск в бездну

Глава 10. Наваха из толедской стали. Экспедиция или игра! Еще одна встреча с плантатором. Петр Васильевич недоволен Витькой

Глава 11. Абориген Ленька Петухов. Подножный корм. Ветка еще раз доказывает, что она очень нужный человек

Глава 12. Испанский язык. Крик козодоя. Энрике делает первый выстрел. Кубинцы не боятся белых зверей. Штурм крепости

Глава 13. Петр Васильевич рассказывает об испанских завоевателях. Мне снится Ветка

Глава 14. Гроза. Черные фрегаты. Победа или смерть. Осада. Плавучая тюрьма. Стилет Аолы. Солнце Карибского моря. Бригантина Адама Олеария

Глава 15. Экспедиция ищет новые пещеры. Дед Фома. Клад Федора Шелудяка. Синий вечер. Лодка

Глава 16. Энрике Гомес — спутник Олеария. Страна снега и медведей. Великая река. И здесь есть белые звери

Глава 17. Разговор у потухающего костра. Тайное решение. Приоритет. «Пещера потерянных друзей»

Глава 18. Полпачки печенья. Поиски воды. Кусочек солнца. Арсенал далекого прошлого. Выстрелы из-под земли

Глава 19. История поисков. Неожиданные изменения в рукописи Энрике Гомеса. Мы не в обиде. Все же это была не игра! Экспедиция продолжает работу

Примечания