Джерри Остер

ВНУТРЕННИЕ ДЕЛА

Глава первая

Дайте огня.

Еще до того, как его мозг воспалился и он повредился в уме от наркотиков — «спалил свои мозги», идиот, как говорил этот пижон, которого показывали по телевизору, — Монро Риггс (друзья прозвали его Уорлд, но, «спалив мозги», он уже не мог сообразить почему) читал одно стихотворение о том, что мир кончится или в дыму и пламени, или все на земле покроется толстым слоем льда.

«Поэт спрашивает себя, что предпочтешь ему, — говорила им мисс Пауэлл, — я хочу спросить вас, что предпочли бы вы». Голос у мисс Пауэлл сильный и чистый, как у Тины Тернер. Она смотрит в книгу стихов, которую только что читала вслух, потом поднимает взгляд на учеников, чтобы посмотреть, слушают ли они ее или валяют дурака. Мальчишки тискают девчонок, играют с ножами, балуются с пистолетами. «Прекрасен лед, решил поэт, — говорит им мисс Пауэлл, — после того как поставил перед собой вопрос, что ему предпочесть, но лично он выбирает пламя». Она говорила эти слова своим чистым, сильным голосом с таким выражением и так смотрела на них, что они понимали: под пламенем она подразумевает секс.

«Спалив мозг», Уорлд уже не мог думать о поэзии. Но он вспомнил именно это стихотворение, когда увидел из окна своего дома, как горит здание, расположенное на другой стороне улицы. Оно называлось «Ралей», по имени какого-то мушкетера. Бедняги-жильцы умирали в дыму и пламени. Им уж точно не до секса было в ту минуту.

Они или умирали в огне и дыму пожара, или прыгали вниз из окон и разбивались.

Вот и сейчас кто-то прыгнул. Пожилая женщина… О черт!

А вот прыгнул парень… Кошмар, голова его раскололась, как арбуз.

А вот прыгает парочка — чувак и чувиха, крепко обнимая друг друга, как будто это играет какую-то роль. О Боже! Думали ли они о сексе? Нет, они ни о чем подобном и не помышляли.

А это что? Вы только посмотрите! Этот пижон считает, что если он будет держать над собою простыню, то плавно приземлится на ней, как на парашюте, и его голова не расколется, как арбуз. Ошибаешься, друг. Вот видишь…

«Но, весь горя желанием, прошу огня». Напрягая свой воспаленный мозг, он вспоминал это стихотворение: «Прекрасен лед, но, весь горя желанием, прошу огня». Что-то в этом роде. Смысл такой: я трахнул шлюху, и теперь мне лучше сгореть, чем замерзнуть и сдохнуть.

Скажи это вон той шлюхе, которая стоит на карнизе, мистер поэт, у нее горят волосы и платье, и…

О Боже…

Это ведь Джой.

Джой Гриффит.

Страховой агент Джой Гриффит, зачем же ты пришла страховать этих бедолаг из «Ралей»? Тебе нужно было прийти ко мне, потому что ты клевая телка. Ты такая свежая и наивная.

Была. Ее уже нет. О черт!

Вот еще один идиот спускается на парашюте. Этот держит над собой полотенце. Кретин.

А куда пропала Джой? Ее что-то не видно. Прыгнула вниз? Нет… Она внутри горящего дома? Черт! Побудь там еще немного, ты ведь так молода!

«Прекрасен лед, но, весь горя желанием, прошу огня». Отлично, мистер поэт, прочитай эти стихи Джой Гриффит. Ты идиот, мистер поэт, кретин.

Через некоторое время, когда ему надоедает смотреть на все это, Уорлд берет свою стеклянную трубочку с марихуаной и подкуривает. Поджаривает свои мозги. Окна закрыты, кондиционер работает вовсю, потому что жарко, как в пекле. Можно себе представить, какое пекло в том здании, где бушует пожар. Он включает телевизор, чтобы не слышать вой сирен и полицейских, переговаривающихся по рации, и пожарных, орущих этим бедолагам, чтобы они не прыгали из окон: к ним скоро придут на помощь. Он слушал, как Сэлли Джесси беседует с женщинами, утверждающими, что они якобы подвергались сексуальным домогательствам со стороны их лечащих врачей.

Когда Сэлли Джесси Раффи закончила свою беседу, Уорлд опять выглянул в окно и увидел, что бедолаги больше не выпрыгивают из горящего здания, внутри которого все еще, по-видимому, остается немало жильцов, хотя и меньше, чем раньше. Большинство любопытных, глазевших на пожар, уже разошлось — вероятнее всего, они отправились смотреть телепередачи «Подходящая цена», «Колесо фортуны» или «Герцоги из Хаззарда».

А в специальном выпуске новостей, последовавшем сразу же после программы с Сэлли Джесси Раффи, сообщалось, что в горящем здании «Ралей» уже погибло шестнадцать бедолаг и что пожар начался из-за неосторожного обращения с керосинкой или из-за того, что загорелась корзина с бумагами… В этом доме не было электричества, так как он пустовал около года, а эти, жившие в нем бедолаги, поселились там временно и без разрешения властей.

Накурившегося марихуаны Уорлда заинтересовал человек, стоящий на улице.

Он стоял в толпе зевак с того самого времени, когда подъехали первые пожарные и полицейские машины, и только однажды покинул свое место, сходив в закусочную на углу, чтобы купить себе пирожок. Его звали Бобби Либерти, и он был специалистом по поджогам, всегда имея при себе «факел»[1], как и та статуя в гавани,[2] в честь которой он получил свою кличку.

Глава вторая

Чарльз Стори носил на правом запястье два браслета: один, сделанный из меди, защищал его от артрита; другой же, серебряный, сенегальский, являлся свадебным подарком его жены-француженки (в юности она принимала участие в теннисных матчах, проходивших в Дакаре и имевших своей целью приобщить туземцев к цивилизации) и служил украшением. Браслеты позвякивали всякий раз, когда он делал рукой какие-то движения — писал, жестикулировал, отбрасывал назад непокорную прядь своих красивых волос (этот жест он усвоил еще в ранней юности, когда находился под влиянием Джона Ф. Кеннеди, и уже не мог отвыкнуть от него). Звон этот был весьма приятен и напоминал бой часов. Став комиссаром полиции, Стори опасался, что его подчиненные могут не одобрить эти браслеты: мужчины не должны носить их. Немногие полицейские, когда на них было штатское платье, носили золотые цепочки и браслеты. Так что Стори стал даже пошучивать, говоря, что у него недостаточно много украшений.

Возможно, благодаря этой шутке, которая стала широко известна среди полицейских всех званий, а может быть, из-за того, что правая рука Стори лежала на груди, медный и серебряный браслеты очень бросались в глаза на темно-синем фоне его рубашки, патрульный Лестер Глеттер (первый коп[3], который приехал по вызову, поступившему из дома Стори, находящегося на Семнадцатой улице, между парком и Лексом) сразу же обратил внимание на браслеты, еще до того, как увидел, что у босса, распростертого на темно-красном персидском ковре в гостиной, в груди дырка, в том самом месте, где на рубашке вышита какая-то рептилия. И уже только после этого он заметил, что на правой руке босса отрезан средний палец. Этот палец ему вставили в рот.

«За что мне такое наказание?» — подумал Глеттер. Он был умен и честолюбив и понимал, что ничего хорошего для его карьеры это дело не сулит. Теперь его имя надолго будет связано с этим беспрецедентным несчастьем, и всю жизнь к нему будут приставать с вопросом: так это ты тот жалкий сукин сын, который поехал по вызову после того, как грохнули комиссара полиции? Теперь, куда бы он ни пошел, что бы он ни предпринял, за ним станут следить и делать всякие выводы.

* * *

Реакция молодого копа походила на реакцию Мэра Сидни Лайонса, узнавшего об убийстве Стори после того, как он прослушал все вечерние новости, из которых следовало, что главным событием дня накануне празднования 4-го Июля[4] являлся дождь. Рушились мосты, проигрывали местные спортивные команды, в городе распространялась эпидемия, цена на билет в кино стала равна стоимости меч-рыбы, театр был по-прежнему мертв; на городских улицах толпилось немало народа, но многие люди (к сожалению, именно те, которых вы бы предпочли иметь своими соседями) переехали в пригород; конкурирующие наркодельцы уничтожали друг друга средь бела дня, что в общем неплохо, если бы при этом не гибли прохожие; представители различных расовых, половых и возрастных групп, как обычно, обменивались колкостями; вновь избранные и назначенные представители власти плели интриги, обогащались и лжесвидетельствовали; и во всем, что происходило в этом гигантском городе, жители винили мэра. Однако они не могли обвинить его в том, что погода резко испортилась.

(А вдруг они предъявят ему такие обвинения? Лайонс только что получил сообщение от главного метеоролога — оказывается, есть и такая должность — о том, что раннее лето, начавшееся в этом году в марте, который был необычно теплым, может продлиться до октября. Правда, апрель выдался необычно холодным, зато май и июнь были очень жаркими. Да, иногда идет дождь, но толку от него мало: прохладней не становится. Возможно, за это несет ответственность мэр).

Трубку сняла Сильвия Лайонс, плевавшая на приказ мужа держаться подальше от телефона. Звонили из муниципалитета по горячей линии. У них не хватило храбрости сообщить женщине, в чем дело. Попросили позвать шефа. Сильвия, у которой в голове был только роман Шерли Маклин, сказала: «Это Дарлинг», имея в виду пресс-секретаря мэра Джорджа Дарлинга, после чего передала трубку мужу и вернулась к чтению книги.

— Слушаю, Джордж… Джордж?

Дарлинг рыдал, и пока он не взял себя в руки, перед внутренним взором Лайонса промелькнули видения ужасных катастроф: рухнул Бруклинский мост, в туннеле, соединяющем Мидтаун с Квинс, образовалась трещина, Вуди Аллен[5] переехал в Лос-Анджелес. Может быть, одна из его дочерей (у него их было пять, что помогло ему одержать победу на выборах над своим соперником-холостяком) снялась в порнографическом журнале?

— Джордж, в чем дело, черт возьми?!

Дарлинг глубоко вздохнул и с трудом проговорил:

— Стори мертв, сэр. Его убили, выстрелив прямо в сердце. Это случилось около семи часов, мне кажется. Слуга вернулся с выходного в дом номер 119, где жил Стори, и обнаружил труп. Миссис Стори и их дочь сейчас находятся в Хэмптоне. Стори прибыл в город вчера, чтобы принять участие в теледебатах. За женой и дочерью уже послали полицейский самолет.

Лайонс готов был рассмеяться. Это ведь шутка, не так ли? Первого апреля, в день дурака, Дарлинг нарисовал фломастером на лбу уснувшего после ленча мэра дурацкую рожицу. Он шутник.

— Джордж, я же смотрел новости по телевизору.

— Уолш и Амато сумели попасть в дом номер 119 только после десяти часов, — сказал Дарлинг. — Начальник полицейского участка никому не сообщал о том, что произошло, до десяти часов, так что в вечерние новости сообщение об убийстве не попало. Через полчаса по телевизору покажут репортаж с места событий. Севен говорит, что они будут освещать это событие всю ночь, пока не начнется передача «С добрым утром, Америка!». Мне кажется, тебе следует немедленно отправиться в дом Стори и сделать заявление для средств массовой информации там, а не в муниципалитете. Гриняк уже поехал туда. Я ничего не говорил представителям прессы, но полагаю, что он приступил к исполнению обязанностей комиссара полиции.

Дарлинг сделал паузу, чтобы отдышаться. Он также надеялся услышать от шефа подтверждение своих предположений относительно Гриняка, но Лайонс думал о передаче «С добрым утром, Америка!», о доме Стори и об Уолте Шинамато. Он не мог понять, почему дом номер 119 по Семнадцатой улице стал почти равнозначен муниципалитету. Ладно, все ясно. Это, наверное, произошло благодаря модным журналистам, типа этой Энн Джонс из журнала «Сити». Именно там появилась статья под заголовком «Дворец полиции в доме номер 119». Ему все это не нравилось.

А кто, черт побери, этот Уолт Шинамато, и почему от него зависит, попадет ли то или иное сообщение в теленовости или не попадет? Похоже, что этот следователь — негодяй.

Потом до него дошло: да не Уолт Шинамато, а Уолш и Амато, начальник департамента и шеф детективов. Один из них — самый высокопоставленный коп, носящий форму, а другой — самый главный коп, носящий штатское платье. (Полицейские не говорят — переодетый коп, они говорят — коп в штатском. Об этом Лайонс узнал, общаясь с полицейскими. Он любил слушать людей. Пусть его обвиняют в чем угодно, он все равно будет всех внимательно выслушивать).

А может быть, Гриняк, первый помощник комиссара полиции, главнее, чем Амато? Гриняк тоже ходит в штатском, носит дорогие костюмы. (Сильвия покупала одежду Лайонсу в магазине «Зимс», и он знал, что такое дорогие костюмы). Если на то пошло, то Гриняк, может быть, главнее Уолша. Он будет главнее всех, если Лайонс, как предположил Дарлинг, назначит его исполняющим обязанности комиссара полиции.

Кто бы из них ни являлся главным, еще до того, как остынет труп, они все передерутся между собой за право занять место Стори. Они станут царапаться, кусаться, плести интриги, целовать чей угодно зад и пинать под зад неугодного человека, заключать сделки, обещать, угрожать. Прекрасно: ирландец, итальяшка и, наверное, поляк. В ушах Лайонса одновременно зазвучали ирландские волынки, Фрэнк Синатра и полька. И все это на мотив песенки «А почему я?».

А почему он? Назначение Стори на его должность в свое время критиковалось полицейскими, недовольными тем, что он штатский; популистами, обвинявшими его в том, что он миллионер; и всякими безумцами, которых шокировал тот факт, что он один из самых модно одевающихся мужчин в стране. К тому же он женат на теннисистке и иностранке, да еще и разведенной. Его падчерица также играла в теннис и работала манекенщицей. Сам он жил в собственном доме, коллекционировал старые мотоциклы и заказывал свои костюмы в Англии. Он читал книги и писал книги о том, что лучшими муниципальными служащими становятся не чиновники или политики, а бизнесмены. В этих книгах мелькали такие слова, как доверие, ответственность, талантливость, качество. Они являлись бестселлерами. Назначение Стори на его должность превосходно решило проблему его вездесущности. Ведь казалось, что этот сукин сын никогда не спит.

О Стори постоянно писали газеты — его имя встречалось то в передовицах, то на страницах, посвященных экономике, то в разделе светских новостей или даже в спортивных новостях. Иногда появлялись карикатуры, где подчеркивался тот факт, что Стори похож на кинозвезду. Они ничем не напоминали карикатуры Лайонса, на которых он походил на гуманоида. Обозреватели рассуждали на тему, станет ли Стори мэром, сенатором или президентом, в то время как Лайонса обвиняли в подорожании китайского чая.

Помимо всего сказанного, о Стори постоянно писалось в рубриках «Образ жизни», «Как одеваются миллиардеры» журнала «Джи Кью»; «Вэнити Фэр» посвятил ему передовую статью, в которой писалось о доме Стори на Лонг-Айленде, который больше походил на дворец. «Сити», «Манхэттен» и «Спорте Иллюстрейтид» одновременно поместили статью (кто сказал, что журналисты не вступают в заговоры?) о яхте, которую Стори купил у принца Саудовской Аравии. Она была оснащена двумя двигателями «Детройт», двенадцатью радиотелефонами, сауной, баром, гимнастическим залом, дискотекой, площадкой для посадки вертолета, телеграфом, передающим сводки с биржи, управляемыми ракетами. Кроме того, в журнале «Лир» печаталось о той роли, которую сыграла Лайза Стори в деле основания сети женских клубов здоровья, а журналы «Модел», «Уорлд Теннис» и «Сэсси» рассказывали о дочери Лайзы, Клэр Лэнгуа, которая из теннисистки с мировым именем превратилась в классную манекенщицу, известную во всем мире. И, конечно же, семейство Стори не раз показывали в телепрограмме «Образ жизни богатых и знаменитых людей», а ведущий, Робин Лич, превозносил их до небес.

Сидней Лайонс не мог положить предел все растущему тщеславию Чарльза Стори, но спас, по крайней мере на время, пост мэра от посягательств этого человека, путем назначения его на должность комиссара полиции вместо ушедшего в отставку Говарда Нейджла. Пусть сам теперь занимается департаментом, о котором раньше так много болтал. В своем выступлении перед жителями Нью-Йорка мэр сказал, что теперь начинается новая эра в существовании департамента полиции гигантского города. После этого даже его хулители сняли перед ним шляпы, пораженные хитростью Лайонса.

Так как же этот Стори позволил убить себя, после того как Лайонс проделал такую трудную работу?

— Господин мэр?

— Да, Джордж, я слышал, что ты сказал. Гриняк!

— Да, сэр. Но дело еще в том, что пока единственным ключом к разгадке тайны убийства является палец жертвы.

Лайонс с трудом подавил тошноту, его просто выворачивало. Это означало, он полагал, что наступает привыкание. В первый раз, когда он прибыл на место преступления в один дешевый отель на Двенадцатой улице в восточной части города, где убили охранника, он начал блевать при виде отрезанного и окровавленного пальца, торчащего изо рта этого человека. Сначала мэр не мог понять, что это: сигара? какашка? А поняв, сразу же облевал башмаки Уолша.

С тех пор в течение восьми или десяти недель совершено еще четыре убийства с надругательствами над жертвами. И все это по милости тех бедолаг, которые живут на помойках, в метро, под мостами. Они не могут найти себе работу и место в обществе, не могут адаптироваться в этом гигантском городе и считают, что поступают очень остроумно, когда в виде протеста отрезают людям пальцы и засовывают их им в рот. Таким вот интересным образом они выражали свое презрение к системе, а значит, и к мэру: как утверждал Лайонс, на каждой стреле написано его имя.

Они называли себя «безнадежные», а чертовы средства массовой информации, во главе с журналом «Сити», разрекламировали их до невозможности, сделав из ублюдков этаких Робин Гудов.

В парке рядом с муниципалитетом, где заседают люди, управляющие этим гигантским городом, годами живут бродяги, которых он может практически видеть из окна своего кабинета. Да нет, они поселились там только на прошлый День Благодарения. Должно быть, подумали, что будет смешно, если они явятся туда в этот день со своими мешками и картонными коробками и начнут открыто оправляться и мочиться. Специально, чтобы он это видел. Иногда во время его пресс-конференций на ступенях крыльца здания мэрии, когда он говорил о каких-то новых достижениях, бродяги кричали «Сииид-ни, Сииид-ни», скандируя вроде тех болельщиков, которым надоел Дэррил Стробери. Порой они кричали ему что-то насчет работы, даже когда он находился внутри здания. Что они знают о работе? Представителям чертовых СМИ они представлялись как ветераны войны во Вьетнаме. Чепуха! Разве кто-то проверил их заявления и позвонил в Вашингтон с целью выяснить, действительно ли они участвовали в этой войне? Конечно же, нет. Да какие они ветераны! Вздор. Эти люди — шизофреники, алкоголики и бродяги.

Эти негодяи оправлялись и мочились прямо перед официальной резиденцией мэра — «Граци Мэншн» — домом, где он обитал, черт возьми! (Лайонс вылез из постели и подошел к окну, натянув шнур телефона до предела. Под пристальным взглядом Сильвии он прижал свое лицо к стеклу, стараясь увидеть оправляющихся и мочащихся людей. Но мэр видел только свое отражение, и с телефоном, прижатым щекой к плечу, он не смог бы открыть окно, плотно закрытое ввиду того, что в квартире работал кондиционер). Бродяги были не дураки и не расположились возле «Граци Мэншн» со своими мешками и картонными коробками; они жили в парке «Карл Шурц», к югу от особняка, но считали, что поступают очень остроумно, оправляя свои естественные надобности возле резиденции мэра. Кроме всего прочего, они еще и сохраняли свою среду обитания в чистоте. Иногда ночами ему снилось, будто он покидает особняк, пробирается в парк и забивает энное количество бродяг баскетбольной битой. В течение последних недель на бродяг дважды нападали. Полицейские предположительно обвинили в этих нападениях подростков, которые маялись бездельем и не знали, куда девать силы. Однако Лайонс был уверен в том, что нападающими являлись добропорядочные граждане, которым под завязку надоели эти тунеядцы и бездельники. Если бы он лично пробрался в парк ночью и отделал этих бродяг как следует, в газетах написали бы, что опять кто-то напал на бездомных. Но всем вообще-то наплевать на это. Какие они ветераны? Чепуха! Бродяги и все.

Дарлинг заговорил опять:

— Ну так что, сэр?

— Говори, что тебе нужно, Джордж. Перестань все время называть меня «сэр», черт возьми!

— Да, сэр. Сэр, кто-то написал…

— Что там написали?

— Извините, сэр. Разрешите, я начну сначала. Кто-то… написал «Ралей»… на стене.

Ралли? Не та ли это черная девушка из Пофкипси? Боже, только не это. Избавь меня от нее, от Ал Шаркскина и прочей братии.

— Повтори, Джордж. Что там написали?

— «Ра-лей». «Ралей». Написано красным карандашом, взятым со стола Стори. Большими печатными буквами.

Эти буквы вмиг возникли перед глазами Лайонса. Такими же печатными буквами писали свои жалобные письма ему эти неграмотные изгои гигантского города. Писались они, как правило, на клочках бумаги, вырванных из школьных тетрадей, ибо, разумеется, откуда же им взять специальную бумагу для писем.

— Джордж?

— Да, сэр?

— За что мне такое наказание?

— Не знаю, сэр.

Глава третья

В доме номер 119 Джо Каллен посмотрел на свои электронные часы, которые подарила ему к дню рожденья его зациклившаяся на компьютерах дочка. Часы показывали 4.11.33. В них нет термометра, но он знал, что на улице 85 градусов по Фаренгейту, несмотря на то, что сейчас еще только четыре часа утра. Календарь на часах имелся — пятое июля. Джо Каллен размышлял: почему выбор пал именно на него?

Дом битком набит полицейскими: дежурными копами, которые услышали об убийстве по рации и сразу же поспешили на место происшествия из таких отдаленных мест, как Рокауэйс, Тоттенвиль и Ривердейл; копами, не дежурившими в ту ночь; копами, находящимися в отпуске; больными копами; копами в отставке и выгнанными с работы. Казалось, что тут бродят даже мертвые полицейские и те, которые еще не успели родиться. Они наполняли дом, шатались по близлежащей улице, удаляясь как в сторону Лекс-авеню, так и Парк-авеню. Некоторые из них носили форму, на других были надеты футболки и шорты. Все они, откровенно говоря, немного сомневались, являлся ли убитый человек их братом по оружию, будучи сугубо штатским. Тем не менее их потрясла беда, постигшая департамент.

При таком обилии полицейских, размышлял Каллен, зачем еще понадобилось привлекать и его к этому делу? Он подошел к капитану Ричи Маслоски, который записывал что-то в записную книжку, и прикоснулся к его локтю.

Не поднимая глаз, Маслоски спросил:

— В чем дело?

— Почему выбор пал на меня? — спросил Каллен.

Маслоски посмотрел на него:

— Может быть, я ошибаюсь, Джо, но, мне кажется, немало людей продали бы родную мать за возможность утешать Веру Иванс.

Маслоски сделал какую-то запись в своей записной книжке, потом посмотрел на часы, обычные «Таймекс» с циферблатом и стрелками. Именно такие часы имел в виду Каллен, когда сказал дочери, какой подарок он хотел бы получить на свой день рождения. По крайней мере, на них не видно, как вместе с секундами на глазах тает твоя жизнь. Интересно, как уславливаются о встрече люди, носящие электронные часы? Они, наверное, говорят: «Встретимся в двенадцати с половиной футах к северо-востоку от угла Пятьдесят седьмой улицы и Бродвея в 15.18.22».

— Она прилетает чартерным рейсом в «Ла-Гардиа» около семи часов. Ее доставят сюда в лимузине. Здесь она будет часов в восемь. Начинай готовиться к встрече в семь тридцать.

Будь готов в 7.29.59 по электронным часам.

— Капитан, поговорите, пожалуйста, с Уолшем.

Маслоски ткнул указательным пальцем в сердце Каллена:

— Если я не ошибаюсь, тут только что грохнули комиссара полиции. Ты думаешь, что кто-то…

— Я сам поговорю с Уолшем, — сказал Каллен, повернулся и наткнулся прямо на Уолша, отлетев от него, как мяч от стенки, ибо Уолш, хотя и был тонкий, как сигарета, и уступал Каллену в росте, никогда никому не поддавался.

Уолш окинул взглядом свою форму, медали, золотистый шнурок на мундире — все ли в порядке после столкновения с Калленом. Выглядел он идеально: единственный человек в доме, на котором надет китель, единственный не потеющий в такую жару человек во всем городе.

— Что вы хотите объяснить Уолшу, сержант?

— Сэр, комиссар полиции и я…

— Я слышал, что вы старые приятели, — сказал Уолш.

— Да, друзья.

— Учились вместе в Квинс?

— В Элмхерсте.

— В Элмхерстской высшей школе?

— Да, сэр.

— Я находился на Джамайке в это время.

— Да, сэр.

— Вы играли в баскетбол или бейсбол за Элмхерст?

— Нет, сэр. Я был хулиганом.

Уолш осмотрел Каллена с ног до головы. В своем мятом костюме он выглядел нарочито неряшливо. Можно предположить, что сержант любит иронизировать и не подчиняется начальству.

— Так вот почему вы так послушны теперь. Хотите искупить старые грехи? Стали лаской?

Чтобы понять скрытый смысл этого разговора, читатель должен знать, что это был не разговор, а скорее дуэль. Каллен служил в отделе внутренних дел, который осуществлял наблюдение за деятельностью полицейских, а Уолш возглавлял департамент полиции и являлся консерватором, верившим и знавшим, что ОВД занимается тем, что чинит препятствия работе полицейских, которые учат людей законопослушанию. Однажды в интервью одной газете какой-то высокопоставленный офицер из ОВД назвал своих людей сыщиками, или на жаргоне хорьками, имея в виду, что они рыщут в поисках правды. Уолш-то знал, что хорек — это всего лишь ласка, живущая вблизи людских жилищ. На жаргоне ласка — это то же самое, что и стукач. Этот термин со временем прижился.

— Так как насчет Стори? — спросил Уолш. — Вы учились с ним вместе, и он тоже хулиганил по молодости?

Он, наверное, считает, что Стори грохнули, мстя ему за случившееся в какой-нибудь уличной драке лет тридцать назад.

— Он работал по шесть часов каждый вечер шесть дней в неделю в кондитерской своего отца и при этом хорошо учился. Все его очень уважали.

Уолш пристально посмотрел на Каллена, пытаясь понять, не иронизирует ли он. Затем перевел взгляд на сводчатый потолок и произведения современного искусства, заполняющие комнату. Он разглядывал зеркала в золотых рамках и канделябры.

— Да, он упорно трудился и кое-чего добился.

Каллена так и подмывало взять Уолша за ухо, отвести его в кабинет, ткнуть носом в окровавленный ковер и сказать: «Он упорно трудился и вот чего добился». Вместо этого он сказал:

— При всем моем уважении к вам, сэр, я хочу, чтобы меня отстранили от этого дела. Я слишком близко знал покойного.

— Мы будем наблюдать за вами, сержант, — ответил Уолш. — Нам здесь не нужны вендетты. — И прежде чем Каллен успел объяснить, что дело тут не в вендеттах, Уолш добавил:

— Когда вы закончите расследование по делу Дин?

— Сейчас им занимаются адвокаты.

Уолш кивнул:

— Адвокаты.

Он сделал знак рукой своему подчиненному, стоящему за его спиной, и тот сразу протянул ему пепельницу, позаимствованную весьма бесцеремонно и незаконно, если уж на то пошло, в кабинете Стори, то есть на месте преступления. Уолш затушил свой окурок с таким видом, будто перед ним была не пепельница, а адвокатская рожа, и стряхнул пепел с пальцев.

— Поскольку вы сейчас не слишком заняты, сержант, исполняйте то, что вам сказано. Надеюсь, капитан Маслоски передал вам мой приказ. Следите за Верой Иванс, оберегайте ее от представителей прессы и охотников за автографами. Да смотрите, чтоб ее не грохнули так же, как ее брата. Вы, наверное, знаете ее, ведь она же младшая сестра Стори?

— Да… сэр.

— Ну что ж, вспомните старое время, — Уолш посмотрел на свои часы. Они были с циферблатом и стрелками. Корпус, скорее всего, стальной. Уолш повернулся и ушел.

* * *

В 4.33.46 Каллен сделал попытку поговорить с Амато, ибо старые времена уже не вернешь.

— Я очень расстроился, сержант, узнав, что комиссар полиции был вашим старым другом. Примите мои соболезнования.

Амато положил руку на плечо Каллена. Некоторые люди начинали нервничать, когда их обнимал Амато: он ведь посещал Нотр-Дам и хотел стать иезуитом. Из-за полноты и лысины его прозвали «монах-сладкоежка». Но Каллен, еще недавно слывший бабником, признал в Амато своего брата, любителя женщин.

— Не хочу вводить вас в заблуждение, шеф. Я уже разговаривал с капитаном Маслоски и с Уолшем. Он приказал мне заняться этим делом.

— Значит, вам следует заниматься им, сержант.

Амато отпустил Каллена и сложил руки, как это делают монахи.

— Но я чувствую, что меня можно задействовать с большей пользой.

Задействовать? Каллен никогда не употреблял это слово. Это его напарник, Нейл Циммерман, ультрасовременный коп, испеченный в печи модной криминалистики, которая изучает социологию и всякую заумь, употреблял это слово. Задействовать, воздействовать, дать зеленый свет, пересечься и достать — из всех глаголов, употребляемых Циммерманом, самым любимым глаголом Каллена являлся — вычислить. «Я вычислил, что если ехать по бульвару Квинс, то это сокращает путь до твоего дома на одну шестую мили», — говорил его напарник.

— Я понимаю, сержант, что вы удручены. Вы хотели всюду поспеть, сделать все разом, а в результате оказались как бы не у дел, — теперь Амато держал Каллена за локоть и вел его к двери, как засидевшегося гостя, которого выпроваживает хозяин.

— Убийство полицейского — всегда непростое дело, а когда убивают комиссара полиции… ну, Уолш считает, что убийство офицера должен расследовать департамент полиции. Мне же кажется, хотя я и испытываю горечь утраты, что этим делом должно заниматься бюро детективов. И Рут, и Маслоски хотят принять участие в поисках преступников.

Пауэл Рут возглавлял бюро по расследованию убийств, а Маслоски — ОВД. Рут подчинялся Амато, а Маслоски — Уолшу. Во всем царила ужасная путаница.

— Человек вроде вас, сержант, — Амато не счел нужным сказать то, что ранее не сказал Уолш, а именно: первый заместитель комиссара, Гриняк, являлся шефом Каллена, по крайней мере, в данный момент, — человек вроде вас должен найти свое место в общем потоке событий и действовать так, чтобы в итоге…

Амато сделал карьеру в департаменте, начиная говорить и не заканчивая свои фразы. Его невозможно было поймать на слове. Когда кто-то начинал понимать, что он хотел сказать, Амато поблизости уже не было. «Понять Амато — это все равно, что надеть наручники на змею», — заметил как-то раз Гриняк, когда они выпивали с Калленом в Йорквилле.

— Да, кстати, сержант, что-нибудь прояснилось в деле Дин?

— Нет, сэр. Этим сейчас занимаются адвокаты.

— Ах да. Что ж…

— А…

— Да, сержант?

Но Каллен не нашел, что сказать. Амато доводил вас до такого состояния, отупляя вас, когда вы уже как бы плыли в дыму и тумане.

— Ну что ж…

— Да, сэр.

Глава четвертая

— Я бывал в переделках и покруче, — сказал Фил Гриняк.

Часы Каллена показывали 4.47.19… 20… 21. Мэр Лайонс отдал Гриняка на растерзание представителям прессы, которые просто звереют и становятся ненасытными, когда происходят события вроде убийства Стори. А тут еще и такое чудесное превращение — бывший патрульный полицейский становится комиссаром полиции. Журналисты обожают писать на такие темы. Газеты выйдут примерно с такими заголовками: «Путь наверх — из рядовых в комиссары». Гриняк, представ перед репортерами одетым в темно-синий костюм, белую как снег рубашку, галстук каштанового цвета, выглядел как мэр, в то время как Лайонс, одетый в футболку «Адидас», слишком новые джинсы, которые носят люди, не умеющие по-настоящему расслабляться, и красные кроссовки «Пума», походил на переодетого полицейского.

— Все прошло нормально, ты хорошо держался, — сказал Каллен.

— Я сожалею, Джо, что убит твой приятель.

Каллен пожал плечами:

— Когда убивают полицейского, даже такого, которого ты не знаешь, у тебя возникает чувство, что он чем-то сродни тебе: где-то, когда-то он помог кому-то, кто потерялся на улице или стал жертвой грабителей, а то просто потерял ключ и не мог войти в квартиру. Такой коп мог помочь кому-то снять кота с дерева или поймать негодяя, звонящего по телефону и произносящего шепотом всякие непристойности. Короче, этот коп сделал несколько добрых дел в своей жизни. Я мало знал Чака Стори. Годами почти не встречался с ним. Наши пути практически не пересекались.

Гриняк фыркнул:

— Но ведь ты умолял, чтобы тебя отстранили от этого дела, потому что у тебя расстройство нервной системы из-за того, что произошло.

— Уолш хочет, чтобы я утешал Веру.

— Но это же прекрасно.

— Фил, это ужасно.

— Не надо так громко называть меня Филом. Хорошо?

— Комиссар, это ужасно.

Гриняк расслабил галстук и расстегнул воротник рубашки.

— Что произошло, как ты считаешь?

— Ты хочешь спросить меня, что стоит за этим убийством?

— Да.

— Я всю ночь проторчал в доме Стори без всякого толка, но теперь я в курсе событий.

— Ты наслушался всяких разговоров.

— Среди прочего я слышу, что Стори убит из пистолета системы «Глок». Это серьезная вещь. Возможно, совершено заказное убийство, а палец отрезан для того, чтобы ввести нас в заблуждение.

— Кому это нужно?

— Тому, кому не нравился Стори.

— Таких людей немало.

— Да.

Гриняк сморщил нос:

— Есть еще какие-нибудь идеи?

Каллен пожал плечами:

— Совершались нападения на этих бездомных.

— А при чем тут они?

— Ну, некоторые люди говорили, что мы должны лучше охранять их. То есть полицейские.

— Это те самые люди, которые говорят, что нам, полицейским, следует убрать бездомных с улиц и определить их в приюты на зиму, или это люди, которые утверждают, что мы тратим слишком много времени на этих бродяг?

— Наш мир далек от совершенства, — сказал Каллен.

— Так ты полагаешь, что кто-то из жертв нападения или кто-то из тех людей, которые считают, что мы должны лучше охранять бездомных, взял «глок» и грохнул Стори?

Каллен даже не потрудился отрицательно покачать головой. Жертвы и те, кто выступает в их защиту, редко прибегают к актам возмездия.

Гриняк смотрел, как фотограф из криминальной полиции устанавливает треножник, чтобы сфотографировать поврежденную стену.

— Что подразумевают люди, когда они говорят о «надписях на стене»?

— По библейскому преданию царь Валтасар устроил грандиозный пир в Вавилоне, во время которого чашами служили драгоценные сосуды, захваченные в Иерусалимском храме. В самый разгар пира чья-то таинственная рука начертала на стене слова: «Исчислен, взвешен, разделен». Специалист по интерпретации таких вещей, мудрец Даниил, сказал, что, взяв чаши из храма, Валтасар совершил преступление и теперь его дни сочтены. В ту же ночь Валтасара убили в результате переворота, который возглавил царь Персии. Позднее он бросил Даниила на растерзание львам.

— Я знал, что ты знаешь об этом, но скажи, как ты узнал?

— Я прочитал об этом в мифологическом словаре.

Слоняясь по дому Стори без дела?

— Нет. Мне нечем было заняться у себя дома, когда я поджидал Циммермана. У меня сломалась машина, и он обещал подвезти.

— А где сейчас Циммерман?

— Пошел за едой. Принесет что-нибудь существенное, типа мацареллы с сухими помидорами.

— Ты уже слышал о поджоге «Ралей»? Ты ведь работаешь на улицах.

— Я в последнее время не работал на улицах, а занимался делом Дин. В газетах я прочитал о том, что пожар начался в подвале, где, по словам уцелевших обитателей здания, никто не жил.

— Ты читал о том, что владелец здания неизвестен?

— В Нью-Йорке не редкость, когда владельцы недвижимого имущества остаются неизвестными.

— Давно видел Тома Вэлинтайна? — спросил Гриняк.

Каллен сделал вид, что не замечает подоплеку этого вопроса.

— Давно.

— Я думал, что вы друзья — ты, Вэлинтайн и Стори. Вы же учились вместе в колледже.

— И в средней школе тоже.

— Понимаешь, что я имею в виду?

— Мы и в начальной школе вместе учились. Но Вэлинтайна я в последний раз видел очень давно.

— Видел ли ты его давно, Джо, или недавно, но ты начитанный парень и должен знать, что женщина страховой агент, погибшая в «Ралей», не кто иной, как невеста Вэлинтайна.

Каллен молчал.

— Ты знаешь об этом, не так ли? — спросил Гриняк.

— Ее звали Джой Гриффит, — ответил Каллен, чтобы сказать что-то.

— Ты уверен? Мне казалось, что ее звали Джойс.

— Фил, в чем дело, черт возьми?!

— Говори тише, сержант, — сказал Гриняк.

Каллен прошептал:

— В чем дело, комиссар?

Гриняк приблизил свое лицо к лицу Каллена:

— В чем дело? Я скажу тебе, в чем дело. Невеста Вэлинтайна умирает в огне пожара, бушующего в здании «Ралей», чей владелец неизвестен. А Стори не отдавал свои акции на право владения недвижимостью какой-либо благотворительной организации после своего назначения на пост комиссара полиции. Он вложил их в трест. Тот человек, который грохнул Стори, написал на стене его комнаты: «Ралей». Вот я и говорю: а что, если Стори владел «Ралей» и поджег его? Понимаешь теперь, в чем дело?

Гриняк выдал всю эту информацию на одном дыхании, после чего сделал небольшую паузу.

— Позволь напомнить тебе еще о кое-каких недавних событиях. После того как появились сообщения в прессе о том, что пожар начался в подвале здания, где никто не жил, Вэлинтайн отправился в департамент полиции вместе с группой бездомных. Они добивались встречи со Стори и хотели просить его о проведении отдельного расследования. Стори послал к ним меня в качестве посредника с тем, чтобы я сообщил им, что он не ставит под сомнение сообщение полицейских о причине пожара. После этого часть людей Вэлинтайна уселась в вестибюле, другие пошли на Бруклинский мост, стали препятствовать движению транспорта на улицах и заниматься подобными вещами. Мы арестовали их. Такое случается. Ты хочешь сказать мне, что сразу же вспомнил о Вэлинтайне, как только услышал про надпись на стене, не так ли?

Каллен сделал глубокий вдох и выдох.

— Да или нет?

— Нет.

Гриняк согнул плечи и посмотрел на часы — более дорогие, чем часы Маслоски, что соответствовало его званию, но все же вполне традиционные: с циферблатом и стрелками, без всяких там кнопочек и сигналов. Помешавшаяся на компьютерах дочь Каллена показала ему, как нужно устанавливать часы, чтобы они выдавали звуковой сигнал каждый час, и что надо сделать, чтобы этих сигналов не было. Слоняясь без дела по дому Стори, он нажал соответствующие кнопочки, и теперь сигнал раздавался ежечасно. Но он забыл, что надо сделать для того, чтобы сигнал прекратился. Через несколько минут опять прозвучит звуковой сигнал, и те полицейские, которые уже интересуются, с чего это Каллен из ОВД так близок с новым комиссаром полиции, станут интересоваться, зачем Каллену нужно каждый час знать точное время.

— Когда прибудет Вера? — спросил Гриняк.

Боже, избавь меня от Веры.

— Около семи часов. Чартерным рейсом.

— Из Лос-Анджелеса?

— Думаю, да. С побережья.

— Думаешь, она вспомнит меня? Я знаю ее благодаря тебе: ты был другом ее брата. А сейчас я занял место ее брата.

— Фил, отстрани меня от этого дела, пожалуйста.

— Некоторые люди пошли бы на убийство, чтобы иметь возможность утешать кинозвезду, Джо.

— Маслоски говорит, что многие продали бы своих матерей ради этого.

— Хотел бы я, чтобы люди начали продавать своих матерей. Мы сразу же взяли бы это дело под контроль. Вместо этого они убивают людей, отрезают им пальцы и оставляют всякие надписи на стенах… Когда ты собираешься закончить дело Дин?

— Все спрашивают меня об этом. Видно, это дело пользуется популярностью.

— Конечно. В нем есть секс, насилие и секретная документация.

— Сейчас этим занимаются адвокаты. Мы все умрем, пока это дело будет разбираться. Фил, я продам мать родную, если ты не отстранишь меня.

— Моей первой директивой в качестве комиссара полиции не может стать освобождение копа от обязанностей телохранителя только потому, что женщина, которую он должен охранять, когда-то была его возлюбленной. Это инициатива Уолша. Я должен следовать его указаниям, точно так же, как и ты.

— Ты прекрасно знаешь, что она никогда не была моей возлюбленной, — сказал Каллен. — У нас с ней ничего не получилось.

— Тогда в чем же дело? — Гриняк застегнул воротник рубашки, завязал галстук и отправился по своим делам.

* * *

— А почему именно ты? — спросила Энн Джонс в 5.24.7… 8… 9.

— Что ты имеешь в виду? — уточнил Каллен.

Она раздраженно передернула плечами:

— Почему люди сразу же начинают лавировать, когда спрашиваешь их о чем-то напрямик? Вчера по телевизору показывали «Тутси». Это превосходный американский фильм. В нем есть эпизод, когда Тери Гарр подходит к Дастину Хофману, чтобы спросить его, почему он не явился на свидание. Но на том женская одежда, поэтому он мчится в ванную и кричит оттуда: «Я не могу подойти к двери, потому что принимаю душ, и мне в глаза попало мыло». Наконец он все же впускает ее, выходя к ней навстречу, завернувшись в полотенце, и говорит: «Сэнди, какой ужас! Я принимал душ, и мне в глаза попало мыло». Она смотрит на него как на идиота. В сущности, это типичный разговор между мужчиной и женщиной. Она говорит: «Я хочу тебя». А он кричит: «У меня мыло в глазах».

Каллен ерзал, сидя на крыле полицейского автомобиля, и наблюдал, как в дом номер 119 входят копы и как они выходят из него. Энн напилась кофе и пребывала в возбужденном состоянии.

— Когда бы ты ни заговаривал о Стори, ты никогда не называл его своим приятелем. Я сама провела с ним месяц, и он никогда даже не упоминал твоего имени. Возможно, я знала его больше, чем ты. Зачем тебе нужно утешать его сестру? Да, я ревную. Было бы ненормально, если б я не ревновала тебя к кинозвезде, особенно к такой… яркой.

— Я не думаю о ней как о кинозвезде, — сказал Каллен. — Я думаю о ней как о костлявой младшей сестренке Чака Стори.

— Так ты все же думаешь о ней… Ты называешь его Чак? А как он тебя называл? Джо?

Каллен указал пальцем на человека, идущего по улице:

— Парень в желтой рубахе — Тони Липпо из криминальной полиции.

— Он называл тебя так. Он называл тебя Джо, не так ли?

— Тебе следует поговорить с Тони. Ты от меня ничего не слышала, но спроси его, не оставил ли убийца какого-нибудь послания. Ну, ты знаешь, граффити.

Энн тряхнула головой.

— Вообще-то надо говорить: граффито. На стене было написано только одно слово — «Ралей».

Энн задумалась.

— Том Вэлинтайн. Твой друг Том Вэлинтайн.

Эта теория привлекала многих.

— Я не вижу здесь смысла. Здание «Ралей» не поджигали. И даже если бы его подожгли, ради чего это сделали? Чтобы получить деньги по страховке? Чтобы выкурить оттуда незаконно проживающих там людей? Это все мелочи, а Стори вел крупную игру.

— Ты совсем недавно говорил, что плохо его знал.

— Я давал ему ключи от своего дома, — сказал Каллен.

Она беспомощно развела руками:

— Что ты ему давал?

— Мы тогда были молодыми — Чак, Том и я. Эта мысль пришла в голову Чаку. Он предложил нам обменяться ключами от наших домов. Только Чак жил в квартире, а Том и я жили в частных домах по соседству. Мы обменялись ключами в знак нашей… дружбы.

— Мальчишество, — вымолвила Энн и увидела, что Каллен погрузился в воспоминания. — Что ты хочешь сказать?

— Ничего.

— Что ты хочешь сказать, черт возьми?!

— Во время своей свадьбы Чак дал мне ключ от своего дома, вот этого дома. Он лежит в ящике моего письменного стола.

— А Тому он дал ключ?

— Если даже он дал ему ключ, это вовсе не значит, что Том убил Чака. И это не значит, что Стори организовал поджог «Ралей». Не нужно его слишком хорошо знать, чтобы понять — человек он порядочный.

Она прикоснулась к его руке:

— Ты прав, и я вовсе не хочу сказать, что твой друг был плохим человеком. Но я провела с ним месяц и заметила одну вещь. Я заметила, что он, как и многие другие люди, молчит, как рыба, или начинает бушевать, если разозлить.

Каллен ничего не ответил.

Энн спрыгнула с крыла автомобиля и стала напротив него. Боже, она отлично выглядела — вязаный жакет с короткими рукавами цвета хаки надет поверх белой котоновой футболки, на которой нет ни надписей, ни рисунков; штаны цвета хаки, кожаный ремень, косичка, заплетенная по французской моде, и искусственные зубы во рту. (Она называла их зубами счастья, посмотрев по 13 каналу телевидения документальный фильм, из которого узнала, что у Клеопатры и Сандры Дэй О’Коннор, а также у Лорен Хаттон были точно такие же проблемы с зубами, как и у нее).

— Ну так как же называл тебя Стори в молодости?

И пахло от нее великолепно.

— Ты всегда пользуешься этими духами, когда отправляешься на место происшествия, чтобы написать статью об убийстве?

— Это «Исати Жевенчу».

— Я помню одну поэму Катула, которого мы изучали в колледже. Он говорит там о себе, что страшно любит аромат женских духов и готов превратиться в один большой нос.

— На самом деле он хотел бы стать одним большим членом. Все мужчины хотят этого. Стори называл тебя Джой?

— …Змей.

— Змей? — она сказала это так громко, что несколько полицейских, репортеров и телеоператоров посмотрели в их сторону.

— Мы были мальчишками.

— Змей-Каллен, — засмеялась Энн.

Он боялся, что она сейчас начнет всем рассказывать о том, как его звали в молодости, и поэтому сказал:

— Есть кое-что новое по делу Дин. Никому не говори, что я рассказал тебе об этом. Стрелявший человек оставил портфель в квартире Дин.

— В самом деле? Почему ты раньше мне об этом не сказал? Ты ведь давно знаешь об этом, верно?

— Я не могу сообщать тебе секретные сведения. Люди знают о том, что мы встречаемся.

— Ненавижу эти эвфемизмы.

— Люди знают, что мы мастурбируем друг перед другом.

Она покраснела:

— Ты говорил кому-то об этом?

— В портфеле оказались секретные бумаги из департамента полиции. Досье.

— Значит, стрелявший — полицейский?

— Совсем не обязательно. Есть и гражданские служащие, которые имеют доступ к этим бумагам. (Циммерман назвал бы их штатским персоналом, имеющим доступ к документам).

— Ты уклоняешься от сути вопроса. Этот человек служил в департаменте и, возможно, занимал высокий пост, верно?

— Я тебе ничего не говорил.

— Что это за документы? Досье на кого?

— Маслоски нам их не показывает.

Энн достала из кармана жевательную резинку и начала жевать ее.

— Откуда вы знаете, что портфель принадлежит стрелявшему?

— Хороший вопрос. Мы не знаем, кому он принадлежит. Но предполагаем, что это портфель преступника, так как у Дин такого портфеля не было.

— А отпечатки пальцев?

Каллен пожал плечами.

— Змей.

— Не называй меня так.

— Тогда ласка, — она потянулась к нему, извиняясь за то, что сказала. — Извини, я не хотела.

Каллен сунул руку в ее карман.

— Эй! Только не здесь.

— Дай мне жевательную резинку.

— У меня больше нет.

— У тебя она есть.

— Да, есть, — она вынула из кармана пластинку, сняла обертку и сунула резинку ему в рот.

— Всякий, кто видит это, скажет, что мы встречаемся, — заметил Каллен.

Энн улыбнулась и легонько коснулась его рукой.

Он поправил воротник ее жакета.

— В ближайшее время я буду очень занят.

— Некоторые люди мать родную убили бы за возможность провести один вечер с Верой Иванс.

— Здесь говорят, что люди продали бы свою мать. Я полагаю, что таким образом ты выражаешь свое отношение к своей матери.

— Или к Вере Иванс.

— Ты не из ее поклонниц?

— Она слишком… совершенна.

— На мой взгляд, она просто костлявая младшая сестренка Чака Стори.

Энн прикоснулась рукой к щеке Каллена:

— Так вот почему ты побрился? Я волнуюсь, ибо и сама когда-то была костлявой младшей сестренкой своего брата. А взгляни-ка на меня сейчас.

Два офицера криминальной полиции вынесли из дома номер 119 резиновый мешок с телом убитого и погрузили его в машину скорой помощи.

— Прах к праху, — сказала Энн. — Сын лавочника достиг богатства и всяческих высот. А теперь он только прах.

— Норман Подорец говорил, что самое долгое путешествие — от Квинса до Манхэттена.[6]

— Какой ты умный! Организуй мне интервью с Лайзой Стори.

— Я ее почти не знаю. Я ее вообще не знаю. Я был на ее свадьбе в числе множества других приглашенных.

— В числе их ближайших друзей. Ты слышал о том, что дочь Лайзы, Клэр, пристрастилась к кокаину и это положило конец ее карьере теннисистки?

— Нет, не слышал, я читал об этом в журнале «Сити».

Каллен подбородком указал на толпу, собравшуюся на улице:

— Уолш собирается сделать какое-то заявление. Тебе надо пойти туда.

Энн смотрела, как полдюжины молодых женщин, отлично одетых и причесанных, сопровождаемых телеоператорами и осветителями, локтями прокладывают себе дорогу в толпе.

— Кэппи, Типпи, Мопси и Сюзи — телесучки-яппи.[7] А кто это с Уолшем? Ли Левитт. Тут все мои любимые персонажи.

Глава пятая

— Боже, Ли.

Хотя свет в комнате не горел, и ее нельзя было видеть с улицы, Мейбл Паркер отпрянула от окна квартиры 5-С дома номер 116 по Семьдесят первой улице, практически напротив дома номер 119, где разыгрался весь этот спектакль.

Звуки сирен, переговоры по рации, пульсирующий цвет полицейских мигалок — все это звучало и сверкало совсем рядом. Мейбл проснулась около полуночи. Она подремала еще до двенадцати часов тридцати двух минут в соответствии с часами, стоящими возле кровати, после чего ей стало ясно, что спектакль еще не скоро кончится. Она встала и начала смотреть представление.

Актеры большей частью находились внутри дома, Мейбл мало что удалось услышать, а то, что она услышала, ничего ей не говорило, но, когда она увидела в окнах фигуры весьма известных персонажей, она настроила радио на Си-Би-Эс, чтобы узнать, что же происходит. Как только она узнала, ее уже нельзя было оттащить от окна. Было настолько жарко, что Мейбл не стала надевать даже футболку.

Прошло уже много лет с тех пор, как Мейбл смотрела фильм «Окно, выходящее во двор». Она плохо помнила эту картину, но не сомневалась в том, что квартира, принадлежащая Джимми Стюарту (или эту роль играл Гарри Грант?), и квартира убийцы располагались гораздо ближе друг к другу, чем номер 119 к номеру 116 — так называли эти дома Мейбл и Норман, после того как городской дом Стори стал называться в газетах по его номеру. Да, дома в кино стояли гораздо ближе один к другому, потому что за номером 116 имелся еще один двор (впрочем, двор — это слишком сильно сказано, просто покрытая бетоном площадка), примыкавший к номеру 119, двор которого был даже не двор, а скорее сад с бархатистой зеленой травкой, вьющимися растениями на стене, мебелью из тика на лужайке — столами, стульями, скамейками. Тут же находились итальянский зонт, каким пользуются торговцы на рынке, каменная урна, аквариум, терракотовые сосуды, террариум, установленный самым изящным образом под мостиком из красного дерева, медный фонтан, сине-золотая парусиновая палатка. Шесть дней в неделю садовник восточного вида ухаживал за травкой, растениями, птицами, используя инструменты, которые блестели на солнце, как скальпель хирурга.

А может быть, это только казалось, что дом убийцы находился ближе к дому Стюарта, потому что тот наблюдал за ним, пользуясь телефотокамерой с оптическими стеклами? (Джимми Стюарт или Гарри Грант играл фотографа). Мейбл очень хотела, чтобы у нее были оптические стекла, но она могла воспользоваться лишь «Пентаксом» с увеличительными линзами, ибо Норман не занимался фотографией — он занимался увеличением.

Имелась также видеокамера с оптическими линзами, но Мейбл не решалась трогать ее, так как боялась, что Норман заметит и начнет кричать. Норман всякий раз, когда она трогала журналы на журнальном столике, включала радио, настраивая его на какую-либо неджазовую программу, или клала зубную пасту на полочку не слева, а справа, ела желе из блюда, стоящего на телевизоре или брала спички, лежащие на подоконнике, начинал орать на нее, требуя объяснений, зачем она это делает, замечая при этом, что умные люди так не поступают — они ничего не трогают или же кладут все на место. Он все замечал и донимал ее придирками.

Его самого донимала придирками жена, вот почему он вступил в связь с Мейбл. Именно по этой причине он пошел на большие затраты и снял эту квартиру, где они могли бы встречаться. Все это доставило ему немало хлопот и влетело в копеечку. Кроме того, он здорово рисковал (Норман являлся членом арбитражного суда и знал, что такое риск), ибо ради того, чтобы они могли проводить вместе как можно больше времени, их гнездышко находилось в здании, расположенном всего в нескольких кварталах от дома, где Норман жил со своей женой. Это был роскошный дом на Парк-авеню, в то время как номер 116 представлял из себя унылое зрелище — привратник тут исполнял роль портье, лифтер отсутствовал, жильцы состояли либо из неопытных юнцов, только еще вступающих в жизнь, либо из старперов весьма среднего достатка. Короче, не люди, хотя и соседи. Норман боялся, что, наткнувшись на него в лифте, они начнут расспрашивать его про жену. Мейбл, однако, считала, что Норман сам кого угодно мог достать своими идиотскими придирками.

Скажем, если бы Норман находился в данный момент рядом с ней, он обязательно стал бы говорить ей, чтобы она не лезла не в свои дела и не простужалась, стоя у окна (в такую жару?), и не привлекала к себе внимание всяких сексуальных маньяков. Он обязательно стал бы говорить ей нечто в этом роде, этот Норман. Но его, разумеется, рядом с ней не было. Как обычно, он ушел домой в тот момент, когда ей вновь захотелось заняться сексом. Он долго возился с кассетами, вынимая их из видеокамеры, перекладывая в кожаный портфель, где уже лежали хлыст, наручники и стартовый пистолет. Он говорил ей, что смотрит эти кассеты дома, когда его жена спит, но Мейбл не верила ему. Он притворялся, что устал и как бы забывал о том, что она все еще привязана к кровати кожаными ремнями, а потом делал вид, что хочет уйти, оставив ее привязанной.

Но как бы поступил Норман — ей нравилось думать о том, что сделал бы член арбитражного суда, любящий рисковать, — узнай он о том, что видела она за несколько часов до этого, стоя у окна, покуривая сигарету «Карлтон», потягивая «Амаретто», одетая только в кожаные туфли на высоких каблуках и кружевные чулки?

Было очень темно из-за этих черных туч, которые, подобно грязному, раскаленному брезенту, окутали весь город. В частных домах на Семидесятой улице горел свет, что создавало ощущение неправдоподобия. Казалось, свет включается там автоматически или это делают слуги, которые тотчас же после этого спускаются в свои каморки под лестницей: ведь обитатели этих домов не такие дураки, чтобы проводить уик-энд в городе, где идет дождь, если у них есть возможность отправиться к морю.

Мейбл тоже приглашали к морю. Ее звал к себе врач, одно время лечивший ее и имевший дом в Лоунвилле на Файр-Айленде. Они стали большими друзьями. Родители звали ее к себе, в свой дом в Джеймспорте. Сестра приглашала ее к себе в Сэйсвиль, где она жила с мужем, четырьмя детьми, тремя собаками, черепахой, морской свинкой и змеей. Она отказывалась от всех этих приглашений, потому что Норман не поехал в Сэг-Харбор из-за того, что его жене необходимо было срочно закончить книгу, в которой она писала о себе как о необыкновенной женщине.

Глядя из окна, Мейбл увидела женщину. Высокую, худую, в длинном коричневом плаще и в такого же цвета шляпке, белых штанах или джинсах, голубых туфлях. Женщина вышла из номера 119 через черный ход, куда вели деревянные ступени, начинавшиеся во дворе и заканчивающиеся на небольшой веранде, которая издалека походила на прихожую, где люди оставляют обувь и одежду, заперла дверь и спустилась вниз по ступеням. Затем пересекла двор и исчезла. Через минуту она появилась в крохотном зацементированном дворике дома номер 116, прошла вдоль забора, огораживающего дворик, и вновь исчезла. Мейбл слегка замешкалась, поднимая сетку от насекомых, из-за своих длинных ногтей, которые так нравились Норману, а когда она наконец подняла ее, женщина уже пропала. Она, должно быть, скрылась в проходе, о существовании которого Мейбл и не подозревала. Этот проход, по-видимому, вел к воротам, через которые можно было попасть на улицу.

Мейбл решила, что это грабитель. Потом она подумала: но ведь у женщины ничего нет, ее руки — в карманах плаща. После чего Мейбл решила, что это вор, специализирующийся по драгоценностям, которому точно известно, что где лежит. Затем она подумала о том, что у этой женщины должны быть ключи от дома. Она, наверное, служанка, горничная, уборщица или повар. Она приходит, чтобы убирать или готовить, в то время как владельцы дома отдыхают в Хэмптоне, Вайниарде или на Кейпе. Она уже закончила свою работу и коротким путем спешит к метро на углу Семьдесят пятой улицы и Лекс-авеню или к автобусной остановке на Лекс-авеню, Мэдисон-сквер или Пятой авеню.

Прежде чем Мейбл успела подумать о чем-то еще, например, о том, что эта женщина не может быть поваром, потому что она очень элегантна, явно следит за своей фигурой и походкой, в дверь постучал Норман: да-да-да-дам! Как обычно. И, как всегда, Мейбл притворилась, будто не знает, кто это мог быть, и открыла дверь, не снимая цепочки, а Норман стал прикидываться детективом, у которого есть к ней несколько вопросов по поводу убийства, имевшего место в этом доме. Мейбл впустила его, а он спросил ее, не будет ли она возражать, если он снимет их беседу на видеокамеру. Она не возражала и села в кресло, закинув одну ногу на ручку кресла, в то время как он устанавливал камеру и доставал из портфеля разные вещи. Она спросила, не хлыст ли у него в руках, и он ответил, что да, это хлыст. Тогда она осведомилась, не служит ли он в конной полиции, а он улыбнулся и сказал, что служит там в неслужебное время. Она попросила у него разрешения потрогать хлыст, и он разрешил ей, после чего она взяла хлыст и слегка ударила им по руке Нормана, а он вынул из портфеля наручники и стартовый пистолет и сказал, что наденет на нее наручники, если она будет плохо себя вести. Мейбл ударом хлыста выбила у него из рук стартовый пистолет и схватила его, опередив Нормана. После этого она навела на него пистолет и велела ему надеть наручники себе на руки и держать за спиной, прикрепив их к железным перилам, имевшимся в углу гостиной. Затем она вновь села в кресло, закинув ноги на обе ручки кресла, и начала очень медленно вставлять хлыст в свое влагалище. Все как обычно.

Узнав по радио о том, что случилось, она почувствовала себя обязанной сообщить властям, что видела, как кто-то тайком покидал дом, где было совершено убийство. Сделать это Мейбл должна была не просто как сознательная гражданка, но и как помощник прокурора нью-йоркского районного суда. Именно потому, что она работала в суде, Мейбл могла даже на расстоянии опознать таких людей, которых ни за что не опознали бы обыкновенные граждане: первого заместителя комиссара полиции (а теперь и исполняющего обязанности комиссара, согласно информации радиостанции Си-Би-Эс) Филиппа Гриняка, главу департамента полиции Джона Уолша, шефа детективов Антони Амато, капитанов Рута Пауэла из отдела по расследованию убийств и Ричи Маслоски из ОВД, а также многих других полицейских, которых она знала по именам или по фамилиям: Фаст, Колдвел, Пьетро, Яньяк, Каллен, Циммерман, Сонин, Никола, Липпо, Глеттер, Кэсиди, Лорбер, Альберт, Даттон, Банта, Боб, Тим, еще один Боб, Элвис, Люси, Тай, Ноэль, Пигпен, Джим, Кристин, Уайти, Мик и Нэнси, еще один Боб, Джефри (не Джеф), Джеймс (но не Джим), Уильям (но не Билл) и Амаль.

Мейбл, конечно же, узнала мэра Сидни Лайонса, когда он показался возле номера 119. Она слышала его голос, который транслировался по радио: «Глядя вам всем прямо в глаза, я могу сказать, что Чарльз Стори был отличным комиссаром полиции, лучшим из тех, которых когда-либо имел наш гигантский город…» И, конечно же, она узнала свою начальницу — прокурора Нью-йоркского районного суда Левитт.

Ли Левитт.

Жену Нормана.

Глава шестая

6.03.53… 54… 55 — начинается день.

— Сверни к парку, — сказал Каллен. — У нас еще есть время.

— К парку? — спросил Циммерман.

— Я хочу взглянуть на «Ралей».

— Ты не хочешь сообщить мне, что у тебя на уме?

— Убийство.

— Джо?

— Да?

— Ты не хочешь сказать мне, о чем ты думаешь?

— Веди машину, Нейл.

Циммерман вел машину. Он включил радио погромче: Шаде, Лайонел Ричи, Билли Джоэл, опять Шаде. Потом Чикаго, кажется, затем Джинезис, а следом Йес. Сейчас Джо Каллен станет первым копом за все время существования департамента полиции, который грохнул своего напарника за то, что он слушает радиостанцию «Лайт-ФМ».

Существовало такое неписаное правило — тот, кто ведет машину, тот и выбирает, какую радиостанцию ему слушать. Это правило нравилось Каллену (он и придумал его), потому что в основном за рулем находился он сам. Циммерман не слишком хорошо умел водить автомобили марки «Гран Фурис», находящиеся в распоряжении департамента, или «релайнт» Каллена. Эти автомобили он сравнивал с обыкновенной обувью, но ведь есть еще обувь типа «Топ-Сайдерс», «Виджанс» или «Рибок». И когда он пользовался своим автомобилем «Сааб-Турбо-900» во время задания (Каллену не разрешалось управлять им), Циммерман предпочитал надевать наушники и слушать свой магнитофон «Сони» или «Айва». Сюзанна Вега, Нэнси Гриффит… Бог ты мой, Нэнси Гриффит — музыка в стиле кантри для яппи, которые никогда не слышали Пэтси Клайн или Рибу Макинтаэр, или Таню Такер. Каллен же надевал наушники своего дешевого радиоприемника величиной с кредитную карточку, купленного в плохоньком магазинчике на Пятой авеню, и слушал радиостанции «К-Рок», «Нью» или «Кантри-103».

Но слоняясь возле номера 119 и маясь бездельем, Циммерман поймал радиостанцию ВФАН и стал слушать ребят по имени Винни и Ирв (иногда также девушек Джюэл или Фрэн), голоса которых раздавались до самого Озон-парка. «Он не только наркоман, а еще и циркач, да к тому же и ловкач — делает пиф-паф». «Там у них в клубе такое веселье, после которого наступает тяжкое похмелье». Ведущим программы был некий Стив, а когда передача кончилась в пять тридцать, Циммерман поймал станцию, передающую софт-рок.

— Извини, Нейл, — сказал Каллен.

— Ладно.

— Я немного устал.

— Да. Трудно видеть, как один твой старый друг убивает другого…

— Если только случилось именно это.

Циммерман кивнул:

— Но ты не об этом думаешь.

И только благодаря тому, что они уже подъехали к черному каркасу, оставшемуся от дома «Ралей», Каллен не стал объяснять Циммерману, что он не должен говорить о том, что у него на уме. Безжалостное солнце проникало через пустые глазницы окон, заливая их золотистым светом. Легкий ветерок беспрепятственно кружил позолоченную пыль и пепел внутри выгоревшего здания. Но по сравнению со своими соседями — мрачными серыми зданиями, окна которых распахнуты настежь, но завешены пожелтевшими рваными шторами — «Ралей» смотрелся весьма неплохо, даже лучше, чем раньше.

Может быть, поэтому в нем находились какие-то… обитатели, если можно назвать так людей, поселившихся в доме, состоявшем из одних стен. Похоже, что там жила какая-то семья — мамаша, папаша, крошка Сюзи и малютка Том, который хромал на одну ногу, бегая по мусору за своей сестренкой.

— Боже, — проговорил Циммерман.

Каллен вышел из машины. Жара навалилась на него, как сейф, упавший откуда-то сверху. Он пересек улицу и вошел в вестибюль здания с таким видом, будто не опасался, что оно вот-вот рухнет.

— Здрасте, — сказал ему человек, обитающий в обгоревшем доме.

Никогда еще Каллену не говорили «Здрасте», но он, не моргнув глазом, точно так же приветствовал незнакомца.

— Вы ведь не из наших мест? — спросил он. У всех членов этой семьи были узкие и настороженные лица.

— Мы из Майами. Городок Юртис.

Каллен посмотрел на женщину. Ему показалось, что ее губы прошептали: «Все это бесполезно».

— В этом районе живут в основном черные и латиноамериканцы… Белые люди… — он пожал плечами и не стал объяснять, чем ему не нравился его родной город.

Малютка Тим подошел к Каллену. У него выпали молочные зубы, поэтому он шепелявил и растягивал слова.

— Белые люди сломали мне ногу.

— Вот как. Мне очень жаль, — сказал Каллен.

— Студенты, — уточнил мужчина. — Они там развлекались в Майами. Разъезжали по городу и нападали на бездомных, а то и поджигали их палатки. Может, и вы там бывали. У вас такая же машина, как и у тех ребят.

— Несомненно, — сказал Каллен.

— Вы коп, не так ли? — спросил мужчина. — Только копы не боятся бывать в таких местах, как это.

— О, я боюсь.

— Что привело вас в Нью-Йорк? Почему вы оказались здесь? — Каллен имел в виду выгоревшее здание.

Он сразу же пожалел, что задал этот вопрос. Они оказались в Нью-Йорке, потому что один парень в Майами предложил этому человеку покрыть его расходы на бензин, если он пригонит его фургон в Нью-Йорк и передаст другому парню, который даст ему две тысячи долларов и обеспечит постоянной работой. Но этот второй парень сунул ему в рот огромную пушку и отбыл на фургоне, в котором находились наркотики. Даже эти простаки поняли это. Они оказались здесь, потому что последние деньги они оставили на автобусной станции в обмен на чистый номер в дешевой гостинице.

Каллен дал мужчине десять долларов и пожелал ему удачи. Он сдержал себя и не стал советовать ему держаться подальше от подобных парней из мафии, а также от честных бизнесменов вроде тех двоих, которые недавно предстали перед судом за избиение бездомного на Южной улице возле морского порта. Он сел в машину и сказал Циммерману, что они уже опаздывают, черт возьми.

— Могу я узнать, что там происходит? — спросил Циммерман.

— Нет.

— Тогда скажи мне, о чем ты думаешь.

Каллен не стал притворяться, что не знает, о чем говорит Циммерман.

— Мы некоторое время встречались с Верой, лет сто тому назад. Я так до сих пор не понял, была ли это дружба или связь — во всяком случае слово «связь» тогда еще не употреблялось в таком контексте. Я учился в колледже, а вечерами и по выходным подрабатывал в магазине грампластинок на Бродвее, чуть севернее Таймс-сквер. Там-то я и познакомился с Гриняком: он дежурил в Северном Мидтауне и во время перерыва на обед заходил в магазин взглянуть на новые джазовые пластинки. Он увлекался джазом.

Ее звали тогда Вера Стори, и она занималась в театральной студии. Ей понадобились ноты к песне «Пока, птичка». Прошло только два года с тех пор, как мы виделись последний раз, но это было именно то время, когда мы превращались из подростков во взрослых людей, в особенности это касалось ее. Я с трудом узнал младшую сестру моего приятеля, а она с трудом узнала одного из дурашливых друзей своего брата. Мы поговорили, выпили по чашке кофе, прогулялись. Потом мы ходили вместе на спектакли, в кино и на мюзиклы — мы посмотрели очень много мюзиклов в Театре-80 на Сант-Маркс. Мы сходили на бейсбольный матч между командами «Янки» и «Детройт». Не знаю, почему мне запомнился этот эпизод. Мы гуляли с ней, ходили в кино, пили и пили кофе.

Циммерман ждал, что скажет Каллен дальше, но тот молчал.

— А что случилось потом?

— А потом она уехала в Калифорнию, вышла замуж, стала известной киноактрисой. А я стал полицейским, женился, обзавелся детьми, заработал неврастению и развелся.

— Мне кажется, ты что-то недоговариваешь.

— Если ты имеешь в виду секс, то между нами ничего не было. В те времена люди могли встречаться и не спать друг с другом. Тебе трудно себе это вообразить. Мы оставались девственниками не из соображений морали — по крайней мере, это касалось меня, — а из-за страха. Она боялась забеременеть, я — ответственности за ребенка. Мы опасались того, что случится землетрясение, о чем нас предостерегали.

Циммерман не стал спрашивать, кто предостерегал их об этом. Несмотря на то, что он не слушал хорошую музыку (группа «Флитвуд Мак и 10 тысяч маньяков» олицетворяла для него дурной вкус) и увлекался дурацкими видами спорта, он все же почитывал книжки.

— Она вышла замуж за какого-то режиссера, не так ли?

— Его звали Калеб Иванс. Двадцать лет назад он был одним из самых известных режиссеров наряду с Робертом Альтманом. Он умер два или три года назад.

— Их брак длился недолго, не так ли?

— А что длится долго?

В районе Триборо они попали в транспортную пробку, что здесь обычно не случалось в такое раннее время суток. Обсуждая это событие, они незаметно добрались до Гранд-Централ, двигаясь в направлении «Ла-Гардиа». Циммерман сказал:

— Кстати, о землетрясениях. Амато спросил у меня, когда мы думаем закончить дело Дин.

— У меня он тоже об этом спрашивал, — сказал Каллен. — Павонелли говорил со мной на эту тему.

— Павонелли? Он помешан на пистолетах. Может, он и стрелял?

— Меня спрашивали об этом Гриняк, Маслоски и Уолш, Никсон, Палтц и Кин. А также Уайнриб. Все большие начальники наводили справки по этому поводу.

— Нешуточное дело.

— Да, нешуточное, — согласился Каллен.

* * *

Дело Дин, начатое всего три недели назад и далеко еще не завершенное, по мнению некоторых энтузиастов, являлось одним из лучших дел в истории ОВД, которому везло на хорошие дела.

Соседи вызвали полицию по поводу ссоры в доме на Проспект-Плейс, неподалеку от Флэтбуш-авеню. Прибывшие по вызову полицейские обнаружили в незапертой квартире молодую женщину-копа, Дебору Дин из двадцать третьего участка, все родственники которой служили в полиции. Дебора лежала навзничь на кровати в спальной комнате. На ней были только бежевые, сногсшибательные кроссовки с черными носками и серьги в ушах. Из ее левого плеча сочилась кровь.

Рядом с ней лежало шелковое кимоно, пачка презервативов, бутылка приличного калифорнийского вина, два бокала и искусственный половой член, купленный в магазине, который носит название «Заходите, не стесняйтесь».

Картина довольно ясная.

В спешке покидая квартиру до прихода полиции, неблагодарный любовник Деборы забыл прихватить свой портфель, который ничем не отличался от множества подобных, выпускаемых фирмой «Атлас». Однако содержимое его носило весьма уникальный характер — секретная документация департамента полиции, ознакомиться с которой могли лишь около пятидесяти служащих.

(«Может быть, я ошибаюсь, — говорил Ричи Маслоски, — но это дело представляется мне сугубо внутренним». И Каллен согласился с ним).

В портфеле оказалась также брошюрка, купленная в тире, находящемся в Нью-Джерси, где клиенты могли брать напрокат автоматы «узи», винтовки, пулеметы, автоматические пистолеты «брен» 10-го, 45-го, 38-го, 9-го калибров и палить в любую мишень.

(«Сынок, — сказал владелец тира Каллену во время телефонного разговора, после того как тот спросил, не было ли среди посетителей нью-йоркских копов, — у меня двадцать два зала, открытые двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю. Приезжай ко мне как-нибудь на уик-энд. Только учти, что место для парковки тебе придется искать в другом графстве. Я обращаю внимание не на то, кто эти люди, а на то, что они тащат с собой — в основном вещи, которые они купили, но которыми не умеют пользоваться — компьютеры, стерео, микроволновые печи, телевизоры, печи для приготовления тостеров, электрогрили, компакт-проигрыватели, факсы, ксероксы, электронные пишущие машинки, электропилы, косилки, аэросани. Всякого рода справочники и инструкции пользуются большой популярностью. Приезжай к нам, сынок. Может быть, ты и опознаешь тут того, кого ищешь. И прихвати с собой то, что выводит тебя из себя. Только запомни: никаких жен или детей. И предмет, который ты хочешь расстрелять, не должен быть слишком громоздким, иначе он не войдет в дверь»).

Нет ничего удивительного в том, что Дебора не захотела выдать детективам, занявшимся поначалу ее делом, своего дружка, обошедшегося с ней таким жестоким образом. Но настоящий удар следствие получило тогда, когда адвокат Деборы предъявил хирургам, готовым оперировать пострадавшую, ордер, запрещающий извлекать пулю из плеча его клиентки для передачи на баллистическую экспертизу. Этот адвокат, Джимми Фрид, являлся большим поборником прав человека и сумел убедить судью в том, что хирурги нарушают права Деборы, гарантированные ей четвертой поправкой к Конституции, запрещающей безосновательный обыск и конфискацию имущества граждан.

— На юге, в Майами-Бич, штат Флорида, — объяснял Фрид Каллену и Циммерману, — там, где живет мой отец, дай Бог ему здоровья в его девяносто три года, — когда-то он сам работал в суде, а теперь находится на заслуженном отдыхе и проводит время за обсуждением событий культурной и политической жизни — это положение известно как «Запрет». Судье запрещено выписывать ордер на принудительную хирургическую операцию с применением общей анестезии для получения необходимых доказательств. И не просто каких-то доказательств какого-то преступления. Доказательства могут быть крайне важными, но получение их путем проникновения в тело человека запрещается. Это называется «нанесением морального ущерба человеку» и влечет за собой уголовную ответственность. Дебору запрещено оперировать, потому что нет никаких доказательств того, что она вовлечена в какое-либо преступление.

Мейбл Паркер, помощник прокурора, занимающегося этим делом в силу того, что, по всей видимости, произошла кража секретных документов из департамента полиции, пожала плечами и сказала:

— Он прав.

— Но разве ваша клиентка не страдает от раны? — спросил Циммерман.

— Можно немножко и пострадать, — сказал Фрид, — когда у вас есть шанс войти в историю юриспруденции.

Вот почему делом Дин занимались адвокаты, и вот почему оно не будет закончено, пока не перемрут все те, кто занимается его расследованием.

* * *

6.53.32… 33… 34. Температура восемьдесят семь градусов по Фаренгейту, влажность — восемьдесят пять процентов, по радио слышен только шум и треск, машины идут медленно, объезжая с двух сторон рыжеволосую девушку в шортах и тесной футболке, которая меняет шину на своем автомобиле. Водители, как идиоты, пялятся на нее. Ощущая на своем бедре тяжесть пистолета 38-го калибра, Каллен читает заголовки газет: «Коп сошел с ума на Квинс-Парквей, начал стрелять в своего партнера и по прохожим — он заявил, что во всем виновата жара».

Циммерман сказал:

— Мне в голову пришла хорошая мысль. Совсем неожиданно. Хочешь послушать?

В другое время Каллен послал бы Циммермана подальше с его хорошими мыслями, но тут он выключил радио и приготовился слушать.

— Каждый вторник в течение шести месяцев Дин регулярно звонила из своей квартиры в департамент, — сказал Циммерман. — Фрид пытается доказать, что это служебные звонки, но по служебным вопросам она звонила только в отдел 2–3. По вторникам же она договаривалась о встрече со своим любовником. Их свидания происходили по средам. В нее стреляли в среду. Соседи сообщили, что по средам случались ссоры в квартире Дин. Это был ее день.

Моя мысль заключается в следующем. Мы должны проверить через коммутатор департамента, кто звонил оттуда на квартиру Дин. Таким образом мы узнаем имя преступника.

6.56… 57… 58… 59. Каллен прикрыл часы рукой, чтобы не слышать сигнал.

— Очень трудно установить звонящего при помощи распределительного щита, или как там это у них называется. Ведь необязательно, что этот человек пользовался всегда одним и тем же телефоном, верно? Если у него нет кабинета, он не станет говорить по телефону из департамента, а позвонит из какого-нибудь другого места. А если у него есть кабинет, то все равно он не станет звонить оттуда из-за боязни, что его может подслушать секретарша или какой-нибудь сотрудник. Практически на каждом этаже есть платные телефоны, которыми он мог воспользоваться. И где доказательства тому, что он вообще звонил Деборе?

Циммерман пожал плечами:

— Мне просто пришла в голову мысль.

— Мысль хорошая, но нам надо слегка отшлифовать ее. Чтобы проверить коммутатор департамента, надо получить добро от Амато, а тот вряд ли одобрит подобную авантюру.

— Потому что он сам порядочный авантюрист.

— Кем бы он ни был, без пули, которая сидит в плече Деборы, мы не сможем определить, из какого оружия произведен выстрел. Да и не стоит труда заниматься этим — кто бы ни стрелял в Дебору, этот человек благополучно избежал наказания. Один ноль в пользу Дин. Мы проигрываем.

Они оба умолкли, раздумывая над сказанным. Затем Циммерман спросил:

— Итак, кто же грохнул Стори? И почему?

Каллен ответил:

— Боб Грант, газета «Пост», Мортон Дауни, Эд Кох, поощрявший людей в бытность свою мэром отказывать нищим, ты и я, так как мы соглашаемся со всем, что нам говорят. Тому малышу в здании «Ралей» сломали ногу, и сделали это развлекающиеся студенты. Люди устали от вседозволенности. Они ненавидят торговцев наркотиками, но боятся их. А бездомные — беззащитны, поэтому никто не боится ненавидеть их открыто. Люди видят, что полицейские не любят бродяг, и это воодушевляет их на всякого рода действия против этих бедолаг. Для того, чтобы отрезать у кого-то палец и засунуть его ему в рот, надо очень сильно разозлиться на кого-то. Я этого не могу понять.

— Хочешь знать, чего не могу понять я? — спросил Циммерман.

— Нет, — ответил Каллен, ибо он знал то, чего не мог понять его напарник. Они проделали большое расстояние и достигли, наконец, «Ла-Гардии», где Циммерман показал охраннику свой полицейский значок, и их пропустили в запретную зону, где находились ангары чартерной авиалинии. И там Каллен положил руку на плечо своему напарнику и попросил его остановить машину на значительном расстоянии от серебристого самолета, стоящего на раскаленной взлетно-посадочной полосе.

Они видели, как открылся люк самолета, из него вышла женщина в шляпке с черной вуалью, одетая в черный костюм, черные туфли, с черной сумочкой в руке, и стала спускаться вниз по трапу. Она выглядела спокойной и сдержанной, как будто прибыла не на похороны своего брата, а куда-нибудь в Центральную Африку, где необходимо носить черное.

Женщина в сером костюме — заместитель комиссара полиции, Сюзан Прайс, представляющая департамент и администрацию (Каллен полагал, что она также представляет всех женщин), — подошла к женщине в черном и приветствовала ее пожатием руки. Женщина в черном сделала шесть быстрых шагов (Каллен вел подсчет ее шагам) в сторону черного «мерседеса-пульмана», кивнула одетому в ливрею шоферу, который распахнул перед ней дверцу, и села в машину. Шофер закрыл дверцу, сел за руль, и «мерседес» последовал за «крайслером» помощницы комиссара полиции.

— Хочешь, я поведу машину? — спросил Каллен.

Циммерман покачал головой:

— Я хочу, чтобы ты был откровенен со мной.

— Да, я буду откровенен с тобой.

— Ты все еще влюблен в нее, Джо?

Каллен включил радио и стал крутить ручку настройки, пока не нашел нечто приемлемое — вещь, впервые исполненную полтора года назад; Билли Оушен пел «Покинь мои сны и сядь ко мне в автомобиль».

Глава седьмая

«Бенц» занесло, закрутило, завертело.

Передняя часть его поворачивалась и поворачивалась, пока не оказалась лицом к «саабу».

Циммерман нажал на тормоза, думая в замешательстве, что «бенц» вот-вот столкнется с их машиной.

Но «бенц» начал удаляться, и Циммерман некоторое время, прежде чем нажать на газ, смотрел ему вслед.

— Что за черт?

«Бенц» опять закрутился. Потом снова и снова. На этот раз, когда машина повернулась к ним передней частью, Каллен увидел, что ветровое стекло разбито.

«Бенц» ударился о грузовой фургон «федерал-экспресс», идущий по скоростной линии шоссе. Фургон подцепил автомобиль за заднюю часть и швырнул его на центр дороги, откуда он отлетел к обочине и врезался в фонарный столб.

Циммерман включил сирену, а Каллен — мигалку, но движущиеся слева машины не остановились, они же не могли не остановиться, поэтому Циммерману пришлось держаться правой стороны.

Каллен выскочил из «сааба» еще до того, как он остановился. Он стремглав бросился сквозь поток машин, отчаянно лавируя, грозя шоферам своим пистолетом и принуждая их остановиться. Многие из них, рискуя получить пулю в лоб, высовывались из кабинок и кричали ему то, что они о нем думали: «Ублюдок, сукин сын, козел» и так далее. При этом они так жали на клаксоны, будто дорвались до морды Каллена и давили на нее.

Каллен зацепился за что-то ногой в густой траве и полетел в канаву у обочины вверх ногами. Уверенный в том, что непременно сломает себе шею, он чуть не закричал: «О боже, только не это! Прошу тебя, позволь мне начать сначала и сделать все, как надо».

Он вскочил на ноги с таким видом, как будто все проделанное было так и задумано. Джеймс Бонд, Брюс Ли, Рэмбо — он принадлежал к этому созвездию героев.

Он рванул на себя переднюю левую дверцу «бенца», и водитель упал на него, прямо как клоун в цирке.

Все лицо водителя было разбито всмятку.

Поддерживая его плечом, Каллен выключил зажигание. Он опустил шофера на сидение и сделал попытку открыть заднюю дверцу. Она не открывалась.

— Вера!

Он проник в кабину водителя и стал стучать в перегородку из толстого стекла.

— Вера!

Он искал кнопку или рычаг, при помощи которых можно было убрать перегородку, но так ничего и не обнаружил. Откуда ему знать об устройстве «мерседесов»?

— Вера!

Он обежал автомобиль справа и попробовал открыть правую заднюю дверь.

— Вера!

Окно слегка приоткрылось. Он увидел глаза, в которых светился страх, потом они исчезли.

— Вера? Вера, это Джо Каллен. С тобой все в порядке?

— Что случилось? — раздался очень слабый голос.

— Вера, ты в порядке?

— Шофер… Он?..

Да, шофер, черт возьми!

Каллен вернулся к кабине. Циммерман уже уложил водителя на сиденье, а сам, упершись коленом в пол, пытался делать ему искусственное дыхание. Его глаза встретились с глазами Каллена, и он покачал головой.

Каллен вновь подошел к задней правой дверце. Окно закрылось. Он постучал по стеклу.

— Вера?… Вера!

Кто-то схватил Каллена за плечи.

Он вырвался и выхватил пистолет.

— Спокойно! — перед ним стояла женщина в сером костюме.

— Послушайте, убирайтесь-ка к чертовой…

— Вы Каллен, верно? Полицейский, который занимается делом Дин?

— Что случилось, черт побери?

Даже здесь и в такое время ему не дают покоя с этой Дин. Затем он узнал заместителя комиссара полиции Сюзан Прайс. У нее за спиной стоял ее шофер с пистолетом «магнум» сорок четвертого калибра в руках. Ничего себе игрушка!

— Извините. В машину стреляли. С той стороны дороги, — он махнул рукой не глядя.

— Вы уже вызвали полицию? — и не дожидаясь ответа, Сюзан Прайс обратилась к своему шоферу:

— Джек, вызови полицию. Сообщи им, что машину обстреляли.

— Я уже вызвал полицию, — сказал Циммерман. Его рубашка и костюм залиты кровью. Она на лице, на лбу, на бровях, на губах.

Сюзан Прайс указала пальцем на «бенц»:

— С ней все в порядке?

Каллен пожал плечами и покачал головой.

— Господи, Каллен, — Сюзан застучала костяшками пальцев в окно автомобиля. — Мисс Иванс? Это Сюзан Прайс…

— Мисс Иванс?..

— Вера?

Окно открылось, как будто назвали какой-то пароль. Сюзан склонилась к окну.

— С вами все в порядке?

Каллен не услышал ответа: Циммерман схватил его за плечи и оттащил в сторону.

* * *

На другой стороне дороги, восточнее Стейнвей-стрит, находилась гостиница «Астория».

Стрелок, уверенный в том, что поразил цель и выполнил задание, оставшись незамеченным, взял пульверизатор и написал на стене красной краской: «Ралей-2».

Глава восьмая

— Водометы? — спросила Ли Левитт.

Мэр Сидни Лайонс испытывал желание уткнуться головой в стол и заплакать. Ну почему все эти несчастья обрушились на его голову? Он срочно собирает людей по поводу чрезвычайной ситуации, а они постоянно прерывают его своими дурацкими вопросами.

— Не водометы, мисс прокурор. Разве я сказал водометы? Нет, я имел в виду те машины, с помощью которых уборщики поливают улицы. Они…

— А, теперь их называют гигиенистами, ваша честь, — сказал комиссар по делам улучшения санитарных условий Томас Турко, подавшись вперед на своем стуле. — Персонал департамента по улучшению санитарных условий принято теперь называть гигиенистами, так как термин уборщики признан оскорбительным.

Ну за что ему такое наказание? Он пригласил несколько человек для того, чтобы с их помощью попробовать преодолеть беспрецедентный кризис, а они читают ему нравоучительные наставления.

— Томми, Томми, Томми, глядя тебе прямо в глаза, я заявляю, что сочту за честь пригласить к себе домой любого сотрудника твоего департамента, так что извини меня за то, что я оговорился. Это все из-за того, что у нас тут происходят весьма неординарные события.

Лайонс лучезарно улыбнулся Турко, а затем и Ли Левитт, стараясь изо всех сил не смотреть на ее грудь, ее великолепную грудь. (За что это мне? Почему у моей жены груди… Ладно, плевать на то, что у нее никудышная грудь. В любом случае, Сильвия со своими грудями и дочерьми старыми девами сейчас гостит у своей матери на озере Хопатконг. Доктор сказал, что жара противопоказана Сильвии и опасна для ее здоровья. Такое объяснение было предложено общественности. На самом деле они просто переругались до смерти после того, что произошло, и смылись. Если же станет известно, что семья капитана покинула тонущий корабль, отбыв в Джерси, то…).

— Послушай, Ли, — Лайонс встал, обошел свой стол и остановился возле ее кресла, став за ее спиной, чтобы не испытывать искушения от замечательной груди. Он также не хотел, чтобы она смотрела ему в глаза и видела его насквозь, как это обычно происходит в присутствии множества свидетелей. Кстати, вот еще почему он пригласил всего несколько человек. — Иногда ситуация требует от тебя совершать такие поступки, какие ты не стал бы совершать при иных обстоятельствах. Ты не согласна?

Ли Левитт повернулась к нему лицом: ее горящий взгляд говорил, что Лайонс не должен говорить с ней покровительственным тоном и стоять у нее над душой.

— Гражданские свободы при любых обстоятельствах остаются неизменными.

Черт возьми! Почему ему не пришло в голову сказать это и не в таком узком кругу, а во время выступления перед гражданами, когда эти слова пришлись бы очень даже к месту? «Я смотрю вам прямо в глаза, дорогие нью-йоркцы, и обещаю, что пока я, Сидни Лайонс, являюсь мэром этого гигантского города, гражданские свободы останутся неизменны».

Ему потребуются новые спичрайтеры[8] — не халтурщики, а провидцы.

С сегодняшнего дня он поменяет свой имидж.

* * *

Он просто хотел, чтобы Бетси Баклей, ведущая программы «Доброе утро, Нью-Йорк!» (почему у всех женщин, работающих на телевидении, похожие имена?), поняла, что не все нищие такие уж порядочные люди.

— Я смотрю вам прямо в глаза, Бетси, — говорил он, — и говорю вам, что многие из тех людей, которые якобы бездомны, якобы в нужде, якобы неопрятны, неумыты и неухожены, на самом деле являются притворщиками, шарлатанами и самозванцами. Они нагло пользуются нашей доверчивостью и нашей добротой. Это здоровые, умные, агрессивные… преступники, Бетси, бесцеремонно залезают в карман общества. Из-за них еще труднее приходится по-настоящему нуждающимся людям.

Я сейчас думаю об одной женщине, Бетси. Ей примерно столько же лет, сколько и вам. Она довольно хороша собой. И эта женщина постоянно торчит — нет, это не слишком сильно сказано — на углу, прямо напротив здания муниципалитета. Иногда я вижу ее там два-три раза в неделю, иногда два-три раза в день. Я встречаю ее всякий раз, когда по делам службы покидаю мэрию. Бетси, эта женщина постоянно плачет. Стоит там, застыв в одной и той же позе, держит перед собой пустой стакан и плачет. Мои сотрудники, полицейские, служащие муниципалитета говорят мне, что она может плакать часами. Я сам ни разу не видел ее неплачущей. А сердобольные прохожие наполняют ее стакан деньгами — и не одними только монетами, Бетси, но и долларовыми бумажками, билетами по пять, десять, а иногда и по двадцать долларов. Они готовы сделать все, чтобы только утешить ее, чтобы только она перестала плакать.

Но, конечно же, ей ничто не может помочь, потому что она и не нуждается в помощи. Она здоровая, хорошо одетая и ухоженная дама, которая делает в час долларов пятьдесят или шестьдесят. Это по самым скромным подсчетам. В день она заколачивает около пятисот долларов. Во время уик-эндов ее тут не видно: по выходным народ в этой части города почти не встретишь. Она отдыхает. Свой отдых эта женщина, безусловно, заслужила. В такие дни она, должно быть, ходит по магазинам и заказывает себе новые платья. Шикарные наряды, Бетси. И таких людей вы называете «безнадежными»?

Он очень удачно закончил этими словами свою речь в самом конце программы, перед рекламной паузой, избежав дальнейших расспросов ведущей Бетси. Ему нужно было срочно ехать в мэрию, так как поступило сообщение об убийстве шофера Веры Иванс. Машина департамента полиции везла его по Седьмой авеню, вдоль Бродвея до самого Канала, а потом по Сентрал-стрит к мэрии.

Они миновали здание муниципалитета.

Та женщина была на своем месте.

Но она вовсе не плакала. Просто сидела, прислонившись к колонне арочного входа в муниципалитет. Она потягивала кофе и жевала булочку, как будто являлась какой-нибудь муниципальной служащей, у которой остается еще несколько минут до начала работы.

Лайонс с сожалением увидел, что она не так хороша, как он думал, и какой расписал ее телезрителям сегодня утром. Худая, в грязном платье, которое она, возможно, не снимала уже несколько дней, с растрепанными волосами, изможденным лицом, с высохшими руками и распухшими ногами.

И все же она не так уж плохо выглядела, гораздо лучше, по крайней мере, чем другие бродяги, которые заполняют город. Он мог бы поспорить, если бы не боялся проиграть, что ее платье сшито на заказ, оно настоящее, а не подделка — он-то разбирался в этих делах. Сильвия и его дочери старые девы спокойно тратили по тысяче долларов в месяц на платья, заказывая их в модных ателье. И они заказывали их не только на Орчад-стрит или в Джерси. Его жена Сильвия и дочери никогда не покупали одежду в магазинах. Никогда.

— Тони! — Лайонс прикоснулся к плечу водителя, офицера полиции Антони Касалеса. — Тони, останови здесь на минуту.

— Здесь?

— Прямо здесь, Тони. Все нормально. Я вернусь через минуту.

— Сэр, вы хотите, чтобы я?..

— Оставайся в машине, Тони. Со мной все будет в порядке. Хочу только взглянуть кое на что.

Касалес остановил автомобиль, Лайонс вышел из него и направился к этой женщине, но не по прямой, а зигзагом, чтобы не напугать ее.

— Доброе утро!

Женщина дрожала, как будто на улице было не восемьдесят пять градусов тепла по Фаренгейту. Она сжимала свои руки перед собой, локти почти касались один другого. Булочку она уже съела, но кофе в стаканчике еще оставалось. Стаканчик пригодится ей, когда она начнет плакать и просить подаяние, не так ли?

— Как вы себя чувствуете? Жарко, не правда ли?

Зубы ее застучали. Кофе, практически белый из-за большого количества в нем молока, пролился из стаканчика, который она прижимала к своему подбородку.

— Поосторожней, милая. Кофе льется на ваше красивое платье, — сказал Лайонс.

Она еще сильнее застучала зубами и пролила еще больше кофе на свое платье.

— Разрешите, я вытру, — сказал Лайонс, вынул носовой платок из нагрудного кармана своего пиджака и приблизился к женщине. Он не знал, как называются такие платья. Сильвия и дочери старые девы, наверное, знают, что это за фасон. Верх у него был закрытый, а под пояском имелась кнопочка или застежка. Но поясок платья этой женщины куда-то исчез, а кнопочка или застежка расстегнулась, так что он мог видеть: под платьем у нее не было лифчика, и грудь женщины — белая и крепкая — разительно отличалась от отвислой и покрытой венами груди его жены. Лайонс посмотрел в сторону «крайслера». Касалес поднял окна, потому что в машине работал кондиционер. Сам водитель читал журнал «Ньюсуик», и ему наплевать было на то, что происходило у него под носом. — Дайте я вытру. Я не причиню вам вреда. У вас такое красивое платье, а вы такая милая дама. Сейчас я вытру.

Лайонс прикоснулся к платью в районе груди сначала носовым платком, а потом и пальцами.

Женщина плеснула кофе ему в лицо.

Он дал ей пощечину.

Она, спотыкаясь, побежала под арку.

Лайонс кинулся вслед за ней, на бегу вытирая кофе с лица носовым платком. Он догнал ее и схватил за руку.

Женщина закричала.

Лайонс обхватил ее рукой за шею и дернул за воротник.

— Дайте мне посмотреть на это платье.

Женщина пнула его ногой, зашипела и захрюкала.

Лайонс схватил ее за талию, прижал к себе, нашел наконец этикетку и начал расправлять ее, чтобы увидеть, что там написано. Но под аркой было темно, а женщина еще и отчаянно вырывалась из его рук.

— Это платье сшито на заказ, да?

Женщина заорала.

— Да?

Женщина изогнулась и схватила его за яйца.

Лайонс вскрикнул и оттолкнул женщину от себя, все еще держась за ее платье, которое слетело с нее. Она предстала перед ним совершенно голой — никакого лишнего белья, только туфли. Коричневые туфли на низких каблуках. Подметка правой туфли еле держалась.

Лайонс шагнул к ней:

— Извините.

Женщина отскочила назад. Живот у нее был надутый, бедра — рыхлые. Ее тело воняло, на нем виднелись следы побоев и укусов. Он не хотел смотреть на нее. В жизни больше не желал ее видеть.

Лайонс сделал шаг вперед:

— Извините.

Женщина повернулась и бросилась бежать, стуча на бегу отвалившейся подметкой. Через мгновенье она уже скрылась.

Лайонс не стал преследовать ее.

Он расправил платье, встряхнул его и положил у подножия одной из колонн, поддерживающих арку. Он открыл бумажник, достал двадцатидолларовую бумажку, потом еще одну. Сложив их, он засунул доллары под этикетку платья, на которой стояла надпись «Жаклин Смит, торговый центр К».

Глава девятая

— Ваша честь, тут есть еще одна тактическая проблема, которую трудно будет преодолеть.

Гриняк. Кто, черт возьми, просит его высказывать свое мнение? Никого не интересуют его мысли. Он не станет Чарльзом Стори — мыслителем, новатором, человеком, за которым охотятся журналисты, неподражаемым участником теледебатов, с которым трудно тягаться. Но где же все эти подхалимы, которые во всем соглашались с мэром, вечно поддакивали ему, лизали его зад?

— Все очень просто. Мы обязаны этим комиссару Турко.

Посмотрите на него! Подлизывается к комиссару уборщиков. К мэру же никто не испытывает никакого почтения.

— Но гигиенисты комиссара Турко не носят оружия.

Оружие? Конечно, у них его нет. Они ведь уборщики. Мужчины и женщины, убирающие улицы. Какое у них может быть оружие?

— И я уверен, что Пол Верона станет возражать, комиссар Турко, против того, чтобы его люди стали заниматься уборкой улиц.

— Конечно же, этот упрямец Пол Верона, возглавляющий благотворительную ассоциацию патрульных полицейских, будет возражать против этого. Ведь его люди — это аристократия Нью-Йорка.

— Более того, ваша честь, мы не знаем, какими видами оружия обладают эти люди, — Гриняк говорил и говорил. — Шофер Янофски убит из «винчестера». Таким оружием нечасто пользуются в городах, что означает: мы имеем дело с изобретательными и понимающими толк в оружии людьми. До тех пор пока мы не узнаем о них побольше, я буду возражать против тех мер, которые вы рекомендуете.

Он похож на Стори. Слишком много думает и возражает. Почему, почему он назначен комиссаром полиции?

— Леди и джентльмены! Друзья! Я чувствую, что в это трудное, критическое время я обязан смотреть вам прямо в глаза и называть вас своими друзьями. Мы собрались здесь, чтобы преодолеть беспрецедентный кризис в истории Нью-Йорка. Убит комиссар полиции. Над его телом надругались. Совершено коварное нападение на его сестру, актрису, известную во всем мире. Эти два случая лишь примеры той политики насилия, которую проводят двуногие грызуны, пытающиеся подточить основания этого гигантского города…

— Господин мэр! — Ли Левитт встала и оправила юбку. — Извините меня, но через несколько минут мне нужно появиться в суде перед судьей, который не любит, когда его заставляют ждать. Никто не спорит — ситуация действительно серьезная. Я просто хочу сказать, что у вас нет оснований для ареста всех бездомных, даже при условии, что вы окажетесь в состоянии сделать это. Но вам не разрешат воспользоваться транспортом департамента по улучшению санитарной обстановки или пожарными машинами для отлова этих людей. Как бы то ни было, на улицах нашего города, в парках и прочих общественных местах живут люди, которые считают, что до тех пор, пока их не обеспечат нормальным жильем, они вправе рассматривать свое временное жилье в качестве своей крепости. Разумеется, вам еще предстоит выслушать мнение муниципального совета по этому поводу, я же сообщаю вам то, что думает об этом окружной прокурор Нью-Йорка. Мисс Паркер останется здесь и до конца собрания будет представлять прокуратуру. Господа уполномоченные, ваша честь, увидимся в соборе святого Патрика.

И она вышла из комнаты, сука. Полная сволочь с идеальной грудью. Но какое право имеет она читать ему нравоучения — ему, который участвовал в маршах протеста? Он вспомнил, как его жена однажды сожгла свой бюстгальтер, протестуя против нарушения гражданских свобод. А он стоял рядом с ней, вернее, за ее спиной. Тогда у нее еще была приличная грудь. Это произошло в Атлантик-Сити.

И что за птица эта прокурорша, дающая всем понять, что ей плевать на судью, который будет злиться на нее, если она опоздает? Не из-за ее ли запрета на рассмотрение заявлений защитников произошли задержки слушания дел в судах от Нью-Йорка до Филадельфии? О, разумеется, она говорила, что не хотела, чтобы ее помощники тратили время на рассмотрение заявлений о помиловании от таких людей, как Чарльз Мейсон,[9] но все знали — она просто упрямая сука. Это можно прочитать на лице ее мужа. Как же зовут этого парня с Уоллстрит? Ах да, Норман. Ко мне, Норман, молодец, Норман, ты сукин сын, Норман!

И кто она такая, чтобы говорить ему о многочисленных бездомных на улицах города, чьи картонные коробки являются их неприкосновенным жилищем, черт возьми?! Ведь это не его вина, что эти люди живут на улице. Это вина жадных владельцев недвижимостью, вроде Чарльза Стори. И в любом случае, многие из тех, кто выдает себя за бездомных, нуждающихся, неопрятных и неумытых, носящих лохмотья, являются на деле обманщиками, шарлатанами, самозванцами — жадными мошенниками, которые пользуются нашим доверием и добротой.

И кто она такая, чтобы оставлять кого-то, кто станет представлять ее на собрании? Ну хорошо, одну минуту. Отличные ноги, хорошая фигура, милая улыбка — вот она, Мейбл Паркер. Держу пари, что она хотела бы осмотреть особняк мэра — все это колониальное дерьмо. Как раз и время подходящее: Сильвия с дочерьми старыми девами уехала в Джерси. Мужикам пора бы уже отправиться по своим делам. Посетить похороны Стори, например. Там они проторчат до конца дня. В соборе святого Патрика состоится отпевание, а потом они отправятся в Квинс. Он ненавидел Квинс, но, к сожалению, главное исполнительное лицо в городе также должно находиться там. Но почему он?

— Фил?

Гриняк не сразу ответил. Он слышал, что его назвали по имени, но не понимал, что это означает.

— Да, сэр?

— Ты читал последний номер «Ньюсуика»?

— …Нет.

— Ты смотрел такие фильмы, как «Путешествующий воин» и «Сумасшедший Макс»?

Гриняк кивнул. Он смотрел их, и они ему понравились, но Лайонс имел в виду нечто иное.

— Значит, ты понимаешь, что сравнивать современный Нью-Йорк с тем городом будущего, который изображен в этих фильмах, — постапокалипсический мир, в котором постоянно воюют между собой различные банды, — может только отъявленный клеветник. Но именно к такой аналогии прибегнул журналист, написавший передовую статью в «Ньюсуике». Я не позволю, — Лайонс торжественно поднял вверх правую руку, — насмехаться над нашим гигантским городом, представлять его таким, каким он изображен в каком-нибудь австралийском фильме, и называть его клоакой, как это делает журналист из «Ньюсуика».

Гриняк попробовал вспомнить то, что говорил ему его сын, изучающий всякие виды борьбы, о том, как следует контролировать свое сознание. Если он не сделает этого, то сейчас же рассмеется прямо в лицо мэра.

— У меня есть сведения о расследовании убийства Стори, ваша честь. Я намерен сообщить их вам после окончания собрания. С вашего разрешения, я сообщу их также комиссару Турко и мисс Паркер.

Он сообщит об этом ему и начальнику мусорщиков, а также помощнице прокурора? Нет, одну минуту, черт возьми. Лайонсу все нужно сообщать в частном порядке. То, о чем знает мэр, не должны знать другие люди. С другой стороны, если он поделится кое-какой секретной информацией с Мейбл, это произведет на нее сильное впечатление.

— Ну что ж, Томми и мисс Паркер, вы понимаете, надеюсь, что то, о чем вам сейчас расскажут, необходимо держать в секрете?

Турко кивнул. Среди его родственников немало мафиози. Он знал, что такое секретность.

Мейбл закурила сигарету «Карлтон», уже четвертую с того момента, как началось собрание, ибо ей было не по себе. Она боялась. Присутствие Ли Левитт в мэрии или штаб-квартире департамента полиции было так же желательно, как присутствие мангуста на сборище змей, акулы в районе Кони-Айленда или слона в маленькой лавке, где продаются изделия из фарфора. Но теперь Ли ушла, оставив Мейбл одну в мэрии среди мужчин.

То, что сообщил Гриняк, также испугало Мейбл.

— Криминальная полиция обнаружила следы на клумбе во дворе дома Стори. Вы помните, что во время уик-энда шел дождь. Так что след залило водой, и теперь трудно установить, не имея других доказательств, когда он был оставлен и кем. Сейчас можно только предположить, что это след женской обуви десятого размера или мужской — восьмого размера. Скорее всего, это спортивного вида обувь с твердой подошвой. В заборе, который окружает и отделяет номер 119 от жилого дома, находящегося на Семьдесят первой улице, есть небольшая дыра, через которую может пролезть взрослый человек и оказаться в аллее, идущей вдоль жилого дома. В воротах есть калитка, через которую можно проникнуть на улицу. Калитка закрывается просто на засов. Мы прочесали весь район в поисках свидетелей.

— На засов? — спросила Мейбл, чтобы проверить, не дрожит ли у нее голос.

— Ну, как в кинотеатре, — сказал Гриняк.

Мейбл кивнула, вынула новую сигарету и прикурила ее от еще горящей старой.

Лайонс пожалел, что у него нет с собой зажигалки или спичек: он любил давать женщинам прикурить. Но Сильвия не курила. Она орала в ресторанах на курящих мужчин и женщин.

— Итак, мы занимались поисками свидетелей в районе, — говорил Гриняк, — но пока никто не заявил, что видел кого-то, выходящего из дома Стори через черный ход. Может быть, все это ничего не значит. След мог оставить кто-то из наших следователей. Мы обращаем на такие вещи особое внимание, но когда в доме толпы народа, как в ту ночь в номере 119, да еще при такой погоде, то ошибки неизбежны.

Лайонс надулся:

— Ошибки? Ты хочешь сказать, что большое количество людей занимается тем, что ищут обладателя этих следов, в то время как они могут принадлежать полицейскому. Я думаю, что это больше чем ошибка, комиссар Гриняк. Я бы назвал это…

— Еще одним результатом расследования, — сказал Гриняк, обнаружив, что для контроля сознания надо просто заткнуть рот Лайонсу, — явилось следующее: нам стало известно, что привратник здания на углу Семидесятой улицы и Парк-авеню видел в ночь убийства, как по северной стороне Семидесятой улицы в западном направлении прошел человек. Произошло это около семи часов вечера. Этот человек остановился возле дома, находящегося почти в самом конце квартала, и позвонил в дверь. Привратника от этого человека отделяло расстояние ярдов в сто, к тому же из-за погоды на улице было темнее, чем обычно в это время суток, но он уверен, что незнакомец остановился именно у дома 119. У него есть веранда, в то время как у других домов по соседству — только ступеньки у дверей. Привратника что-то отвлекло, а когда он вновь посмотрел, там ли этот человек, его уже не было — скорее всего, он вошел в дом номер 119, ибо незнакомец походил, по мнению нашего свидетеля, на человека, приглашенного в гости.

Лайонс фыркнул:

— Приглашен в гости? Ты смотришь мне прямо в глаза и заявляешь, что некто, приглашенный Стори на коктейль, убивает его, отрезает палец на его руке и вставляет этот палец ему в рот?

— Я лично не беседовал с привратником, ваша честь. Но я собираюсь встретиться с ним в ближайшее время.

— И еще одна вещь, — Лайонса понесло, — ты сказал, что было около семи вечера. Медицинская экспертиза установила, что Стори умер между шестью тридцатью и семью часами. Некто, пришедший к Стори около семи, не стал бы наносить визит мертвецу, — он не сдержался и хихикнул.

Гриняк обнаружил, что если приопустить брови, то можно сохранить спокойствие духа, даже не затыкая рот Лайонсу.

— Не согласитесь ли вы пойти со мной, ваша честь? До начала похорон еще есть время. Вы можете сами задать привратнику любые вопросы.

— Ну что ж, я, э… — Лайонс подошел к своему столу и взял в руки календарь, где были записаны все предстоящие ему встречи.

На календаре все еще вчерашнее число: мэра выбил из колеи инцидент возле здания муниципалитета, и он не обратил на это никакого внимания. Он покачал головой, щелкнул пальцами, пожал плечами.

— Сожалею, но, мне кажется, я не…

— Тогда я пойду, ваша честь, — Гриняк встал. — Я сообщу вам в соборе святого Патрика о том, как продвигается следствие. До свидания, комиссар Турко. До свидания, мисс Паркер.

Мейбл слегка наклонила голову, прощаясь с Гриняком. Она хотела бы пойти с ним, чтобы побольше услышать о посетителе дома Чарльза Стори и решить, есть ли связь между ним и той высокой, худой женщиной в светло-коричневом плаще, шляпке такого же цвета, белых штанах и голубых туфлях, которая вышла из дверей черного хода дома номер 119, спустилась вниз по крыльцу, пересекла двор, пролезла через забор, оставив на клумбе след от своих спортивных туфель, проникла во дворик за домом номер 116, оказалась в аллее, открыла засов на калитке, ведущей на Семьдесят первую улицу. Мейбл как раз пристрастилась к транквилизаторам и чувствовала некоторое отупение, так что не знала, сможет ли логически рассуждать по этому поводу, но она все равно хотела бы поехать с Гриняком.

Глава десятая

Молния, гром, ветер и дождь — летняя гроза во всей своей красе и силе.

Зажатый со всех сторон на заднем сиденье первого из черных лимузинов, следующих за катафалком, везущим гроб Стори из собора святого Патрика в семейный склеп, находящийся на кладбище где-то в районе Квинс, Джо Каллен закусил губу, чтобы не рассмеяться, вспомнив, как он и его помешанная на компьютерах дочь хохотали над одной статьей в энциклопедии, которую она читала, готовя доклад к занятиям по географии: статья посвящалась молнии, и в ней говорилось о том, что молния редко бьет в одно место дважды. Одного раза, как правило, вполне достаточно, сухо констатировал автор статьи.

Каллен чувствовал, что его участие в этих экстравагантных похоронах вполне уместно. За катафалком следовало несколько тысяч лимузинов, везущих всяких знаменитостей и почетных граждан города, магнатов и дельцов, менеджеров и рокеров, ученых мужей и лауреатов. Вслед за ними следовало множество полицейских на мотоциклах и машинах, принадлежащих департаменту полиции. Завтрашние газеты будут писать о том, что на похоронах присутствовали не только копы восточного побережья, но и представители закона из Техаса, Висконсина, Вирджинии, Индианы, Джорджии и Огайо. Они, как мотыльки на огонь, слетелись в Нью-Йорк, чтобы почтить память безвременно погибшего комиссара. Оперативный отдел уже готовился послать на похороны поисковые вертолеты, и только плохие погодные условия не дали сделать это. Велись срочные поиски подходящих пиротехников и имитаторов Элвиса Пресли. Требовались настоящие полицейские для сопровождения катафалка.

Вдруг вся процессия остановилась. Возможно, случилась какая-то авария или размыло дорогу.

— Ты знаешь, кого тут только не хватает? — спросил Каллен у Энн Джонс, когда она собиралась войти в один из автобусов, приготовленных для представителей прессы и стоявших возле собора святого Патрика. Небо над ними уже почернело и готово было разразиться грозой.

— Кого?

— Курта Воннегута и Джил Крементц.

Энн рассмеялась.

И она с пониманием отнеслась к тому, что он едет в первом лимузине, сопровождая таких пассажиров, как мэр Лайонс, и женщин Чарльза Стори: его вдову, Лайзу, ее дочь, Клэр Лангуа, и его сестру, Веру Стори-Иванс.

— Но почему я должен заниматься этим? — спросил Каллен.

— Она будет рада тому, что ты поедешь с ней в одном автомобиле, — ответила Энн.

* * *

Сидни Лайонс был взбешен. Он по праву должен сидеть на заднем сиденье, чувствуя себя там, как в раю. Да, конечно, за окном бушует гроза, но в своем воображении Лайонс видит зеленую травку, его баюкают розовые мечты о том, что он находится где-то очень далеко от этого чертова гигантского города, которым он правит, которым стремился править с тех самых пор, когда еще только начинал свою политическую деятельность в качестве активиста демократической партии и не был связан с Сильвией Этель Саратски Лайонс, которая соблазнила его в 1945 году, а теперь является страстной мужененавистницей; в ту пору у него не было еще любимых дочерей: Доны, Дианы, Роберты, Синди и Роксаны, до сих пор остающихся девственницами.

Прощайте все. С него довольно. Он, Сидни Лайонс, шестидесяти четырех лет от роду, заявляет: он довольно потрудился в своей жизни и теперь желает отдохнуть, покончить с однообразным существованием и вдохнуть аромат и свежесть чего-то необычного. Он станет любовником трех экстравагантных и замечательных женщин.

Но с чего начать? Какая разница. Посмотрите на Лайзу Стори. Красивая, стройная, мускулистая (о, что за икры!), настоящая француженка. («Ты просто очаровательна», — сказал он ей по-французски, зная этот язык на уровне ученика седьмого класса, когда они стояли на отпевании в соборе святого Патрика. Лайза Стори нахмурилась: она не ожидала, что к ней обратятся на ее родном языке. Но в конце концов все же поблагодарила его за комплимент). Она походила на спортсменку и, казалось, могла бы хоть сейчас выйти на корт и обыграть любую звезду тенниса. Кроме того, она — очень деловая и проницательная — занималась благотворительностью и умела подать себя. Ее красота, ее образованность, международный шик и неутомимость в работе делали Лайзу одной из самых известных, любимых и чудесных женщин этого гигантского города. Он мог сказать это, глядя в глаза любому человеку.

А эта девушка, Клэр Лангуа… Дорогой Джордж — на то он и пресс-секретарь — доложил ему, что фамилию она унаследовала от своего отца, француза и теннисиста. Эта Клэр (скорее женщина, чем девушка) похожа на ангела с какой-нибудь картины старинного мастера. Этого, как там его? Ну, француза… Она так же мускулиста, как и ее мать. У нее сильные ноги. Но сама она такая нежная, утонченная. Прямо настоящая манекенщица, каковой и является теперь, после того как перестала играть в теннис.

Ну хорошо, он слышал сплетни о том, что Клэр могла бы достичь больших успехов в теннисе, если бы поменьше встречалась с этим Брэтом Пэк (или его зовут Блэк Пэк? Нет, только не Блэк Пэк), а также со звездами металлического рока и теми парнями, которые бреются наголо и приклеивают куски разбитых тарелок к кускам дерева, называя это искусством, а себя художниками.

Один из этих развязных журналистов, пишущих в разделах светской хроники, процитировал на днях чье-то высказывание о том, что Клэр Лангуа является «тенью своей матери». Он знал все это и не обращал внимания. Лайонс не верил в то, что это может быть правдой. Не должна женщина с таким лицом и такими глазами ошиваться с подобными типами. Да, взгляд у нее слегка диковатый. Ну и что? Она смотрит в угол лимузина, туда, где находятся ноги мэра, и, кажется, видит там нечто такое, что вызывает ее смех. Ее отчим убит. Неужели она не понимает? Его чертов палец отрезан и вставлен в его чертов рот. И это сделали те двуногие грызуны, которые подтачивают основы этого гигантского города.

И, наконец, Вера Иванс — лучшая из лучших. Взгляните на нее — как она держится, с каким достоинством, прямо как королева, как герцогиня Виндзорская. Таких звезд экрана, как она, не было со времен Хепберн, Бэкал, Колберт, Стэнвик, Грейс Келли. Она — Джейн Фонда с чувством юмора, Стрейзанд, лишенная уродства. Она — Шер без кожаной куртки, цепей, голого живота и дружка, годящегося ей в сыновья. Она… Она… Не часто с ним случалось такое, что он не мог найти нужные слова, но сейчас произошло именно это.

Просто золотая жила. Если бы только не этот коп по имени Каллен. Кажется, его зовут Каллен. Он прыгает в лимузин перед самым отправлением, как будто собирается похитить его или захватить заложников, и пользуется телефоном, находящимся на спинке переднего сидения, как будто это его машина. Ведь это он, мэр, должен говорить по телефону, ибо, возможно, кто-то позвонит ему, чтобы сообщить нечто секретное.

А теперь посмотрите, что происходит. Посмотрите на это! Эта Клэр Лангуа выскакивает из автомобиля и, несмотря на ураган, бежит по улице. Эй, так нельзя! Послушайте, вернитесь в машину! Но посмотрите, что происходит! Вера Иванс бежит за ней.

Он побежит за ней — вот что он сделает! Побежит за обеими. Он спасет их, обнимет и умчится с ними прочь от этого кошмара. Он посмотрит им прямо в глаза и скажет…

Черт!

Этот Каллен. Чертов коп.

* * *

Края дороги были посыпаны гравием, и Клэр, — пытаясь оторваться от Веры, поскользнулась и упала на колени. Каллен крепко схватил ее сзади и держал, стараясь не причинить ей боль. Казалось, что тело у нее из стали.

Она брыкалась.

Она старалась разомкнуть его руки.

Сквозь сжатые зубы из ее рта раздавались звуки, похожие на жалобный вой или мычание.

Она поворачивалась то в одну, то в другую сторону, пытаясь нанести ему удар, но у нее ничего не получалось.

Наконец, она перестала сопротивляться, безвольно повисла в его объятиях и уставилась на свои окровавленные колени.

Вера приняла Клэр из рук Каллена и отвела ее обратно в лимузин. Каллен увидел, как Циммерман, которого отделяли от него полдюжины автомобилей, пытается подобраться к нему. Он помахал ему, давая понять, что его помощь не потребуется. Циммерман сделал жест рукой, означавший: ты уверен? Каллен кивнул и махал ему рукой, пока тот не повернул назад.

Каллен стал лицом к ветру. Он думал, что дождь и ветер охладят его. Но это не помогло. Это уже не помогало ему. Он стал смотреть по сторонам, пытаясь понять, где они находятся. Что это? Квинс? Америка? Млечный путь? Он почувствовал прикосновение чей-то руки к своему плечу и увидел зонтик над своей головой.

— Спасибо, Джо, — соломенная шляпка Веры каким-то чудесным образом держалась у нее на голове, несмотря на то, что поля ужасно хлопали на ветру, а женщина вовсе не старалась удержать свой головной убор. Эта дама могла противостоять стихии. Каким образом удается ей быть абсолютно сухой, в то время как Каллен весь промок до нитки? От нее дышало прохладой. Если бы он мог взять ее руку и приложить к своему лбу, то и он охладился бы. Может быть, она научилась этому искусству в Голливуде?

Раздался звуковой сигнал на часах Каллена.

Он прикрыл часы рукавом пиджака и зажал их, пытаясь заглушить звук. Вера подняла вверх брови:

— Уже полдень?

Его серый костюм, купленный около года назад, его единственный нормальный костюм, был слишком теплым для такой погоды, и светло-синяя рубашка Каллена потемнела от пота.

— Я думаю, да, — он все еще сжимал рукой часы.

— Мы опаздываем.

Сегодня или всегда?

— Мне позвонили, что на спуске возле Клиарвью случилась авария. Скоро уже можно будет ехать.

Она кивнула, потом еще раз, как будто он сказал что-то очень умное.

— Прими мои соболезнования, Вера.

Дрогнули ее плечи после этих слов Каллена, или ему просто показалось?

— Извини за тот случай. Мне следовало… Я не знаю.

Она вскинула голову:

— Что за случай?

— Ну, когда погиб шофер по дороге из аэропорта. У меня есть чувство, что я мог бы предотвратить случившееся. Я стучал по стеклу с такой силой, потому что испытывал досаду. Я уверен, что напугал тебя.

Наконец-то до нее дошло:

— Так это был ты?

Он щелкнул пальцами.

— Да. Я имею в виду…

К черту, мадам. Пустяки.

Она прикоснулась к его локтю, затем взяла его руку.

— Джо, я не узнала тебя. Ты ведь понимаешь, я испугалась. Я не могла понять, что происходит. Я не имела представления о том…

— Черт, нет оснований…

Она прикрыла его своим зонтиком и двумя руками обняла его левую руку. Она пошла с ним — она почти тащила его — вдоль края дороги, мимо застрявших машин, как будто уводила Каллена прочь от чего-то такого, что ему не следовало видеть.

— Мы давно не встречались, — сказала Вера.

— Двадцать пять лет и три месяца.

Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. Он заметил, что глаза у нее серые. Всегда ли у нее были серые глаза?

— О, Джо!

Дождь стучал по зонтику, как истомленный бездельем человек стучит костяшками пальцев по столу.

— Я не вел подсчет годам. Двадцать пять лет назад я закончил колледж, поступил в полицейскую академию. (Сплошные юбилеи). Двадцать пять лет я скучал по тебе.

— Чак говорил мне, что ты был женат.

— Я прожил с женой десять лет, а пять лет назад развелся с ней.

— Вступи в клуб для разведенных.

Он кивнул, понимая, что она имеет в виду. Она считает, что в этом клубе люди знакомятся и женятся.

— У тебя есть дети? — спросила Вера.

— Джеймсу пятнадцать лет. Он второкурсник, учится в Джульярд, хочет стать пианистом. Джеймс изучает классическую музыку, но в прошлом году, зимой, я взял его в Театр-80 на улице святого Марка посмотреть «Иметь и не иметь», и с тех пор его герой — Хоуги Кармайкл. Я-то беспокоился о том, какое впечатление на него произведет Бэкал. Стефани, известной как Тенни, двенадцать лет, и она помешана на компьютерах. Дети живут с матерью и ее вторым мужем на Ривердейл. Он…

Вера наклонилась к нему, как будто не расслышала:

— Кто он?

— Они дружили, когда учились в школе. По-моему, в Бронксе. Школа имени Теодора Рузвельта. Им нужно было пожениться тогда.

— Если бы они поженились, то не появились бы на свет Джеймс и Тенни.

— Думаю, что нет.

— Похоже, ты не вмешиваешься в жизнь своих детей. Скорее, это она могла бы стать пианисткой, а он — специалистом по компьютерам, — она засмеялась. — Помешанным на компьютерах.

Каллен услышал крик и оглянулся. Он увидел, что к нему приближается Вера. Так все это в конце концов лишь сон? Но когда же он начался?

— Вера!

Вера — та Вера, что стояла рядом с ним; их стало две — тоже оглянулась и подняла руку, приветствуя приближающуюся Веру.

Нет. Та, что подходит к ним, гораздо моложе. Но тот же рост, те же фигура, пружинистая походка и покачивание бедер, та же классная одежда и идеальная шляпка. Однако юность светилась в ее глазах. В ее взгляде читалось замешательство.

Во взгляде Веры не читалось никакого замешательства — лишь знание жизни и умение владеть собой. Она взяла девушку за руку, держа над ней зонтик:

— Иди сюда, Ники. Джо, это Ники Поттер, моя помощница. Она больше чем помощница, вся моя жизнь зависит от нее. Ники, это Джо Каллен, старый друг Чака. Я тебе о нем говорила. Представь себе, Джо, оказывается, был тем полицейским, который помогал нам, после того как убили беднягу шофера.

Во взгляде Ники замешательство: в чем же выражалась помощь Каллена? Но длилось это лишь мгновение. Она быстро поняла, что к чему.

— Да, это ужасно. Рада с вами познакомиться. Мы, кажется, застряли, — напряжение исчезло из глаз Ники. Она привыкла общаться с незнакомцами.

— Джо говорит, что скоро уже можно будет ехать, — сказала Вера. — Где-то случилась авария.

— Возле Клиарвью, — уточнил Каллен, но лучше бы он этого не говорил. Ники расстроилась.

— Надеюсь, что ничего серьезного? — спросила она.

Он покачал головой:

— Полагаю, что да. Просто…

Дорожное происшествие.

Дождь барабанил по зонтику.

Между тем люди, сидящие в застрявших на дороге автомобилях, опускали стекла окон и спрашивали друг друга: «Это же Вера Иванс, не так ли? Смотрите, Вера Иванс! О Боже, да это Вера Иванс! Невероятно. Непостижимо. Сама Вера Иванс!

— Которая?

— Та, высокая.

— Они обе высокие.

— Ну, красивая.

— Они обе красивые.

— Та, что справа.

— Я думаю, что она стоит слева.

— Тогда кто же стоит справа?

— Не знаю. А что это за мужик?

— Какой-то знаменитый киноактер.

— На мой взгляд, он симпатичный.

— Да, симпатичный, но не красивый».

Вера повернула Ники и указала ей пальцем на ведущий лимузин:

— Пойди к Клэр, Ники. Пожалуйста, присмотри за ней. Скажи ей, что я сейчас приду. С ней только что случился приступ клаустрофобии.[10] Если понадобится, открой окна.

— Рада с вами познакомиться, — вымолвила Ники. — Вас нужно называть офицер Каллен?

— Сержант. И зовите меня Джо.

Ники обладала отличной памятью на имена. Она запомнит это имя.

— Рада с вами познакомиться, Джо. Вера говорила мне о вас. Конечно. Вы ведь старый друг Чака.

— Рад с вами познакомиться.

Дождь барабанил по зонту.

Вера посмотрела на Каллена, грустно улыбнулась и отвела глаза.

— Мне звонил Фил Гриняк, — сообщил Каллен.

Вера нахмурилась:

— Не может быть? В самом деле? Ах да, конечно. Сюзан Прайс говорила мне, что он исполняет обязанности комиссара полиции. Какое совпадение.

— Фил говорит…

— Что он говорит?

— Он говорит, что все мы — в одной упряжке.

Вера улыбнулась:

— Вы дружили с ним все эти годы?

— Мы редко видимся друг с другом, но уж если сходимся, то начинаем разговор прямо с того, на чем закончили при последней встрече.

Она опять закивала головой, как будто он сказал что-то умное.

— У меня были такие друзья, но теперь не осталось ни одного.

Дождь барабанил.

— Так, значит, Театр-80 все еще существует? — спросила Вера.

— Существует, — подтвердил Каллен. — Как только потеплело — а в этом году теплеть начало уже в марте, — многие бездомные начали жить в парках.

Вера уставилась на него. Какая же тут связь?

— Гриняк сказал, что подозреваемого в убийстве Чака видели в Кортланд-парке. Это в Бронксе.

Она не отрывала от него глаз. Ее дыхание участилось.

— Не знаю, доходят ли до вас в Калифорнии новости из Нью-Йорка…

— Кто он, Джо? Кто этот подозреваемый?

— Ты, возможно, слышала о пожаре «Ралей»?

— Да, я знаю, что там погибло несколько человек. Но какое это имеет отношение…

— В том числе Джой Гриффит, страховой агент…

— Подруга Тома, да? Я знаю об этом.

— Точнее, она его невеста.

Вера вцепилась рукой в кисть, держащую зонт.

— Хорошо, Джо. Она его невеста. Ну и что?

— Согласно Гриняку, привратник, который дежурил в ночь убийства Чака возле дома номер 119, видел, как кто-то вошел в этот дом. Вошедший был мужчиной. Это случилось около семи вечера. Его впустили или он сам открыл дверь. Привратник не может назвать точное время. Он даже не уверен, вошел ли этот человек в дом номер 119, так как находился на расстоянии полуквартала от него…

— Черт возьми, Джо, почему тогда…

— Но он абсолютно уверен в том, — сказал Каллен, — что человек был очень высокого роста. Около шести футов шести дюймов.

Вера сделала глубокий вдох и выдох.

— Его рост шесть футов и шесть дюймов?

— Да.

— Ну и что?

— Гриняк говорит, что Тома нет ни дома, ни на работе с того самого дня, когда был убит Чак. Его видели лишь в парке, если только это был он.

Вера задумчиво смотрела куда-то поверх плеча Каллена, затем вновь заглянула ему в глаза:

— Ты подозреваешь Тома Вэлинтайна в том, что он убил моего брата?

Каллен хотел сказать, что его подозревают копы, а не он. Но произнес только:

— Да.

Глава одиннадцатая

Буря бушевала в Бронксе. Монк Монски тоже разбушевался.

Журнал «Ньюсуик» не так уже далек от истины, размышлял Том Вэлинтайн. Одетый в ботинки, которые носят десантники, военные штаны защитного цвета, футболку с отрезанными рукавами, с черной повязкой на лбу, Монски выглядел как один из тех молодчиков, изображенных в фильме о будущем — «Путешествующий воин».

— Ты подонок, Вэлинтайн. Ты хочешь, чтобы вами занялся этот чертов департамент полиции? Ты этого хочешь?

— Успокойся, Монк.

Монски прыгнул под навес, где прятался от дождя Вэлинтайн.

— Не успокаивай меня, подонок.

Вэлинтайн подумал, не убить ли ему Монски. Он уже много раз и прежде думал об этом, но всегда решал, что от этого будет больше вреда, чем пользы, хотя и не мог толком понять, почему принимал именно такое решение.

— Дело в том, Монк…

— Не говори мне, в чем дело, — Монски сидел на корточках, его мокрое лицо находилось на расстоянии фута от лица Вэлинтайна, дыхание Монка было зловонно. — Это я скажу тебе, в чем дело, Вэлинтайн. Ты понял, Вэлинтайн?

— Дело в том, Монк, — Вэлинтайн чиркал что-то на мокрой земле своим армейским швейцарским ножом, — что мне потребуется запас еды и воды на два дня, кусок сукна, свитер, жидкость от насекомых, саперная лопата, спички, фонарь, ранец. Вот, пожалуй, и все. Не так уж много. Я уйду отсюда через пять минут, если только ты заткнешься и…

Услышав это, Монк опять разошелся не на шутку. Вэлинтайн втянул голову в плечи и старался не слушать то, что говорил его приятель. Во Вьетнаме Уоррена Колдуэла Монски прозвали Монк[11]. Эту кличку он получил из-за своей фамилии, а также потому, что был очень тихим, застенчивым, незаметным. Он почти не разговаривал, а если и говорил что-то, то речь его походила на монашескую — короткие фразы, мягкий, но энергичный голос.

Во Вьетнаме Уоррен Колдуэл Монски, закончивший Йельский университет, был лучшим другом Томаса Джорджа Вэлинтайна, учившегося в Элмхерст-колледж, в Сиракузах. Выпускники обоих высших заведений редко попадали во Вьетнам, и два парня быстро нашли общий язык.

Кроме того, их объединяло еще кое-что. Монски перепробовал все виды наркотиков, включая марихуану, ЛСД, мескалин, фенциклидин и квалюд. Что касается Вэлинтайна, то он жить не мог без пива, и только выпив десять бутылок, чувствовал себя нормально.

Оба они стояли на краю пропасти.

Вместо того, чтобы обзавестись женами, детьми, шикарными автомобилями, домами, вместо того чтобы вступить в клуб, вступать в связи с актрисами и стюардессами, они оказались во Вьетнаме.

А после Вьетнама…

— Вэлинтайн!

…после Вьетнама…

— Заткнись, Вэлинтайн! Какого черта ты просишь меня о чем-то? Какого черта ты здесь делаешь?

— Думаешь, я не знаю, что вы здесь делаете?

— Надеешься, я не понял тебя? Ты навлекаешь на нас беду. Они подозревают, что ты убил Стори. Но они не знают того, что знаю я, потому что я умнее их всех. Ты грохнул его и отрезал у него палец, чтобы они подумали, будто это мы грохнули Стори. Да, мы могли бы сделать это, мстя за «Ралей». Ты и рассчитывал, что подозрение падет на нас.

Монски вновь приблизил свое горящее гневом лицо к лицу Вэлинтайна. Он всего лишь обвинял Тома в жульничестве, но ведь обмануть ближнего тоже надо уметь. Том изо всех сил старался сдержать улыбку. Он не мог не испытывать тайного удовольствия. Монк ткнул себя пальцем в грудь:

— Это я предложил мочить козлов. Я предложил отрезать у них пальцы. Они заслуживают этого, эти педерасты. Взять того охранника в отеле. Нанятый коп. Подонок из подонков, уверяю тебя. Женщин, спускающихся вниз, чтобы купить еду для своих детишек, он заставлял отсасывать у себя. Грохнув его, мы оказали услугу обществу, парень.

А этот чокнутый, который грабил пьяных, спящих в туннеле возле Гранд-Централа. Да как можно, черт возьми, грабить людей, у которых за душой ничего нет? А взять того студента, который жил на Томпкинс-сквер. Он ведь насиловал женщин. Черт, надо было мне отрезать у него член. А этот бандит, владеющий недвижимостью? Я хочу сказать, черт возьми, что есть люди, которые обирают до нитки людей, у которых и так ничего уже не осталось, кроме чувства собственного достоинства.

Монски все горячился, чувствуя, что его не воспринимают всерьез.

— Итак, мне не нравится то, что ты грохнул Стори и пытаешься свалить вину на нас. Мы и сами могли бы его убить.

— Успокойся, Монк, — сказал Вэлинтайн.

Монски схватил Вэлинтайна за нос. Вэлинтайн схватил его за руку и пнул в грудь. Монк упал. Том вышел из-под навеса и выпрямился. Все еще шел сильный дождь, но гроза уже кончилась. Площадку для гольфа, на которой расположились лагерем бездомные, не заливали потоки воды. Кучка «безнадежных», выглядевших слишком жалкими и непохожими на бандитов, вышли из своих палаток. Обхватив себя руками, они бездумно покачивались, стоя на одном месте.

— Привет, Том.

Вэлинтайн повернулся и увидел маленькую женщину, одетую в пончо-камуфляж с капюшоном.

— Привет, Тина.

— Давно не виделись.

— О да.

А может быть, и не так много прошло времени? После Вьетнама у него стало плохо с памятью.

— Мне очень жаль, что погибла твоя невеста, Том.

Вэлинтайн кивнул. Он посмотрел в сторону навеса, где возился Монк. Он ищет наркотики. Том знал все о своем приятеле. После Вьетнама они стали как родные. Они стали самыми большими подонками в этой стране. Вечно одуревающие, постоянно под кайфом, делящие друг с другом сигаретку с травкой, бутерброд, девушку, кокаин, таблетки. Они курили и ширялись до одури, пока Вэлинтайн не «спалил свои мозги». А Монски каким-то чудом все еще держался.

— Тина, наступают крутые времена. Пора двигать отсюда.

Тина засмеялась, и капюшон упал с ее головы.

— Двигать отсюда? Но куда, Том?

Вэлинтайн сделал над собой усилие, чтобы не повернуться к ней спиной. Перед ним была не Тина, а то, что осталось от нее. Лицо ее все покрыто синяками и кровоподтеками. Одна щека изуродована. На губах запеклась кровь. Часть зубов сломана, остальные выбиты. Он затаил дыхание и прикоснулся рукой к ее лицу.

— Кто тебя так отделал? Монк?

Тина рассмеялась:

— Монк? Да Монк просто котенок.

— Кто же избил тебя, Тина?

Она взяла его руку в свою. Средний палец у нее искривлен — был сломан и плохо сросся. Тина приложила его руку к своему лицу.

— Идет охота на бездомных, Том. Разве ты не слышал об этом? Меня избили на прошлой неделе в Гранд-Централе. Какие-то подростки. А может быть, и не подростки. Возможно, это были взрослые люди.

— Но у тебя есть и старые синяки, Тина.

Она улыбнулась:

— Ах, эти.

Он вновь попробовал убедить ее уехать отсюда.

— Сваливай, Тина. Пока есть время.

Она опять засмеялась:

— Том, Том, Том. Я же сказала тебе, что мне некуда ехать. Некуда, некуда.

Итак, она тоже одурела от наркотиков. Что ж, он сделал все, что мог, не так ли? Или, может быть, ради старой дружбы ему следует схватить ее и унести отсюда, орущую и брыкающуюся? Он полагал, что они дружили с Тиной в старые добрые времена, иначе она не стала бы разговаривать с ним. Однако полной уверенности в этом у него не было. С памятью у Тома очень плохо.

Появился Монски. Он слегка подергивался, как в судороге, но в общем, кажется, пришел в норму. Черт, хотел бы он сделать заявление, которое прославило бы его на весь этот чертов мир. Его фотография появилась бы в этом гнусном журнале «Ньюсуик». Вот что он сказал бы им: «Леди и джентльмены, разрешите привлечь ваше драгоценное внимание к кое-каким непотребным фактам.

Первое: каждый год около полумиллиона людей лишаются крова над головой.

Второе: плата за жилье для бедных поднялась на тридцать пять процентов за последние десять лет.

Третье: десять миллионов людей тратят почти все свои заработанные деньги на оплату жилья.

Четвертое: двадцать семь процентов американцев — дети. Среди бедных — сорок процентов детей.

До вас дошло? Дошло до вас, черт возьми? У нас растет поколение, которое, возможно, так и не найдет свое место в этой идиотской жизни. Мы повесили замок на дверь, открыв которую можно попасть в „Американскую мечту“».

Если бы он захотел, то мог бы открыть эту дверь, но он слишком устал.

— Томми, послушай, извини меня. Конечно же, ты можешь взять все, что хочешь. Я хочу сказать, — все, что у нас есть. А у нас тут всего полно. И все это — твое-е-е-е.

— Монк?

— Что, Томми?

Они прикоснулись друг к другу: кулак к кулаку, ладонь к ладони, пальцы к пальцам; руки сцепились и медленно опустились вниз.

— Монк.

— Т-Томми.

— Все кончено, малыш.

— Нет, Томми, не кончено, ничего еще даже не начиналось. Отлично, что ты грохнул Стори. Молодец! Слушай, старик, мне жаль, что погибла твоя подруга. Очень жаль.

— Да.

— В самом деле, старик. Чертовски жаль.

— Монк!

— Да, Томми?

— Будь осторожен, ладно? Все это может стать известно публике.

Монски улыбнулся улыбкой, которая во времена его учебы в Йельском университете могла расположить к нему любого.

— Можно ли нас чем-то удивить, Т-Томми?

— Думаю, мы ничему уже не удивляемся.

— Конечно.

— И натворили всяких дел.

— Это уж точно.

— Еще и наврали с три короба о своих делах.

Вэлинтайн улыбнулся.

Кулак к кулаку, ладонь к ладони, пальцы переплетаются с пальцами, руки медленно опускаются вниз.

— Держись, старик.

— Держись, Монк.

— Джеймс поможет тебе. Ты знаешь Джеймса? У Джеймса было такое уродливое лицо, что Вэлинтайн так и не понял, какой он национальности. Судя по его глазам, этот человек — убийца.

— Тебе потребуется оружие, Томми? — спросил Монски.

Вэлинтайн слегка потянулся, чтобы почувствовать прикосновение холодной стали к пояснице.

— С оружием у меня все в порядке.

Монски повернулся к своему навесу.

— Увидимся, Томми.

— Увидимся.

— Я люблю тебя, малыш.

— Я люблю тебя, Монк.

Глава двенадцатая

— Может быть, ты даже никогда не слышал эту песню, — сказал Каллен. — Я годами не вспоминал о ней:

Он ходил в черных джинсах и высоких ботинках.

В черной кожаной куртке с орлом на спине.

Он был грозою округи.

На своем мотоцикле с диким ревом носился

По шоссе 101.

Циммермана всего покоробило. Эта вещь исполнялась в стиле металлического рока.

— Тебе нравятся такие песни?

У могилы Стори произносились речи, в которых его заслуги перед обществом превозносились до небес. После этого тело было предано земле. Двенадцать волынщиков до смерти перепугали кладбищенских птиц и нескольких детей, принимавших участие в траурной церемонии. Триста полицейских, стоящих спиной к могиле, образовали живой забор внутри ветхой кладбищенской ограды, чтобы предотвратить всякие неприятные неожиданности. Они, разумеется, не могли видеть — никто вообще не ожидал такого, — как Клэр Лангуа спрыгнула вдруг в могилу, схватила красную розу на длинном стебле, брошенную ее матерью на гроб, и швырнула цветок вверх. Причем архиепископ нью-йоркский чуть-чуть не был оцарапан шипами. Опять Каллену пришлось успокаивать Клэр, до тех пор пока она вся не обмякла в его руках. Все это длилось одно мгновение. Никто не говорил и не вспоминал об этом, как будто ничего не произошло.

На обратном пути в Манхэттен ничего примечательного не произошло. Полицейские всячески опекали родственников Стори: Лайзу Стори, Клэр Лангуа, Веру Иванс и ее помощницу Ники Поттер. На ночь их отвезли в дом номер 119. Дежурство нес Кейт Бермудес и еще дюжина полицейских, находящихся в его распоряжении. Каллен и Циммерман отправились перекусить, так как изрядно проголодались, после чего поехали в Бруклин.

Им нужно было повидаться с одним человеком по поводу дела Дин.

Они сидели на скамейке в парке и смотрели на город, центр которого больше не походил на Манхэттен. Он выглядел как Атланта или Торонто: множество суперсовременных зданий из стекла и бетона, отражающих друг друга. Они видели перед собой мосты, статую Свободы в гавани, которая издалека была похожа на игрушечную. Часы на здании «Уотчтауэр» показывали полночь, и Каллен приготовился услышать сигнал своих наручных часов. Как люди могут носить такие часы? Имея их на руках, вы просто чувствуете неумолимый бег времени. Гроза, разразившаяся днем, принесла с собой лишь непродолжительную прохладу, после чего стало еще жарче, чем прежде. Даже в ночное время жара не спадала. Воздух в парке липкий, скамейка гнилая.

В некотором отдалении, там, где не было уличных фонарей в виде головы кобры, обычно селились бродяги. Но теперь этот район пустовал, ибо прошел слух, что жить на улице стало небезопасно.

* * *

Покинув дом номер 119, они поехали по Пятой авеню (маршрут выбирал Циммерман, который считал, что на «саабе» лучше ехать по Пятой, чем по Лекс-авеню) и, остановившись на красный свет возле памятника Шерману, напротив отеля «Плаза», видели, как молодой, неопытный полицейский тащит пьяную, упирающуюся женщину из кафе, которое открылось всего несколько недель назад, но быстро вышло из моды.

Молодой коп имел брюшко и страшно потел в своей форме. Он никак не мог справиться с этой женщиной, верткой, как обезьяна. Ему нужно было еще придерживать пистолет, чтобы он не болтался на поясе, дубинку, книжку для протоколов, фонарик и наручники, а также фуражку, чтобы она не упала. Его лицо покрылось потом, а возможно, и слезами негодования, так как женщина явно издевалась над ним, то и дело вырываясь из его рук. На ней были надеты какие-то лохмотья, волосы взлохмачены, руки и ноги почернели от загара и грязи. Но старой каргой ее назвать было нельзя. Быстрой, легкой походкой рядом с копом шла молодая женщина.

Зеваки и те, кто старался не смотреть на происходящее, сидели в небольших плетеных креслах, которые еще называют французскими — их можно видеть на фотографиях с видами Парижа. Отдыхающие одеты в белое или черно-белое. Они стройны, загорелы, подтянуты. Они знают цену всему и плюют на все. Они просты, совершенны и беспомощны.

Эта женщина — присмотревшись, Каллен понял, что на самом деле она скорее девушка, — таскала все свое имущество в тележке вроде тех, которыми пользуются в универмагах. Толстый неопытный бедняга коп понял, что эта тележка что-то да значит для задержанной и девушка последует за ней куда угодно.

Так он вел ее, а потом, поставив ногу на заднее колесико тележки, достал свою книжку, как будто хотел составить протокол. В это время девушка вырвалась из его рук с ловкостью обезьяны, бросилась в сторону перекрестка и прямо под колеса такси, которое как раз сворачивало с Пятьдесят девятой улицы на Пятую авеню. Машина ехала медленно, но удар все же получился приличный, и бродяжку подкинуло в воздух, а потом шлепнуло об асфальт. Она приземлилась, издав такой громкий звук, что все праздные зеваки затаили дыхание.

А через минуту они начали хихикать, ржать, аплодировать. Короче, веселиться вовсю. Некоторые из них повскакали со своих мест, опрокидывали эти французские кресла, выкрикивая приветствия и поднимая стаканы. Кого они приветствовали? Не этого ли толстяка копа? А может быть, таксиста, одетого в вылинявшую рубашку и расклешенные штаны? На вид ему лет шестьдесят с лишним, на лице — старомодные очки. Кто знает вообще, кого они приветствовали. Но только не эту грязную, безрассудную, безумную суку.

Как раз в это время загорелся зеленый свет, и Циммерман хотел уже сворачивать направо, но Каллен нагнулся и схватил руль.

— Поворачивай налево.

— Но, Джо.

— Поворачивай налево.

— Мы же видели, как это случилось. Мы могли бы помочь.

— Каким образом?

— Ну, сделать что-нибудь.

— Что?

— Прекрати задавать мне дурацкие вопросы, ради Бога. Мы могли бы как-то помочь.

— Поворачивай налево, Нейл.

Циммерман сделал глубокий вдох и выдохнул воздух через нос. Он повернул налево и вел машину молча до самой Второй авеню. Свернув на Вторую, он сказал:

— Мы ничего не смогли бы сделать.

* * *

— Мне вовсе не нравилась эта песня, но фильм «Дикарь» я любил, — говорил Каллен. — Возможно, я ошибаюсь, но, мне кажется, эта песня — просто подражание, пародия. А фильм — настоящий. Я ассоциировал тогда себя с Марлоном Брандо. В те времена Томми Вэлинтайн был спортсменом. Он интересовался хоккеем и настаивал, чтобы мы с Чаком купили клюшки, которые стоили столько же, сколько и мотоциклетный шлем. Ну, такие пластиковые шлемы, которые мото-копы носят до сих пор. Мне необходимо было иметь такой шлем. С нами дружил один парень по имени Айра, не помню его фамилию. Так вот, он никак не мог решить, купить ли ему хоккейную клюшку или шлем. Я убедил его в том, что деньги стоит вложить в шлем. Томми смирился с моей безмозглостью, но несколько месяцев не разговаривал с Айрой.

Раздался сигнал на его часах.

— Мы учились тогда в средней школе. Поступив в колледж, я перестал подражать Брандо и стал вести себя как Джеймс Дин. А это значило, что я начал читать книги. Томми пользовался популярностью в колледже — он играл в бейсбол, являлся президентом одного клуба и казначеем другого, его приглашали туда и сюда, его присутствие было желательно там и сям. Он всегда находился на гребне волны, зная куда дует ветер. Девчонки бегали за ним толпой.

Томми — спортсмен, я — упрямец. А Чарли Стори мы никак не называли. Теперь его назвали бы игроком. Он любил быть в центре событий, создавая ту или иную ситуацию. После занятий он подрабатывал в кондитерской своего отца. Но Чак вовсе не походил на других продавцов. Он выглядел скорее как Винсент Сорди. Нет, не то. Как зовут метрдотеля в ресторане «Почтовая карета»?

— Чик.

— Да, Чик. Он был похож на Чика. Вообрази себе Чика без смокинга. Чика в рубашке типа батник, без галстука, в простых штанах, белых шерстяных носках, которые — просто невероятно! — снова входят в моду, и дешевых тапочках. Так одевался Чак. Том также носил подобную одежду. Мы называли их сектантами из-за одинаковой манеры одеваться.

Циммерман фыркнул. Белые шерстяные носки — подумать только.

— А ты в самом деле носил черную кожаную куртку с орлом на спине?

— Я носил черные рубашки с поднятым воротником и расстегнутым воротом, чтобы видна была белая футболка; черные узкие штаны с белыми кантами внизу, очень узкие ремни, которые застегивались на бедрах, черные узконосые туфли с подбитыми каблуками и черную легкую куртку с желтыми полосками на спине, где также было написано мое имя.

На самом деле там стояло: «Змей», но Каллен не хотел говорить об этом Циммерману. Еще не время.

— Правила запрещали носить куртки с названиями банд на них. Тот тип куртки, которую носил я, назывался «Кугар».

Он так и ощутил на себе эту легонькую курточку — слишком холодную для зимы и слишком теплую для лета. Однако он носил ее круглый год. Он прямо слышал стук подкованных башмаков, чувствовал на себе эти штаны в облипку. Он как бы прикоснулся к воротнику куртки, вытащил из заднего кармана штанов расческу, причесался, положил расческу на место, улыбнулся улыбкой Джимми Дина-Элвиса-Брандо. Его лицо отражалось в ветровом стекле автомобиля, припаркованного на Рузвельт-авеню или в витрине кондитерской отца Чака и Веры — кажется, у этого магазина не было названия, просто кондитерская на Элмхерст-авеню. Его отражение как бы улыбалось ему и говорило: «Да, Змей, ты симпатичный чувак».

— Я был таким парнем, потому что мой отец работал в метро. В зимнее время он, случалось, днями не видел солнца. В конце каждого маршрута он перекидывался словечком-другим с кондуктором, а потом шел в последний вагон, который теперь становился первым. Во время перерыва на обед он обычно читал газеты. Больше он ни с кем не общался, если не считать меня с мамой. Однажды, когда мне было лет одиннадцать, я провел с ним в метро целый день и после этого поклялся себе, что никогда не последую примеру отца. В моем невежестве я полагал — для того, чтобы не стать таким, как отец, я должен быть его полной противоположностью во всем: он был тихим, я — шумным; он был честным, я — негодяем. Я воровал по мелочи. Я рад, что он дожил до дней, когда стало ясно — со мной все в порядке. Однако он так и не смог понять, почему я развелся. То есть он понимал, что семейная жизнь может стать невыносимой — они с матерью ругались по три раза в день, утром и за обедом. Но до него не доходило, зачем нужно разводиться.

Отец Чака владел кондитерской. Мать умерла, когда Чаку было двенадцать или тринадцать лет. Отец Тома был чем-то вроде коммивояжера, он вечно разъезжал, и я его плохо помню. Запомнил только, что он был высокого роста — так же, как и мать Тома. Он нас недолюбливал. А может, нам это просто казалось. Почему я рассказываю тебе все это, Нейл?

Защитник бездомных, пытался разложить все по полочкам Каллен, убивает друга детства. Приятель убитого — полицейский. Он занимается расследованием. Необходимо представить дело так, чтоб стали известны все мотивы преступления.

Да он даже не может выключить сигнал на своих часах! Каллен взглянул на часы: 00.04.24… 25… 26.

— А чем занималась Вера Иванс? — спросил Циммерман. — Вера Стори. Она тоже работала в этой кондитерской?

— Я плохо помню ее в школьные годы. Она моложе меня, Чака и Тома года на два, я думаю. В подростковом возрасте такая разница много значит. Она ничего из себя не представляла, разве что выделялась особой костлявостью. И она была очень застенчива. Да, Вера работала в кондитерской. Они жили прямо над магазином. Лавка находилась на первом этаже шестиэтажного дома, а семейство Стори обитало на…

Циммерман посмотрел на него:

— В чем дело?

— Все нормально. Я просто…

— Что, Джо?

Каллен покачал головой:

— Не могу вспомнить, на каком этаже они жили, вот и все…

Помню номер квартиры. Я не раз заходил к Чаку. Веры почти никогда не было дома. Но не могу вспомнить этаж, хоть убей… Я запомнил Веру в одной пьесе. Она участвовала в этой ужасной самодеятельности. Постановка называлась «Покойный Джордж Апли» или что-то в этом роде. Вера руководила артистами, но девочка, игравшая главную роль, попала в больницу с аппендицитом, и Вера заменила ее. Она сразу прославилась, но только на один вечер. Как Золушка. Она не играла ролей в других пьесах, не ходила на танцы и вечеринки… Не знаю почему.

— А что произошло после того, как вы окончили школу?

Каллену не хотелось говорить о том, что произошло после того, как они окончили школу. Да ему и не пришлось это делать, так как они увидели, что к ним приближается быстрой походкой какой-то парень крепкого телосложения.

— Дарел? — спросил Каллен.

— Дарел, — подтвердил Циммерман.

Глава тринадцатая

Дарел Дин — не то чтобы осведомитель, но человек, у которого есть что сказать им ради облегчения участи своей сестры Деборы.

Дарел остановился на расстоянии двух скамеек от них: а вдруг они какие-нибудь негодяи? На нем футболка черно-желтого цвета, черные нейлоновые шорты «Найк», довольно просторные в паху (ради удобства, разумеется), белые носки с черными и желтыми полосами, белые кроссовки с толстыми желтыми шнурками, завязанными по моде.

— Вы господа Каллен и Циммерман? — его тонкий голос не соответствовал фигуре.

— Доброе утро, офицер, — ответил Каллен. — Я сержант Джо Каллен. А это детектив Нейл Циммерман. Что случилось?

— Я полагаю, что детектив Бермудес сказал вам о том, что я звонил.

— Он сообщил нам об этом.

— Мы росли на одной улице, Кейт и я. Он немного постарше, но я был рослым подростком, и старшие ребята брали меня играть с ними в мяч.

— Он говорил нам об этом.

— Я полагаю, что он сказал вам, где я работаю.

— Да.

— И он, должно быть, сообщил вам, что я брат Деборы Дин.

Каллен улыбнулся и кивнул:

— Да.

— Не возражаете, если я присяду?

Каллен жестом пригласил его садиться.

Дарел сел на скамейку:

— Жарко.

Каллен улыбнулся, закинул ногу за ногу и обхватил руками спинку своей скамейки.

— Попали сегодня в грозу?

— Еще бы, — проговорил Циммерман.

Каллен только присвистнул.

— В самый разгар бури, — сказал Дарел, — я сидел на телефоне — по пятницам я дежурю на коммутаторе — и принял один весьма любопытный звонок. Полагаю, вас он заинтересует. Я страшно боялся, так как мою двоюродную сестру убило молнией, когда она разговаривала по телефону.

— Я читал о таком, — подтвердил Каллен. На самом деле ему читала об этом его помешанная на компьютерах дочь.

— Потом мне в голову пришла мысль о том, — продолжал Дарел, — что, может быть, меня не убьет, раз моя двоюродная сестра погибла. Она жила в Джорджии, но мы находились в близких семейных отношениях. Вы понимаете, о чем я говорю?

Циммерман ответил:

— Вы хотите сказать, что молния не бьет дважды в одно и то же место?

— Именно, — согласился Дарел.

— Одного раза, как правило, достаточно, — Каллен поднял вверх руку. — Я не имел намерений шутить по поводу смерти вашей кузины.

Дарел покачал головой:

— Это абсолютно верно. Одного раза обычно бывает достаточно.

— Расскажите об этом звонке, Дарел, — попросил Циммерман.

Каллен посмотрел на Циммермана и благодарно кивнул ему. Ему не нравилось быть занудой-полицейским, который все время говорит осведомителям, свидетелям и кому-либо о том, чтобы они не теряли времени понапрасну и переходили к сути дела. Хорошо, что Циммерман догадался сказать это Дарелу. Это означает, что его напарник эволюционирует, превращаясь из головастика в лягушку.

Обрадованный просьбой, Дарел рассказал:

— Звонок поступил от абонента, номера которого нет в телефонной книге. Звонила женщина. Я думаю, что молодая и белая. Она сообщила, что видела, как между семью и семью тридцатью вечера из дома номер 119 вышла женщина — рост около пяти футов, восьми дюймов, одета в длинный плащ светло-коричневого цвета, коричневую шляпку с мягкими полями, под которую убраны волосы, белые штаны, голубые спортивные туфли. Как известно, именно в это время грохнули комиссара полиции, — на этот раз должен был извиниться Дарел Дин: — Не обижайтесь, сержант, я знаю, что вы с ним выросли на одной улице.

Каллен не любил, когда его называли сержантом. Он чувствовал себя при этом седым и толстым, в то время как на самом деле он только еще начал седеть и толстеть.

— Итак, эта предполагаемая свидетельница не смогла определить возраст женщины, ее расу и цвет волос, потому что они находились под шляпой.

— Правильно.

— Но она уверена, что это женщина?

— Она в этом не сомневается.

— А насчет роста и цвета шляпки абонент сообщила вам сама или вы выудили из нее эту информацию?

— Она сообщила мне об этом так, как будто только и занимается тем, что поставляет подобного рода информацию полиции. Мне не следует напоминать вам, джентльмены, что обычно люди не обращают внимания на такие детали.

— Свидетельница сказала вам о том, где сама находилась в этот момент, Дарел? — спросил Циммерман. — Была ли она на улице или в каком-то другом доме по соседству?

— Женщина ничего не сказала мне об этом. Все, что она сообщила мне, я передал вам, практически ее же словами.

— А потом она повесила трубку? — спросил Каллен.

— Да, — ответил Дарел. — Я знаю, что вы, джентльмены, полагаете, будто нам не удалось установить, откуда она звонила. И вы были бы правы, но, на счастье, телефонная компания установила на нашем участке специальную аппаратуру.

— Что это за аппаратура? — спросил Циммерман, и Каллен вновь был благодарен своему напарнику, ибо он не хотел постоянно задавать вопросы собеседнику и наводить его на нужные ответы.

— Ну, что-то вроде автоответчика. Когда раздается звонок, на дисплее воспроизводится номер абонента. Это устройство для тех, кто не желал бы разговаривать с людьми, у которых они взяли в долг деньги, или вообще с какими-то неприятными им людьми. Увидя нежелательный номер, они могут не снимать трубку или включить автоответчик. Кроме того, этот аппарат можно запрограммировать так, чтобы он блокировал телефонные звонки. Он может блокировать одновременно до шести звонков. И еще одно: если вы уже разговариваете с кем-то по телефону, этот аппарат автоматически записывает все номера звонящих вам в это время людей на полчаса и автоматически набирает последний номер, по которому вам следует позвонить. Вот такая это замечательная машина. Я думаю приобрести такую для личного пользования, как только она появится в продаже. Представитель телефонной компании, который устанавливал этот аппарат в полицейском участке, сказал, что для полицейских может быть скидка на покупку этого замечательного устройства.

Каллен не перебивал Дина, потому что знал: Циммерман все равно заставит его рассказать об этом во всех деталях раньше или позже.

Обычно полицейские хранят в ящиках своих столов журналы «Плейбой» или «Пентхауз», Циммерман же держал в своем столе каталоги различных фирм. И он читал их. Он знал все о «саабах», «Блаупункте», «Айве», «Сони», о новейших телефонах фирмы «Метро» и сигнальной системе для автомобилей «Найт-Хок-2», о карманном ксероксе «Копи-Джек-96», ручках «Лейми», о новинках фирмы «Порше», бритве на батарейках и с платиновыми ножами «Браун», алюминиевом калькуляторе «Бекер», кофеварках фирмы «Круп», кофейных машинах «Европиколла», настольных лампах «Йяфа», утюгах «Корби», телевизорах «Панасоник», горном велосипеде «Стамп-Джампер» и о многих других вещах.

— Итак, откуда же она звонила, Дарел? — спросил Каллен.

— Из телефонного автомата номер 70 на Лекс-авеню.

— Вы отправили туда полицейскую машину, но там никого не оказалось, верно?

— Это два сдвоенных автомата на улице, а не телефонная будка как таковая. У нас ушло десять минут на то, чтобы освободить телефонную линию. На Восемьдесят первой улице и Второй авеню произошел обрыв провода из-за этой грозы. Когда линия освободилась, я воспользовался автоматическим устройством, чтобы позвонить в этот автомат, на случай, если кто-то поднимет трубку и опишет нам звонившую перед этим женщину. Но никто не ответил. Прибывшие к автомату полицейские, обнаружили там какого-то латиноамериканца. Капитан сказал им, чтобы они спросили у него, не видел ли он звонящую женщину.

— Какие еще меры предпринял капитан?

— Он велел мне позвонить Уолшу.

— Вы позвонили?

— Мне не сразу удалось найти его. Сначала я позвонил в департамент, забыв о том, что Уолш должен быть на похоронах комиссара полиции. Наконец я обнаружил его в машине, — голос Дарела стал менее уверенным, так же, как и его манеры: он понимал, что выходит на весьма опасную тропу, где может решиться его судьба. — Я не слышал, о чем говорили капитан с Уолшем.

— Но у вас есть какие-то предположения? — спросил Каллен.

— Ну…

— Говорите, Дарел, — настаивал Циммерман.

— Уолш…

Они ждали, что он им скажет.

— Уолш сказал капитану, что им ясно, кто убил комиссара полиции. Это сделал Том Вэлинтайн. Поэтому не стоит терять время на поиски позвонившей по телефону женщины. Он напомнил капитану, что криминалисты и сотрудники отдела по расследованию убийств, а также его личная команда искали свидетелей в районе, где произошло преступление, но им удалось найти только одного привратника, который видел, как Вэлинтайн входил в дом номер 119.

Каллен встал и потянулся. Он подошел к ограде парка «Эспланаде». Взялся за решетку и сделал несколько отжиманий. Прямо над своей головой он увидел месяц, которого не замечал раньше. Месяц потел, как и он, как все люди в этом городе, как весь этот город. Он отошел от ограды, потряс головой, чтобы прочистить мозги, и вновь сел на скамейку.

— Вам звонят гражданские лица по этому номеру, Дарел?

— Я дежурю на коммутаторе только по пятницам.

— Я понимаю.

— Обычно звонят из департамента полиции, из прокуратуры. Иногда звонят из ФБР. Мне звонил сам Рудольф Гиулиани. Звонят гражданские служащие из отдела кадров. Иногда звонит приятель капитана. Забавный тип.

Каллен и Циммерман улыбнулись.

Воцарилось долгое молчание. Часы показывали 00.37.57… 58… 59.

Циммерман чуть подался вперед, сидя на своей скамейке, опустив локти на колени.

— В департаменте полиции, в прокуратуре, в ФБР известно, что все звонки по номеру девять-одиннадцать записываются и голос любого звонящего может быть установлен, по этому голосу могут найти его обладателя.

Каллен кивнул.

Дарел подтвердил:

— Так оно и есть.

— Ничего не стоит установить сотрудника Департамента, прокуратуры или ФБР, — сказал Циммерман.

Каллен кивнул.

Дарел согласился:

— Правильно.

— Служащие департамента, прокуратуры или ФБР, возможно, знают о специальной аппаратуре, устанавливающей номер абонента, и, если бы они захотели позвонить в полицейский участок, то воспользовались бы телефоном-автоматом, — предположил Циммерман.

Каллен улыбнулся:

— Все правильно.

— Женщину, звонившую из автомата на улице во время грозы, — сказал Циммерман, — могли видеть владельцы магазинов, привратники, почтальон или водитель автобуса.

Каллен кивнул:

— Правильно.

Циммерман откинулся на скамейке.

— Спасибо, офицер Дин, — поблагодарил Каллен.

— Узнав, что вы с Томом выросли на одной улице, сержант, я подумал, что, возможно, вам интересно будет узнать о свидетельнице, которая может снять подозрения с вашего друга. Я понимаю — дело это сложное. Тем более, что вы росли вместе с комиссаром полиции.

— Дело сложное, но тем не менее спасибо… Боюсь, мы ничего не можем сделать для вас.

— Слушайте, все в порядке. Не для того я сюда пришел.

— Но, может быть, вы окажете нам кое-какую помощь?

— В чем дело, сержант?

Какого черта он все время называет меня: сержант?

— У нас есть запись телефонных разговоров вашей сестры. Она регулярно звонила в департамент одному… будем откровенны — тому парню, который стрелял в нее. Вы же не ставите под сомнение тот факт, что стрелявший в нее мог быть высокопоставленным лицом, не так ли?

Дарел покачал головой.

— Мы тоже. Детектив Циммерман предложил проверить записи телефонных звонков, чтобы узнать, не звонил ли кто-то из департамента вашей сестре. Трудно добиться разрешения на проверку записей, но если нам удастся сделать это, мы сможем установить личность преступника. Вы упомянули представителя телефонной компании. Вы хорошо его знаете?

— Это женщина, сержант.

— Ну что ж, отлично. Вы с ней в хороших отношениях?

— Ну, я…

Каллен взглянул на Дарела. Тот улыбался.

— Понимаю.

— Да.

— Все нормально, Дарел.

— Я не уверен, сержант. Я думаю, может, не стоит поддерживать близкие отношения с деловыми представителями.

— Я думаю, что все нормально, Дарел.

— Хорошо. Я рад. Так я и думал.

— Так, может быть, попросите свою подругу, Дарел, проверить наличие таких звонков. Видите ли, мы не знаем, звонил ли он, если только он вообще звонил, напрямую или через коммутатор. Я подумал вот еще о чем: было бы неплохо проверить записи разговоров, которые велись по телефонам-автоматам в здании Департамента, так как этот мужик мог пользоваться одним из них.

— Я уверен, что она может это сделать, сержант. Она очень компетентный специалист.

Они встали. Дарел пожал руку Каллена и Циммермана, а потом чуть ли не бегом заспешил прочь по парку и вскоре скрылся в темноте. А два полицейских в последний раз посмотрели на городской центр, мосты, статую Свободы, стоящую в гавани. Часы на здании «Уотчтауэр» показывали двенадцать часов пятьдесят пять минут.

— Длинный сегодня выдался день, — заметил Циммерман.

— Да, длинный день, — согласился Каллен.

— А завтра будет еще длиннее.

— Завтра уже наступило.

— Тебя подбросить до дома?

Каллен в последнее время редко появлялся дома. Домашние цветы, на наличии которых в квартире настаивала его дочь, все завяли. Возле дверей валялась целая бумажная кипа из счетов, рекламных проспектов, объявлений о розыске пропавших детей. Он не видел смысла в том, чтобы подбирать все это — ведь настоящей почты там нет. Один мусор. Холодильник заполнен остатками еды — вскоре в квартире просто не останется места для Джо Каллена.

— Подбрось меня до дома Энн, — попросил Каллен.

Глава четырнадцатая

— Ты знаешь, — набросилась Энн на Каллена, едва он переступил порог ее квартиры на первом этаже дома на Риверсайд, как раз напротив памятника Морякам и Пехотинцам, — тебя трудно застать дома.

— Я не живу здесь, — оправдывался Каллен. — Я хочу сказать, что ты права. Дома меня не бывает. Дело не в том, что меня трудно застать дома, а в том, что я не живу здесь.

Она пристально посмотрела на него через очки в черепаховой оправе. Энн сидела в саду и писала, когда он вошел, а теперь стояла, уперев руки в бока. Она была босиком, в большой футболке с надписью «Бракосочетание Ника и Кэтрин. 6 июня 1982, Вашингтон, СТ, 06793».

На рукаве надпись: «Подруга невесты». Ниже даты бракосочетания со временем появилась другая дата — 15 февраля 1987. В этот день Ник и Кэтрин подали на развод. Кроме футболки на Энн были только трусики.

— А я-то тут при чем? — спросила она.

— Я хочу пива, — он прошел на кухню, открыл бутылку пива «Корона», взял ее с собой в ванную, разделся и начал принимать душ.

Вошла Энн. Она слегка оттянула занавеску и села на унитаз. Налила себе пива в пластмассовый стаканчик для зубных щеток и отпила из него.

— Итак, как мы можем объяснить столь странное поведение юной Клэр Лангуа?

— Ее отчима убили, отрезав у него палец на руке. Водителя ее тети застрелил снайпер.

— А ты ведешь себя прямо героически. Ты успеваешь повсюду, как какой-нибудь Эррол Флин.

Каллен направил струю воды на свою шею.

— Правильно я говорю?

Бог знает почему — скорее всего потому, что он принимал душ, Каллен вспомнил маленькое забавное старое здание на Гринич-стрит, к югу от Спринг, неподалеку от гостиницы под названием «Ухо», где они встречались с Энн. На стене было написано: «Не проливайте воду».

— Правильно я говорю?

Каллен полностью отдернул занавеску:

— Черт возьми, Энн, я валюсь с ног от усталости, а ты все жалуешься и обвиняешь меня в том, что я не хочу жить с тобой. Иди ты в задницу со своими жалобами.

Она вздрогнула. Они могли быть грубы друг с другом, но жестокости в их отношениях не было. И спорили они только по существу.

— Выключи, пожалуйста, воду или задерни занавеску. Брызги летят сюда, — она встала и начала тщательно вытирать зеркало, забрызганное водой. К зеркальной раме прикреплена карикатура из «Нью-Йоркера» — женщина-яппи говорит мужчине-яппи: «Позвони мне, когда вырастишь».

Каллен (его любимая карикатура появилась в «Нью-Йоркере» несколько десятилетий назад и изображала двух мужчин, дерущихся на дуэли, причем под правым дуэлянтом был нарисован цветок, а в нем имена: Родион Раскольников, Эмма Бовари, Павел Иванович Чичиков, Кандид, Леопольд Блум, Папагено, Жульен Сорель, Гулливер; под левым же дуэлянтом было написано: Ким Новак) полностью задернул занавеску и нарочно принимал душ еще пять минут, судя по его водонепроницаемым часам, хотя устал до такой степени, что с трудом мог держаться на ногах. Когда он закончил, Энн в ванной уже не оказалось, но она принесла ему большое банное полотенце и стакан холодного пива.

— Извини, — сказала Энн.

— Ты извини меня.

Они примирительно поцеловались. Он нервничал из-за этого банного полотенца: оно непозволительная роскошь. Мужчины никогда не покупают такие вещи и не доверяют женщинам, делающим подобные покупки. Вот почему мужчины не желают переезжать к женщинам, владеющим такими вещами — это показывает им, насколько они сами бедны. («Так вот где ты живешь», — сказала Энн, когда он первый раз привел ее в свою квартиру на Ки-Гарденз. Она, разумеется, хотела сказать: «Как ты плохо живешь».) И холодное пиво в матовом стакане — это тоже излишество. У него дома — Энн присутствовала на одной вечеринке в его квартире — таких стаканов не было. Хотела ли она сказать ему этим?.. Что она хотела сказать ему?

— Сегодня я специально отправилась на Семидесятую улицу, чтобы посмотреть, как выглядит Ист-Сайд в дневное время. С таким же успехом я могла бы побывать в Уильмсбурге, Бруклине или в штате Вирджиния. Жизнь там совершенно отличается от той, которую ведем мы с тобой. На улице почти не видно мужчин — все они заняты заключением сделок и подобной же интеллектуальной работой. Кругом одни женщины, которые, судя по их походке и тому, что у них в руках, совершают обход магазинов. Даже в такую погоду эти дамы разодеты в пух и прах. У маленьких детей там серьезные имена, такие, как Хадсон и Саманта. И гуляют они не с матерями, а с нянями. Антикварные магазины в этом районе такие роскошные, что страшно просто проходить мимо них, не говоря уже о том, чтоб войти туда: ведь можно и разбить какую-то драгоценную вещь. То и дело встречаются платные салоны, где врачи делают пластические операции, и офисы всяких эзотерических организаций, типа поклонников теософии. Когда-нибудь встречался с теософами? Назови-ка какой-нибудь город в Мали.

— Тимбукту.

Она была недовольна его осведомленностью.

— Я хочу рассказать тебе кое о чем.

Он накрыл голову банным полотенцем и стал насухо вытирать волосы. Лучше бы она сказала ему, чтобы он не вытирал голову полотенцем, так как это вредно для волос, а просто причесался. Ему не хотелось отвечать на ее дурацкие вопросы. Но в конце концов ему пришлось закончить свою процедуру. Голова Каллена появилась из-под полотенца.

— Привет, — улыбнулась ему Энн.

— Привет.

— Тебе не следует вытирать волосы полотенцем. Просто расчеши их, вот и все.

— Энн, прошу тебя. Я устал. Я сейчас рухну.

— Значит, сексом заниматься не будем?

— Будем. Нет. Может быть, будем. Утром. Я не знаю. О чем ты хотела мне рассказать?

— Когда Стори назначили комиссаром полиции, он вступил в трест «Коринф-холдинг». Ты знал об этом?

Каллен сел на край ванны и стал потягивать свое пиво. Коринф. Давным-давно он изучал коринфский стиль архитектуры. Он изучал также дорический и ионический стили. Зачем он изучал их, и какая между ними разница? Он не мог ответить на этот вопрос.

— Лайонс настаивал на постройке дворца спорта с целью отвлечения внимания граждан от тех социальных проблем, которых больше чем предостаточно в этом гигантском городе и которые могут погубить его в последнем десятилетии двадцатого столетия, — сказала Энн. — Все думали, что дворец построят, если его построят, в центре. Лайонс удивил всех, дав добро на постройку дворца в районе Клинтон, где он будет смотреться уродливо и не к месту. Кроме того, из-за этого строительства многие люди должны будут переехать в другой район. Но мало кто из них может позволить себе купить новый дом. Ты знаешь об этом.

Но ты не знаешь, что Стори, прослышав о намерениях Лайонса, рекомендовал совладельцам треста «Коринф-холдинг» приобрести участок земли, где будет начато строительство. Они собрали липовые… Не качай головой.

— Я качаю головой потому, что тебя неправильно информировали.

— Меня правильно информировали, — сказала Энн. — Мой источник — я говорю о нем как о мужчине, но это вполне может быть и женщина — также утверждает, что среди тех, кто зарабатывает себе на жизнь поджогами, распространился слух о том, что их услуги, возможно, скоро потребуются в Клинтоне. И просто требуется обратиться к человеку по имени Маркс[12]. Вообще-то это не имя, а кличка. У него на лице шрамы, которые, я полагаю, он заработал, доблестно сражаясь за свое место под солнцем. К Марксу обращаются те, кто хотел бы поджечь то или иное здание, и мой источник утверждает, что к нему в прошлом месяце обращался человек, который хотел, чтобы сгорел «Ралей».

Каллен как бы погружался в теплые воды плавательного бассейна, изображенного на плакате, который висел на стене. (Не проливайте воду.)

Сделав над собой невероятное усилие, он выплыл на поверхность:

— Ты разговаривала с Марксом?

Она покачала головой:

— Ему нужно заплатить пятьсот долларов только за то, чтобы сесть с ним рядом.

— Энн, прекрати, пожалуйста, говорить как игрок. Журналисты — не игроки, а зрители.

— Извини, — Энн уселась у него между ног. — Я не собираюсь умалять твои достоинства. Ты замечательный коп. Вы с Нейлом отлично проявили себя, когда был застрелен этот шофер. Ты дважды спасал Клэр Лангуа. Да, я зритель, но иногда зрители хотят разговаривать как игроки. На соревнованиях по бейсболу нас это всегда смешит.

Говоря это, она провела рукой по его бедру, проникнув под банное полотенце. Ему нравились ее прикосновения.

— А о чем еще ты хотела рассказать мне?

Энн села, скрестив ноги, на коврик, опустив локти на его колени.

— Я хотела спросить тебя, проверил ли ты их алиби.

— Чье алиби?

— Алиби Клэр и ее матери.

— Клэр?

— И ее матери.

— Алиби тут не подходящее слово. Они находились на расстоянии сотен миль от места преступления.

— Это они так говорят.

Каллен сбросил ее локти с колен и обвернулся банным полотенцем.

— Боже, Энн. Нельзя же подозревать всех.

— Почему же нельзя?

Он не знал, что ответить ей на это.

— Лайза и Клэр прилетели сюда из Ист-Хэмптона на полицейском самолете. А в Ист-Хэмптон они приехали из своего дома, который находится в Сэг-Харбор.

— Сэгопонак.

— Это неважно.

— Кто-то еще был с ними в Сэгопонаке? Приглашали ли они гостей? Есть ли слуги или соседи, которые могут подтвердить, что они находились именно там?

— Энн, никому не пришло в голову выяснять это. После того как Чака убили, им сообщили об этом и доставили сюда. Какие еще подтверждения тебе нужны?

— Доставили их сюда. Звучит забавно.

— Иди к черту!

Она вскинула вверх подбородок.

— А ты знаешь, что Лайзу Стори видели около шести часов утра в тот самый день, когда убили Чака? Она ехала в западном направлении на белом «мерседесе», а рядом с ней сидела какая-то женщина. Возможно, это была Клэр, только она спала, опустив голову, так что нельзя было видеть ее лицо.

— Твой источник — точно женщина.

Она с презрением посмотрела на него:

— Он работает в журнале, а живет в Ремзенбурге. Он приезжал сюда на похороны одного знакомого, умершего от СПИДа.

— Как его зовут?

— Какая разница.

— Мне нужно знать.

— …Джон Энтони.

— Джон Энтони?

— Только из-за того, что ты часто не согласен с его обзорами кинофильмов, Джозеф…

— Я никогда не согласен с его обзорами кинофильмов. И я не согласен с ним, потому что он часто не замечает происходящих на огромном экране событий или делает ошибочные выводы. Вследствие этого я ставлю под сомнение все, о чем говорит этот человек. Я сомневаюсь, что в машине сидела именно Лайза, а рядом с ней спала Клэр. Я не уверен, что это был «мерседес», ехавший со скоростью шестьдесят миль в час.

— Скорее, он ехал со скоростью восемьдесят миль в час. Энтони лишь мельком видел сидящих в автомобиле.

— Энн!

— Не беспокойся. Прежде, чем это появится в печати, я проверю все факты.

Каллена вдруг осенило:

— С какой стороны они покидали город?

Энн торжествовала:

— Я знала, что ты спросишь об этом. Со стороны Счастливого Озера. Они проделали большое расстояние.

— Ты ведь не оспариваешь тот факт, что они находились в Ист-Хэмптоне, когда за ними прилетел самолет?

— Конечно же нет.

— Но ты полагаешь, что они прибыли в Нью-Йорк в ту ночь, а потом уехали из него.

— Да.

— Но ты же не считаешь, что они приехали утром, пробыли в городе до вечера, убили Стори, а потом вернулись назад как раз вовремя, чтобы успеть на присланный за ними самолет.

— Не говори глупостей, — сказала Энн, подражая произношению Бронсона Пинчо из фильма «Полицейский из Беверли-Хилс».

Они помолчали.

— Извини, что я кричал на тебя.

— Ты меня извини, — Энн вновь просунула руки под банное полотенце и сжала его бедра.

Она ласкала их.

Он сорвал с себя полотенце и бросил его под раковину.

— Энн!

Она опустилась на колени и стала лизать его.

Джо часто фантазирует на эту тему, только в его фантазиях он принимает душ, а она отдергивает занавеску и садится на край ванны, опустив голые ступни ног в ванну. Ее ноги широко расставлены. На ней красное платье, которое все больше и больше намокает. Волосы у нее тоже мокрые. Она лижет его и пьет воду, которая течет по его телу.

— Энн!

Не выпуская его член из своего рта, она стала стягивать с себя футболку и, только на минутку оторвавшись от него, сняла футболку через голову и швырнула ее туда, куда он кинул полотенце.

Он постучал пальцами по ее плечу:

— Энн?

Она посмотрела на него снизу вверх, точно так же, как она смотрела в его фантазиях, только у нее было довольное, а не раздраженное выражение лица.

— Пожалуйста.

Она остановилась, выпустила его член изо рта и присела на корточки.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу, чтобы ты оставила это.

Она посмотрела на его член в состоянии эрекции, а потом на него самого:

— Что я должна оставить?

— Лайза и Клэр приезжали в город. Ну и что? Может быть, они просто ездили в Вестсайдский теннисный клуб поиграть в теннис. Они ведь обе хорошо играют в теннис.

Эта мысль казалась Каллену совсем не глупой, особенно принимая во внимание те обстоятельства, при которых она пришла ему в голову. Энн встала на ноги, отошла подальше от него и прислонилась спиной к двери, на которой висел плакат, изображавший супермена гигантского роста. («Я всегда хотела иметь рослого мужчину», — говорила Энн редактору журнала, упрашивая его продать ей этот плакат.)

— Ради нее ты готов на все, не так ли? — спросила Энн и подумала: «Змей».

Если бы его неожиданно не бросило в ванну, при падении куда он как следует стукнулся спиной и локтем, а также растянул сухожилия на руке, пытаясь смягчить падение — он сказал бы ей, что всего лишь выполнял свой долг. И Энн прекрасно знала, что он очень хотел устраниться от участия именно в этом деле. Но Каллен вынужден был исполнять свои обязанности, ибо его учили, как нужно оценивать ситуацию, реагировать на те или иные события, не руководствуясь при этом личными симпатиями или антипатиями, используя весь свой опыт, все свои способности и навыки. И так далее и тому подобное. Короче, он сказал бы ей, что она говорит чушь (не проливайте воду!), чушь и еще раз чушь.

Взрывная волна от зажигательной бомбы, брошенной через открытое окно квартиры, ударила в дверь ванной, к которой прислонилась Энн, бросив ее саму на вешалку, где висели полотенца. Таким образом она была избавлена от необходимости слушать ответ Каллена на ее вопрос.

Глава пятнадцатая

Всегда все тот же сон.

Он входит, не постучав, в дверь, но Энн знает, что он направляется к спальной комнате: скрипит паркет, шлепают тапки. Хлопает дверь ванной, где он четверть часа назад принимал душ (он всегда такой чистый, принимает душ каждый вечер). Звук журчания мочи в унитазе. Энн охает в туалете. Опять хлопает дверь. Шлепают тапки. Она запирает дверь на замок. Тишина. Потом слышится шуршание его одежды и его дыхание.

Теперь он лежит рядом с ней в постели. Неожиданно он наваливается на нее. Раньше он уговаривал ее, просил ее заняться с ним сексом. Теперь он грубо берет ее. Он кончает со стоном.

Раньше он спрашивал ее, было ли ей хорошо с ним, теперь он сразу же покидает ее.

Она остается одна и плачет, а потом засыпает.

И так каждую ночь.

Глава шестнадцатая

— Итак, скажите мне, сержант Каллен, почему всех людей, с которыми вы общаетесь, или убивают, или пытаются убить? — Гриняк стоял на ступеньках памятника Матросам и Пехотинцам и смотрел, как восход окрашивает нежным цветом Риверсайд-парк, Гудзон и Джерси.

От дома, где жила Энн, на другой стороне улицы, только что отъехала последняя машина скорой помощи. Телевизионщики грузили свое имущество в фургон. Шумные соседи с пустыми кофейными чашками в руках расходились по своим квартирам, собираясь, несмотря на бессонную ночь, отправиться на работу, где они будут рассказывать о том, что стояли рядом с этими знаменитыми телесучками-яппи — Кэппи и Типпи, Мопси и Сюзи. Шофер Гриняка, прислонившись к крылу «линкольна», читал какую-то бульварную газету на испанском языке.

Гриняк, одетый на этот раз в серый костюм, в котором следует заканчивать рабочий день, еще больше походил на мэра. Почему он никогда не потеет? Может быть, он принимает какие-нибудь специальные охлаждающие голливудские таблетки? Или это оттого, что он поклонник «прохладного джаза»[13]?

Каллен страшно потел и даже снял пиджак, ослабил галстук и закатал рукава рубашки до локтей. Когда произошел взрыв, Каллен был не одет, и он не помнил, что одевался перед тем, как отправиться в больницу имени Ф. Рузвельта на машине скорой помощи. Однако, придя в себя, увидел, что на нем костюм и чистая рубашка. Эту одежду, так же, как и футболку с джинсами, он хранил в квартире Энн, которая настояла на этом. Она считала, что он должен расслабляться у нее дома. Он не надел джинсы с футболкой потому, что не хотел шокировать своего сына и дочь, которые, увидя его по телевизору рядом с женщиной моложе его лет на пятнадцать, могли подумать, что их папа специально молодится.

Каллен выпил, наверное, уже сотый стаканчик кофе за последние два часа и бросил его в урну, которую должны были бы забрать мусорщики, убирающие улицу, с утра пораньше, если бы не узнали о том, что этот район опасен для жизни.

— Кончай, Фил. Можно мне называть тебя Филом? — Каллен ждал, что Гриняк обвинит его в том, что он не соблюдает субординацию, но тот лишь усмехнулся. — Тут дело не во мне, а в Стори. Шофер Янофски вез сестру Стори. Энн получила какие-то сведения о Стори. То, что я оказался рядом, это же просто совпадение.

— Да, у нее есть какой-то материал о Стори, но она не хочет сообщать о нем мне, потому что собирается использовать его в своих целях, — сказал Гриняк. — Но почему ты не хочешь рассказать мне об этом?

Энн ловила кайф от людей, пользующихся дурной славой. Сидя скрестив ноги на кушетке напротив операционной, прижимая к синяку на груди пакет со льдом, взбудораженная от переутомления и происшедшего, она говорила ему:

— Ты ошибаешься, Каллен. Я — игрок.

— Прежде чем ты отправишься в Калифорнию и подпишешь контракт с какой-нибудь киностудией, скажи мне, кто твой источник.

Энн вскинула голову:

— Какой еще контракт?

— Энн!

— Ты арестуешь его?

— Я просто поговорю с ним. Но если бомбу бросил он, то я убью его.

Она прикоснулась к его руке:

— Ты мой герой. Но оперативники из отдела по борьбе с терроризмом сказали, что это несерьезная бомба. Это просто хлопушка, которую бросили с целью предупреждения. Даже ковер в квартире не сгорел, черт возьми! Он у меня застрахован, и я могла бы купить себе новый.

Каллен поднял руки вверх, показывая, что он сдается.

— Ты встречалась с Прагером. Это хороший человек, который занимается расследованием этого дела. Но вот что я тебе скажу: если ты не будешь сотрудничать с ним, то тебе перестанут верить.

Она сказала, подражая Джону Уэйну:

— Тебе никогда больше не придется работать в этом городе, путник, — потом нахмурилась: — Что за непотребные речи я от тебя слышу! А ведь ты хотел заткнуть мне глотку, когда я начала говорить о Лайзе и…

Каллен подошел к ней вплотную и положил руку ей на рот.

— Ни слова об этом Прагеру. Я разберусь во всем и посмотрю, стоит ли этим заниматься, — он убрал руку и поцеловал Энн.

Сначала она была холодна как лед, затем ее губы разжались, и она впустила его язык в свой рот. Она шепнула ему на ухо:

— Я скучаю без тебя.

— Ты должна доверять мне, — это значило, что она должна верить в то, что Змей будет заниматься этим делом, но не убежит с Верой Иванс. «Ради нее ты готов на все, не так ли?» — это последнее, что сказала Энн перед тем, как раздался взрыв, и пока что он не дал вразумительного ответа на ее вопрос.

Энн не хотела отпускать его.

— Я боюсь, Джо.

— Но ведь за тобой приедут Рита и Брюс, верно?

Энн кивнула и ткнулась головой в его плечо.

Рита, лучшая подруга Энн еще со студенческих лет, и ее муж, Брюс, занимались бодибилдингом.

— Я поживу у них, пока не успокоюсь. Буду качаться каждый день. Когда мы снова встретимся, я буду выглядеть как Арнольд Шварцнегер.

— И делай то, что говорил тебе Прагер… Поосторожней с этими журналистами.

Непроизвольно она осмотрела свою одежду: большая рубашка из хлопка, застиранная почти до белизны, голубые джинсы с дырками на коленях. Она тоже переоделась, чтобы не шокировать своих разведенных друзей — Ника и Кэтрин.

— Не беспокойся, я не скажу им о нас.

Он махнул рукой, как будто ему и в голову не приходило, но перед его внутренним взором возникли сын, дочь и их мать на заднем плане. Она стоит, уперев руки в бока, и смотрит на кухонное радио.

— У меня нет комментариев по этому поводу.

Она снова вскинула голову:

— Нет комментариев. Мне это нравится, — затем она выпрямилась и проговорила голосом, в котором звучало негодование:

— Тебя это тоже касается, ковбой. Ты лучше помалкивай о том, что я тебе сказала.

— Обещаю, — сказал Каллен.

* * *

Но не прошло и двух часов, как он нарушил свое обещание. Стоя душным утром на ступенях памятника Пехотинцам и Матросам, Каллен говорил Гриняку:

— Я не знаю ее источника, но ей сообщили, что Стори рассказал совладельцам треста «Коринф-холдинг» о том, что Лайонс выбрал Клинтон для постройки дворца спорта. Совладельцы купили участок… Цена…

Он начал заикаться, потом вообще замолчал, видя, как Гриняк в изумлении качает головой, выражая на своем лице растерянность и неверие в то, что кто-то, а тем более полицейский, может быть так, обманут.

— В чем дело? — спросил Каллен.

Гриняк засмеялся и фыркнул.

Каллен взял свой пиджак, висевший на балюстраде, набросил его себе на плечи и начал спускаться вниз по ступенькам.

— Пошел к черту, — сказал он. В такую жару не до веселья.

— Он был секретным агентом, болван.

Каллен остановился и обернулся.

— Стори?

Гриняк пожал плечами:

— Почему бы и нет? Никто не подумал бы, что секретный агент может занимать такой высокий пост. Разве не гениально?

— Гениально? — спросил Джо. Он никогда не слышал этого слова от Гриняка.

— Кто ты такой, Джо, черт тебя возьми? Почему ты постоянно морализуешь? Ты что, судья?

— Мне не нравится, когда гражданские притворяются полицейскими, вот и все. Видел, что случилось с Энн?

Гриняк махнул рукой и отвернулся от Каллена.

— Тебе не нравится другое. Тебе не нравится то, что ты не играешь в этом деле никакой роли. Эту кашу заварили люди поумнее, побогаче и поопытней тебя. Они гражданские и хотят только одного — чтобы в этом городе снова можно было нормально жить. А ты бесишься из-за того, что они не спросили твоего разрешения.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты сержант, и тебе не надо об этом знать.

Они уже давно не доверяли друг другу и относились друг к другу с презрением, но все было так сложно и так запутанно, что ни один из них не знал, какое будущее ждет их. Наконец Каллен понял кое-что, ожил и стал подниматься вверх по ступеням. Он положил руку на плечо Гриняка.

— Извини, Фил. Ты тоже не участвовал в этом деле, не так ли?

— Пошли они все к черту! — сказал Гриняк. — Я вне игры. Никто не участвовал в этом деле — ни я, ни Уолш, ни Амато. Даже Маслоски к нему не причастен, хотя, казалось бы, без ОВД тут не обойтись. Все это придумали Лайонс и Стори. Все делалось очень чисто — никаких записей, только устные сообщения. Они охотились за какой-то крупной фигурой. Не спрашивай меня, как звали этого человека. Я не знаю никаких имен. Но он был связан с кем-то из «Коринф-Холдинг», кто информировал его о делах треста. Стори сообщил «Коринф-Холдинг» о том, что дворец спорта будет строиться в Клинтоне. Совладельцы треста решили купить здание «Ралей». Они ждали, какие действия предпримет крупная фигура, но тут произошел поджог «Ралей», и Стори попал под подозрение. Теперь он убит и не может защищать себя, а Лайонс будет все отрицать. К тому же он может заявить примерно следующее: «Вот видите, я предупреждал вас и говорил, глядя вам прямо в глаза, что не может гражданский человек быть комиссаром полиции, но я позволил вам провести эксперимент, и вот вы видите, что из этого получилось — жалкий дилетант стал притворяться копом и…». Я был первым заместителем Стори, и меня должны снять с работы. Неизвестно, снимут ли Уолша и Амато. Лайонс может убрать всех: Маслоски, Рута, Ингрэма, Интаглию, Никсона, Павонелли, Кина, Палтца, Уайнриба. Он может, если захочет, очистить от них департамент и набрать новых людей, о которых никто ничего не слышал, повысив их в звании. Например, ты можешь стать начальником департамента.

Может быть, тогда он перестанет потеть? Каллен весь покрылся потом, как будто был виновен в чем-то — в чем-то ином, помимо того, что он не сдержал обещания, данного Энн, и не удовлетворил ее любопытства относительно того, почему Лайза Стори покидала Нью-Йорк в шесть часов утра в тот день, когда убили Чарльза Стори, направляясь на запад на белом «мерседесе», на переднем сиденье которого, возможно, находилась также Клэр Лангуа. Каллену хотелось выхватить пистолет и открыть огонь по солнцу.

— Как ты относишься к Детройту? — спросил Гриняк. — Я слышал, что там требуется начальник полиции. Я думаю, что это хороший, спортивный город. Боже, как я ненавидел все эти команды: «Пистонов», «Тигров», «Краснокрылых», «Львов». Я ненавидел Бобби Лейна. Он не носил на лице маску, и я каждую неделю ждал, что кто-то оторвет ему нос. Первым моим автомобилем был простой «додж», еще до того, как появились «доджи» разных модификаций, но я не имею никаких претензий к тем людям, которые создали эту машину. Однако я ненавидел владельца фирмы Ли Йакоку, его наглое лицо. Он женился на стюардессе, прикидываясь простым парнем, а потом бросил ее. А еще я ненавижу этого писателя, автора детективов.

Он всегда пишет о Детройте и о полицейских, чьи подруги всегда худые и грудастые. Они покупают себе шикарные вещи, готовят изысканные обеды и в то же время кружат головы копам. Его имя Лерой Леонард.

Если он пишет о таких женщинах, а не о женщинах, которые ведут себя как игроки, — да они на самом деле игроки — и заставляет вас обещать им что-то, в то время как вы знаете, что обязательно не сдержите это обещание, то Каллен его тоже ненавидит.

— Отпусти меня на неделю.

Гриняк уставился на него:

— Зачем? Хочешь слетать в Детройт?

— Я хочу провести собственное расследование. Если добуду какую-нибудь информацию, сообщу о ней тебе. Если нет — что ж, тогда я просто потрачу впустую время.

— Кончай, Джо. Это в кино копы поступают таким образом. В жизни ты берешь карандаш и пишешь рапорт кому надо.

— Мне нужна одна неделя. Все равно я в простое из-за задержки в деле Дин, по вине этих адвокатов.

— Возле тебя взрываются зажигательные бомбы, снайперы мочат невинных граждан направо и налево, а ты в простое! Да за тобой нужно установить круглосуточное наблюдение и только успевать подметать битое стекло и оттаскивать трупы. В таком случае мы, возможно, и отловим парочку преступников.

— Только одну неделю. Отпусти меня и Циммермана, освободив нас от необходимости охранять дом номер 119.

— Ты должен обратиться к Уолшу, Джо. Он тебя назначал. А я все еще комиссар полиции и не могу отменять приказы Уолша.

— Тогда я тебе ничего не буду рассказывать, — сказал Каллен.

— Ну прямо как в кино. Кто-то должен заменить тебя в доме номер 119.

— Заменит Бермудес. Он любит нести караульную службу.

— Но у него будет тогда до черта работы.

— Он любит караулить.

— Не говори мне об этом.

Каллен не стал надевать пиджак, держа его в руках и нарушая этим директиву покойного комиссара полиции (старого приятеля Каллена), который настаивал на том, чтобы детективы носили пиджаки, невзирая на жару.

— Увидимся, Фил.

Гриняк медленно спускался по мраморным ступеням.

— Ну прямо как в кино.

* * *

— Бермудес слушает.

— Кейт, это Джо.

— Слушай, старик, у тебя все нормально?

— Да.

— А как Энн? Где ты, старик? В метро, что ли?

— Я звоню из телефона-автомата на улице. С Энн тоже все в порядке. Что ты делаешь в кабинете, Кейт? Я думал, что ты уже дома. Я хотел только сказать Синди, что ищу тебя.

— Я зашел, чтобы получить зарплату. Хочешь, я получу твою и положу деньги в твой сейф?

— Оставь их на моем столе.

— Джо, однажды я оставил на твоем столе бутылку виски, и кто-то украл ее.

Каллен рассмеялся:

— Будь добр, положи зарплату Циммермана в мой сейф. Кейт, окажи мне услугу. Мне с Циммерманом требуется заняться личными делами. Можешь подежурить за нас в доме номер 119? Мы будем отсутствовать максимум неделю. Если кто-то спросит, скажи, что мы в свое время подменяли тебя и ты наш должник.

— Слушай, я согласен. Мне нравится караулить. Но я не могу быть там в субботу, амиго. Мой дядя женится. Он брат моей матери. Это у него будет четвертая жена, три предыдущие умерли. Хочу разобраться в этом деле: возможно, он убивает своих жен. Да нет, я просто шучу. Они умирали от всяких болезней. Не везло дяде. А свадьба в субботу. В пятницу мальчишник. Тоже мне, мальчишка! На мальчишник я не пойду, а вот суббота мне нужна.

— Я подежурю за тебя в субботу, — сказал Каллен.

— Спасибо, друг.

— Тебе спасибо, Кейт.

— Что ты затеваешь? Можешь сказать мне?

— Нет.

Бермудес рассмеялся.

— Увидимся, — пообещал Каллен.

— До скорого.

Глава семнадцатая

— Можно, мы будем называть вас Мейбл? — Каллен передал Мейбл корзинку с булочками.

Циммерман передал масло.

Мейбл потягивала апельсиновый сок и осматривала интерьер кафе «Окна мира».

— Вы, ребята, часто здесь завтракаете?

Каллен рассмеялся:

— Называйте меня Джо. А это…

— Нейл, — Циммерман прервал Каллена и взял инициативу разговора в свои руки. Его вовсе не удивила наглость Мейбл, странным ему показалось ее имя. Женщины Циммермана тоже были наглые, но их звали Брук, Тэнди, Три или Таузенд. Их имена звучали как фамилии, что сбивало с толку.

Циммерман стал рассказывать Мейбл (он мог бы называть ее Паркер) то, что ему сообщил Дарел Дин:

— В полицейский участок поступил телефонный звонок от какой-то женщины, которая говорила, что видела, как некто выходил из дома Стори около семи часов вечера того дня, когда его гро… Когда его убили. Это была высокая, худая женщина, одетая в плащ, шляпу, брюки, спортивные туфли. Свидетельница не видела ее лица и не смогла определить возраст. Офицер, дежуривший у телефона, понял так, что выходила она через парадную дверь. Это означает, что она должна была чуть ли не столкнуться с Томом Вэлинтайном, которого видели у парадного входа примерно в это же время. Пока что ничего не предпринято для проверки этого звонка, так как все считают преступником Вэлинтайна.

— Вы не знаете о том, да и никто пока об этом не знает, что сотрудники криминальной полиции обнаружили отпечаток ноги на клумбе между садом дома Стори и двориком соседнего жилого здания, находящегося на Семьдесят первой улице. Мы рассматриваем возможность того, — Циммерман улыбнулся, но Мейбл смотрела в окно, — что звонившая находилась в доме по соседству и видела, как эта женщина выходит через черный ход.

Звонили в самый разгар грозы несколько дней назад. Номер абонента неизвестен…

— Значит, след ноги женский? — спросила Мейбл, вновь вступая в разговор.

— Это женская нога десятого размера или мужская — восьмого. Маленькая нога, — обобщил Циммерман.

Мейбл достала свои сигареты «Карлтон».

— Звонили по номеру, известному лишь персоналу департамента и работникам прокуратуры вроде вас.

Мейбл впилась ногтями в сигарету и вырвала ее из пачки.

— Я думаю, что здесь не курят, Мейбл, — заметил Циммерман.

Мейбл прикурила свою сигарету и выпустила дым через уголок рта:

— У меня мало времени, Циммерман. Приступайте к делу.

Он улыбнулся. Она назвала его Циммерман. Что за прелесть!

— Судя по тому, как звонившая описывала эту женщину, она профессионал. Сопоставляя это с тем фактом, что свидетельница знала секретный номер телефона, мы склонны предполагать, что она связана с представителями правоохранительных органов. Свидетельница кое-что знает, но боится назвать себя, чтобы не подвергать риску свою репутацию, так как не обладает всей полнотой информации.

На этот раз Мейбл выпустила дым прямо в лицо Циммермана.

— Плохо то, что коп не смог определить, откуда поступил звонок.

(Улыбка на лице Циммермана стала шире. Этот сукин сын определил, откуда поступил звонок. У них на участке установлена специальная аппаратура, которую этот коп собирается установить и у себя в квартире.)

— Я не стану утруждать вас описанием всех деталей, — сказал Циммерман. (Он расскажет ей все подробности позже, за обедом в ресторане «Мортимер», у себя дома или у нее дома, где они будут пить кофе и слушать негромкую музыку — Кита Джарета или Китаро). — Скажу только, что звонили из автомата на углу Семидесятой улицы и Лекс-авеню. Но к тому времени, когда туда прибыла полицейская машина, звонившая уже исчезла.

— Это естественно, — согласилась Мейбл.

— Само собой.

(Сейчас он умрет — улыбка на его лице все растет и растет. Сейчас у него будет разрыв лица.)

— На углу находится аптека Таубмана. Когда началась гроза, фармацевт, Таубман-младший, выглянул из окна и увидел бегущих людей, качающиеся рекламные щиты, подхваченные ветром баночки из-под пива. Он также заметил одну из своих клиенток, звонящую по телефону.

(Ну конечно же он заметил меня, этот грязный старикашка. Мою юбку подняло ветром, блузка вся промокла и прилипла к телу, как футболка спортсмена.)

— Это еще ничего не значит, Циммерман.

(Нет, это уже слишком. Улыбка разрослась до неимоверно больших размеров. Звучит сигнал тревоги.)

— Возможно. Но стоит потратить какое-то время на то, чтобы разобраться в этом деле. Я понял, что Таубман-младший не знает ее имени, но она постоянный клиент. Раз в неделю, а иногда и два раза, она покупает в аптеке презервативы.

Дым, выпущенный в его лицо, был подобен шпаге, клинку.

— Значит, она не боится СПИДа.

Улыбка слегка уменьшилась.

— Как это?

— Презервативы предохраняют от СПИДа.

Его лицо стало печальным: он надеялся, что перед ним наконец-то девственница. Пусть опытная, но все же девственница. Постепенно он вновь собрался.

— Таубман-младший описал ее: кудрявые каштановые волосы… — (Волнистые. Золотисто-каштановые.) — Рост пять футов пять дюймов. Худая… — (Пять футов пять с половиной дюймов. После этого калорийного завтрака я несколько пополнела.) — Ей немного за тридцать… — (Двадцать девять. Ладно, только что исполнилось тридцать.) — Не замужем. На руке нет кольца и…

— Многие женщины сейчас не носят кольца.

На его лице вновь появилась улыбка.

— Кольца нет, и она всегда покупает три упаковки презервативов. Таубман-младший сказал, что она напоминает ему тех вдов, которые каждый день ходят на рынок и покупают там только одну отбивную котлету из баранины. Они боятся покупать по три или четыре котлеты сразу. А что, если они вдруг умрут? Ведь тогда их деньги будут потрачены зря. Она боится…

— Она боится, что если купит дюжину, то ее никто не оттрахает. Из этого следует, что она не замужем, потому что замужние женщины трахаются каждый день. Так, что ли, парни? Давайте начистоту, — Мейбл погасила сигарету и сунула пачку в сумочку. — Ладно, господа. Я вас выслушала. У меня страшно мало времени. Что вы хотите услышать от меня?

Каллен подался вперед, намереваясь продолжать разговор.

— В вашем управлении проводятся расследования пожара в здании «Ралей» или каких-нибудь других пожаров, имеющих место в районе Клинтон за последнее время?

Мейбл сцепила пальцы рук и опустила их на край стола, приняв вид опытной женщины, беседующей с чрезмерно энергичными мальчишками.

— Это не мое дело, но я знаю, что полицейские не нашли доказательств тому, что «Ралей» подожгли.

Каллен кивнул:

— Разумеется, мы говорим о тех случаях, когда поджигатели не оставляют свои подписи.

Мейбл взглянула на него из-под ресниц:

— Сейчас уже все слышали о том, что Энн Джонс находилась в компании одного офицера полиции, когда в ее квартиру бросили зажигательную бомбу. Я полагаю, никто не пострадал.

Все это уже стало историей, но в этот миг Каллен понял, что взрыв все же причинил ему некоторый ущерб: его компьютерные часы вот уже несколько часов не выдавали сигнал. Время-то они показывали — 8.38.21… 22… 23, — но сигнальная система вышла из строя, возможно тогда, когда он ударился рукой о ванну.

— Никто не пострадал. Спасибо.

— А есть ли связь между этим происшествием и тем вопросом, который вы задали мне?

Каллен наплевал на свое обещание Энн:

— У Энн есть знакомый, которому заплатили за то, чтобы он поджег «Ралей».

(Он преувеличил немного. Ну и что? Не проливайте воду.)

— Кто ему заплатил? — спросила Мейбл. Судя по выражению ее глаз и по тому, как она держала голову, можно было предположить, она понимает, что Каллен преувеличивает.

Каллен развел руками:

— Я думал, что вы поможете разобраться мне в этом.

Мейбл откинулась на спинку стула, как это любила делать Ли Левитт. Она как бы отстраняла себя от надоевших ей людей.

— Итак, мы здесь вовсе не обмениваемся информацией. Вы хотите знать, кто поджег «Ралей», и вас интересует та персона, связанная с правоохранительными органами, которая видела кого-то, кто покидал дом Стори через черный ход? Откуда мне знать ответы на такие вопросы, черт побери!

Циммерман вновь вступил в разговор:

— Не персона, а женщина. Мы знаем, что это женщина. Нам хотелось бы знать, работает ли у вас женщина, живущая рядом с домом Стори. Если мы обратимся в отдел кадров, это вызовет подозрение.

Мейбл выразила удивление:

— Вы хотите, чтобы вам сообщили такого рода сведения о людях, которые ни в чем не подозреваются?

— Мы никого не подозреваем, Мейбл, — сказал Каллен. — Мы ловим убийцу.

Он придвинул свой стул к столу, допил кофе, кивнул Циммерману и встал.

— У вас есть наш номер телефона.

Мейбл смотрела, как они уходят из кафе. Они ушли с достоинством. Хорошие ребята. Симпатичные. Хорошо сложены. Прилично одеты. У них отличные манеры, приветливые взгляды. Не то чтоб они очень уж разбирались в женской психологии, но свиньями их не назовешь, и они не из тех слишком правильных представителей закона. Эти славные ребята могут притворяться, что не замечают ее пристрастия к водке, никотину, кокаину и транквилизаторам, пользующимся такой популярностью в последнее время, но они достаточно опытны, чтобы сразу заметить — ее интересуют только деньги.

Мейбл встречалась с мужиками, к которым женщины, интересующиеся деньгами, липнут, как пиявки. Рубашки этих мужиков стоят дороже, чем костюмы славных ребят. Эти мужики щекочут твою ладонь средним пальцем, пожимая твою руку, и смотрят тебе в глаза, как будто хотят сказать тебе что-то в присутствии своих жен и богатых, могущественных друзей, которые представляют друг другу тебя и своих жен, и эти мужики, точно так же, как и их жены, знают, что происходит, но молчат, потому что иначе они оказались бы на улице. Эти мужики курят сигары и пользуются лосьонами, которые стоят немалых денег, но тем не менее от них дурно пахнет. Эти мужики дают на чай боям в гостинице, куда они ведут тебя, пообедав с тобой в ресторане и сходив с тобой в театр. Через какое-то время они снимают квартиру, чтобы им уже не приходилось вести тебя куда-то. Теперь они просто приходят к тебе и трахают тебя, после чего суют тебе в руки банкнот с таким видом, как будто не знают, сколько долларов дают тебе — десять, двадцать или сто, и смотрят при этом в окно, словно только для того и снимали квартиру, чтобы насладиться панорамой города, полагая, что производят впечатление на свою любовницу, и не замечая презрения в ее взгляде. Как могла она, такая красивая и шикарная, продать себя этому грязному старикашке, этому слизняку? Именно таким отвратительным человеком являлся Норман Левитт, муж Ли.

Мейбл смотрела вслед Каллену и Циммерману, и она хотела, чтобы они вернулись и купили ей «Кровавую Мэри»[14]. Ну и что, если на улице восемьдесят четыре градуса по Фаренгейту? Надо же с чего-то начинать утро. А потом они угощают и угощают ее до тех пор, пока она напивается до такой степени, что рассказывает им обо всем. Она говорит им: я та самая женщина, которую вы ищете. Ну конечно же она не та высокая женщина в плаще и шляпе, брюках и спортивных туфлях, которая вышла из дома номер 119 вскоре после того, как там убили Чарльза Стори, пересекла сад и через дыру в заборе проникла во дворик, находящийся за домом номер 116, прошла вдоль забора, открыла калитку, закрывающуюся на засов, и вышла на улицу. Нет, она не та женщина. Она женщина с кудрявыми каштановыми волосами (на самом деле они волнистые и золотисто-каштановые). Рост — пять футов пять дюймов (на самом деле — пять футов пять с половиной дюймов). Ей слегка за тридцать (ей только что исполнилось тридцать). Она не замужем и всегда покупает одну отбивную котлету, одну бутылку пива, одну баночку тунца, одну пинту молока, три упаковки презервативов — короче, она ничем не запасается впрок, потому что боится неожиданно умереть: тогда деньги будут потрачены напрасно. Ладно, она неврастеничка, наркоманка и неудачница. И все же, ребята, что за дела? Жизнь продолжается. Не могли бы вы?.. Пожалуйста. Ну, пожалуйста.

Глава восемнадцатая

— Привет, Кон.

— Джо? Дети, это папа. Джо, с тобой все нормально?

Крики: «Папа, папа!», сквозь них — «Слава Богу, с тобой все нормально? Нет?».

Потом просто какие-то крики, слов понять невозможно.

— Ты, конечно же, пойдешь на бейсбол? — спросила Конни. — Джо, ты возьмешь с собой детей на этот бейсбольный матч, не так ли?

Бейсбол. В субботу вечером, когда он должен дежурить вместо Бермудеса. Черт!

— Конечно.

— Ты все еще в больнице, Джо? А что с этой женщиной, Джо? Ты давно с ней встречаешься?

— Не очень. (Один год.) Я не встречаюсь с ней. (Она просто разрешает мне принимать у нее душ, и, если я задерживаюсь там слишком долго, то меня приходится выкуривать оттуда при помощи зажигательных бомб.)

— Где ты познакомился с ней?

Это один из самых любимых вопросов Конни, как будто в знакомствах есть что-то фатальное. Но ведь все мы в одной упряжке: Каллен познакомился с ней в Вашингтон-сквер-парке, куда учительница-идеалистка Конни Каррера каждый день в одиннадцать часов или в четыре часа приводила детей из детского сада на Четвертой улице и где дежурил начинающий бедолага-полицейский Джо Каллен, который приходил к ней поболтать, как будто у него масса свободного времени, а все преступники делают перерыв, пока он флиртует с девушкой. И вот через семнадцать лет он свободен, а она растит детей.

— Она журналистка. Работает в журнале «Сити».

(Она написала статью об одной из самых успешных операций, проведенных им и Циммерманом. Статья в журнале называлась «Шизоидный полицейский», и Энн получила за нее Сипурианскую премию. Вот как начиналась статья:

«Все знавшие его были осведомлены о том, что Хэррис Швартц каждый четверг вечером отправлялся в одно заведение в Челси, где играл на синтезаторе в музыкальной группе. Понятно, что никто из знавших его людей не удивился бы слишком-то, прослышав, что по вторникам он бреет себе ноги, надевает женскую одежду, начинает отзываться на имя Роксана и подает напитки в коктейль-баре нью-йоркского аэропорта».)

— Дети не знакомы с ней, они никогда о ней не слышали. Ты что, держишь ее в тайне?

«Ты держишь меня в тайне?» — не раз спрашивала его Энн, когда разговор заходил о том, что ей стоит познакомиться с его детьми.

— Кон, я не думаю, что…

— Ты ведь знаешь, Джо, что от детей ничего не скроешь. Они знают, что ты что-то скрываешь от них.

А он и не утверждает, что ему нечего скрывать от них.

— Могу я поговорить с ними?

— У тебя с ней уже было? — спросила Конни.

— Что у меня было?

— Не заставляй меня произносить это вслух. Дети стоят рядом со мной.

— Ты имеешь в виду… секс? — он сразу же пожалел о том, что сказал это. Ему нужно было сказать, что они серьезно говорили о своих чувствах друг к другу.

— Вы сдавали кровь на анализ? — спросила Конни довольно резко.

— Ты хочешь сказать?..

— Да.

— Это не твое дело.

— Я отвечаю за здоровье моих детей.

— …но ни я, ни Энн не принадлежим к группам риска, — (впрочем, Энн, после того как мы в первый раз переспали, предложила провериться на СПИД). — Могу я поговорить с детьми?

Она со стуком положила телефонную трубку на что-то твердое. Теперь с ним разговаривал его сын, будущий Кармайкл.

— Привет, папа.

— Привет, Джеймс. Как дела?

— Нормально.

— Чем занимаешься?

— Завтракаю.

— А потом что будешь делать? Есть какие-нибудь планы?

— Нет.

— Будешь упражняться на пианино?

— Да.

— Пойдешь в бассейн?

— Да.

— Как насчет тенниса?

— Ага.

— Вечером? Когда станет не так жарко?

— Точно.

— Как вообще жизнь? Все нормально?

— Ага.

— Ты уверен?

— Да.

— Хочешь что-нибудь сказать мне или попросить о чем-нибудь?

— Например?

— …где там Тенни?

— Я кладу, трубку.

Несомненно, трубка падает вниз и зависает на шнуре. Бьется о тумбочку: тук-тук-тук.

— Папа?

— Привет, Тен.

— Как твои часы?

— Отлично. Я полюбил эти часы, Тенни. Просто не знаю, как я мог обходиться без них.

— И это все?

— Что «все»? Слушай, как еще можно похвалить тебя за твой подарок к моему дню рождения?

— Я не это имела в виду. Я хотела спросить: ты позвонил только ради того, чтобы сказать мне об этом?

— …Тебе нужно куда-то идти?

— Нет.

— Есть какие-то дела?

— Нет.

— Чем ты сейчас занимаешься?

— Разговариваю с тобой.

Раз, два, три, четыре, пять…

— А еще какие новости?

— Осваиваю компьютер «Кватро». Он здесь.

— Все нормально?

— Что ты имеешь в виду?

— Просто… ничего. Ты не скучаешь?

— А чем мне заниматься?

— Ну, сейчас каникулы, Стефани.

— Не называй меня так, папа.

— Извини. Я просто не понимаю, почему я весь день только и занимаюсь тем, что пытаюсь получить ответы на свои вопросы у людей, которые не… Ладно, неважно.

— Что?

— Ничего.

— Папа, тебе не нравится, когда я делаю это.

— Я знаю.

— В чем дело?

— Забудь об этом. Нет, в самом деле. Все это пустяки.

— Ты прямо как мама. Ну ладно. Пока.

— Тен… о черт!

— Что ты сказал? — спросила Конни.

— Привет.

— С тобой все в порядке, Джо?

— Да, я же сказал, что у меня все нормально.

— Не нервничай. Эта бомба… тут есть какая-то связь с Томом Вэлинтайном, не так ли? Твоя подруга пишет что-то о пожаре в здании «Ралей», и кто-то бросает ей в квартиру бомбу, чтобы запугать эту журналистку, заставить ее замолчать, верно?

Неужели все слушатели утренних новостей так ловко сопоставляют факты и делают такие умные выводы или это касается только бывших жен полицейских?

— Бомба не настоящая, а женщина — не подруга.

Она стучит языком о зубы — таким образом его бывшая жена выражает сомнение.

— Сегодня я подвозила Дага до вокзала. Его машина в ремонте. Вокруг Ван-Кортланд-парка полно копов. Я слышала по радио, что арестован какой-то парень, с которым Том воевал во Вьетнаме. Его зовут Монски или что-то вроде этого, и он бездомный. Предполагают, что это он убивал людей и отрезал у них пальцы. Ведь полицейские не считают, что Том прячется там?

— Возможно, они так считают.

— Но ты так не думаешь?

— Конни, на самом деле я не…

— Что?

— Ничего.

— В чем дело, Джо?

—

— Скажи, в чем дело?

Каллен протянул ногу и прикрыл ею дверь. Циммерман находился в отделе розыска, пытаясь выудить какую-то информацию у бывшего теннисиста Шулера Барнуэла или Барнуэла Шулера, который поступил на работу в департамент после Принстона, где он был ракеткой номер один.

— В детстве Том сходил с ума по Джамайке. Я полагаю, что там есть какие-нибудь острова, часть которых заливает водой во время прилива, но есть и… Не знаю, можно ли назвать их обитаемыми, но по ним можно ходить. Он любил называть их. Я помню, что один остров назывался Пампкин-Пэтч. Однажды летом он поехал туда… — в то лето Джо Каллен, буйный хулиган и бунтарь, бунтующий ради самого бунта, поворовывал в магазине грампластинок на бульваре Квинс с чьим-то двоюродным братом, который жил в Ховард-Бич и имел лодку.

— Ты думаешь, что сейчас он там?

— Он может быть где угодно.

— Джо?

— Да?

— Будь осторожен.

— Как дети?

— Ты только что разговаривал с ними.

— Поэтому-то я и спрашиваю.

Конни засмеялась:

— Мне нужно идти.

* * *

— Джон Энтони? — Циммерман считал, что лучшей профессии, чем музыкальный критик, нет на свете. Он полагал, что Джон Энтони уступает в проницательности, эрудиции, ясности изложения мыслей и мрачности тонов лишь Полине Кейл.

— Они могли уехать куда угодно, — сказал Каллен. — Им могло прийти в голову… я не знаю… Они богатые люди. Они ни о чем не думают, ничего не планируют, им не нужно думать, по карману ли им поездка.

Циммерман покачал головой:

— Об этом стало бы известно. Пошли бы разговоры о том, что они по какой-то своей прихоти приезжали в город черт знает откуда, а потом должны были вновь вернуться в него из-за того, что случилось несчастье.

Теперь уже Каллен покачал головой:

— Об этом стало бы известно, если бы их подозревали в чем-то, а не считали просто жертвами. А так как их считают потерпевшими и не подозревают ни в чем, то их не допрашивали. Так оно и должно быть. Речь же не идет об их алиби.

Помолчав немного, Циммерман сказал:

— Что?

— Что «что»?

— Я думал, что ты хочешь сказать мне о чем-то.

— Я думаю о том, что мне надо починить мою машину.

Муж Конни, Даг, отчим его сына и дочери, по крайней мере, отдал свою машину в ремонт, а автомобиль Каллена стоял возле его дома, и полицейские наклеивали одну квитанцию за другой, ибо она стояла не в положенном месте.

— Мне казалось, ты говорил, что ее надо выбросить.

— Но я не могу позволить себе новую машину, я не могу даже купить подержанный автомобиль в приличном состоянии.

— Если бы ты переехал жить к Энн, то тебе не понадобился бы автомобиль. Ты мог бы спокойно добираться до работы на велосипеде, а для служебных целей пользоваться машиной из гаража департамента. Или ездить со мной.

— У меня нет велосипеда, — сказал Каллен.

— Я продам тебе свой.

— Неужели ты продашь мне «стамп-хампер»? Я думал, что ты влюблен в этот велосипед. Я думал, что ты спишь с ним.

— Он называется «стамп-джампер». Я хочу купить себе спортивный велосипед фирмы «Лемонд».

— А как насчет тенниса?

— А что насчет тенниса?

— Где ты теперь черпаешь энергию?

Циммерман пожал плечами, как человек, которому не надо беспокоиться о своей энергии.

— Хочешь верь, хочешь нет, но Барнс играет деревянной ракеткой «Банкрофт Супер-Уиннер». Когда он пронюхал о том, что синтетические ракетки скоро вытеснят деревянные, он купил себе пятьдесят деревянных. Он хранит их в специальной коробке, сохраняющей определенный процент влажности, и каждые полгода берет новую ракетку.

— А старую сжигает?

— Он не захотел продать мне одну из своих ракеток, так что мне придется играть моей «донней».

Каллену раньше казалось, что «донней» — это марка автомобиля.

— Энн говорила с тобой обо мне?

— Я не слепой, Джо. Она хочет видеть тебя чаще.

— Она и так меня достаточно часто видит, и ей не приходится стирать мое белье.

— Согласно Фрейду, женщина хочет полностью владеть мужчиной, включая его грязное белье.

Каллен посмотрел на Циммермана:

— Это твои выводы, Фрейд бы до такого не додумался.

Зазвонил телефон, и Циммерман снял трубку:

— ОВД. Слушает Циммерман. Подождите, — он прикрыл микрофон рукой. — Суть заключается в том, что тебе плевать на это таинственное появление в городе Лайзы и Клэр. Ты знаешь, что существует объяснение всему этому, не имеющее ничего общего с убийством Стори.

— Я сказал Энн, что они хотели поиграть в теннис в Форест-Хилс.

— Отличное объяснение.

— Да, но я не верю в это.

— Тебе придется поверить. Страшно представить, как ты будешь заниматься Лайзой Стори, а на самом деле только и думать о Вере Иванс, которую мечтаешь сооблазнить, — Циммерман убрал руку с микрофона: — Извините, что заставил вас ждать. Чем могу помочь?.. Привет, Дарел… Хорошо… Так быстро?.. В самом деле?.. Вы уверены?.. Господи… Не суетитесь, Дарел. Мы сами этим займемся… Нет, мы скажем об этом адвокату вашей сестры, когда сочтем нужным… Спасибо, Дарел. Запомните, не надо пороть горячку… Пока, — он повесил трубку, встал, подошел к двери, закрыл ее и снова сел.

— Ну, и что? — спросил Каллен.

— Подруга Дарела проверила записи телефонных разговоров в департаменте за неделю до того, как стреляли в Дебору, — сказал Циммерман. — Это только для начала, она собирается проверить и более ранние разговоры. Один и тот же человек трижды звонил по домашнему телефону Деборы.

Внезапно Змей-Каллен испугался, его охватила паника: а вдруг он и есть этот человек. Тот самый Каллен, который не хочет жить с женщиной под одной крышей, а приходит к ней лишь за тем, чтобы посмеяться и заняться сексом. Все тайное становится явным, как говорит (говорила) Конни, и это он, вступивший в связь с акушеркой, которая принимала роды у его жены, рожавшей ему второго ребенка («Вот они, твои внутренние дела, Джо. О Боже!»), он, проявляющий двуличность, не желая знакомить своих детей с женщиной, которая разрешает ему принимать душ в ее квартире, он, который занимается расследованием таинственного посещения Лайзой Стори Нью-Йорка только потому, что хочет соблазнить Веру Иванс, — это он неоднократно звонил молодой женщине-полицейской, с которой находился в связи, и в которую стрелял в результате ссоры — плевать на то, что они не только не были любовниками, но и даже не знали друг друга.

— Этот человек Амато. Правильно? Я склонен подозревать именно его… Я прав?

Это Амато, руки которого постоянно обнимают тебя, а речь так обрывочна.

Циммерман понял, что Каллен нервничает, понял, отчего это происходит.

Он покачал головой:

— Нет, не Амато.

Каллен встал, подошел к окну и посмотрел на бешеных собак и англичан в лучах полуденного солнца. Все тайное становится явным. Раньше или позже. Все мы в одной упряжке. Не потому ли этот сукин сын никогда не потеет?

— Но это не Гриняк.

— Это Гриняк, — сказал Циммерман.

Глава девятнадцатая

Еще до того, как он «спалил свои мозги», Монро (Уорлд) Риггс кое-что усвоил:

Черт! Он все забыл начисто.

Хотя нет. Вспомнил. Слушайте: «Всегда можно кого-то обмануть, иногда даже можно обмануть всех, но случается и такое, что вам не удается никого обмануть».

Какого черта этот Боб Либерти думает, что может обмануть Уорлда, уверяя его, что не имеет ничего общего с поджогом здания «Ралей» и стрельбой по тому «мерседесу» в Квинс и что он не имеет ничего общего с тем происшествием на Риверсайд-Драйв, когда в квартиру одной сучке подбросили бомбу? Ведь Уорлд не слепой и видел, как Боб Либерти проделывал все это. Это абсолютно точно, ясно как день.

— Бобби, черт возьми, старик, я же видел тебя возле «Ралей». Я сам живу в здании «Кабот», брат, ты ведь не забыл об этом, не так ли? Я видел всех чуваков и чувих, глазеющих на то, как бедняги-погорельцы прыгают из окон и разбивают головы о землю. («Прекрасен лед но, весь горя желанием, прошу огня».) Потом я видел, как большинство чуваков и чувих покинули место происшествия, но один чувак все стоял и смотрел. Он находился там с того момента, как подъехали первые пожарные и полицейские машины. Он отлучился только на минуту, сходив в закусочную на углу, чтобы купить себе пирожок. И этот чувак, Бобби, — не кто иной, как ты. Я видел тебя, старик. Я видел тебя.

Кроме того, старик, я видел, как ты тайком прокрался в Квинс ночью. Ты находился в телефонной будке за зданием «Делберт», старик. Я зашел в будку по соседству. Когда ты разговаривал по телефону, я слышал сигнал твоих часов. Рядом с тобой стояли две шлюхи. Ты сдернул от них, старик. Я сказал себе: «Черт, куда же рванул этот чокнутый чувак?». Я последовал за тобой. Ты покинул Квинс, старик. Я следовал за тобой, как твоя тень. Ты двинулся в сторону «Ла-Гардиа» и вышел на мост над Гранд-Централ, окруженный колючей проволокой, чтобы всякие придурки не бросали на проезжающие внизу машины камни. Но ты пролез через дырку в ограждении. Со стороны можно было принять тебя за хромого, однако все дело в том, что в своих штанах ты прятал винтовку, старик, и, когда появился «мерседес», ты начал палить из нее, брат. Да еще как! Ты у десантников, что ли, учился стрелять? Черт! Я видел, как ты направился в сторону Бруклина, малыш, и бросил с моста в воду мешок, который сразу же утонул, как камень. Потом ты спустился в метро и начал приставать к какой-то шлюхе, как будто ты обыкновенный парень, который едет на работу.

Но это еще не все, старик. Я видел, как ты преподнес этот «подарок» одной сучке, живущей на Риверсайд-Драйв. Я следил за тобой, братишка. Я видел, как ты крутил головой по сторонам, делая вид, что тебе нечем заняться, хотя на самом деле ты собирался преподнести этот «подарок» одной сучке.

Ты сел в автобус, старик. Я поймал такси и ехал за этим чертовым автобусом по всему городу. Ты вышел на Бродвее, зашел в Пицца-хат, позвонил по телефону нескольким людям. Я стоял в сторонке и наблюдал за тобой, брат. Ты вышел и пошел в сторону Вест-Энда. Прошел несколько кварталов, вышел на Риверсайд, пересек парк, перешел на другую сторону улицы, походил по ней взад и вперед, чтобы никто не догадался, что ты замышляешь какую-то гадость. Но меня тебе не обмануть, старик. Ты даже не подозревал, что я слежу за тобой, идиот.

Я видел, как ты подошел к этому большому жилому дому, старик. Я думал, что ты собираешься проникнуть в него через пожарный ход и украсть стереопроигрыватель, телевизор или компакт-проигрыватель. Но тебе не это было нужно, не так ли? Ты обошел этот маленький домик, который стоит рядом с большим домом, и преподнес этой сучке свой «подарок», не так ли? Я стоял на улице, и поэтому ничего не видел, братишка. Мне показалось, что я слышал, как что-то упало, но я не уверен в этом. Понимаешь, о чем я говорю, чувак?

Появились пожарники и полицейские. Я притаился и некоторое время наблюдал за происходящим. Я слышал, как копы говорили о том, что кто-то бросил бомбу в квартиру одной сучке, которая живет в этом доме. Ты думаешь, что можешь обмануть такого чувака, как я, подобно тому, как ты обманул копов?

Бобби Либерти вынул изо рта зубочистку, убедился в том, что ею еще можно пользоваться, и вновь вставил ее в рот.

— Итак?

«Спаливший свои мозги» Уорлд не мог адекватно реагировать на подобные вопросы, после того как он только что все объяснил этому человеку.

— Что-что?

Бобби потрогал рукой свои яйца, как бы взвешивая их.

— Так ты шантажируешь меня, Уорлд?

— Кто? Я? Да нет. Честное слово нет, Бобби.

— Ты хочешь донести на меня?

— Нет, старик, я не собираюсь доносить на тебя. Я просто надеялся, что ты поможешь мне выйти на нужного человека.

— Какого человека?

— Я хочу поджечь один дом, и мне нужен учитель.

— Кто?

— Учитель. Человек, который обучает тебя чему-то. По телевизору показывали одного парня, который хотел научиться играть на скрипке, и ему нужен был для этого учитель.

— Ты что, педераст, Уорлд?

— Нет!

— На скрипках играют одни педерасты.

— Я не педераст.

На часах Бобби зазвучал сигнал.

— Мне нужно идти, Уорлд. Если донесешь на меня, я оторву твои педерастические яйца.

«Можно всегда кого-то обмануть, можно иногда всех обмануть, но случается и такое, что вам не удается никого обмануть». Так пошел он к черту, этот Боб Либерти. Уорлд сам выйдет на этого Маркса, потому что все знают, что если кто-то захотел поджечь что-то или бросить куда-то бомбу, то обращаться надо не к Бобби Либерти, а к Марксу.

Итак, Уорлд вскочил на свой велосипед, который украл на стоянке возле универмага. Велосипед, наверное, принадлежал какому-нибудь умнику. Только почему же этот умник не допер, что нельзя пользоваться такими примитивными замками? Уорлд поехал к Марксу, который помогал людям. Он жил у черта на куличках, возле Гарлем-Ривер, прямо напротив стадиона «Янки», там, где раньше был парк «Полио Граундс», как утверждают старые чуваки.

По дороге Уорлд думал о том, что скажет Марксу. Он скажет ему, что Бобби Либерти обманывает его, когда говорит, что никто не видел, как он поджигал «Ралей», стрелял по «мерседесу» и «преподносил подарок», этой сучке с Риверсайд-Драйв. Он, Уорлд, знает об этом. Так что не лучше ли будет Марксу использовать для своих целей не этого идиота Бобби, а его, Уорлда?

Но, прежде чем обратиться к Марксу с таким предложением, Уорлду надо все хорошенько обдумать. Но когда ваши мозги «спалены», это все равно что загонять зубную пасту опять в тюбик. А добравшись до дома Маркса, Уорлд увидел, как из него выходит кто-то, кого он даже представить себе не мог выходящим из дома Маркса. На человеке были надеты джинсы и футболка. Он сел в простой старенький автомобиль. Человек этот был не кто иной, как мистер Сидни Лайонс, чертов мэр города Нью-Йорка.

Глава двадцатая

По приказанию начальника департамента полиции Джона А. Уолша, имевшего грамоты за отличную игру в баскетбол в колледже, а затем — за отличную игру в бейсбол в университете, награжденного орденом Пурпурного сердца в Корее, получавшего благодарности за время своей тридцатидвухлетней работы в департаменте полиции города Нью-Йорка, оперативный отряд из ста офицеров полиции был срочно отправлен в бухту Джамайка. На рассвете еще одного жаркого дня полицейские прочесали безымянный остров в проливе Пампкин-Пэтч неподалеку от Грэсси-Бой, так как Том Вэлинтайн часто упоминал эти места. (Он также любил упоминать пролив Биг-Фишкил, пролив Хассок, пролив Брод, Биг-Чэнел и много других известных мест.) Вертолеты, базирующиеся во Флойд-Беннет, вылетели для оказания поддержки оперативникам. Вертолетчики получили приказ в полночь, и, хотя звонивший не представился, по сволочной манере говорить все узнали Уолша.

На этом острове жили семнадцать человек, которых журналисты называли бездомными, а либералы, среди которых числился и адвокат Деборы Дин, Джимми Фрид, настаивали на том, что этот остров является их домом, и, следовательно, они защищены Конституцией от обысков и арестов без предъявления ордера. Восемь человек из семнадцати являлись детьми, четверо были женщинами, а пятеро — стариками. Среди них оперативники не обнаружили того, за кем охотились, — Тома Вэлинтайна.

(Среди оперативников были и такие, кто, подобно Тому Вэлинтайну, служил во Вьетнаме, то есть находился с ним в одной упряжке, и они почувствовали некое дежаву,[15] о чем и заявили вслух. Произошло это оттого, что стояла страшная, одуряющая жара, а вокруг них простиралась сплошь водная гладь. Сколько раз в те давние военные годы они отправлялись на поиски вьетконгонцев, а находили лишь детей, женщин и старперов.)

Одна из женщин на острове и ее старшая дочь, девочка пяти лет, умерли. По утверждению одного свидетеля, эта женщина, Альтея Дав, держа на руках дочь, Ламоту, или сама бросилась в панике в пролив Пампкин-Пэтч («Пампкин-Пэтч, Пампкин-Пэтч» — любил напевать юный Том), или же ее столкнул туда один из офицеров полиции, после того как Альтея не подчинилась его приказу и не отдала ему дочь. Этот офицер служил во Вьетнаме и помнил, что нельзя доверять этим чертовым писунам — в любой момент они могут швырнуть в тебя пластиковую бомбу.

Согласно показаниям этого свидетеля, такая смерть Альтеи Дав стала логическим завершением ее жизни. Когда-то она работала медсестрой, получала хорошую зарплату, имела приличную квартиру и самостоятельного друга. Потом последовала серия жизненных неудач. Сначала она потеряла своего друга (он погиб в автомобильной катастрофе), потом — работу (она пристрастилась к наркотикам, при помощи которых хотела преодолеть свое несчастье, но они погубили ее), а вскоре ей пришлось расстаться и с квартирой, так как домовладелец сказал ей, что не может содержать ее за свой счет.

Альтея отдала детей своей двоюродной сестре, а сама поселилась у своих друзей-наркоманов. Совершенно случайно ее старая подруга, которая теперь работала страховым агентом, прослышала о беде Альтеи и передала ей через одного знакомого наркомана, что хочет встретиться с ней. Альтея отказалась, но подруга умоляла ее о встрече, и наконец та произошла в кофейне рядом с домом, где жила несчастная женщина.

Страховой агент, Джой Гриффит (та самая Джой Гриффит — «все мы в одной упряжке», — которая была невестой Тома Вэлинтайна и погибла во время пожара в здании «Ралей»), сразу же поняла, что Альтея так опустилась, что подняться ей удастся вряд ли.

— Как давно ты живешь здесь, подруга?

— Не знаю.

Джой Гриффит знала, что она жила там четыре месяца. Четыре месяца.

— Ты когда-нибудь выходишь из дома?

— Да.

Джой Гриффит знала, что Альтея не выходит из дома.

— Позволь мне сказать тебе кое-что, подруга.

— Что ты хочешь мне сказать?

— У меня есть мечта. У доктора Кинга была мечта, и у меня своя мечта.

К черту доктора Кинга! Не знаю никакого доктора Кинга.

— Ты живешь в этом доме уже четыре месяца, не выходя из него. Твои друзья покидают дом два-три раза в день. Ну, кто-то, может быть, выходит из него три раза в неделю. В любом случае, они торчат все время в этом доме. Когда они выходят из него, они угоняют автомобиль, крадут телевизор, грабят магазин. Заработав таким образом деньги, они покупают на них наркотики.

У тебя тоже есть деньги на наркотики, подруга, но тебе не нужно выходить из этого дома. Ты отдаешься своим друзьям за деньги, хотя выглядишь как дерьмо.

Эти сукины сыны, которые называют себя братьями, подруга, трахают тебя без презервативов. Крутые ниггеры не пользуются презервативами, подруга, а эти сукины сыны — крутые негры.

Ты трахаешься с ними, рискуя забеременеть и подхватить СПИД. Твои дети будут заражены СПИДом. Но тебе плевать на это.

Моя мечта заключается в том, подруга, что все черные сестры и сестры-латиноамериканки однажды откажут этим сукиным братьям. Никакого траха, пока они не изменятся.

— Просто сказать им: нет!

— Ты понимаешь меня, подруга? Ты понимаешь, что произойдет, если вы все скажете им: нет. Скажите же им, и пусть сукины сыны услышат вас. Тогда мы будем жить в совершенно другом мире. Вот какая у меня мечта, подруга!

Вот какая мечта была у Джой Гриффит, и со временем, когда Альтея Дав начала делать попытки вернуться к нормальной жизни, это стало и ее мечтой. Сначала, как только Альтея попробовала отказать этим сукиным сынам, они избили ее до потери пульса, заставили раздвинуть ноги и оттрахали без всяких там презервативов. (Джой Гриффит предполагала, что такое может случиться, но не стала говорить об этом своей подруге, так как знала, что сестры, с которыми она делилась своей мечтой, и так подвергаются избиению. Она считала, что пока у сукиных сынов не проснется совесть, сестры должны не только отказывать им, но и вообще покинуть их. «А, может, стоит отрезать члены у этих сукиных сынов?» — говорила иногда Джой Гриффит, теряя веру в осуществление своей мечты.)

Интересно, что по прошествии некоторого времени избиения прекратились. Удивительно, но некоторые сукины сыны стали надевать презервативы. Чудесным образом кое-кто из них стал исправляться. Джой Гриффит превратила шестиэтажный дом «Ралей» в лабораторию для своих экспериментов, которые она проводила по своей собственной инициативе на свои деньги и на деньги Тома Вэлинтайна в свободное время от основной работы и в тайне от начальства, которое, откровенно говоря, не одобряло ее самодеятельность. Чтобы поселиться в «Ралей», нужно было прежде получить добро от Джой Гриффит, которая особенно стремилась помочь тем сестрам, которые хотели разделить с ней ее мечту, и сукиным сынам, стремящимся стать на путь исправления и превратиться в братьев.

Чтобы жить в «Ралей», необходимо было завязать с наркотиками и вести трезвый образ жизни, заботиться о своих детях и нести за них ответственность. Альтея Дав сумела в значительной степени измениться к лучшему.

А потом здание «Ралей» подожгли.

Альтея Дав и ее дети — Ламота, Вернел и Джеймел — спаслись из горящего здания. Джой Гриффит, которая помогала спастись другим братьям и сестрам, сама погибла в огне. Потеряв Джой, Альтея потеряла и ориентиры в жизни. Она ночевала то в одном, то в другом притоне, и повсюду кто-то употреблял наркотики, а кто-то хотел трахать ее. Одна из подруг Альтеи, которая тоже была не уверена в себе, услышала от кого-то, что в проливе Пампкин-Пэтч, неподалеку от бухты Грасси, живут люди, и высказала мнение, что, может быть, там, вдалеке от всего этого кошмара, они смогут начать новую жизнь.

Они прибыли на остров за два дня до начала облавы, которая производилась по приказу начальника департамента Джона А. Уолша, награжденного грамотами, орденами и медалями.

* * *

— Нейл?

Циммерман мыл руки. Услышав голос, он поднял вверх голову и увидел в зеркале туалета лицо Каллена.

— Да?

Каллен уже проверил, нет ли кого в кабинках, но проверил еще раз. Он не стал выключать воду в кране, под которым мыл руки.

— Я говорил тебе что-нибудь о бухте Джамайка? Я знаю, что не говорил. Тебя не было в комнате, когда я звонил Конни, и дверь была заперта. Я больше никому, никогда не говорил об этой бухте.

Циммерман взял полотенце, вытер руки и стал анализировать то, что сказал ему Каллен.

— Ты говоришь, что рассказал Конни, когда звонил ей по телефону из своего кабинета — или это она рассказала тебе — о том, что Вэлинтайн любил эту бухту. Кто-то из вас высказал предположение, что, возможно, сейчас он находится именно там. Теперь тебя интересует, как об этом стало известно Уолшу.

— Я абсолютно не верю в то, что Конни рассказала об этом кому-то и уж, конечно, она не стала бы говорить на эту тему с работником департамента. Все полицейские, с женами которых она дружит, или в отставке, или мертвы, или тянут срок.

Циммерман скомкал бумажное полотенце и бросил его в корзину с мусором.

— Ты забыл о Гриняке.

— Послушай, Нейл.

— Ты не раз говорил мне о том, что Конни продолжает поддерживать дружеские отношения с Гриняком даже после вашего развода.

— Но это чисто дружеские, а не деловые отношения.

Циммерман взял еще одно полотенце, скомкал его и бросил.

— Как долго ты будешь проверять информацию о том, что Гриняк звонил Деборе Дин?

— Мы не знаем, звонил ли он ей. Мы только знаем, что звонили из его кабинета.

— Как долго ты будешь проверять это?

— Я это не проверяю.

— Ты ничего не сообщил Маслоски. Я не знаю, как долго мы можем полагаться на Дарела. Он думает, и по праву, только об интересах своей сестры.

Каллен выключил кран. Если это и правда, что вода заглушает разговоры, то специалисты по подслушивающим устройствам давно уже придумали что-то для устранения этой помехи.

— Джо?

— Что?

— Я не знаю, как долго можно полагаться на Дарела.

— Я это уже слышал.

— Ты слышал, как я сказал о том, что ты ничего не сообщил Маслоски?

— Я знаю, что не сделал этого.

— Ты слышал, как я сказал, что ты возишься с этим делом по проверке, кто звонил Деборе?

— Нейл, отстань от меня, пожалуйста.

— Кроме того, у тебя есть еще и другие срочные дела.

— Я не собираюсь разбираться с этим Джоном Энтони. Я намерен немедленно встретиться с Верой.

— С Верой?

— Да, с Верой.

— Боже мой! — Циммерман повернулся, включил кран в своем умывальнике и вымыл руки, демонстрируя этим то, что снимает с себя всякую ответственность за действия Каллена. Он взял полотенце, вытер руки, скомкал полотенце и бросил его в корзину с мусором. Он посмотрел в зеркало, где отражался затылок Каллена.

— Тебя подвезти?

— Куда ты хочешь меня подвезти?

— К аптеке Таубмана. Я временно работаю там, на случай, если наша незнакомка зайдет туда по какой-либо надобности.

Они вышли из туалета, прошли по коридору, забрали в кабинете свои пиджаки и спустились на лифте в гараж. Там им повстречался Кейт Бермудес.

— Ки тал, херманос?

— Привет, Кейт.

Черт! В субботу надо идти на бейсбол.

— Послушай, Джо. Я звонил тебе, старик. Тебя невозможно застать дома. Рад, что наткнулся на тебя. Я сказал тебе, что не смогу работать сегодня, так как мой дядя женится. Помнишь? Так вот, свадьба отменяется. Вчера вечером он отправился на свой мальчишник — хорош мальчишка, да? — и влюбился в одну стриптизерку. Она классная баба, старик, с большой грудью, но тем не менее это как-то не солидно. Моя мать сходит с ума. Мать его бывшей невесты тоже сходит с ума. Я пойду на дежурство. Мне нужны тишина и покой. А ты работай или развлекайся — твое дело. Как там Энн?

— Энн?

Слишком много всяких происшествий — вернее сказать, сплошной простой, — чтобы следить за тем, как там дела у Энн. Да, у него есть чем заняться. Он должен отвести сына и дочь на матч, о чем он совершенно забыл из-за своих дел.

— С ней все в порядке, Кейт. Рад, что столкнулся с тобой. Я твой должник, приятель. Спасибо.

— Пожалуйста, малыш. Пока. Увидимся, Нейл.

— Увидимся, Бермс.

Каллен и Циммерман пошли к «саабу».

— Ты так хорошо разбираешься во всяких мазях и лосьонах, что мог бы стать отличным аптекарем, Нейл, — сказал Каллен.

— Я буду работать там до понедельника, — ответил Циммерман.

— Нормально.

Циммерман остановился:

— Нет, это не нормально, потому что ты получаешь все, а я — ничего. Ты собираешься оттрахать кинозвезду…

— Нейл!

— … а я могу рассчитывать только на то, что меня не уволят, не отстранят на время от дел и не отберут полицейский значок, — он вынул из своего бумажника десять долларов и протянул их Каллену. — Это тебе на такси. Не хочу, чтобы ты ехал в моей машине.

Итак, суть заключалась не в том, что Каллен не желал жить с кем-то под одной крышей, а хотел лишь посмеяться, потрахаться да пожрать в свое удовольствие; суть заключалась в том, что он являлся таким человеком, от которого другие люди старались держаться подальше.

Глава двадцать первая

Ники Поттер спросила:

— Помните, как назвала меня Вера, представляя вам? «Она больше чем моя помощница, я полностью завишу от нее».

Каллен кивнул:

— Конечно, помню.

А его она назвала старым другом Чака, о котором Вера уже говорила Ники. После чего она еще назвала его тем самым полицейским, который помог им, когда убили беднягу-шофера.

— Итак, вас не должно удивлять то обстоятельство, что я знаю, почему вы здесь.

Какая тут связь, Каллен мог только догадываться.

— Я хочу видеть Веру. Нам есть с ней о чем поговорить.

Ники улыбнулась так, что можно было понять: она обижена из-за того, что он хочет ввести ее в заблуждение.

— Вы здесь потому, что кто-то видел, как Лайза и Клэр въезжали в город в то утро, когда убили Стори.

То, что она сказала просто «Стори», не упомянув ни имени, ни занимаемой должности, не назвав его ни братом Веры, ни мужем Лайзы, ни отчимом Клэр, и даже ни его старым другом, заставило Каллена внимательно взглянуть на Ники. Кроме того, она назвала его просто «Стори» и употребила весьма нейтральный глагол «убили», вместо того чтобы сказать «грохнули», или «замочили», или «убрали», она еще сказала, что это произошло утром, тогда как, по всей видимости, убийство случилось вечером.

Посмотрев на Ники внимательно, Каллен понял, что, хотя та и похожа на Веру, сходство это весьма поверхностно. В красоте Ники чувствовалась какая-то червоточина, как будто, создавая ее, Творец допустил некую ошибку, о чем весьма сожалеет.

— Ваша Энн Джонс звонила сюда и спрашивала, куда они ездили, — сказала Ники.

И это после того, как она пообещала ему никому не говорить об этом. Но обещала ли она ему это? Что ж, он нарушил свое обещание, данное ей, никому не рассказывать о предполагаемой причине пожара в здании «Ралей». Ее предположения, если верить Гриняку, который, если уж речь зашла о предположениях, неоднократно звонил Деборе Дин, были лишены всяких оснований. Делает ли это их еще более… или… или что?

— Она не моя Энн Джонс. Вы сообщили Вере, что я здесь?

Ники улыбнулась. Она получала от всего этого удовольствие.

— Вам есть о чем поговорить: вы так давно знаете друг друга.

— Вы с Верой живете по соседству в Лос-Анджелесе?

— Вера живет в Николас-Каньон, а я живу на бульваре Уэствуд.

— Там, где находится университет.

Она прикоснулась пальцем к голове, как это делают умные студенты.

— А вы неплохо знаете Лос-Анджелес.

— Я знаю Уэствуд, где расположен университет, потому что смотрю бейсбол по телевизору, а вообще-то я Лос-Анджелес не знаю. Что вы делали в Нью-Йорке?

Она вытянула шею:

— Простите, не поняла.

Она занималась тут чем-то таким, что не входит в обязанности помощницы кинозвезды.

— Вы ведь уже находились в Нью-Йорке, когда убили Стори, — он сделал небольшой акцент на имени своего приятеля.

— Ники обитает на западном и на восточном побережьях одновременно, — сказала Вера, выходя из соседней комнаты. Она положила руку на его плечо, видя, что он готов встать для того, чтобы поздороваться с ней, наклонилась и поцеловала его в щеку легким, едва ощутимым поцелуем, после чего села напротив него на краешек белого стула, сжав руки и опустив их между колен. Сама ее поза говорила о том, что Вера ждала этого мгновения чуть ли не всю жизнь.

— Я рада видеть тебя, Джо, в свободное от службы время.

Разумеется, он не мог сказать ей о цели своего визита.

Она разомкнула пальцы рук, откинулась на стуле, скрестила ноги. На ней была надета большая белая кофта свободного покроя, широкие брюки, сандалии серебристого цвета. В душном Нью-Йорке от нее так и веяло голливудской прохладой.

— В Нью-Йорке происходит много такого, в чем я хотела бы разобраться. Мои люди занимались этими делами круглые сутки, но они недостаточно знали о том, что происходило в «Сторибод», — это моя кинокомпания — и они мало знают о моей жизни…

(Каллен сделал заключение — ведь он полицейский, в конце концов, — что Ники работала на Веру в качестве детектива.)

— …мне и Ники приходилось многое объяснять им, а потом мы решили, что будет гораздо лучше и дешевле, если она станет приезжать сюда раза два в месяц. Ее брат живет здесь, в Гринич Вилидж. Он джазовый кларнетист и часто путешествует, так что она имеет возможность жить в его квартире. На этот раз, когда Ники приехала сюда, он оказался в городе, поэтому ей пришлось снять номер в гостинице «Хилтон». Она приехала в среду вечером и должна была бы остаться здесь до понедельника или вторника.

— Я люблю большие шумные гостиницы, — сказала Ники.

— Оставьте нас, пожалуйста, мисс Поттер, — попросил Каллен.

У Ники был такой вид, будто на нее упала большая гостиница, но Вера великодушно протянула ей руку и вытащила ее из развалин.

— Все нормально, Ники.

Прежде чем уйти, Ники начала собирать какие-то бумаги и класть их в папки, потом она еще искала колпачки для ручек и расческу, которая, должно быть, завалилась за диван. Она не считала нормальным то, что ее попросили покинуть комнату.

Вера обхватила руками колени.

— Как там говорит Гриняк? Все мы в одной упряжке?

— Да, все мы в одной упряжке.

— Непохоже на старые добрые времена, верно, Джо?

* * *

Старые добрые времена:

— Привет, Змей!

— Привет, Томми!

— Мы идем в Форест-Хилс играть в баскетбол. Пойдешь с нами?

— Не-а.

— Пошли, Змей!

— Нет, я иду к Чаку.

— Чак идет с нами.

— Чепуха!

— Его старик дал ему выходной, и он идет с нами.

— Да?

— Да. Пошли, Змей.

— Нет. У меня есть дела.

— Какие дела?

— Дела и все.

* * *

— Привет, Джозеф!

— Здравствуйте, мистер Стори! Чак дома?

— Я отпустил Чака поиграть в баскетбол с друзьями. Почему ты не играешь?

— Слишком жарко.

— Прекрасный день. Дует такой свежий ветерок.

— Да, этот ветер. Слишком уж ветрено… Вы один дома?

— Нет, Вера помогает мне. Вера?

— Да, папа?

— Пришел друг Чака, Джозеф. Что ты хочешь купить, Джозеф?

— Да я не знаю. Может быть, вишневый напиток?

— Принеси Джозефу вишневый напиток, Вера.

— Сейчас, папа.

— И еще пирожное.

— Принеси Джозефу пирожное, Вера.

— Сейчас, папа.

— Рад был тебя видеть, Джозеф. Я передам Чаку, что ты приходил к нам.

— Конечно. Хорошо.

После того как Вера принесла Джозефу (Змею) Каллену его вишневый напиток и пирожное, он сел на табурет, повернувшись к ней спиной, положив локти на стойку, так как, несмотря на то, что его тянуло к ней, он не хотел, чтобы она знала об этом. Он постоянно забывал в доме Стори какие-нибудь свои вещи, постоянно приходил сюда, чтобы поиграть в пинг-понг, хотя ненавидел эту игру и будет ненавидеть ее всю свою жизнь. По дороге в школу и из школы он всякий раз проходил мимо кондитерской, хотя это было ему не по пути. Но Джозеф (Змей) Каллен не показывал Вере, что делает это все ради нее. И никому другому, видит Бог, он не говорил об этом. Он хотел, чтобы его считали крутым.

* * *

Старые добрые времена.

Джозеф (Змей) Каллен опасался, что Вера Стори неравнодушна к Томми Вэлинтайну, иначе с чего бы ей всякий раз спускаться в подвал под тем или иным предлогом, когда туда приходит Томми поиграть в пинг-понг с ним и Чаком, ведь не спускается же она в подвал, когда туда приходит Джозеф (Змей) Каллен, чтобы поиграть с Чаком.

Томми Вэлинтайн пользовался популярностью среди студентов, он всегда знал, куда дует ветер. Его постоянно окружала толпа поклонниц. Если бы ему пришлось наступить на Веру Стори, то он не заметил бы этого. Джозеф (Змей) Каллен хорошо понимал это, и именно поэтому он довольно много времени проводил в компании Томми, вызывая этим негодование своих припанкованных дружков, которые считали тех, кто пользуется популярностью среди студентов, держит нос по ветру и ходит в окружении поклонниц, старомодными и законопослушными.

— Скажи, Томми, кто из девушек тебе нравится?

— А тебе какое дело, Змей?

— Просто интересно знать, вот и все.

— Ты хочешь сказать, что тебе кто-то нравится, Змей?

— Мне? Ну конечно. Да я скорее пойду на шоу Эда Салливана, чтобы доставить неприятности матери, чем стану встречаться с какой-нибудь коровой из нашей школы.

— Ты нравишься Майде из группы «Бета», Змей.

— Майда — корова.

— Она хорошая девушка.

— Ты хочешь сказать, что тебе нравится Майда, Томми?

— Майда — сестра Барри. Я не могу встречаться с сестрой своего друга.

— Почему бы и нет?

— Ну, это все равно, что встречаться с собственной сестрой.

— А как насчет Веры Стори?

— Я же сказал тебе, Змей. Она сестра Чака.

— Да, но можно забыть о том, что она сестра Чака.

— Змей.

— Так, значит, ты просто не хочешь встречаться с ней. Тут дело не в том, что она сестра Чака. Она тебе не нравится, вот и все.

— Хорошо. Ты победил. Она мне не нравится.

— Тебе не нравится Вера?

— О ком же мы еще говорим, если не о Вере?

— Мы говорим о Вере.

— Хорошо.

— Хорошо.

* * *

Старые добрые времена.

Каллен сказал Циммерману, когда они поджидали появления Дарела Дина в Бруклин-Хайтс-Эспланаде, что ему запомнилась игра Веры в одной пьесе. Он не помнит, что это за пьеса. Одна из тех, которые обычно ставят любители — «Покойный Джордж Апли» или что-то в этом роде. Вера руководила постановкой, но девушка, игравшая главную роль, вдруг заболела, и Вера заменила ее. Играла она замечательно, даже такие хулиганы, как Каллен, поняли это. Все было, как в кино. Она прославилась за один вечер, но лишь на один вечер, как Золушка. Ставились и другие пьесы, но Вера в них не участвовала. Она не ходила на танцы и вечеринки… Каллен не знал почему.

Нет, Джозеф (Змей) Каллен знал, почему она не играла в других пьесах и не ходила на танцы и вечеринки. Она не делала этого, потому что сразу же после того, как она сыграла роль в этой постановке, она получила письмо без подписи и обратного адреса. Вот что было в нем написано:

«Дорогая Вера!

Я пишу это письмо, чтобы сообщить тебе о чем-то очень важном.

Том Вэлинтайн рассказывает всем ребятам из баскетбольной команды и всем остальным, кто собирается после занятий в раздевалке, что он спал с тобой и трахал тебя, и что ты брала у него в рот.

Я пишу тебе об этом, потому что считаю, что ты должна это знать.

Твой друг».

Вера не участвовала в других пьесах, не ходила на танцы и вечеринки. Вера одна ходила в школу, завтракала в полном одиночестве, прячась в библиотеке, где подрабатывала немного в перерыве между занятиями, и одна возвращалась домой. Когда бы к ним ни приходил Джозеф (Змей) Каллен или кто-то еще из друзей ее брата, она запиралась в своей комнате.

— Слушай, Змей, отгадай, что вчера было? — сказал однажды Джозефу Дейв Каннел. — Я и Бланкенштайн пошли вчера к Чаку Стори.

— Да. Ну и что?

— Я пошел на кухню, чтобы попить воды, и увидел там сестру Чака. Она доставала из-под раковины большой горшок. Как только она заметила меня, ее как водой смыло.

— Может быть, она испугалась тебя, Каннел?

— О, перестань! Ты что, не понял, Змей? Это же горшок, куда она писает, потому что боится выходить из своей комнаты.

— О чем ты говоришь, черт возьми, Каннел?

— Я сказал тебе, что сестра Чака писает в горшок в своей комнате, потому что она боится идти в туалет, куда ходят Чак и его друзья. Она боится, что ее трахнут.

— Кто тебе это сказал?

— Я слышал об этом.

— От Чака?

— Нет.

— От кого же тогда?

— От одной девушки.

— От какой девушки?

— Не помню. Слушай, отстань, Змей.

— Вспоминай.

— А, черт! Идиот! Какого черта ты взбесился?

— Ничего я не взбесился. В чем дело?

— Да ты чуть не оторвал мне ухо, вот в чем дело.

— Следи за своими словами.

— А что я такого сказал, черт возьми?

— Пошел к черту, Каннел.

— Пошел ты сам туда же, Змей.

Глава двадцать вторая

Старые добрые времена:

— Извините, вы не Вера Стори?

— Да.

— Возможно, вы не помните меня, но я жил по соседству с вами. Меня зовут Джо Каллен.

— Конечно, я вас помню. Вы друг Чака.

— Как поживает Чак? Я его года два не видел. Мои родители переехали во Флориду, после того как отец ушел на пенсию. А я живу на Манхэттене с друзьями. Учусь в университете и почти не бываю нигде, кроме района Квинс.

— У Чака все нормально. Наш папа умер…

— Да, я слышал. Весьма сожалею.

— Наша мать давно умерла, как вы, может быть, помните… Магазин перешел к Чаку. Он работал в нем некоторое время, а потом решил продать его. Он получил за него большие деньги, на которые купил жилой дом, а потом продал и его. Так что он процветает, покупая и продавая дома.

— Он всегда был деловым.

— Да… Что ж, рада была видеть тебя, Джо.

— Как твои дела, Вера?

— Прекрасно.

— Выглядишь ты… замечательно. Сначала я не узнал тебя. Ты… ну, ты выросла.

— Такое случается, я полагаю. Ха-ха!

— Ха-ха! Ты отлично выглядишь.

— Спасибо. Ты работаешь здесь?

— Четыре вечера в неделю. Могу ли я тебе чем-то помочь?

— Вообще-то да. Мне нужны ноты к песне «Прощай, птичка».

— Тебе нужна пластинка? Она вон там.

— Нет, мне нужны ноты. Они нужны мне для занятий.

— Ты занимаешься музыкой?

— Да, что-то в этом роде. Я учусь в театральной школе.

— Без шуток? Я помню, как ты однажды играла в одной пьесе. У тебя замечательно получалось.

— Ты действительно помнишь это?

— Конечно. Классная игра.

— Я тоже подрабатываю, как и ты. Я работаю в магазине «Театральная книга». Он находится на этой же улице, но расположен на пятом этаже, так что немногие о нем знают.

— Я о нем слышал. Так ты тоже живешь в центре?

— Я снимаю комнату вместе с другими студентками театральной школы в Гринич Вилидж.

— Это здорово. Я живу на Сто тридцать пятой улице. Слушай, у меня сейчас перерыв. Не хочешь выпить кофе?

— Ну…

— Или кока-колу? А, может, молока? Или просто стакан воды? Может быть, прогуляемся по улице?

— По этой улице?

— Слушай, не надо бояться. Здесь все спокойно. В самом деле. Тут дежурит в это время один мой знакомый коп. Он увлекается джазом. Во время перерыва на обед он заходит сюда и роется в джазовых пластинках. Его зовут Фил Гриняк. Этот район Манхэттена стал самым спокойным благодаря ему. Ты ни за что не догадаешься, что он предложил мне.

— А что он предложил тебе?

— Он уговорил меня поступить в полицейскую академию. Я подумывал о преподавательской работе, но Фил убедил меня. Ты знаешь, хочется помогать людям.

— Ты был довольно хулиганистым подростком, Джо, не так ли? Как это тебя звали?

— А, мы тогда были мальчишками.

— Тебя звали Змей, не так ли?

— Мы были мальчишками. Что мы тогда понимали?

— Ты был панком.

— Ха! Да, наверное, я был панком.

— Но ты много читал. Я помню, что ты часто заходил в библиотеку. Я там тогда подрабатывала.

— Ты знала, что я приходил в библиотеку?

— Как же мне не знать? Ведь комната библиотекаря находилась рядом с читальным залом.

— Но ты никогда не выходила оттуда.

— … Да… Итак, ты собираешься стать полицейским.

— Да. Ну, поживем, увидим. Сначала еще нужно поступить в академию и все такое… Будешь пить кофе?

— Ну…

— Пожалуйста.

— Хорошо.

* * *

Старые добрые времена:

— Я все время думаю об этом фильме, Джо.

— Замечательный фильм.

— Я не могла поверить в то, что она покончила жизнь самоубийством.

— Это должно было случиться. Джулия и Джим любили друг друга, а Кэтрин оказалась лишней.

— Ну, вот и пришли. Ты знаешь, тебе вовсе не обязательно каждый раз провожать меня до дома, Джо.

— Мне не трудно.

— Но теперь тебе придется идти назад пешком через всю окраину.

— Можешь пригласить меня к себе.

— Не могу, Джо.

— Только на чашку кофе.

— Джо, я ведь живу не одна.

— Но дело не только в этом, верно? Если бы я что-то для тебя значил, то ты все объяснила бы своим подругам, и они не возражали бы.

— Дело не в том, что ты ничего для меня не значишь, Джо. Мне нравится проводить с тобой время. Ходить в кино, театр, просто гулять и разговаривать или пить кофе. Какая-нибудь кофейная компания должна снять о нас рекламный ролик — мы уже выпили вместе огромное количество кофе.

— Мы развлекаемся.

— Да, развлекаемся. Ты видел когда-нибудь, как кто-то тайком проникает в чужую квартиру?

— Никогда не видел.

— Это захватывающее зрелище. Оно так и стоит у меня перед глазами.

— Ты знаешь, о чем я говорю, Вера.

— Да.

— Для тебя я навсегда останусь лишь одним из глупых дружков твоего брата.

— Джозеф.

— Я буду для тебя Змеем.

— Сядь и выслушай меня. Это очень важно. Я хочу стать актрисой. Нет, я уже стала актрисой. Я просто совершенствую свои знания и навыки. Я уже актриса, но я хочу стать знаменитой актрисой, а у знаменитостей, по определению, никогда нет времени на семью, друзей и личную жизнь. Так что о любовниках придется забыть.

— Я люблю тебя, Вера.

— О, Джо, не надо.

— Ты, должно быть, тоже меня любишь, иначе ты не говорила бы того, что только что сказала.

— Слышал ли ты то, что я только что сказала? Я сказала, что…

— Ты сказала, что у тебя нет времени на любовников, поэтому ты должна любить меня.

— Я сказала, что у меня нет времени для тебя, Джо. Ты это слышал?

— Я подожду.

— Джо.

— Я буду ждать. Больше мне ничего не остается.

— Нет, перед тобой целая жизнь. Ты должен сделать карьеру. У тебя есть твоя пьеса.

— Это дурацкая пьеса.

— Нет, это замечательная пьеса.

— Она неплоха для бывшего хулигана, который собирается стать копом и на летних каникулах пишет пьесу.

— Нет, такой пьесой мог бы гордиться любой.

— Как ты можешь говорить, что это не дурацкая пьеса, если она о парне, который влюбляется в сестру своего лучшего друга? Об идиоте, который полюбил сестру своего лучшего друга.

— … Эту пьесу нельзя назвать дурацкой только потому, что в нашем случае такое невозможно.

— Это из-за Тома, да?

— … Какого еще Тома?

— Ты все еще влюблена в Тома, не так ли?

— Я никогда не была влюблена в него. Он мне нравился, когда я училась в четвертом классе.

— Ты следишь за ним.

— Я слежу за ним? Я показала тебе эту крохотную заметку в газете, где пишется, что он принимал участие в летних соревнованиях по баскетболу в Кэтскилз. Это ты называешь слежкой?

— Эта заметка напечатана в разделе спортивных событий.

— Ну и что? Ты хочешь сказать, что женщина не может интересоваться спортом?

— Вера.

— Джо, не надо.

— Может быть, нам стоит попробовать?

— Нет.

— Ты не хочешь даже попробовать?

— Нет.

— Но почему? Почему нет?

— Потому.

— Потому что ты хочешь стать чертовой актрисой, кинозвездой.

— Джо, не надо. Мы не можем расстаться таким вот образом.

— Так, значит, все кончено?

— Все от тебя зависит.

— Хорошо, я виноват.

— Никто не виноват, Джо.

— Да, ну что ж, я бы сказал, что кто-то несет за это ответственность, и этим кто-то являешься ты.

— … Ладно.

— Что «ладно»?

— Я беру всю ответственность на себя. Ты прав. Нам больше не стоит встречаться.

— Боже мой, Вера!

— Но ты ведь этого хотел, верно?

— Нет, я хотел не этого. Я хотел…

— Ты не получишь то, что хочешь.

— Не перебивай меня, ладно? Дай мне возможность сказать то, что я должен сказать, хорошо?

— Извини.

— … Я хотел того… что мы имеем сейчас.

— То, что мы имеем сейчас, не…

— Дай мне закончить.

— Извини.

— Можно мне закончить?

— Да. Извини. Я же сказала: извини.

— Ты разрешаешь мне говорить?

— Перестань.

— … Я хотел того, что мы имеем сейчас и кое-чего еще, что мы могли бы иметь, если б захотели. Не ты и я по отдельности, а мы вместе.

— Джо, прекрати.

— Доверься мне, Вера, ради Бога. Я не хочу вот так расстаться с тобой. Если я обманываю себя, то позволь мне обманывать себя.

— Я не могу сделать это.

— Сделай это!

— Мне нужно идти к себе. Люди смотрят из окон. Они пожалуются домовладельцу.

— Увидимся во вторник.

— Ты думаешь, нам следует видеться?

— Я зайду за тобой после занятий.

— Джо!

— Во вторник.

— Джозеф!

— В шесть тридцать. Спокойной ночи.

— … Спокойной ночи.

— Ты не поцелуешь меня?

— Джо!

— В щечку, Вера, ради Христа!

— Не кричи.

— Один поцелуй.

— Ну, вот.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

— До вторника.

— Спокойной ночи.

* * *

Старые добрые времена:

— Вера, я…

— Почему ты не постучал?

— Ты сказала, чтобы я пришел за тобой сюда.

— Я сказала, чтобы ты ждал в вестибюле. Это служебное помещение.

— Но ты не сказала мне об этом.

— На двери висит табличка, Джо. Калеб, это Джо Каллен, старый друг моего брата. Джо, это Калеб Иванс. Калеб преподает у нас искусство кино.

— Джо. Рад с вами познакомиться.

— Привет.

— Я, я, я оставлю вас наедине.

— Не беспокойтесь, уйду я.

— Джо!

— Джо, вы должны слушаться Веру.

— Я не обязан ее слушаться. Я не слепой, не так ли? Зачем мне слушаться ее, если я вижу, что она сидит у вас на коленях, а вы залезли ей рукой под платье?

— Джо!

— Пошла ты к черту! Пошли вы к черту!

— Джо!

Глава двадцать третья

— Все это не похоже на старые добрые времена, — сказал Каллен, — но я не испытываю особой ностальгии по ним, потому что я не из тех людей, которые считают, что музыка кончилась вместе с Делл Вайкингз.

Вера улыбнулась. Она вспомнила лишь вещь «Пошли со мной».

— Ностальгия — это признак неудовлетворенности настоящим. Ты так не считаешь?

Радиопередача. Ностальгия — это здоровая тяга к прошлому или пинок в зад настоящему? Слушайте следующую передачу с участием Лэрри Кинга.

— Мне понравились фильмы с твоим участием. Особенно «Назад на восток». Этот фильм опередил свое время.

— Спасибо. Рада слышать это от тебя. Да, этот фильм опередил свое время.

— «Неудачники», «Обоснованные сомнения», «Бриллиантовый город», «Враг моего врага», «Изгиб» — все эти фильмы опередили свое время.

— Спасибо, — она была польщена. — Боже! Ты смотрел эти фильмы, о которых уже стали забывать. Ты всегда любил ходить в кино.

— Теперь я хожу в кино примерно раз в месяц, — сказал Каллен. — После развода я ходил в кино два-три раза в неделю… Помнишь фильм «Джулия и Джим»?

Она замолчала. Возможно, это уже не ностальгия, а месть.

— Конечно.

— Одно время я смотрел его каждый год, когда наступала весна. Я читал роман «Великий Гэтсби», смотрел фильм «Джулия и Джим», и ко мне вновь возвращалась молодость. В основе обоих фильмов — насильственная смерть.

Вера подалась вперед, сидя на своем стуле, молитвенно сложив руки.

— Ты больше не смотришь этот фильм и не читаешь «Гэтсби»?

Каллен тоскливо улыбнулся:

— Я познакомился с Трюфо. Я работал тогда в отделе по расследованию убийств. Одна женщина, являющаяся членом общества любителей кино при Линкольн-Центре, проходила как свидетель по одному убийству. Я беседовал с ней, и все это кончилось тем, что она пригласила меня на прием, который давался в честь французских режиссеров. Одним из них оказался Трюфо. Я поднапрягся, припомнил несколько французских фраз, набрался наглости и сказал ему, что «Джулия и Джим» — это мой самый любимый фильм. Он слегка смутился и был, возможно, несколько раздражен тем, что к нему пристает какой-то иностранец, чей французский язык так же плох, как его английский. Но более всего, я полагаю, ему не хотелось обсуждать эту раннюю работу. Совсем недавно он поставил новый фильм, который считал своим лучшим. Теперь он, разумеется, мертв, но я думаю, что не смотрю этот фильм так часто, потому что он считал его не самой большой своей удачей… Или, может быть, я ошибаюсь? Бывает так, что ты заканчиваешь работу над кинофильмом и знаешь, что это не лучшая твоя работа?

Вера задумалась. Ее взгляд скользил по предметам, находящимся в комнате, как будто она пришла в гости и видит все это впервые. Она избегала смотреть в глаза Каллену, так как он явно сбивал ее с толку. То он говорит о каком-то убийстве, а то переходит на обсуждение кинофильмов.

— В создании фильмов принимает участие много людей, — она наконец посмотрела на него. — Режиссер — особенно в Европе, где делают авторское кино, — вносит в создание фильма более весомый вклад, чем кто-либо еще, поэтому вполне резонно для него считать эту работу своей, и при этом последнее произведение является для режиссера самым лучшим. Зачем ты пришел сюда, Джо? — ее все еще сжатые руки простерлись к нему как бы умоляюще: — Ты ведь не собираешься… Ты не…

Потребовалось всего несколько секунд для того, чтобы Каллен понял, что звук, заглушивший голос Веры, раздался в самом доме, ибо этот звук — вскрик, вопль, визг, он не знал, как назвать его, — был таким резким и звонким, что задрожал фарфор, завибрировала мебель. Это был уличный звук, звук джунглей. Ему дважды приходилось слышать подобный звук.

Однажды, в те дни, когда он еще носил форму, ему пришлось охранять территорию возле горящего здания, не подпуская к нему всяких идиотов. Неожиданно дом накренился, и пожарный, который заметил это, крикнул громким и пронзительным голосом, предупреждая своих товарищей об опасности. Через некоторое время после этого, когда он уже работал в штатской одежде, Каллен сам издал подобный звук, увидя, как подозреваемый в совершении преступления человек направил на его напарника Джеки Ларуссо, который только что обыскал бандита и ничего не нашел, небольшой крупнокалиберный пистолет. «Джеки!» — вскрикнул тогда, завопил или завизжал Каллен. Вновь слыша этот крик каким-нибудь сонным летним воскресеньем, ни с того ни с сего, грезя наяву или поднимаясь в переполненном лифте в здании уголовного суда, стоя рядом с преступниками, беспринципными адвокатами и работниками суда, он отчетливо слышал свой крик и грохот пистолета тридцать восьмого калибра, из которого стрелял Джеки, после того как револьвер преступника дал осечку.

Но хватит ностальгии, которая является признаком того, что вы разочарованы настоящим. Раздавшийся теперь крик, вопль, визг, безусловно, принадлежал женщине, ибо являлся криком и воплем отчаяния, которые издают матери, когда их детям угрожает опасность.

И тотчас же наверху, на лестнице, которая находилась в заднем углу гостиной и вела на второй этаж, появилась Лайза Стори. Она так вцепилась в железные перила, что, казалось, могла оторвать их от лестницы. «Если она специально надела джинсы и просторную джинсовую рубашку, чтобы почтить память убитого мужа, то такая „траурная одежда“ пришлась ей очень даже к лицу», — подумал Каллен. Вид у нее был как у модели, рекламирующей джинсы.

— Клэр пропала, — вымолвила она.

Вера, уже начавшая подниматься по лестнице, остановилась в нерешительности: то ли подниматься выше, то ли сказать Лайзе, чтобы она спускалась. вниз. Потом она решила позвать Ники.

Ники вошла в комнату и сообщила:

— Она знала, что он здесь, — она окинула взглядом Каллена. — Я увидела ее, стоящую на лестнице и подслушивающую. Я отвела ее в комнату и отлучилась всего на несколько секунд. Когда я вернулась, она исчезла.

Каллен, который уже не сидел, положив ногу на ногу, но еще и не встал, сказал:

— Одну секунду. Как вы можете так…

Он не закончил свой вопрос, потому что Вера, сев на перила, съехала по ним вниз, как будто была ребенком, и направилась в задний конец дома. Он встал и последовал за ней. К черту! Когда большинство верит, что это твоя вина, значит, это твоя вина.

Они миновали небольшой коридор, потом еще один, размером поменьше, прошли через чулан, вышли в совсем уже крохотный коридорчик. Вера шла быстрой, спортивной походкой. Они оказались в кладовой: куртки, ботинки, инструменты для работы в саду, всякий старый хлам. Вера открыла дверь в сад, и их обдало жаром летнего дня.

Она вновь повела себя словно ребенок — схватилась обеими руками за перила и стала прыгать по деревянным ступеням крыльца, пока не оказалась на выгоревшей, несмотря на все усилия садовника, траве.

Каллен, который всегда считал себя спортсменом, прыгнул сразу через три ступени, не держась за перила, и чуть было не сломал себе ногу. Прихрамывая и задыхаясь, он последовал за Верой, которая мчалась вперед с легкостью газели, оторвавшись от него на довольно приличное расстояние.

Он пересек сад, стараясь не наступать на клумбы, где росли гортензии, — Джозеф (Змей) Каллен, выросший на асфальте большого города, считал, что все цветы, кроме роз и тюльпанов, которые мог отличить любой идиот, называются гортензиями, — пролез через небольшой, очень узкий лаз в заборе и вышел к маленькому, зацементированному дворику шестиэтажного жилого дома, который выходил на Семьдесят первую улицу.

Вера, Вера Стори, звезда киноэкрана, стояла на коленях, обнимая Клэр Лангуа, которая, свернувшись калачиком, сидела у стены.

Безусловно, это была Клэр, ибо кто же еще мог там быть? Но, когда она наконец поднялась и позволила Вере провести себя через эту дырку в заборе, а затем через залитый солнцем сад и ввести в дом, где ее ожидали мать и Ники, Каллен не смог бы с уверенностью сказать, что видит перед собой Клэр.

Она побрила свои волосы, оставив лишь совсем маленькую, напоминающую пиявку, косичку на затылке. Косичка была выкрашена в черный цвет косметическим карандашом, которым красят брови. Она пользовалась краской для ресниц и бровей, а также тенями. Из-под черной котоновой рубашки с короткими рукавами выглядывал черный лифчик. На ней также надеты были чулки или колготки в сеточку и высокие ботинки. На левой руке у нее был посеребренный медный кастет, а на правой — пять перстней в виде черепов. В правом ухе у нее висела свастика, а с левого свисал болт.

* * *

— Где она достала всю эту одежду и каким образом сумела так изменить свой внешний вид? — спросил Каллен, несмотря на то, что взгляд Веры умолял его помолчать. — Лучше скажи мне сама, чтобы я мог отчитаться перед начальством, так как, если мое начальство узнает об этом до того, как я расскажу им сам, они станут допрашивать тебя, и этот допрос может тебе очень не понравиться.

— Не угрожай мне, Джо.

— Тогда отвечай на мой вопрос. Где? Когда? Почему? Я знаком с инструкцией, которую получили охранники, и видел отчет о том, что здесь происходило. Никто не выходил из этого дома, за исключением слуг и Ники. Единственными посетителями были друзья Лайзы, которые делают покупки на Пятой авеню, а не на авеню «А». В дом приносили лишь цветы и продукты питания.

Вера сомкнула руки на животе и сообщила ему кое-что:

— Клэр пользуется черным ходом. Я ничего не могу с ней поделать. И Лайза тоже тут бессильна. Ведь Клэр взрослая. Ладно, я знаю, что она ведет себя как ребенок. Я просила ее, чтобы она не выходила из дома. Я пыталась следить за ней. Ники тоже следила за ней. Но мы ведь должны когда-то спать, и мы не можем приковать ее цепью. Она всего один раз вышла из дома, и этого оказалось достаточно.

— Боже!

— Что? Ты не одобряешь ее вкус? Не тебе и не нам судить об этом. Ты, должно быть, идеальный отец. Верно?

Каллен посмотрел на свои часы. Они показывали точное время: 5.00.24… 25… 26. Если бы он был идеальным отцом, то не вывел бы из строя сигнальную систему на этих часах, которые подарила ему его дочь.

— Мне надо идти к моим детям. Я не стану сообщать об этом начальству, — это просто станет добавлением ко всем тем делам, над которыми я уже работаю целую вечность, — я собираюсь отлично провести время с детьми и впервые за много дней и ночей выспаться в своей собственной кровати. (А как там Энн?) Завтра с утра пораньше я приду сюда, и мы с тобой побеседуем наедине. Разговор будет долгим. Без свидетелей — ни Лайзы, ни Клэр с нами не будет. Ты знаешь ответы на мои вопросы. Приготовься отвечать. Ясно?

Глаза Веры повлажнели. В них читалась боль.

— Джо, не могли бы мы просто…

— Ясно? — спросил Каллен.

Она кивнула:

— Ясно.

Глава двадцать четвертая

Тот же сон, но другой ночью:

Скрипнула дверь его спальной комнаты, слышны шлепающие шаги, хлопает дверь ванной, журчит моча, смывается унитаз, опять хлопает дверь ванной, слышны шлепающие шаги.

И этот звук. Похожий на..?

Затем она закрывает дверь на замок.

Шуршание ее одежды, ее дыхание. Она — где-то возле его кровати. Звук, похожий на…?

Он делает свое дело и уходит. Шуршание, щелчок, звук шлепающих ног, скрип.

Звук, похожий на… звон колокольчиков.

Глава двадцать пятая

Джозеф (Змей) Каллен, бывший хулиган и далеко не идеальный отец, вынужден был обходиться без автомобиля, так как его неисправная машина стояла возле дома — если только ее не украли и не сняли с нее колеса, — обрастая квитанциями, которые наклеивали на нее полицейские, так как стояла она не там, где надо. Он так и не попал к себе домой. Спал на мате в своем кабинете, принимал душ и брился в мужской раздевалке, брал чистые носки и нижнее белье из тех запасов одежды, которыми он и Циммерман однажды обзавелись на Орчад-Стрит, а грязное белье бросал в нижний ящик своего стола. Даг Айелло, муж Конни, уже отремонтировал свою машину.

— Стала как новая. Даже трансмиссию не надо менять. Тут вот какие дела, Джо, дети не хотят ехать на метро: слишком жарко. Так что я собирался отвезти вас всех на стадион, и вдруг мне повезло — я достал билет на игру. Мне дал его один сослуживец, Джордж Мак-Меннамен. Он собирался пойти на матч со своими приятелями, но вынужден отказаться от этого удовольствия, так как приехала тетя его жены, Пэтти. Она живет в Гринсборо, Северная Каролина, или где-то в этом районе. Итак, он дал мне этот билет, а я предложил его трем приятелям обменяться билетами с тобой и детьми.

Я понимаю, Джо, что это не мои билеты. Я знаю, что ты послал их детям по почте. Если ты не согласен на такой обмен, то я ничего не имею против. Я звонил тебе, но тебя не было дома. Конни и дети, они говорят, что…

— Я сейчас дома почти не бываю, — согласился с ним Каллен. — Все в порядке, Даг. Все отлично. Здорово, что ты отвезешь нас туда и обратно, так как матч может закончиться поздно. Ты все правильно сделал.

— Мы великолепно проведем время, Джо. Поверь мне. Ты, я, Джеймс и Тенни.

Кто такие Джеймс и Тенни? Ах да — это его мечтающий стать Хоуги Карлмайклом сын и его помешанная на компьютерах дочь.

— Все будет хорошо, Даг.

* * *

Вначале все было хорошо. Дети не спрашивали его о том, кто такая эта Энн и почему он до сих пор не познакомил их с ней и даже не говорил им о ней. Даг рассказывал Каллену о бюро путешествий, в котором работал, и Каллену, всегда думавшему, что Даг — страховой агент, не пришлось размышлять о Клэр Лангуа, которая побрила голову наголо, оставив только маленькую черную косичку на затылке, накрасила брови и наложила тени возле глаз, нарумянила щеки, надела на одну руку кастет, на другую — перстни в виде черепов, а в уши вставила свисающие свастику и болт.

Сначала команды («Метс» и «Доджерс») играли примерно одинаково, ничего особенного не происходило. Но вскоре игра обострилась. «Доджерс» вырвалась вперед, потом «Метс» догнала ее. Один из молодых игроков «Доджерс» провел три сильных удара при возвращении на исходную позицию, а потом хорошо сыграл Док Гуден из команды «Метс». Так что Каллену не пришлось думать о Клэр Лангуа.

В течение следующих трех подач ничего интересного не происходило. Каллен старался не думать о Клэр Лангуа.

А потом случилось вот что: Каллен смотрел по сторонам и вдруг увидел какого-то незнакомца и сразу понял, что этот человек сыграет большую роль в его жизни. Произошло что-то вроде той встречи с Верой в магазине грампластинок на Таймс-сквер двадцать пять лет назад. Теперь происходило нечто подобное. Нет, Каллен не собирался бросаться к этому сержанту…

— Папа, твои часы сломались.

— … этот сержант в форме подымался на верхнюю трибуну.

— Они показывают правильное время. Сейчас двенадцать часов одна минута.

— Да, но сигнала нет.

Сержант спросил что-то у служащего стадиона.

— Сигнал раздражал меня, Тенни, поэтому я отключил его.

— Почему он тебя раздражал?

— Просто раздражал, вот и все.

— Давай, Кевин!

Даг подался вперед, чтобы лучше видеть происходящее на поле.

— Так что ты думаешь о шансах «Метс» победить в этом году, Джо? Есть у тебя какое-нибудь предчувствие?

Когда начались дополнительные подачи, появились продавцы, торгующие всякой едой, и сержант купил себе хот-дог. Он улыбнулся брюнетке, несущей переполненный поднос, и посторонился, давая ей дорогу.

— У меня такое чувство, что у них слишком много Кевинов.

— Па-па, — сказала его помешанная на компьютерах дочь. — У них только два Кевина.

Сержант находился у подножия лестницы, которая вела к рядам, где сидел Каллен, как раз под навесом.

— Иногда кажется, что их там больше. Такое впечатление, что вся линия состоит из Кевинов.

— Па-па! Кевин Элстер симпатичный.

— Он женат, — сказал Джеймс.

Тенни ущипнула его за коленку.

— О!

— Дети!

— Он опять начинает.

— Это она начинает.

Даг сделал большие глаза и посмотрел на Каллена.

Тенни положила локоть на спинку сидения Каллена и подперла подбородок рукой.

— Так расскажи нам о своей подруге Энн.

Джеймс застонал и сделал большие глаза.

— Дети. Даг. Послушайте, этот полицейский…

— Сержант Каллен, — обратился к нему полицейский в форме.

— Одну минуту, сержант. Что-то случилось, поэтому этот полицейский…

— Поспешите, Каллен, иначе…

— Я же сказал, одну минуту… — Каллен хотел прочитать имя сержанта на его нашивке, но не смог. — Дети! Даг! Мне нужно идти. Извините. Тенни, Джеймс, мне очень жаль. Но… такая уж у меня работа. Даг, я рад, что ты здесь, так как…

— Слушай, Джо. Все в порядке.

— Я люблю тебя, Тенни. Я люблю тебя, Джеймс. Я обязательно расскажу вам об Энн.

— Когда? — спросила его дочь, которая перестала быть девчонкой и становилась женщиной, ибо только женщины, после того как вы обещаете рассказать им о чем-то, говорят не что-нибудь типа «хорошо» или «расскажешь как-нибудь», а спрашивают: «Когда?»

— Скоро, — Каллен хотел поцеловать детей, но они уклонились от этой процедуры.

— Увидимся, ребята.

— Пока, папа.

— Пока, папа.

— До скорого, приятель.

— Скажи Конни, что я позвоню завтра.

— До скорого. Надеюсь, все будет в порядке.

Каллен пошел вниз по лестнице и между рядов. Сержант следовал за ним. У выхода трибуны Каллен повернулся лицом к сержанту в форме.

— Бермудес, — сказал сержант.

— Что с ним?

— Его грохнули.

* * *

Его убили, грохнули, замочили выстрелом в голову, когда он сидел в своей машине возле дома номер 119, читая роман (на английском языке) «Любовь во время холеры». Выстрел был сделан из девятимиллиметрового пистолета с глушителем. Человек, стрелявший с очень близкого расстояния, затем взял связку ключей Бермудеса, проник в дом номер 119 через помещение для прислуги, поднялся на третий этаж, вошел в комнату Ники Поттер и разбудил ее, вставив дуло пистолета ей в рот. Так как он назвал ее при этом «Вера», этот человек явно попал не в ту комнату, куда ему нужно попасть.

Не в ту комнату — в прямом и переносном смысле, ибо Ники занималась каратэ, как и положено помощнице кинозвезды. Она ударила непрошеного гостя коленкой в пах, вцепилась ему в волосы и закричала, зовя на помощь, так громко, что ее крик услышали обитатели соседних домов. Преступник, однако, вырвался и удрал, еще до того, как прибыли полицейские. А когда они стали выяснять, почему дежурный коп никак не отреагировал на этот инцидент, то обнаружили мертвого Бермудеса.

* * *

Гриняк, Уолш, Амато, Маслоски, Рут, Ингрэм, Интаглия, Никсон, Павонелли, Палтц, Уайнриб, мэр Лайонс, окружной прокурор Левитт, Кэппи и Типпи, Мопси и Сюзи — телесучки, трущиеся возле помощницы комиссара полиции, Сюзан Прайс, с изумлением смотрели на то, как бритоголовую Клэр Лангуа, совсем свихнувшуюся после этого вторжения в дом 119 и нуждающуюся в лечении, забирает «скорая помощь». К этому времени все уже собрались у дома Стори. Даже Энн прибыла сюда.

— Как дела? — спросил Каллен.

Она не сказала, что у нее все отлично. Ее бледное лицо и усталый вид говорили о том, что она на пределе. Пот лил с нее градом. Он никогда не видел ее потеющей, разве что когда они занимались сексом.

— О Джо, какое несчастье!

— По дороге сюда я думал о том, как отлично мы провели с тобой Рождество, — его сын, дочь, Конни и Даг уехали кататься на лыжах в Квебек, а он с Энн отправились на берег океана и пять дней практически не выходили из гостиницы — секс, веселье, дары моря, сон. — У тебя была с собой биография Клары Боу.

— Не знаю, почему я взяла эту книгу. До сих пор еще не прочитала ее.

— Я прочел несколько страниц. Там писалось о том, как она впала в депрессивное состояние, находясь в Нью-Йорке, но только вернувшись в Голливуд, позволила болезни полностью овладеть ею, так как считала, что нервный срыв нужно преодолевать у себя дома.

— Хороша Клара, да?

— Но ведь Нью-Йорк — это дурдом. И с этим уже ничего не поделаешь. Как могло прийти мне в голову обзаводиться детьми в этом городе?

Энн кивнула:

— Нейл рассказал мне о том эпизоде с женщиной, которая попала под такси.

— Нейл?

— Он позвонил, чтобы справиться о моем самочувствии.

— О, понимаю. А я не позвонил, следовательно, я негодяй.

Прикинуться недоразвитым — вот лучший способ защитить себя.

— Я этого не сказала.

— Нейл поехал к матери Бермудеса, — можно также изменить тему разговора.

— Кейт не был женат, не так ли?

— Да. Прошлой зимой он встречался с одной медсестрой, но потом они расстались.

— Такое случается.

— Да, случается.

Они помолчали. Дул жаркий ветер. Потом Энн сказала:

— Я понимаю, что ты имеешь в виду, когда называешь Нью-Йорк дурдомом. Сегодня спустилась в метро на Бродвее. Теперь там можно черт знает что услышать. Рядом со мной сидел какой-то мужик со своей десятилетней дочерью. Какая-то женщина стала рассказывать ему, что ее десятилетнюю дочь изнасиловал школьный учитель. Ей не нужны никакие деньги, она просто хочет знать номер юридической фирмы, которая занимается такими делами. Я хотела дать ей один номер, но промолчала. А потом у одной женщины застряла нога в промежутке между поездом и платформой. Какой-то пассажир помог ей, а затем обнаружил, что исчез его бумажник. Все это оказалось обманом. Так почему ты не позвонил?

Каллен счел себя вправе не отвечать на этот вопрос, потому что как раз в это время к дому подъехала полицейская машина с включенной сиреной. К машине подошел Гриняк, открыл заднюю дверцу и помог выйти двум женщинам. Обе они были испанского происхождения — одна держалась с большим достоинством, другая находилась в истерическом состоянии. Мать и сестра Бермудеса. Фотографы и телеоператоры тотчас набросились на них, осветив их фотовспышками. Мэр Лайонс хотел подойти к ним, чтобы и его сняли, но Гриняк никого не подпускал к женщинам, грозя пистолетом. Собственно, он сделал только жест рукой, показывая, что собирается достать пистолет, но этого оказалось вполне достаточно. С помощью Циммермана, который следовал за полицейской машиной на своем «саабе», Гриняк провел женщин в дом номер 119.

— Они думают, что это работа Тома.

— Безумная мысль.

— Тем не менее они так считают. Пистолет такой же, как и тот, из которого убит Стори.

— Но зачем Тому это делать?

— Он хотел убить Веру, так как мстит всем родственникам Стори. Он убил Бермудеса, чтобы проникнуть в дом, а Ники принял за Веру.

— Они похожи.

Он покачал головой:

— Нет, не похожи.

— Тебе лучше знать. Ты чувствуешь разницу.

Каллен осторожно взял Энн за локоть:

— Позволь рассказать тебе одну историю.

— Джо…

— Это очень важно.

* * *

Старые времена:

— Так и думал, что найду тебя здесь.

— Кому интересно то, о чем ты думаешь?

— Я переезжаю в Калифорнию.

— Кому интересно знать о том, куда ты переезжаешь?

— В следующем месяце.

— Кого это интересует?

— Глупо было с моей стороны думать, что ты обрадуешься, услышав эту новость.

— Конечно, глупо. Ты — глупая шлюха.

— Это не так.

— Значит, все это происходило на самом деле, не так ли? Ты действительно занималась этим, когда училась в школе.

— Чем я занималась?

— Ну, трахалась с Томом. С кем ты еще трахалась, шлюха?

— …О, Джо.

— О, Джо.

— Неужели это был ты?

— Что ты хочешь этим сказать? Ты что, не помнишь даже, с кем трахалась? Шлюха.

— Ты написал это письмо, не так ли?

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— Ты написал это письмо.

— Не знаю, о чем ты говоришь.

— Когда я получила это письмо, я сразу же пошла к Тому. Сама не знаю, как у меня хватило смелости, но я пошла прямо к Тому и спросила его: «Это правда?». Он прочитал письмо и сказал: «Нет, это неправда, Вера». Вернее, он так сказал: «Клянусь, что это неправда». Я поверила ему. Он хотел сообщить об этом в полицию, чтобы они нашли автора письма. Но мне было наплевать на то, кто написал его. Письмо написал больной человек, которого грех наказывать. Сама болезнь является его наказанием… Боже, Джо, ты, должно быть, очень страдал.

— Я не знаю, о чем ты говоришь.

— Если ты хотел меня, почему ты не попробовал добиться того, чтобы я стала твоей? Почему ты пытался уничтожить меня?

— Как давно ты встречаешься с этим парнем? С Калебом? И сколько ему вообще лет? Наверное, ему лет сто, если не больше.

— Почему ты не добивался меня? Я знала, что нравлюсь тебе. Ты так часто приходил к нам, делая вид, что ходишь к Чаку, но на самом деле ты бывал у нас из-за меня.

— Ну и что, если даже ты мне и нравилась? Если б даже я стал встречаться с тобой, ты убежала бы к кому-нибудь другому.

— Ты глупый, Джо. Ты как ребенок.

— Ты же сама говоришь, что собираешься стать известной актрисой, а у известных актрис нет времени для семьи, друзей или личной жизни. Так что о любовниках и думать нечего.

— Я тебя не понимаю. Почему ты насмехаешься надо мной? Почему ты ведешь себя как ребенок?

— А тебе какое дело? У тебя есть свой Калеб. Он не ребенок. Ему сто с лишним лет.

— О, Джо.

Вера.

— О, Джо, Джо, Джо, Джо.

Вера, Вера, Вера.

* * *

Старые добрые времена:

Он написал пьесу в отчаянной попытке произвести на нее впечатление. Он также читал пьесы, критические статьи о драматургии, биографии драматургов и актеров. Покупал для Веры и себя билеты в театр и на концерты, в оперу и на балет. Он читал театральные журналы «Бэкстейдж» и «Варайети».

Каллен продолжал читать эти журналы еще месяцев шесть после того, как Вера нашла его в баре, куда он зашел, покинув театральную школу, где застал Веру сидящей на коленях у Калеба Иванса. Каллен перестал читать журналы только тогда, когда услышал о свадьбе Веры Стори и Калеба Иванса, в результате которой Вера получила главную роль в новом фильме Калеба, ибо он не только преподавал, но являлся еще и режиссером, которого иногда называли американским Бергманом.

Чтобы отпраздновать это событие, Каллен завернул свою пьесу в журнал «Варайети» и бросил в реку Гудзон, стоя на мосту имени Джорджа Вашингтона. Перед тем как швырнуть в реку пьесу, он подумал: а не прыгнуть ли ему с моста?

* * *

Энн спрыгнула с крыла полицейской машины, на котором сидела, в то время как Каллен предавался воспоминаниям.

— Я понимаю. Я хочу сказать, что я понимаю и не понимаю.

— Том и Вера несколько лет находились в близких отношениях. Она не говорила мне об этом, я сам догадался. Том запил, и с его баскетбольной карьерой было покончено. Он лечился. Я думаю, Вера помогала ему в этом, платила за лечение и так далее. Я сначала не понял ее реакцию на мое сообщение о том, что Тома подозревают в убийстве Чака. Она не просто удивилась или выразила сомнение. Она просто не поверила в это. Он даже в темноте не принял бы за нее другую женщину. Он чувствовал разницу. И он никогда не стал бы нападать на нее.

— Так, значит, твоя проделка, задуманная для того, чтобы поссорить их, соединила их.

— Само собой.

— Но тут есть еще одно обстоятельство.

— Какое обстоятельство?

— Сегодня я должен был дежурить вместо Кейта.

— О Джо.

— Первоначально он собирался дежурить вместо меня. Мы договорились об этом по телефону. Потом его планы изменились. Договариваясь о том, что он будет дежурить в эту субботу, мы были одни.

Энн покачала головой:

— Я не понимаю.

— По этому же служебному телефону я разговаривал и с Конни, рассказывая ей о том, что Том бредил в юности Джамайкой. А через несколько дней туда направили оперативный отряд.

Энн наморщила лоб:

— Ну и что? Я хочу сказать, что это просто случайность. Другие люди могли знать о пристрастии Тома к Джамайке. Многие знают об этом.

— Но никто из них не занимается делом Дин.

Морщины расправились на ее лбу.

— Ты думаешь, что все дело в этом?

— Я думаю, что все дело в этом.

— Так, значит, это… — она махнула рукой в сторону дома номер 119 и машины Бермудеса, чьи двери были открыты, что делало ее похожей на штаны с вывернутыми карманами, — ее осматривал кто-то из криминальной полиции.

— На Ники напали для отвода глаз. Пусть даже имелась в виду Вера. Но убийство Кейта совершено преднамеренно. Вот только они хотели убрать не его, а меня.

— Это все связано с делом Дин.

— Вот что я попросил бы тебя сделать. Брат Деборы Дин, Дарел, — полицейский. Он вошел в контакт со мной и Нейлом, чтобы оказать нам кое-какие услуги ради своей сестры. Одна его знакомая, работающая на телефонную компанию, обнаружила, что за неделю до выстрела в Дебору ей трижды звонили… Кто-то из департамента.

— По делу?

— Нет. По делу ей могли звонить только из участка.

— Кто же звонил ей?

— Я хотел бы, чтобы ты позвонила Дарелу (я дам тебе номер его телефона, но, если его не будет, не передавай ему ничего) и попросила его спросить свою знакомую о том, прослушиваются ли разговоры сотрудников ОВД. Скажи ему, что с меня причитается. Только не ошибись. Спроси: прослушиваются ли разговоры сотрудников ОВД, а не прослушивают ли сотрудники ОВД телефонные разговоры.

Выражение неподдельного удивления возникло на лице Энн.

— Вы занимаетесь подслушиванием? О Боже.

— Ты сделаешь это, Энн, или мне попросить кого-нибудь еще?

— Но это же низко. Ты просто низкий человек.

— Извини.

— Ты совершил ужасный поступок по отношению к Вере. Это случилось в конце пятидесятых, верно? Ты хоть извинился перед ней?

— Я хотел сделать это сегодня. Вчера. Нам помешали. Произошел этот эпизод с Клэр Лангуа.

— Что с ней происходит? Она совсем свихнулась.

— Не думаю, что твой звонок помог делу.

— Фактически я несколько раз говорила по телефону.

— Правильно.

— Нейл рассказывал мне о твоих делах.

— Нейл слишком много болтает.

— Вера призналась тебе в том, куда ездили Лайза и Клэр?

Каллен потер шею.

— Да, сказала. Теперь ты займешься этим делом.

У него затекла шея.

— Кто звонил Деборе, Джо?

— Здравствуйте, комиссар, — сказал Каллен.

— Привет, Джо, — ответил Гриняк. — Здравствуйте, Энн.

— Здравствуйте, комиссар.

— Черт знает что происходит, Джо. Мне действительно очень жаль. Энн, оставьте нас, пожалуйста, наедине. Нам надо обсудить кое-какие полицейские дела…

— Увидимся, — сказала Энн.

Глава двадцать шестая

Все мы в одной упряжке. Патрульный полицейский Лестер Глеттер, этот бедолага, который прибыл по вызову на место происшествия, когда грохнули комиссара полиции, и который боялся, что по своей неопытности не заметит каких-то важных улик в доме убитого, что повлечет за собой разного рода несчастья, этот самый Лестер Глеттер арестовал кое-кого, поэтому его имя должно было появиться не только в разного рода документах департамента, но и на страницах газет.

Глеттера послали в 19-й полицейский участок (в этом участке работал брат Деборы, Дарел — все мы в одной упряжке), где, в связи с заявлениями граждан о том, что бездомные постоянно подвергаются нападениям, формировалось специальное подразделение. Среди последних случаев избиений самыми типичными являлись следующие. Пожилой мужчина (в прошлом автор нескольких романов) был избит возле площадки для игр в Центральном парке. Одному гомосексуалисту, занимающемуся проституцией и живущему в богадельне возле Холланд-Таннел, подожгли волосы на голове. Молодая женщина, обитающая в доме возле Томпкинс-сквер-парк, находящемся на капитальном ремонте, была ранена ударом ножа в живот.

Ни жертвы нападения, ни кто-либо еще не видели нападающих. Правда, бывший писатель утверждал, что перед тем, как потерял сознание, заметил шестерых или восьмерых подростков, но он также уверял детективов в том, что видел двух мужчин небольшого роста, в одежде шафранного цвета — очевидно, буддисты, — сидящих на капоте своего автомобиля. У гомосексуалиста было очень много врагов. Молодая женщина жила в квартире с тремя молодыми людьми. Так что, вполне возможно, эти три происшествия и не были связаны между собой. Но не исключалось и то, что между ними существовала связь. Поэтому и создали это подразделение, получившее неофициальное название «Счастливые бездомные».

Лестер Глеттер, которого друзья называли Герцог, так как он очень напоминал Джона Уэйна, и три дюжины других полицейских, мужчин и женщин, разбрелись по улицам, приняв облик бездомных, чтобы стать приманкой потенциальных обидчиков. Полицейским Полине Ричардс, Джону Бекери и Глеттеру приказали слоняться возле Торгового Центра и в районе Сити-Халл-парка. Ветераны войны во Вьетнаме, жившие в парке, сразу поняли, что это за маскарад.

— Вы копы? — спросил их представитель ветеранов, назвавший себя Джуди. Взгляд его как бы предупреждал, что шутить по этому поводу не стоит. — И вы думаете, что мы так и упадем к вашим ногам и станем целовать ваши ботинки и благодарить вас за то, что вы пытаетесь нам помочь?

Может быть, дать вам место, чтобы вы смогли прилечь рядом с нами? Или принести какой-нибудь жратвы? Лучше убирайтесь отсюда, мальчики и девочки, потому что у нас нет для вас ни места, ни еды.

Копы замялись.

— В любом случае, — продолжал Джуди, — видите вон то дерево, прямо в центре парка, где сидят восемь братьев?

Копы посмотрели в этом направлении и кивнули.

— Это дерево известно как дуб Локо, и называют его так потому, что эти восемь братьев да еще пять-шесть, которые в данный момент отсутствуют, пользуются лифтами, которые не поднимаются на последний этаж. Не все их игральные кости помечены, и в их колоде не хватает нескольких карт. К тому же кому-то из них постоянно недостает пива. Причаливают они за десять футов до пристани, играют на неровном поле и пребывают там, куда не ходят автобусы. Билеты они не берут и работой себя не утруждают. Поняли мой намек?

Копы кивнули. Теперь они догадались, почему эти восемь братьев, сидящие под дубом Локо, были одеты в армейские ботинки, штаны защитного цвета, кителя и шинели. Понимая это, они все же не могли понять, как братья могли носить эту одежду в такую жару.

— Так что, — сказал Джуди, — если кто-то будет искать здесь приключений, то он их найдет. А если вы попытаетесь остановить нас под предлогом, что вы якобы помогаете нам, то вам тоже достанется. Вы понимаете, о чем я говорю?

Копы закивали.

— Хорошо, — сказал Джуди. — Раз мы понимаем друг друга, а вам, мальчики и девочки, надо выполнять свою работу, я предлагаю вам ни во что не вмешиваться, и тогда мы позволим вам пожить некоторое время возле нас. Мы слегка потеснимся. Но на еду не расчитывайте, у нас ее нет. И не думайте вынимать из своих сумок какую-нибудь экзотическую жратву, а то кто-нибудь набросится на вас.

Затем Джуди ушел, убедив их при помощи своей железной логики.

Полицейские скучали и страдали от жары. По мере того как солнце поднималось все выше и выше на небосклоне, дышать становилось все труднее. Казалось, что для того чтобы выжить, нужно притвориться мертвым. Когда Герцог Глеттер уставал притворяться мертвым, он старался привлечь к себе внимание пешеходов и садился для этого на скамейку, стоявшую на одной из тропинок парка. Он хотел, чтобы люди видели в нем человека, а не смотрели мимо него и не отворачивались от него. Иногда проходило часа три, прежде чем кто-то из сотен прогуливающихся по парку людей окидывал его взглядом, признавая в нем человека, хотя и никудышного. Однажды мимо прошел его брат Джим, работающий в Торговом Центре, и даже не взглянул на Глеттера. Впоследствии, когда Герцог спросил Джима об этом, тот сказал, что заметил брата, но, поняв что тот находится на службе, сделал вид, что не знает его.

— Чепуха, — сказал Герцог, и Джим переменил тему разговора.

В ночное время становилось полегче. Солнце еще не научилось светить ночью, болтуны и крикуны возле дуба Локо умолкали, прекращался шум на улицах. Теперь уже не нужно было думать лишь о том, как спрятаться от палящего зноя. Герцог Глеттер ложился на скамейку в восточной части парка и думал о женщине-полицейском Полине Ричардс. У нее — маленькое личико и несимметричная фигура, но она так умеет себя подать, что просто сводит Герцога с ума.

Но Герцог в последнее время стал опасаться женщин-полицейских.

Черт возьми, будешь бояться копов после этого случая с Дин.

— Станете ли вы трахаться с преступниками? — спрашивал их капитан, инструктируя полицейских в один из тех дней, когда у Дарела был выходной. При брате Дин капитан не стал бы говорить на эту тему, чтобы не волновать человека. — Нет, вы не станете этого делать, потому что знаете, что преступники часто носят с собой пистолеты, которые неожиданно могут выстрелить в вас, если этим негодяям покажется, что вы расположены к ним враждебно. Но по той же причине вам не следует трахаться и с законопослушными людьми, поскольку, как только закончится период вашей обоюдной влюбленности, любые мелкие неурядицы могут стать причиной насилия.

Как раз прошел слух о том, что Дебора Дин не собирается выдавать высокопоставленного полицейского, с которым трахалась, и не разрешает врачам извлекать из себя пулю. А потом стало известно о том, что Дебора застрелилась, хотя неизвестно, почему при ней в больнице находился пистолет, если фактически она являлась арестованной. Таким образом, Герцог не собирался добиваться физической близости с Полиной Ричардс, но это не означало того, что он не мог думать о ней.

Мысли о Полине Ричардс вызвали у Герцога эрекцию, это некоторое неудобство могло привести к неприятностям, так как ветераны любили дразнить копов и непременно воспользовались бы тем обстоятельством, что у Герцога встал член, чтобы поиздеваться над молодым полицейским. Непонятно, спят ли они или нет. Эти ветераны, полагал Герцог, за время службы в джунглях научились следить за противником, притворяясь спящими. Итак, во имя собственного благополучия ему нужно было изменить позу.

Герцог Глеттер приподнял голову и ноги, лег на бок, а потом и на живот, позаботясь о том, чтобы не причинить боль набухшему члену. Поворачиваясь, он заметил какое-то движение в кустах.

Там находился всего лишь один человек, но ему показалось, что их несколько.

Человек был толстым, неповоротливым, но ему казалось, что он строен и проворен. Человек неуклюже передвигался в кустах, производя шум, но Герцогу казалось, что он движется быстро и неслышно, как кошка.

Полный, неуклюжий человек шел по парку к югу от дуба Локо, куда не ходили ветераны. Да они вообще никуда не ходили. Им плевать на все. Иногда ночью они напивались или накуривались «дури» до такой степени, что забывали о всякой опасности, но даже если они и выставляли караул, то не очень-то и стерегли участок парка вокруг дуба. Так что этот толстяк не мог быть ветераном. Не походил он и на бездомного, возвращающегося к «родному очагу». Глеттер осмотрел лежбище бродяг час назад, и все вроде бы были на месте.

Так кто же этот человек?

Герцог Глеттер скатился со скамейки и на четвереньках стал передвигаться от дерева к дереву, от куста к кусту. Он подкрался близко к незнакомцу и стал наблюдать.

Человек мочился на дуб и на людей, которые спали внутри него.

Он зажег спичку, чтобы посмотреть, куда он… И тут… О черт! Только не это.

— Не двигаться. Полиция! — Герцог выхватил из-под рубашки револьвер и выскочил из-за дерева. — Я сказал: не двигаться! Полиция!

Но было слишком поздно. Человек бросил спичку в какую-то светлую жидкость, похожую на керосин или бензин, которой он облил дуб и лежащих около него людей. Жидкость сразу же ярко вспыхнула.

— Пожар! На помощь! Пожар! — крикнул Глеттер слабым голосом. — Пожар! — на этот раз он крикнул громче. — Пожар! — совсем громко.

Потом он стал звать Джуди. Если тот не спал пьяным сном, то мог бы организовать тушение пожара.

— Я здесь, легавый. Что случилось, черт возьми?

— Помоги ребятам. Я поймаю этого сукиного сына.

— Что происходит, парень? В чем дело, черт побери?

— Помоги ребятам. Я должен поймать этого сукиного сына, — но Герцог не мог сдвинуться с места. Он стоял и смотрел, как люди вокруг дуба Локо стараются сбить с себя огонь.

Он стоял и нюхал. Воняло от них ужасно.

Он стоял и слушал жалобные вскрики.

Наконец Герцог бросился догонять толстого, неуклюжего человека. Этот мужчина бежал так, как будто пародировал бегущую женщину, и не успел еще слишком далеко убежать, несмотря на фору. Он как раз подбежал к асфальтовой дорожке, разделяющей парк на две части. На одной ее стороне жили ветераны, а на другой находилась мэрия.

Толстяк пересек дорожку.

Он пересек площадь перед зданием мэрии.

Он взбежал по ступенькам на крыльцо мэрии.

Он вбежал в дверь.

Через парадный вход?

О Боже!

Герцог Глеттер пересек площадь, поднялся по ступенькам крыльца и вошел в мэрию через открытую дверь.

Почему она открыта?

Слева от двери стоял стол, а за ним сидел толстый коп и спал, сложив руки на животе. За столом Герцог увидел металлическое ограждение с дверцей, которая была заперта. За ней находился темный коридор. Справа — еще один коридор. Герцог пошел вдоль него и оказался в комнате, похожей на комнату для пресс-конференций — беспорядочно расставленные столы, кипы газет, вырезки, пресс-релизы, компьютеры, пишущие машинки, бумажные стаканчики, напитки в бутылках и баночках.

За окном раздался звук сирены — пожарные и полицейские машины, «скорая помощь».

Внутри дома послышалось тяжелое дыхание толстого, неуклюжего человека. Оно слышалось в комнате, похожей на комнату для пресс-конференций. Оно доносилось из-под стола в дальнем углу комнаты.

— Выходи оттуда и не делай резких движений, — проговорил Глеттер.

А потом добавил:

— Сукин сын.

Он расставил ноги, согнул колени и взял пистолет в обе руки. Чувствовал себя он глупо.

Из-под стола раздалось всхлипывание.

— Выходи, приятель.

— Я ничего не сделал. Ничего. Я ничего не сделал. Ничего.

— Я видел тебя, приятель. Видел тебя.

— Я ничего не сделал.

— Я видел тебя, — Герцог Глеттер почувствовал себя еще глупее, споря с этим придурком, как будто они были детьми. Он выпрямился и опустил пистолет. Он заглянул за край стола и увидел подошвы кроссовок «Пума» красного цвета. Он сделал шаг вперед и увидел владельца кроссовок, который стоял на коленях, обняв голову руками.

— Выходи, приятель.

— Я ничего не сделал.

Герцог Глеттер положил пистолет в кобуру, обошел стол, взял человека за лодыжки и вытащил его.

На мужчине были надеты черные спортивные штаны и черный свитер. Черная спортивная шапочка натянута на самые уши. Неподходящая для этого времени года одежда, но у городского террориста всегда возникают проблемы в летнее время, когда он не знает, что ему следует надеть, чтобы не привлечь внимания полиции. Руки человек держал за головой.

— Вставай, друг.

— Я не…

Герцог Глеттер пнул его ногой в ребра. Не слишком сильно, но так, чтобы негодяй почувствовал боль.

— Эй! — человек схватился руками за ребра. Он упал на бок, затем на спину, и, лежа на полу, негодующе смотрел на Глеттера. — Тупой коп.

Что за черт?

— Как ты смеешь избивать людей, черт возьми!

Боже, только не это.

Постанывая, человек сел на полу. Прижимая руки к ребрам, он покачивался вперед-назад.

— Ты за это заплатишь. Это же рукоприкладство.

Не может быть!

Мужчина сдернул с головы шапку и вытер ею покрытое потом лицо.

— Ты заплатишь за это.

Но почему я?

Мужчина начал говорить, всхлипывая:

— Почему я? Ну почему я? Почему яяяяя?

Это был мэр, Сидни Лайонс.

— Почему, почему, почему я?

Но почему я?

Глава двадцать седьмая

Ненавистное всем людям солнце поднималось на горизонте. Раскаленный жар заливал крыши домов Гарлема, убивая все живое. Каллен опустил солнцезащитный козырек на ветровом стекле «сааба», чтобы не видеть этот ужас.

— Хочешь булочку? — спросил Циммерман. Обычно он не разрешал есть в машине, но сейчас время было особенное.

— Я просто попью кофе, — он сорвал крышечку со стаканчика с кофе и не знал, куда ее бросить. Пепельницы «сааба» хранили девственную чистоту; обочина Морнингсайд-Драйв изобиловала мусором. Он сунул крышечку в карман своего пиджака. Иначе его в эту машину больше бы не пустили.

Циммерман, разрезав пластмассовым ножом упаковку, достал булочку и размазал по ней масло. Он положил булочку на щиток, вскрыл свой кофе и бросил крышечку в упаковку из-под булочки.

Каллен вынул свою крышечку из кармана пиджака и бросил ее в ту же упаковку.

Циммерман поднял свой стаканчик:

— За Кейта.

— За Кейта.

Они в задумчивости потягивали кофе.

— За Дебору Дин, — сказал Каллен.

— За Дебору Дин.

Своим ножом Циммерман отрезал кусок булочки и протянул его Каллену.

— Хочешь?

— Ладно, давай. Спасибо, — Каллен взял кусочек и подождал, пока Циммерман отрезал себе такой же.

Они ели.

Пили кофе.

— У меня есть новости, — сказал Циммерман.

Каллен старался вспомнить: говорил ли уже Циммерману о том, что Клэр Лангуа побрила голову наголо.

— Я просто не успел рассказать тебе об этом из-за всяких дел. Я работал в аптеке. Вчера вечером между семью и семью тридцатью там появляется… Кто бы ты думал? К счастью, меня не было за прилавком, а то она испугалась бы.

Скажи мне, Нейл.

— Кто же она?

— Мейбл Паркер.

— Не может быть.

— Таубман говорит, что именно она звонила по телефону во время грозы. Он уверен в этом.

— А кто такой Таубман? Ах да, аптекарь. Она не может быть этой женщиной.

— Но почему?

— Мы сказали ей, что у нас есть описание внешности звонившей, мы сказали ей, что собираемся вести наблюдение за аптекой. Разве не так?

— Мы много чего рассказали ей. Мы же думали, что она честный человек.

— Боже!

Циммерман отрезал от булочки еще два кусочка и протянул один из них Каллену.

— Я следовал за ней до дома номер 116 по Семьдесят первой улице. Это шестиэтажное здание, находящееся напротив дома номер 119. Она не живет там. Место ее жительства — Йорк-авеню. Но она приходит в дом 116 два-три раза в неделю — так сказал мне привратник, — иногда по выходным, обычно вечером в воскресенье. У нее есть ключи от квартиры номер 5. Чуть позже туда приходит пожилой мужик. Они остаются там часа три-четыре, после чего мужик уходит. Через некоторое время уходит и она. Иногда она, правда, ночует там, но это случается нечасто. Эту квартиру снимает — не падай в обморок — Норман Левитт.

Каллен покачал головой.

— Я не знаю… Тот самый Норман?

— Да.

— Муж Ли Левитт?

— Да, муж Ли Левитт.

— Муж окружного прокурора Ли Левитт.

— Других Ли Левитт я не знаю.

— Они ведь не в разводе, не так ли?

— Не слышал о таком. Но я ведь не вращаюсь в прокурорских кругах и не поддерживаю близких отношений с банкирами.

— Он работает в арбитражном суде, — сказал Каллен. — Итак, он снимает эту квартиру. А мы еще спрашивали Мейбл о том, кто в прокуратуре мог видеть женщину, выходящую из дома номер 119, — он засмеялся.

Циммерман тоже засмеялся:

— Да, мы спрашивали ее об этом.

— Господи! О чем еще мы ее спрашивали? Что еще мы ей говорили?

— Мы говорили ей о следах, оставленных на клумбе.

— Это не столь важно, так как она видела, кто оставил эти следы.

— Мы говорили, что в участок звонила женщина, которая пользовалась телефонным автоматом.

— Это неважно, так как она и есть эта женщина.

— Мы говорили ей, что Таубман узнал в звонившей свою постоянную клиентку, покупавшую в аптеке презервативы.

— Презервативы, — Каллен опять засмеялся.

— В чем дело?

Каллен не мог остановиться.

— В чем дело, черт возьми?

Каллен немного успокоился:

— Она не боится СПИДа.

— Что?

— Она не боится СПИДа, так нам сказала Мейбл.

— На что ты намекаешь, Джо?

— Признайся, Нейл, что считал ее порочной.

— Ну и что?

— Ничего. Она была порочной. Она — порочна. Я просто немного сбит с толку, вот и все.

Циммерман не счел себя вправе читать наставления.

— О чем еще мы говорили с Мейбл? — спросил Каллен.

— Я не помню.

Каллен вздохнул:

— А я помню. Мы сказали ей о том, что у Энн есть источник, сообщивший ей о поджоге здания «Ралей».

— Ты сказал ей об этом, — напомнил Циммерман.

Каллен не обратил на этот выпад никакого внимания.

— Что-то еще?

— Я не помню.

— Нейл, извини меня за смех, ладно? Не принимай это слишком близко к сердцу. Я не в себе. Не помню: говорил ли я тебе о Клэр Лангуа?

— О том, что она побрила голову?

— А, так я говорил тебе об этом. Слишком много всяких событий. Вера сказала мне, что Клэр пользовалась черным ходом и лазом в заборе.

— И ты считаешь, что она и есть та женщина, которую видела Мейбл?

— Хотел бы я знать больше о делах Чарльза Стори, — сказал Каллен.

— О чем, например?

— О том, например, кого он трахал. Я не слышал никаких сплетен на этот счет. Но я и не слушаю сплетни. А ты слышал какие-нибудь сплетни о нем?

— Нет, — Циммерман поставил свой стаканчик с кофе на щиток и повернулся лицом к Каллену: — Джо, нам нужно сообщить кому надо о Гриняке.

Зазвонил телефон, и он снял трубку:

— Циммерман. Подождите, — он прикрыл рукой микрофон. — Джо?

— Я слышу тебя.

— Нам нужно сообщить об этом Маслоски или кому-то еще.

— Я слышу тебя.

— Сегодня утром. Сейчас.

— Ответь на телефонный звонок.

— Обещай мне, Джо. Как только я закончу этот разговор, мы позвоним Маслоски.

— Я обещаю тебе. Послушай, кто там звонит. Возможно, это Конни.

Она хочет знать, специально ли он все это подстроил: привел детей на матч, а потом сбежал оттуда. Но это нечестно. Конни, хоть и не знала Бермудеса, непременно захочет помочь его семье. Ведь эта женщина — единственный порядочный человек во всем мире.

Циммерман убрал руку с микрофона:

— Да?… Привет, Энн, — он передал трубку Каллену: — Это Энн.

— Спасибо, — поблагодарил Каллен.

— Ты обещал мне, — напомнил Циммерман.

— Я обещаю тебе, — ответил он Циммерману, а Энн он сказал:

— Привет.

— Ты просил меня связаться с Дарелом Дином по поводу подслушивания телефонных разговоров…

— Господи, Энн. Но это было еще до того, как его сестра застрелилась.

— Я помню, когда это было. Я же не идиотка. Я в центре. Уолш давал пресс-конференцию. Дарел под подозрением. Он единственный, кто посещал ее вчера и мог передать ей пистолет. Дарел подошел ко мне. Откуда он знает, что я знакома с тобой? Ты сказал ему об этом?

Говорил ли он ему об этом? И что Дарел подумал по этому поводу? Что он думает о связи сотрудника ОВД и журналистки, он, который высказывал сомнения по поводу своей дружбы с представительницей телефонной компании? Или, может быть, Каллен сказал Дарелу, что они с Энн всего лишь занимаются сексом, развлекаются и слушают музыку? Ничего серьезного.

— Как себя чувствует Дарел?

— Его знакомая из телефонной компании тоже там находилась, — сказала Энн. — Ее зовут Айрис. Айрис Холл. С ним все в порядке. Я сказала им о твоей просьбе, и Айрис тотчас позвонила куда-то и все узнала. В пять часов утра. Они влюблены друг в друга. Телефоны ваших сотрудников прослушиваются. Это делается с разрешения судьи, чье имя неизвестно, и по просьбе Уолша.

— Уолша?

— Что происходит, Джо?

— Мне надо ехать, Энн. Я позвоню тебе.

— Ты сукин сын, Змей.

— Спасибо за помощь.

— Сукин сын.

Каллен повесил трубку. Он допил свой кофе и выкинул стаканчик в окно.

— Допивай свой кофе, Нейл.

Циммерман покачал головой:

— Ты обещал.

— Допивай кофе.

Глава двадцать восьмая

Полдень. Вдоль по Кэнал-стрит идет с рюкзаком за плечами, проклиная жару и свой статус беженца, высокий и заметный выпускник университета Элмхерст, самый популярный студент, баскетболист и бейсболист, президент одного клуба и казначей другого, всегда держащий нос по ветру, вечно окруженный толпой поклонниц. Он в наушниках и слушает транзисторный приемник, настроенный на волну радиостанции ВИНС, передающей новости: «Уделите нам двадцать минут своего времени, и мы расскажем вам о том, что происходит в мире». Это, разумеется, Томас Джордж Вэлинтайн.

Хорош мир, думает он. За двадцать минут разве расскажешь о всех этих несчастьях: голоде, эпидемиях, разрушениях, смертях, бесчеловечности, безразличии и некомпетентности. Да тут и двадцати часов не хватит.

Этот мир уже вряд ли пригоден для обитания. Том Вэлинтайн подъехал до Холланд-Таннел на грузовике, везущем мясо из Годофула, что в Мэриленде. Грузовик поехал дальше на север в район Двенадцатой западной, а Вэлинтайн должен был идти пешком по жаре вдоль длинной улицы. Не видно ни такси, ни автобусов. Немногочисленные пешеходы стараются держаться поближе к зданиям, отбрасывающим тень на тротуар. Вэлинтайн подумал, что неплохо бы сейчас упасть в обморок. Тогда кто-нибудь вызвал бы «скорую помощь» с кондиционером. А вдруг никто не вызовет «скорую помощь»?

И вдруг он увидел «волшебную карету» — возле поворота на Западный Бродвей стояла полицейская машина с закрытыми окнами и работающим кондиционером. Сидящие в ней копы наслаждались прохладой. Том Вэлинтайн подошел к машине и постучал по стеклу.

Совсем молоденький коп оторвался от чтения «Дейли ньюс» и посмотрел на Тома.

Вэлинтайн сделал ему знак, чтобы он опустил стекло.

Коп опять стал читать газету. На нашивке можно было видеть его фамилию: Кисс.

Вэлинтайн постучал по стеклу костяшками пальцев.

Кисс перевернул страницу. На ней была фотография Вэлинтайна, сделанная совсем недавно.

Том постучал по стеклу ладонью.

Кисс зажал газету между колен и опустил стекло на пару дюймов:

— В чем дело, друг?

Его напарник, который был слегка постарше, подался вперед, сидя на водительском месте, и посмотрел в окно.

— Проходи, приятель. У нас стекла чистые.

Его звали Манди. Он откинулся на сиденье и стал пить кофе. Кисс поднял стекло и снова развернул газету.

Итак, они приняли его за мойщика окон. Он бы им так стекла вымыл, что они бы его долго потом помнили. Он продел руки под лямки рюкзака и сел на капот автомобиля. На этом капоте запросто можно было готовить обед, и Вэлинтайн порадовался тому, что в свое время принял правильное решение и надел джинсы, перед тем как сдаваться полиции, которая разыскивала его по подозрению в убийстве. Вэлинтайн прижался к ветровому стеклу.

Манди нажал на клаксон тыльной стороной руки. Кисс начал стучать по ветровому стеклу кулаком. Вэлинтайн прочитал по его губам те слова, которые он произнес: «Эй ты, придурок!»

Видя, что вокруг него собирается толпа, которая надеялась, что бродяга скоро получит по заслугам (совсем недавно в новостях передали, среди прочего, сообщение о том, что кто-то поджег спящих бездомных ветеранов в парке возле мэрии, и неопознанный злоумышленник был пойман с поличным копом, который принадлежал совсем к другой породе, чем Кисс и Манди), Вэлинтайн, скорчив на лице гримасу отчаянья, указал Киссу на его колени, а тот, как бы защищаясь, прикрыл рукой «Дейли ньюс».

Манди уже передавал по рации: немедленно пришлите подкрепление.

Вэлинтайн сделал знак рукой Киссу. Указал на свое лицо, потом на газету, снова на свое лицо и опять на газету. Он проговорил:

— Я… Том… Вэлин…

О черт! Кто-то схватил его за ноги.

— Эй!

— Слезайте с машины, мистер.

Человек оказался довольно сильным.

— Эй, полегче, приятель.

— Слезай… с… машины.

Очень сильный человек. Вэлинтайн хотел ухватиться за «дворники», но подумал, что копы могут поднять шум, обвинив его в порче общественного имущества и все такое.

— Хорошо, ладно. Отпусти меня, и я слезу с машины.

Человек перестал делать попытки стащить его, но продолжал держать Тома за ноги.

— Слезай.

— Отпусти мои ноги.

— Сле… зай.

— Отпу… сти.

Человек отпустил его. Вэлинтайн перевернулся на спину и хотел ударить этого человека ногами в грудь, но того уже не было на прежнем месте. Он находился возле головы Тома, прижимая дуло пистолета к его щеке.

— Без шуток, мистер.

Фамилия этого копа Стил. Ее светлые волосы заплетены в косички. Ее выцветшая форменная рубашка расстегнулась, и под ней виднелся черный лифчик.

Вэлинтайн пообещал ей, что шутить не будет.

* * *

Гриняк, Уолш, Амато, Маслоски, Рут, Ингрэм, Интаглия, Никсон, Павонелли, Кин, Палтц и Уайнриб находились в коридоре, недоумевая, какое важное событие могло собрать вместе трех самых больших начальников.

Джимми Фрид, адвокат-либерал (в прошлом защищавший Дебору Дин, а теперь представляющий интересы ее брата Дарела, — все мы в одной упряжке) также присутствовал там, сидя на значительном расстоянии от своего клиента, чего обычно не делал, как бы символизируя этим свое нежелание ассоциироваться с клиентом, хотя в этом случае все это не играло особой роли.

Тут же находился и Лестер (Герцог) Глеттер, уверенный в том, что если его станут ассоциировать с клиентом Фрида, то это положит конец его привычному образу жизни: в основном, служба, гандбол в свободное время, обучение работе на компьютере в Новой Школе, сериал «Умник» по средам, софтбол по воскресеньям с утра в Алей-Понд-парк, обеды по выходным у матери в Бэйсайд — кроме тех выходных, когда он должен был работать, в таком случае он просто заезжал к ней и брал обеды с собой. В самое последнее время он также привык размышлять о физической близости с женщиной-полицейским Полиной Ричардс со смешным маленьким личиком, смешной несимметричной фигуркой и специфическим запахом.

Одно дело, когда тебе приходится ехать по вызову на место преступления, где убит комиссар полиции, после чего твое имя упоминается во всякого рода документах, связанных с этим несчастьем, а совсем другое, когда тебе приходится арестовывать мэра города Нью-Йорк за поджог бездомных ветеранов и, вдобавок ко всему, бить его по ребрам при аресте, выслушивая его негодование по поводу своего антисоциального поведения. Но если бы он не жил в стране, где его не могли в чем-то обвинить, пока вина не была доказана, Глеттер с удовольствием опять пнул бы мэра ногой в ребра, в пах, в зубы — куда угодно, лишь бы тот прекратил свой ужасный вой.

— Ппппооочччеееммууу яяяяя?

— Господин мэр, — сказал Гриняк, подавшись вперед, чтобы разобрать хоть какие-то слова воющего и стонущего мэра, — мы должны выслушать рассказ об этом происшествии с самого начала. Я хочу быть полностью уверенным в том, что вы понимаете суть выдвинутых против вас обвинений.

— Почему, почему, почему яяяяяя?

— В соответствии с показаниями полицейского Глеттера, который находится здесь…

Лайонс завертелся на стуле и заорал, тыча дрожащим пальцем в сторону Глеттера:

— Он ударил меня ногой!

Глеттер выпрямился, сидя на стуле, и приготовился защищать себя, но Джимми Фрид стукнул кулаком по столу:

— Сид! Заткнись! Пожалуйста! Черт тебя подери!

Пролетел тихий ангел, у которого, впрочем, хватило ума не задерживаться в такой компании. Затем Лайонс сделал совершенно рациональное заявление:

— Обвинения, содержащиеся в отчете полицейского Глеттера, не включают в себя преступления, которые я совершил…

— Сид! — теперь его клиент превратился из тихого в буйного. — Сид, сейчас не время и не место говорить об этих вещах.

— Я ненавидел Чарльза Стори.

— Сид.

— Я питал к нему отвращение.

— Господин мэр.

— Однако я одурачил его. Все думали, что он такой умный, а я одурачил его.

— Комиссар Гриняк, — Фрид отвернулся от своего клиента. Предпринял ли он еще одну попытку отстраниться от него? — Я думаю, что будет ко всеобщей пользе, если…

— Я надул его. Да, я. Считалось, что он такой умник, а я надул его. Я и тебя одурачил, Гриняк. Я провел тебя, как идиота. Я смотрел тебе прямо в глаза и говорил, что Стори работает в качестве тайного агента в своем собственном департаменте. Вы, копы, называете таких людей ласками. Я смотрел тебе прямо в глаза и говорил, что Стори сам все это придумал, но придумал все это я. Я, я, я. Блестящая мысль. Невероятно блестящая идея.

Знаете, что я сказал этому болвану? Я сказал этому болвану, что мною получена информация от одного из моих людей о том, что кто-то наверху проигрался и залез в очень большие долги. Чтобы расплатиться с долгами, он заключил сделку — черт возьми, да я просто взял все это из фильмов и телесериалов, а вы, профессионалы, поверили мне — он заключил сделку с мошенниками и преступниками: он обязывался сообщать им заранее о том, какие решения принимаются при покупках недвижимости.

Лайонс подался вперед, сидя на своем стуле, и засмеялся:

— Господи, как банально. Можно ли себе вообразить, что кто-то поверит в такое?

Фрид наклонился, преодолев символическое расстояние, — полосу отчуждения, разделяющую их, и коснулся руки Лайонса.

— Сидни, пожалуйста.

Лайонс зажал руку Фрида в свои руки и нежно погладил ее.

— Я смотрю тебе прямо в глаза, Джимми, и говорю, что я всегда делал все, что в моих силах, чтобы принести пользу этому гигантскому городу. Делал все, чтобы принести пользу. Пользу. Я должен был защитить Нью-Йорк от Чарльза Стори. Только так я мог спасти город, который он купил бы, подобно тому, как он покупал дома, яхты, фирмы и… все. Он собирался даже купить авиалинию. Только так я мог спасти город. Все зависело только от меня. От меня. От меня. От меня, — он стучал ногой по полу.

— Я сказал Стори, — говорил Лайонс, начиная подводить итоги, — что у меня имеется информация о том, что кто-то, занимающий высокий пост в моей администрации, залез в долги и с целью погасить их сообщает сведения о положении дел на рынке недвижимости неким господам, связанным с преступным миром. Я предложил Стори использовать его связи с людьми, занимающимися куплей и продажей недвижимости, в наших целях, представив самого Стори беспринципным человеком, готовым сообщать информацию представителям фирмы «Коринф-холдинг». Тогда этот гнилой человек в моей администрации услышит о том, что «Коринф-холдинг» интересуется какой-то недвижимостью, о которой ранее ничего не было известно, и заглотит наживку. Дворец спорта являлся наиболее привлекательным куском сала в нашей мышеловке.

Лайонс стучал ногой по полу. Этот стук и голос Лайонса, напоминающий то пение птиц, то какую-то музыку, чуть ли не убаюкали всех присутствующих. Всех, но не Уолша, начальника департамента полиции, Джона А. Уолша, старшего, имеющего грамоты за игру в баскетбол и бейсбол в колледже, а потом и в университете, награжденного орденом Пурпурного сердца во время войны в Корее, получавшего медали, благодарности в течение тридцатидвухлетней работы в департаменте. Закуривая новую сигарету (курить он начал еще в Азии), Уолш изо всех сил старался подавить улыбку на своем лице, ибо он понимал, к чему клонил мэр. Ходили слухи о том, что дворец спорта будет построен где-то в центре города. Лайонс предложил Стори сообщить «Коринф-холдинг» о том, что он решил строить дворец в районе Клинтон. Представители треста, получив эту информацию, купили недвижимость в указанном районе. Среди прочего было куплено и здание «Ралей». Но, так как в администрации Лайонса не могло быть никакого проигравшегося должника, то и никакой реакции не последовало.

Тогда Лайонс устроил так (разумеется, думая только о той пользе, которую он может принести городу), что некий хулиган поджег «Ралей». В это же время он способствовал тому, чтобы в журнал «Сити», в котором работала Энн Джонс, просочилась информация о том, что в районе Клинтон ожидаются новые поджоги. В качестве доказательства Лайонс заставил своего хулигана бросить безвредный, но впечатляющий коктейль Молотова в квартиру Энн Джонс.

Лайонс не убивал Стори. «Я хочу, чтобы вы, ребята, поняли меня», — говорил он. «Я ненавидел этого сукиного сына, но я не убивал его. Вы должны верить мне. Должны». Но он воспользовался убийством Стори и запутал все дело, заставив своего хулигана стрелять по лимузину сестры Стори и писать на стене: «Ралей-2».

И Гриняк знал все об этом. Или знал кое-что. Он знал достаточно. Не тогда, когда все это замышлялось, но тем не менее еще до того, как все это получило огласку. Почему он сам не рассказал об этом? Немудрено, что Гриняк потел.

Не отталкивая свой стул от стола, как это могут делать только стройные и длинноногие, Уолш встал и скользнул к Гриняку, который сидел, подперев руками подбородок, и смотрел на Лайонса и Фрида, шепотом разговаривавших друг с другом.

— Фил, я…

— Что? — Гриняк вздрогнул от неожиданности, потому что Уолш подкрался к нему незаметно.

Уолш наклонился к самому уху Гриняка — пусть Амато поломает голову, о чем он шепчет комиссару полиции. Пусть они все ломают голову.

— Я подумал, что мне стоит заняться этим Вэлинтайном.

Гриняк хотел бы схватить Уолша за отлично наутюженные лацканы его пиджака, рывком пригнуть его к полу, поставить на его холеную шею свою ногу и сказать ему, что он знает все, о чем Уолш думает. А думает он о том, чтобы следить за Гриняком. Вместо этого Гриняк лишь кивнул.

Глава двадцать девятая

— Я стоял на расстоянии приблизительно трех футов от него. Он сидел во вращающемся кресле за своим письменным столом, слегка подавшись назад, сомкнув руки на животе. Его левая нога лежала на правом колене, — Том Вэлинтайн смог слегка податься назад, сидя на своем складном металлическом стуле, и положить правую ногу на левое колено, но, так как у него на руках были наручники, он мог только посмотреть на свой живот, где еще недавно был ремень. — Я выстрелил ему в грудь. Он отпрянул назад и схватился за ручки кресла, потом сделал попытку встать из-за стола, при этом на пол упала папка с бумагами. Он сделал два-три шага по комнате, хотел подойти ко мне, но упал. Падая, он зацепился за кресло и оказался на полу, на спине… Об этом не писали в газетах, так что мне надо было лично видеть это.

Тони Липпо из криминальной полиции посмотрел на Каллена, как бы говоря: «Я тоже там не был, но примерно так все и происходило». Каллен кивком головы поблагодарил его, и Липпо вышел из кабинета.

— Окажи мне услугу, Томми, — сказал Каллен.

Вэлинтайн нахмурился:

— В чем дело, Джо?

— Не пытайся обмануть нас, ладно? Не говори нам о том, о чем писали газеты и о чем они не писали, и что ты знаешь о произошедшем в доме Стори в момент убийства больше, чем знаем об этом мы.

Вэлинтайн улыбнулся:

— Хорошо сказано.

— Я не верю ни одному твоему слову, — сказал Каллен. — Я не верю в то, что ты грохнул Чака. Не верю в то, что ты грохнул Янофски, не верю в то, что ты грохнул Бермудеса.

— Янофски — это бывший шофер Веры Иванс, — уточнил Нейл Циммерман. — А Кейт Бермудес — наш бывший коллега.

— Я знаю, кто они такие, — проговорил Вэлинтайн. — Сожалею, что так получилось.

— Я в это не верю, — сказал Каллен. — Где ты был, Томми? Где ты находился с прошлой среды?

— На побережье, как говорят в Джерси. Не то чтоб на самом берегу, в районе Форкт-Ривер.

— В Пайн-Барренс?

— Да, в Пайн-Баррейе.

— Ты отбыл туда неделю назад, в среду? — спросил Циммерман. — После того как грохнул Янофски?

— Я хотел застрелить Веру, но пришлось убить лишь шофера.

— И сразу же после этого ты уехал в Джерси?

— Я пошел в Ван-Кортланд-парк навестить друзей, а потом отбыл в Джерси.

— На машине?

— На автобусе. Я сел в автобус, следующий до Атлантик-Сити и сошел в Форкт-Ривер.

— Этот автобус отправляется из Порт-Оторити?

— Я сел в него на углу Ривердейл. Вообще эти автобусы отправляются из разных частей города.

— И все же ты очень высокий и бросаешься всем в глаза.

Вэлинтайн пожал плечами, насколько это возможно с руками в наручниках за спиной:

— Помните, несколько лет назад какие-то ребята похитили драгоценности из исторического музея?

— Я тогда еще не служил в полиции, но читал об этом.

— Им пришлось оставить веревку, которая свисала с крыши в то время, как они находились внутри здания. Они рисковали лишь потому, что заметили, готовясь к ограблению: люди никогда не смотрят вверх.

— Это все ерунда, — ответил Каллен. — Я не верю тебе. Откуда ты узнал маршрут Веры? Только пять или шесть человек знали об этом.

— Джо, я ведь передал вам пистолет, из которого я застрелил Чака. Чего вам еще надо? Оружие, из которого застрелены Янофски и Бермудес, я выбросил.

— Все это ерунда. Ты пошел в Ван-Кортланд, чтобы на тебя обратили внимание. Ты хотел подставить своего друга по Вьетнаму.

— Его фамилия Монски.

— Что скажешь? — спросил Каллен.

Вэлинтайн пожал плечами:

— Правильно, его зовут Монски.

— Этого парня избили, — сказал Каллен.

— Ну и что?

— Ты подставил его?

— Зачем мне надо было делать это?

Каллен задумался. В расследовании всегда наступает момент, когда все факты уже известны, ничего нового не ожидается, и тебе приходится работать только со старым материалом. Достигнув этой точки, Каллен стал припоминать кое-какие детали: он вспомнил, как говорил Гриняку, находясь вместе с ним в холле дома номер 119 пятого июля около 4.47… утра, что Стори убит из пистолета «глок» девятого калибра. Это солидный пистолет. Скорее всего речь идет о заказном убийстве, а палец отрезали, чтобы ввести следствие в заблуждение.

— Где ты взял этот пистолет, Томми?

— На улице можно встретить людей, которые не могут достать себе еды, но они могут достать для вас пистолет.

— Ты знаешь, какой он системы, Томми?

Вэлинтайн пожал плечами:

— Просто пистолет.

— Нет, это «глок», и всякий человек, имеющий «глок», знает, что у него именно этот пистолет, а не какой-то иной.

Вэлинтайн пожал плечами.

Каллен хотел вспомнить что-то еще, но у него ничего не вышло.

— Я тебе не верю.

— Джо, я же отдал вам пистолет.

Каллен снял со стола свою ногу, встал и подошел к Вэлинтайну. Циммерман встал между ними.

Вэлинтайн рассмеялся:

— Вы, ребята, похожи на копов в третьесортном фильме.

Каллен отошел в угол комнаты, прислонился к стене и обнял себя руками так, как будто на нем была надета смирительная рубашка.

— Чем ты питался в Пайн-Барренс? — спросил Циммерман.

— Я ел на помойках. Питался тем, что люди выбрасывают.

— А когда ты вернулся?

— Вчера утром. Я подъехал на грузовике, провел весь день на Ривердсайд-парк, в железнодорожном туннеле, а когда стемнело, пошел к дому 119.

— И грохнул Бермудеса.

— Я охотился за Верой. Мне очень жаль, но Бермудеса пришлось убрать.

— Чушь, — сказал Каллен, стоя в углу комнаты.

— Расскажи нам о том, как ты грохнул Бермудеса, — попросил Циммерман. — Где ты стоял, и все прочее.

Вэлинтайн резко нагнулся вперед, сидя на своем стуле:

— Ребята, я виновен. У меня нет алиби. Я отдал вам свой единственный пистолет. «Винчестер» я выбросил в канализацию где-то в районе Квинс. Я постараюсь вспомнить, где именно, и тогда вы можете его там поискать. Второй пистолет — где-то в контейнере для мусора на… Лексингтон-авеню, а может быть, и на Третьей авеню. В районе Семидесятых улиц. Если только мусор уже не увезли. В этом случае… Так что отведите меня в камеру и перестаньте терять время на дурацкие вопросы.

— Как ты проник в дом, Вэлинтайн? — спросил Каллен. — Как ты попал в номер 119?

— Когда? — переспросил Вэлинтайн.

— Пошел к черту!

Вэлинтайн пожал плечами.

— Как ты попал в дом номер 119, Вэлинтайн? — спросил еще раз Циммерман.

— В первый раз меня впустил сам Чак Стори. Я позвонил ему, сказав, что хочу поговорить с ним, и пришел. Я публично обвинил его в поджоге «Ралей», и сообщил ему, что хочу извиниться, так как у меня появилась новая информация по этому делу. Информация о том, что ответственность за поджог несет кто-то другой.

— Кто же несет ответственность за это?

— Я просто так болтал. Мне нужно было, чтобы этот сукин сын принял меня.

— Откуда ты звонил? — спросил Каллен, стоя в углу.

— Из… с улицы. Из телефона-автомата.

— Ты около минуты вспоминал об этом, не так ли? Ты должен знать, что твой телефон прослушивается. Ты ему вообще не звонил, тем более ты не звонил ему по своему домашнему телефону.

Вэлинтайн вздохнул.

— Как же ты проник в номер 119 во второй раз? — спросил Циммерман.

Вэлинтайн улыбнулся:

— Помнишь, Джо, в юности Чаку пришла в голову мысль о том, что у каждого из нас должны быть ключи от квартиры друг друга? И помнишь, как на его свадьбе…

Каллен улыбнулся дурацкой улыбкой:

— Идиот. Ответ неверен. Ты не воспользовался ключом, который дал тебе Чак. Ты взял ключ у Бермудеса. Вспомнил? — он покинул свой угол, все еще обнимая себя руками, как бы сдерживая свою ярость. — Об этом ничего не писалось в газетах, но ты должен об этом помнить.

Вэлинтайн устало покачал головой:

— Вы кого угодно с толку собьете, Джо.

Каллен представил, как он выбивает из-под Вэлинтайна стул, и, когда Том падает на пол, он бьет его ногой по голове. Бьет его в пах. Но на самом деле он наклонился и обнял Вэлинтайна за плечи. Он мог бы уснуть, уткнувшись лицом в свои руки, почти прикасаясь к лицу старого друга, настолько он устал.

— Томми, что ты знаешь о Чаке Стори, о его жизни? Ты общался с ним, работал с ним, ты защищал интересы бездомных. Что ты знаешь? Можешь ли ты сообщить нам что-нибудь?

Имело ли все это смысл? Глядя на Вэлинтайна, он не мог дать ответ на этот вопрос. На лице его приятеля появилось только выражение беззащитности.

— Кто хотел убить его?

Раздался жесткий смех. Но смеялся не Вэлинтайн, а стоявший в дверях Уолш. Одну руку он сунул в карман брюк, в другой держал сигарету, осторожно поднося ее ко рту.

— Отправляйтесь домой и отдохните, сержант. Вы уже на грани нервного срыва, — Уолш вставил сигарету в рот и оставил ее там, прикрыв один глаз, чтобы в него не попадал дым. Он прошел в кабинет, держа руку в кармане, нащупывая там что-то.

Каллена охватило паническое чувство. Уолш собирается грохнуть его. Он подслушивал его телефонные разговоры, а теперь…

— В чем дело, сержант, черт возьми? Вы покрылись потом, как паршивая свинья, — Уолш вынул руку из кармана. В руке у него был зажат швейцарский складной армейский нож небольшого размера. Он открыл ножницы. Нет, Уолш не собирался убивать Каллена, он просто хотел обрезать ему ногти.

Уолш улыбнулся жесткой улыбкой:

— Вы не забыли, сержант, что Ники Поттер вырвала у того негодяя клок волос? — Уолш подошел к Вэлинтайну и, чик-чик, срезал ножницами несколько волос на его голове. После этого он закрыл складной нож о свое бедро, сунул в карман кителя и вынул маленький целлофановый пакетик. Положил туда волосы, запечатал пакетик и опустил его в свой карман.

Каллен хотел попросить Уолша повторить всю эту процедуру снова, настолько мастерски она была проведена.

— Я сам отнесу это в лабораторию, сержант. Я приказываю вам обоим отдыхать два часа, — он посмотрел на свои металлические часы. — Бермудеса хоронят в полдень. Стыдно будет, если вы упадете в обморок на кладбище. Да, кстати, Дин хоронят завтра, где-то в Бруклине. Мы все туда не пойдем, но вам, ребята, придется там побывать. Оденьтесь соответственно. А этим сукиным сыном мы займемся завтра.

Уолш ушел. Там, где он только что стоял, клубился сигаретный дым.

Каллен опять положил руки на плечи Вэлинтайна и улыбнулся:

— Незадача, Томми, не так ли? Волосы-то, которые вырвала Ники Поттер, — не твои.

Вэлинтайн не мог смотреть Каллену в глаза. Потом он все же переборол себя, и его взгляд встретился со взглядом приятеля. Каллен отвел взгляд в сторону. Потом они долго и спокойно смотрели друг другу в глаза.

«Люди обычно не смотрят вверх», — говорил Вэлинтайн.

Он схватил Тома за плечи.

— Я скоро вернусь, — он встал. — Нейл, я скоро вернусь.

Циммерман не напомнил ему: «Ты обещал». Он ничего не сказал.

Глава тридцатая

Лаборатория находилась в полуподвале, в конце коридора, где, совершенно некстати, имелись вращающиеся двери. Каллен нечасто бывал здесь, но, когда бы он ни спускался сюда, у него возникало впечатление, что он смотрит фильм ужасов средней паршивости.

Не то чтоб он ходил на фильмы ужасов, просто у него возникла такая ассоциация в силу его эрудиции. Что-то в этом роде. Всю свою информацию о фильмах ужасов он черпал из писаний Джо Боба Бриггса. Вернее, из статей, написанных о Джо Бобе Бриггсе.

Вращающиеся двери, хотя они и не предназначались для такой цели, позволяли вам беспрепятственно следить за кем-либо.

Каллен приблизился к этим дверям и стал смотреть сквозь толстое стекло. Двери все еще слегка дрожали: совсем недавно тут прошел Уолш. Выскочив из кабинета, где велся допрос, Каллен практически шел по следу Уолша, дыша ему в затылок, слыша легкую поступь Уолша, ощущая запах его сигарет.

Джозеф (Змей) Каллен сам когда-то курил, и острый запах сигарет Уолша производил на него эффект, описанный в романах Пруста — человек ощущает какой-то запах и начинает вспоминать свое прошлое.

Джозеф (Змей) Каллен курил сигареты «Лаки Страйк». Отличный табак. Змей закуривал свою первую сигарету, свой первый бычок, когда утром выходил на улицу и шел в школу. По дороге в школу он докуривал этот бычок, закуривал новую сигарету, а потом, болтаясь с другими хулиганами возле школы, намереваясь опоздать на первый урок, он выкуривал еще две-три сигареты. Престижным для хулигана было также покурить в туалете напротив раздевалки и в подвале, а потом еще выкурить сигарету в туалете на четвертом этаже, рядом с мастерской, после первой перемены.

После третьей перемены все хулиганы и их девочки — Диана Дефо, Сюзи Хэндшоу, Барбара Зеленски, Майра, фамилию которой он забыл, Бонни Бендер — удирали из школы и шли в заведение «Сид и Нош Бокс» на бульваре Квинс, где заказывали себе гамбургеры, жареную картошку и вишневый лимонад. Девочки сидели, положив руки на стол, и при этом их полные упругие груди касались рук, а мальчики смотрели на них и чувствовали возбуждение. Перед тем как вернуться в школу, они выкуривали еще по три-четыре сигареты.

После занятий и тренировки в спортзале хулиганы обычно собирались в одном из туалетов, чтобы покурить, а потом шли в кондитерскую отца Чака и Веры Стори, кажется, она так и называлась: «Кондитерская», на Элмхерст-авеню, выпить бутылочку кока-колы (трудно в это поверить, но тогда кока-кола еще не продавалась в баночках), съесть пирожное, присесть на крыло какого-нибудь автомобиля, стоящего около кондитерской, и полюбоваться на сиськи своих девочек. (Интересно, что на улице они не испытывали такого возбуждения, как в закрытых помещениях. Может быть, из-за того, что на улице было прохладно?). Они доводили друг друга и курили сигареты.

Да, очень интересно. Каллен стоял возле вращающихся дверей в этом полуподвальном помещении, похожем на те, которые показывают в фильмах ужасов, и размышлял: почему же ему так нравилось курить сигареты в те годы?

Нет, дело было не в курении. Им просто нравилось сидеть на крыле какого-нибудь автомобиля, смотреть на девочек и доводить друг друга.

Нет, не то. Просто ему нравилось сидеть напротив кондитерской. Усесться на каком-нибудь «шевроле» и смотреть вверх.

(Он вспомнил о том, как Том рассказывал про ограбление исторического музея. Грабители пошли на риск, так как были уверены, что люди никогда не смотрят вверх.)

Сидя на крыле «шевроле» угольного цвета напротив кондитерской, он курил сигарету и мог бы сколько угодно смотреть на сиськи девочек, но вместо этого он смотрел вверх.

Он смотрел на окно третьего этажа. Дом был шестиэтажным, как и все эти чертовы жилые дома в районе Квинс.

В квартире на третьем этаже жили Чак Стори, Вера Стори, их мать — потом она умерла — и отец.

Вспомнилось:

— Слушай, Змей, угадай, что произошло? Вчера днем я пошел с Бланкенштайном к Чаку Стори.

— Да, ну и что?

— Захожу я на кухню, чтобы попить воды и вижу, как сестра Чака вынимает из-под раковины большой горшок. Она бросилась бежать со всех ног, когда увидела меня.

— Может быть, она испугалась тебя, Каннел?

— О, перестань. Ты что, не понял, Змей? Это же горшок, куда она писает, потому что боится выходить из своей комнаты.

— О чем ты говоришь, черт возьми, Каннел?

— Я же сказал тебе, что сестра Чака писает в горшок, потому что боится ходить в туалет, куда ходят Чак и его друзья. Она боится, что ее трахнут.

Он смотрит на окно третьего этажа, где находится квартира, в которой живут Чак Стори, Вера Стори и их отец (их мать недавно умерла). В этой квартире есть туалет, которым Вера Стори не пользуется, так как боится, что ее там трахнут.

В окне третьего этажа кто-то виднеется.

В окне — двое.

Вера Стори и Чак Стори.

Они голые. Ведь люди не смотрят вверх.

Затем они исчезают. Он тащит ее прочь от окна. Дрожат занавески. Все, как в тумане.

* * *

Каллен — теперь он просто Джо Каллен, а не Джозеф (Змей) Каллен — смотрит через толстое стекло вращающихся дверей.

Уолш повесился на собственных волосах.

Нет. Уолш стоит спиной к Каллену, подняв вверх обе руки. В одной руке у него зажат клок его волос, а в другой — швейцарский складной нож с ножницами.

Уолш закрывает нож о бедро, кладет его в карман кителя, вынимает целлофановый пакетик, открывает его, достает из него волосы Тома Вэлинтайна и кладет вместо них свои собственные волосы. После чего закрывает пакетик и кладет его в свой карман.

Уолш идет по коридору, подходит к лаборатории, нажимает на кнопку звонка. Он стоит и ждет, пока его впустят в помещение.

Дарел Дин мчится по коридору с такой скоростью, что Каллен едва узнает его, не делая даже попытки остановить его. Он минует вращающиеся двери и, прежде чем Уолш понимает, в чем дело, Дарел уже набрасывается на него.

— Дарел! — Каллен с трудом пробирается через вращающиеся двери, которые не хотят пропускать его, как будто он непрошеный гость.

К этому времени Уолш уже разобрался в том, что происходит, и начал расстегивать пуговицы своего кителя — слышался звон медалей, — чтобы достать пистолет. Но Дарел схватил Уолша за галстук и направил свой револьвер ему в рот.

— Дарел!

Дарел нажал на курок.

Каллен остановился и замер, закрыв глаза, пока не замолк грохот выстрела. Он делал глубокие вдохи и выдохи.

Наконец Каллен открыл глаза.

Дарел стоял, прижав руки к бокам. По одну сторону от него валялся дымящийся — или это только казалось? — пистолет, по другую — обмякшее тело Уолша.

Дарел сказал:

— Помните, на днях я рассказал вам и вашему напарнику про тот телефонный звонок во время грозы?

Каллен кивнул:

— Я помню.

Почему Дарел одет в свой лучший двубортный костюм серого цвета, совершенно неподходящий для этого времени дня, слишком теплый для такой погоды и слишком неудобный для того, чтобы убивать в нем кого-то? Ведь Уолш, кажется, говорил, что похороны сестры Дарела должны состояться завтра где-то в Бруклине.

— Помните, я сказал, что звонила женщина, которая заявила, что видела кого-то, покидающего дом Стори в ту ночь, когда его убили?

Каллен кивнул.

— Помните, я сказал, что капитан велел мне найти Уолша?

Каллен кивнул.

— Помните, я сказал, что сначала позвонил в департамент, а потом вспомнил, что Уолш находится на похоронах Стори? В конце концов я нашел его в машине.

Как долго они могут стоять здесь и разговаривать? Если кто-нибудь в лаборатории и слышал выстрел, — если только в лаборатории кто-то был, ибо многие отправились на похороны Бермудеса, — заниматься расследованием он явно не собирался. Звуки, раздающиеся в подвале, даже выстрелы, в здании могут и не услышать. Значит, это нутро департамента полиции являлось идеальным местом для совершения преступлений.

— Помните, вы сказали мне, что Дебора регулярно звонила сюда, в департамент, по одному из номеров, и вы попросили меня узнать через мою подругу из телефонной компании, не звонил ли кто-то отсюда домой Деборе?

Каллен кивнул.

— Помните, я позвонил на следующий день — вас не было на месте, и я разговаривал с вашим напарником — я сказал: Айрис выяснила, что Деборе трижды звонили из департамента?

— По телефону Гриняка, — уточнил Каллен, давая понять, что он в курсе.

На этот раз кивнул Дарел.

— А потом ваша знакомая, Энн Джонс, попросила меня узнать, не прослушивается ли ваш телефон, и Айрис обнаружила, что он прослушивается, а разрешение на прослушивание выдал какой-то судья. Запрос же поступил от Уолша. Сразу же после той пресс-конференции, на которой Уолш заявил, что я принес Деборе пистолет, из которого она застрелилась, я пошел вместе с Айрис к ней на работу и взглянул на запрос по поводу прослушивания вашего телефона. Имя судьи Маркони. Не обижайтесь, сержант, но знаете ли вы, что этот судья умер в прошлом году за шесть месяцев до того, как был подан запрос? Я понимаю, что вы знаете это. Там имелась еще одна письменная просьба Уолша.

Каллен хотел знать, станет ли Дарел Дин возражать, если он ляжет на пол и поспит часок-другой. Интересно, есть ли у Дарела сигареты? Он не курил со студенческих дней, но сейчас закурил бы с удовольствием. Что сказал бы Дарел, если бы Каллен залез в карман Уолша — о, идиотизм! — и взял бы там одну крепкую сигарету? Он хотел закурить, прилечь на пол и предаться воспоминаниям в духе Пруста. Лишь бы не стоять на уставших ногах и не смотреть (он старался не смотреть, но не мог отвести глаз) на жидкость, текущую из головы Уолша.

А кто это недавно говорил, что я «идиот»? Ах да, Энн. Твоя знакомая, Энн Джонс, которая защищалась от твоих нападок, от атаки Джозефа (Змея) Каллена, который сказал, что из-за смерти сестры Дарела ей не следовало бы обращаться к нему с просьбой проверить, не прослушивается ли его телефон. Как там дела у Энн?

— Сержант Каллен, — обратился к нему Дарел Дин.

— Что, Дарел?

— Вы слышали, что я сказал, сержант?

Каллен вздохнул. Слышал ли он? Да, слышал.

— Уолш прослушивал телефон Гриняка.

Дарел махнул рукой.

— Телефон на столе Уолша начинал звонить, когда Гриняк разговаривал с кем-нибудь по телефону. Уолш мог как бы звонить с телефона Гриняка. Они были подсоединены один к другому. Все это задокументировано. Можно посмотреть в делах. Но, я думаю, он полагал…

— Он полагал, что никто не будет смотреть эти дела.

Дарел нахмурился:

— Сержант?

Не называй меня: «сержант».

— Так что, Дарел, если телефон Уолша подсоединен к телефону Гриняка, то из-за этого нужно убивать Уолша?

Дарел нетерпеливо махнул рукой:

— Дебора вела дневник. Знаете ли вы какого-нибудь мужчину, который ведет дневник? Я таких не знаю, но женщины почему-то часто ведут дневники. Дебора отдала мне свой дневник — она называла его журнал — после того, как в нее стреляли, так как боялась, что Уолш украдет его. Теперь-то я понял это. Она сказала мне, что, если с ней что-то случится, я должен прочитать журнал, чтобы понять, в каком напряжении ей приходилось жить. Это ее собственные слова. Я думал, что она разыгрывает меня — какое там еще напряжение? Что с ней могло случиться? Ну, сделали ей дырку в плече, но ведь рана — легкая. С этой пулей она могла жить до конца своих дней.

Энн тоже вела дневник и называла его журнал. Она хранила эту ученическую тетрадь в ящике тумбочки, стоящей возле ее кровати, под рентгеновским снимком своей грудной клетки. Всякий раз, когда Энн оставляла Джозефа (Змея) Каллена одного в своей квартире, он испытывал искушение заглянуть в ученическую тетрадку.

— Дебора познакомилась с Уолшем прошлой весной во время демонстрации в защиту гражданских прав в Бруклине. Он хвалил ее, обещал ей всякое разное, но, когда она поняла, что интересует его просто как первая черная женщина в его жизни, Дебора сказала, что между ними все кончено. Однако он дал ей понять, что если она хочет продолжать работать в департаменте, то это он будет решать, когда прервать отношения между ними. Последняя запись в дневнике была сделана за неделю до того, как он стрелял в нее. Он приставил пистолет к ее голове и взял Дебору силой. Я считаю, что это изнасилование. Как бы вы назвали после этого Уолша, сержант? Он украл ее пистолет и обещал избить ее, если она заявит о пропаже. Из этого пистолета она могла бы застрелиться, но ведь его у нее украли. Это Уолш застрелил ее, — Дарел пнул труп ногой в ребра. — Он пришел в больницу ночью, когда охранник, дежуривший у палаты Деборы, развлекался с медсестрами, и грохнул ее, — Дарел вновь пнул труп.

Каллен не хотел, чтобы Дарел пинал мертвеца, потому что боялся, что еще больше жидкости начнет сочиться из головы Уолша.

— Дневник, подсоединенные телефоны — все это улики, Дарел. Вам надо было потерпеть немного.

Дарел рассмеялся:

— Он выкрутился бы.

— Не думаю, — сказал Каллен.

Дарел фыркнул:

— В каком городе вы живете, приятель? Я живу в городе, где четверть населения бедняки и большинство из них черные; в городе, где человека, стоящего на углу улицы и глазеющего на прохожих, могут арестовать и объявить преступником, где вашу сестру, если она приоденется, чтобы пойти на вечеринку, могут назвать шлюхой, где каждый черный, представший перед судом, заранее считается виновным, — Дарел сунул Каллену под нос свой пистолет, будто он был дорогой сигарой, которую Джо должен понюхать. — Вот как обстоят у нас дела.

И только тут Каллену пришла в голову мысль о том, что Дарел надел этот свой лучший костюм, готовясь к собственным похоронам. В тот же миг Дарел сунул дуло пистолета себе в рот и нажал курок.

Каллен прислонился к стене и медленно сполз на пол, закрыв глаза.

Глава тридцать первая

— Айрис Холл?

— Да?

— Я — Джо Каллен.

— Сержант Каллен?

Он кивнул. Его штатское платье никого не могло ввести в заблуждение. Люди, осмотрев Каллена с ног до головы, говорили ему: «Вы коп?»

— Что случилось?

— Не могли бы мы пойти куда-нибудь?

— Что случилось с Дарелом, сержант?

— Я хотел бы поговорить с вами наедине.

— О чем?

— Куда мы можем пойти?

— О чем вы хотите поговорить со мной?

— Об одном деле, над которым я сейчас работаю.

— Это связано с прослушиванием телефонов?

— Нет, это другое дело, но между ними есть связь.

— Пойдемте сюда.

Каллен последовал за Айрис в комнату для пресс-конференций, вспоминая стремительные действия Дарела, говорящие о том, что этот человек знаком с весьма компетентной женщиной.

Айрис Холл, уперев руки в бока, посмотрела на Каллена:

— Ну, так что?

Мне нужны записи телефонных разговоров в доме номер 119 по Восточной Семидесятой улице за неделю до пятого июля.

— Этого года?

— Этого года.

— Включая пятое число?

— Да, за семь дней.

— Хорошо, сержант. Просто скажите мне, с какого дня начинать.

Она проявляла все признаки чрезвычайно компетентной женщины, он — чуть ли не терял сознание.

— Меня интересуют звонки из Калифорнии, из Лос-Анджелеса.

— Только эти звонки?

— Пока только эти.

— Проверка займет не много времени. Вы можете подождать.

— Да, я подожду.

— Можете подождать здесь, если хотите, но, здесь нечего почитать. В приемной есть журналы. Может быть, вы пройдете туда?

— Если вы не возражаете, я останусь здесь.

— Я не возражаю, — но по выражению ее лица можно было понять, что она возражает. Еще как возражает.

* * *

— Сержант Каллен… Сержант Каллен?… Сержант Каллен!

— Что? Да? Извините. Я, наверное, заснул.

— И крепко заснули.

Слава Богу, что ему ничего не приснилось.

— Извините.

— Вот информация о звонках. В доме, о котором вы говорили, есть три телефона. По всем из них звонили в Калифорнию.

— Да, я вижу, — он посмотрел на бланк с дюжиной цифр на нем. — Эти цифры…

Айрис Холл протянула ему еще один бланк.

— Вот адреса и имена звонивших.

Среди этих имен — имена Веры Иванс, Ники Поттер. Фигурирует также кинокомпания Веры «Сторибод Продакшнс».

— Большое спасибо. Вот что значит современная техника, — он осмотрел комнату. Больше ничего не оставалось делать, как только сказать Айрис о случившемся.

— У меня плохие новости.

— Вы сукин сын, сержант Каллен. Кто-нибудь говорил вам об этом?

— Уолш находился в связи с Деборой Дин. Они поссорились, и он выстрелил в нее. Мой напарник и я занимались расследованием этого дела. Как вам известно, Уолш подслушивал наш рабочий телефон. Он, должно быть, считал, что мы подозреваем его, хотя я скажу честно — мы ни о чем не подозревали. Он убил копа, дежурившего возле дома номер 119, думая, что этот коп — я. Чтобы запутать следы, он проник в дом, притворяясь Томом Вэлинтайном, — вы знаете, кто это, — который хочет отомстить сестре комиссара Стори. Но все это несущественно. Важно то, что после смерти Деборы Дарел прочитал ее дневник — ее журнал, в котором она писала о своих отношениях с Уолшем. Он пришел в департамент полиции, нашел Уолша и застрелил его.

— Ты сукин сын.

Каллен кивнул:

— Затем Дарел покончил жизнь самоубийством.

— Ты проклятый сукин сын.

Каллен стал отступать к двери:

— Я позову кого-нибудь.

— Подонок. Чертов подонок.

* * *

— Сержант Каллен? Я — доктор Персонс, — на ее нашивке было написано: Энн Персонс, и она чем-то напоминала его знакомую леди Энн. То же телосложение, тот же взгляд, та же форма рта. Только волосы у нее другого цвета, более светлые и короткие.

— Я здесь не по службе, но у меня мало времени, так что пришлось показать медсестре свой полицейский значок. Извините, если заставил вас нервничать. Я друг мисс Лангуа и ее покойного отчима. Я хотел бы знать, как ее самочувствие.

— Вполне удовлетворительно. Сегодня ее выписывают.

Что ж ты за друг семьи, сержант Каллен, если не знаешь об этом?

— О, я не знал об этом. В последнее время я очень занят.

— Ее мать и тетя считали, что будет лучше, если она вернется домой. Я с ними согласна, — сказала доктор Персонс. — Она чувствует себя нормально и поправляется. Все эти убийства отразились на ее психике. Вы полицейский и, наверное, привыкли видеть, как убивают людей, но нам, простым смертным, такое только по телевизору показывают.

— В какой-то степени я привык к этому, — согласился Каллен. — Клэр говорила что-нибудь о нападении на мисс Поттер, помощницу ее тети? Клэр так бурно отреагировала на это событие, что я подумал: может быть, она полагала, что сама является объектом нападения. Ей кто-нибудь угрожал?

Доктор Персонс втянула голову в плечи, как бы защищаясь:

— Вы сказали, что пришли сюда не по служебным делам.

— Я всегда на службе, доктор Персонс, — сказал Каллен. — Я хотел узнать о самочувствии Клэр, и меня интересует, кто несет ответственность за то, что она оказалась здесь.

Доктор Персонс задумалась на минуту.

— Мисс Лангуа находилась под воздействием успокаивающих препаратов. Ее речь была бессвязной, и врачебная этика не позволяет мне говорить вам об этом. Я догадываюсь, однако, что вы ищете убийцу — кого-то, кто убил вашего коллегу, поэтому, я считаю, вам необходимо знать о драгоценностях.

— О драгоценностях?

— На мужчине — я полагаю, это мужчина, тут сомнений быть не может, — который напал на мисс Поттер, были драгоценности. Они звенели. Клэр его не видела, но слышала голос. Она говорила, что раньше уже слышала этот голос.

— Драгоценности… — Каллен не мог поклясться в этом — чтобы знать наверняка, нужно было осмотреть труп Уолша в подвале департамента полиции, — но он не думал, что Уолш носил другие драгоценности, кроме металлических часов. Да, у него имелись медали, но драгоценности… Возможно, он носил какое-нибудь дорогое кольцо. Каллен не мог утверждать этого.

— Я думаю, это браслеты, — сказала доктор Персонс и, показав браслеты, которые скрывал халат, тряхнула рукой. Они зазвенели.

Каллен хотел что-то вспомнить, но не мог.

— Клэр…

Доктор Персонс вновь прикрыла браслеты рукавом халата:

— Это все, что я могу вам сказать.

Каллен кивнул:

— Спасибо.

— Пожалуйста, уходите. Мне нужно делать обход.

Прежде чем уйти, доктор Персонс еще раз взглянула на него, и он понял: она догадывается о том, что он здесь по служебному делу. Она также догадывалась о том, что он проклятый сукин сын и подонок, который не хочет жить с женщинами под одной крышей.

* * *

— Даг, это Джо Каллен. Конни…

— Привет, Джо. Ты что, думаешь, я не узнаю твой голос? Слушай, Джо, я знаю о гибели твоего коллеги. Круто, Джо, очень круто.

— Даг, окажи мне услугу. Можешь…

— Все, что угодно, Джо.

— …Можешь ты установить имя пилота чартерного рейса из Лос-Анджелеса в «Ла-Гардиа» пятого июля? Самолет приземлился около семи часов утра, так что вылетел он примерно в… — он посмотрел на свои компьютерные часы и попробовал вычислить время по ним, но не смог этого сделать. Все его существо требовало сна и призывало ум к забастовке.

— Наверное, в одиннадцать часов четвертого июля, Джо. Все зависит от самолета. Ты знаешь, что это за авиалиния?

— Начинается с «Эйр». Извини, Даг, я страшно устал. «Эйр-Делюкс» — есть такая?

— Есть «Эйр-Транслюкс». Это трансконтинентальная авиалиния.

— Самолет был большой… не суперлайнер, но он мог бы вместить более двадцати пассажиров… Извини, Даг, я не знаю, что это за самолет…

— Слушай, Джо, я ведь работаю в бюро путешествий. Все выясню. Я полагаю, тебя интересует местонахождение этого пилота. Когда мне позвонить тебе?

— Я сам позвоню тебе, Даг. Спасибо.

— Все нормально, приятель.

* * *

— Здравствуйте, сержант.

— Здравствуйте, мисс Паркер.

— Ага, вы называете меня «мисс Паркер». А раньше называли просто «Мейбл». Где ваш симпатичный напарник?

— Закройте, пожалуйста, дверь. Жене Нормана Левитта не обязательно слушать наш разговор.

— А, — она сказала это таким голосом, как будто он ткнул ее кулаком в живот.

— Закройте, пожалуйста, дверь.

Мейбл закрыла дверь и, указав Каллену на стул, вернулась на свое место за столом. Он не сел, и она не стала садиться. Она держалась за спинку стула, как старая леди держится за палку.

— Опишите женщину, которую вы видели выходящей из дома номер 119.

Мейбл открыла сумочку, вынула из нее пачку сигарет «Карлтон».

— Кажется, что все это случилось так давно.

— Я уверен в том, что с каждым днем ее образ становится все четче в вашем воображении.

Мейбл улыбнулась.

— Вы правы, — она вытащила из пачки сигарету и прикурила ее от зажигалки. Она давно готовила себя к этому моменту: в ее столе есть водка, кокаин, эскалит, синекван и ее любимое средство, которое никогда не подводит, — риталин. — Высокая, худая. Одета в длинный плащ светло-коричневого цвета. Коричневая шляпа с полями, довольно старомодная. Называется «Федора». Волосы убраны под шляпу, так что я не знаю, какой они длины или какого цвета. Но, мне кажется, она… блондинка. Светлые волосы и светлый цвет лица. Белые штаны — скорее всего, джинсы. Голубые спортивные туфли, — она улыбнулась, надеясь, что он ее похвалит. Но он ждал, что она скажет дальше. — Походка у нее красивая, как у спортсменки или танцовщицы, и уверенная. Она не спотыкалась и не искала дорогу, хотя уже совсем стемнело.

Мейбл показалось, что к нижней ее губе прилип кусочек табака, и она попробовала его снять.

— Норман сказал мне однажды, что мужчина, как только он видит женщину, даже издалека, сразу же знает, хочет ли трахнуть ее. Он говорит, что это как-то связано с примитивными инстинктами и борьбой видов за выживание. С вами тоже такое происходит?

Каллен едва стоял на ногах. Может быть, он и сукин сын, не желающий жить с женщиной под одной крышей, но он не собирается падать у ног важной свидетельницы.

Мейбл улыбнулась и затянулась сигаретой. Дым изо рта она выпускала небольшими порциями, продолжая свой рассказ:

— Эту женщину любой мужик захотел бы, увидя даже издалека, — Мейбл отмахнула дым рукой, чтобы получше рассмотреть Каллена. — Я сказала что-то не так? О Боже, вы не?..

Каллен качался и готов был упасть.

Мейбл продолжала отмахивать дым рукой, как будто могла одновременно отогнать и посетившую ее мысль.

— Я слышала, что Вера Иванс и вы… Вы не думаете, что?..

Каллен как бы услышал свой голос со стороны.

— Женщина, которую вы видели, это Вера Иванс, мисс Паркер?

Мейбл закрыла глаза, потом открыла их. Она покачала головой, пожала плечами, хихикнула, опять пожала плечами. Затянулась и выпустила дым через рот.

— Было темно.

— Но не слишком темно. Всего лишь сумерки.

— Но шел дождь.

— И все-таки — всего лишь сумерки.

— Вам следовало бы стать адвокатом, сержант. Вы умеете уклоняться от сути вопроса.

— Так это была Вера Иванс?

Мейбл выдохнула через нос:

— Не думаю, но полной уверенности у меня нет. Мне кажется, эта женщина была моложе и стройнее. На ней был надет очень большой плащ. Не просто длинный, а именно большой. Ну, так вещи взрослых сидят на детях или подростках.

— Но это был не ребенок?

— …Нет.

— Возможно, плащ не принадлежал ей?

Мейбл улыбнулась с чувством облегчения: он свел-таки концы с концами.

— Да.

Каллен протянул руку:

— Дайте мне ваш ключ.

Мейбл начала заикаться:

— Ключ… от… от квартиры?

Каллен кивнул:

— Ваши отношения с Левиттом — это ваше личное дело и дело вашего босса. Я не собираюсь никому говорить об этом. Но вы свидетельница, и, если потребуется, вам придется давать показания. Я оставлю ключ у привратника.

Мейбл кивнула. Она держала сигарету во рту, роясь в сумке. Наконец она нашла ключ, сняла его с колечка и положила на стол.

— Дверь закрыта только на верхний замок.

От дыма у нее начали слезиться глаза, а когда она проморгалась, Каллен уже исчез, унеся с собой ее ключ.

* * *

Стоя возле окна в квартире 5-С дома 116 по Семьдесят первой улице, Каллен, справившийся со своей усталостью, видел, как пышет жаром нью-йоркский день, и вдруг понял, что не спросил Мейбл Паркер, заметила ли ее женщина, покидавшая дом номер 119, хотя и знал, что ответ будет отрицательный, так как люди не смотрят вверх.

А если смотреть вниз, то увидишь только дворы, на которые в Нью-Йорке никто не обращает внимания — все смотрят лишь на фасады. Номер 119 выглядел вполне мирно и не походил на дурдом, которым являлся на самом деле: служанка мыла веранду возле окна, закрытого по той причине, что в доме работал кондиционер.

Может, спуститься и присоединиться к ней?

Слегка охладиться.

* * *

— Господи, сохрани. Вы напугали меня. Подошли сзади совсем незаметно.

Лицо служанки покрыто веснушками, выглядит она провинциально.

Каллен решил, что если столько много людей выходят из номера 119, то он может попробовать войти в него через калитку с засовом, пройти по дорожке, ведущей вдоль дома, пересечь зацементированный дворик, проникнуть через дыру в заборе в сад дома Стори, подняться по ступеням крыльца и открыть дверь.

— Извините, что напугал вас. Я полицейский.

Служанка взяла в руки полицейский значок Каллена и стала изучать его. Интересно, что стопроцентные американцы никогда не берут значок в руки, а только, слегка подавшись вперед, смотрят на него, как будто это какой-то хрупкий предмет. Каллен не мог вспомнить ни одного американца, который прикоснулся бы к значку.

— Я видела вас здесь в день, когда с нашей Клэр случилось это расстройство.

Так вот как слуги называют то, что произошло с Клэр? О каком расстройстве говорит эта женщина в данном случае?

— Я давний знакомый мистера Стори и мисс Иванс. Мы выросли вместе. Жили по соседству, — ему легче было говорить небольшими предложениями, чем составить одно большое.

— Миссис Стори и мисс Иванс поехали в больницу, чтобы привезти нашу Клэр.

Каллен знал это. Он позвонил из квартиры 5-С, дома 116 по Семьдесят первой улице. Будет ли кто-нибудь когда-нибудь проверять, что он звонил в дом номер 119? Наверное, да.

— А где мисс Поттер?

Служанка приложила палец к губам:

— Она спит наверху. Ей досталось. Такое зверское нападение. Доктор дал ей какое-то снотворное.

Снотворное? Есть люди, которые не могут уснуть без снотворного?

— В тот день, когда убили мистера Стори. Или, может быть, позже. Кто-нибудь заметил какую-нибудь пропажу? Что-то было украдено?

— Украдено? Не думаю. Я о таком не слыхала.

— Не обязательно что-то ценное, — сказал Каллен. — Может быть, пропала какая-нибудь мелочь. Что-то… — (банальное, незначительное? Давай же, Змей…) — нечто такое, о чем вы даже не сочли нужным сообщать полиции. Ну, например, плащ или шляпа или…

Служанка уставилась на него так, как будто он был игрушкой, которую надо завести, только вот ключа нигде не видно.

— Плащ? — она что-то вспомнила. — Да-да, плащ. О, сержант, так это ваш плащ? — она прикоснулась к его руке, как бы сочувствуя одинокому мужчине, за которым некому проследить.

— М-м-мой плащ? — когда занимаешься достаточно долго подобной работой, то всегда появляется страх и ощущение того, что ты и есть тот самый преступник, которого ищут.

Она нахмурилась и отдернула руку:

— Нет, вашим он никак не может быть. Ведь это женский плащ.

Каллен сделал глубокий вдох:

— Извините. Я очень устал. Я давно не спал. Я не уверен… — (о чем ты говоришь, черт возьми?) —…я не понимаю вас.

Она надула губы:

— Вы сами заговорили об этом плаще, сержант. А я только сделала вывод, что коли вы говорите о нем, то, значит, это ваш плащ.

— Нет. Он не мой. Но я не уверен… Можно мне на него взглянуть?

Она улыбнулась, как будто увидела, что он попал в капкан.

— Конечно же, вы не можете на него взглянуть, так как он исчез. Тут какая-то тайна.

Каллен сделал попытку вырваться на свободу, но у него ничего не получилось.

— Исчез?

Служанка сложила руки у себя на животе и пошла вперед через веранду, по небольшому коридору, потом по коридору еще меньше, минуя чулан, по совсем уже маленькому коридорчику…

Какие-то воспоминания? Ах да. Как он следовал за Верой, которая быстро и грациозно спешила на помощь Клэр.

(Быстро, грациозно. Вспоминай же!)

…крохотным коридорчиком они вышли к кладовой возле двери черного хода: ботинки, садовый инструмент, всякое старое барахло.

— Здесь! — служанка указала пальцем, как бы обвиняя кого-то, на… пустое место.

— Здесь висел плащ? — спросил Каллен.

— Конечно. Плащ самого хозяина. Вот почему вы меня так напугали. Я подумала на минуту, что это сам хозяин пришел. Видите ли, он сам любил покидать дом через черный ход, идти садом, потом пролезать через дырку в заборе и выходить на улицу. Поздно ночью. Он ходил за утренними газетами или прогуливал собаку, когда она еще была жива, но, когда она умерла, наша Клэр решила, что в доме больше не будет собак.

— Так, значит, мистер Стори держал здесь старый плащ на случай дождливой погоды?

— Да, сэр.

— А второй плащ? Тут был еще один плащ, который… — (давай, Змей, напряги-ка мозги), — висел рядом с плащом Стори. Но он исчез.

— Женский плащ, — сказала служанка.

— И когда он появился тут?

Служанка задумалась.

— Я впервые увидела его тем утром, когда убили хозяина.

— А мужской плащ пропал тогда же? — спросил Каллен.

Она прошептала заговорщицким шепотом:

— Да.

Каллен улыбнулся:

— Спасибо.

— Это все, офицер?

— Да, все. Но я хотел бы подождать миссис Стори и мисс Иванс. Можно?

— Разумеется, — ответила служанка, но ее взгляд говорил, что лучше бы ему уйти.

— Спасибо, — поблагодарил Каллен.

— Идите за мной, — сказала служанка и повела его назад на веранду, кидая на него время от времени подозрительные взгляды через плечо, зная теперь, как и все остальные, что он проклятый сукин сын и подонок, который не хочет жить с женщиной под одной крышей и может нанести удар ножом в спину, так что надо с ним быть поосторожней.

Служанка предложила Каллену чашку чаю и как бы с неохотой, но на самом деле с радостью, оставила его одного.

Каллен отхлебнул из чашки и тотчас стал крадучись подниматься по лестнице наверх.

Глава тридцать вторая

Спальные комнаты.

Превосходные спальные комнаты с приятными на вид кроватями.

Словно ребенок в кондитерской, Каллен крался от одной комнаты к другой, разглядывая кровати и мечтая сожрать, их все.

Он шел по такому мягкому ковру, что на нем можно было спать. И к черту эти кровати. Он мог бы заснуть прямо здесь, в коридоре на полу, где воздух так прохладен. То что надо для сна. Он хотел бы слегка вздремнуть — до самого Рождества. Интересно, отменят ли Рождество, если к тому времени жара не ослабеет, или все будут отмечать его нагишом? Трудный вопрос. Не выспавшись как следует, невозможно дать на него ответ.

Постой — кто там спит на моей кровати?

Ники. Ники Поттер, помощница Веры Иванс, больше чем помощница. Теперь у нее абсолютно безжизненный вид. Определенно, это из-за того, что она приняла снотворное. Ее прикрывает всего одна простыня. Плечи обнажены. Скорее всего, она спит голая. Хорошо бы прилечь с ней рядом. Джозеф (Змей) Каллен подумал о том, что неплохо бы раздеться и залезть под простыню.

«Где ты познакомился с ней?» — спросит его Конни. «Ну, я же старый друг Чака, и я пришел на помощь, когда убили беднягу-шофера».

Полицейский, Который Пришел на Помощь, когда Убили Беднягу-Шофера. Воспоминания?..

Он миновал одну спальную комнату за другой. Теперь Каллен уже находился на третьем этаже или, может быть, уже на четвертом. Считают ли богатые первый этаж этажом? Считают ли богатые вообще что-либо или они просто копят — этажи и спальные комнаты, деньги и машины, одежду и драгоценности, служанок и помощниц?

Ага. Эврика! Вот то место, которое ты искал. Комната Веры.

Но откуда он знает, что это та самая комната? У него есть опыт. Годами он вынюхивает и подглядывает. Нет, на самом деле он больше барабанит по дверям и вышибает их, если никто не открывает. (Но и это он делает нечасто. В основном, он звонит по телефону, разъезжает на машине, опять звонит кому-нибудь.) Это ее одежда? Сказать по правде, он не знает. Несмотря на то, что Змей всю жизнь думает о Вере, он не знает, какую одежду она носит и какие вещи у нее могут быть в комнате. За все это время он впервые, запомните, впервые проник в комнату Веры.

Вещи, лежащие возле ее кровати, на бюро и те, что виднелись в ванной комнате сквозь открытую дверь, эти вещи, равно как и одежда в гардеробе — все это не являлось чем-то необычным и не походило на вещи очень богатых и знаменитых людей. Но и обычными они не были. Они отличались той простотой, которая стоит немалых денег.

Взять хотя бы эту простую деревянную шкатулку, например. Или эту простую записную книжку в кожаном переплете. Или…

Эй, Змей. Вспомни, зачем ты здесь.

А почему он оказался здесь?

Плащ.

Что?

Плащ.

Правильно. Плащ. Женский плащ.

Каллен так быстро нашел его, что сам не ожидал. Она сама хотела, чтобы он нашел его, не так ли?

Но это не женский, а мужской плащ.

Но и женский плащ Каллен тоже нашел. Он висел в шкафу, там, где живут плащи, когда не идет дождь. Мужской плащ не висел в шкафу, он лежал в чемодане, который стоял в шкафу. (Циммерман — как там Циммерман? — мог бы сказать, как называется этот чемодан). Мужской плащ явно спрятали в чемодане, ибо он был сложен несколько раз и засунут в кармашек.

Кармашек? Каллен не знал, называется ли это кармашком. Только Циммерман мог бы сказать, как это все называется. Циммерман знал, что внутренняя пуговица на двубортном пиджаке называется «ерундовой пуговицей», что концы галстука называются «передник», а концы подтяжек — «находки».

— Чем ты занимаешься здесь, Джо? Какого черта тебя сюда занесло? — кроме всего прочего, Циммерман мог бы ответить и на вопрос: чем здесь занимается Джо?

— Привет, Вера.

Вера Иванс, звезда киноэкрана, оттолкнула его локтем и вновь запихнула плащ туда, где он лежал. Потом она закрыла чемодан и поставила его в шкаф. После этого она повернулась лицом к Каллену. Ноздри ее раздулись, но выглядела она грациозно, как спортсменка.

— Убирайся отсюда!

Он и не подумал уходить. Он сел на кровать, чтобы не упасть на пол.

— Я еще не до конца во всем разобрался, но многое уже проясняется.

— Убирайся отсюда!

— А то что будет? Ты вызовешь полицию? — Каллен засмеялся. — Дело приняло смешной оборот. Правильно?

Она отпрянула от него. Возможно, смех его показался ей не добродушным, а зловещим? Она все пятилась и пятилась. Грациозно, как спортсменка, пока не подошла вплотную к окну. За ее спиной светило такое яркое солнце, что звезда киноэкрана растворилась в этом сиянии.

— Люди не смотрят вверх, — сказал Каллен.

Вера нахмурилась. Она не поняла.

— Не думай, что кто-то увидит тебя возле окна, поймет, что ты в опасности и придет на помощь. Люди не смотрят вверх.

Она шагнула к нему, протянула руку:

— Джо, с тобой все в порядке?

Если бы она подошла к нему и успокоила его, все могло быть по-другому, ибо он желал только одного — уснуть и спать до Рождества. А пока он спал, она могла убежать и спрятаться где-нибудь. Но он отстранился от нее и взял себя в руки.

— Я еще не до конца во всем разобрался, но многое уже проясняется.

— Ты уже говорил это. Я не знаю, что ты имеешь в виду.

— Мне не придется тратить время впустую, если ты поправишь меня, когда я буду говорить что-то не то, — сказал Каллен. — В среду, еще до смерти Чака, ты прилетала сюда из Лос-Анджелеса не чартерным, а коммерческим рейсом под именем Ники. У тебя есть одна проблема, которой лишены мы, простые смертные, — ты слишком знаменита. Менять внешний вид бесполезно. Майкл Джексон в парике более всего похож именно на Майкла Джексона. У тебя с ним одна и та же проблема.

Но ты можешь выдать себя за Ники, а Ники может выдавать себя за тебя. Держу пари, вы занимались этим. Я прав? Когда тебе не хотелось идти на какой-нибудь прием или что-то в этом роде, где не нужно много говорить, достаточно лишь побольше улыбаться, ты посылала туда Ники. Тени, шляпа, шарф — в данном случае место в первом классе, чтобы рядом не оказалось поклонников, неурочный полет, чтобы не рисковать встретить кого-то из коллег или кого-то из шоу-бизнеса. Но даже повстречай ты кого-нибудь, ты могла бы свободно прикинуться на несколько часов Ники Поттер.

Говоря это, Каллен не отрывал взгляд от Веры. Он никогда раньше так пристально не рассматривал ее. В лимузине, когда рядом находились Лайза, Клэр и мэр Лайонс, он не хотел пялиться на нее. На краю шоссе, когда она взяла его под свой зонтик, она была слишком близко от него, ее грудь касалась его плеча, и это отвлекало Каллена. На веранде, как раз перед нервным срывом Клэр, они уже превратились в противников, и их взгляды были подобны молниям, которые они метали друг в друга. Теперь же он находился на идеальном расстоянии от нее — не слишком далеко, но и не очень близко. К тому же, хотя они продолжали оставаться врагами, она как бы прекратила сопротивление. Она казалась такой милой, вовсе не колючей, не холодной. Вместе с грациозностью в ней чувствовалось достоинство, и в этом смысле она могла дать большую фору Каллену, который сидел, скрючившись, на краешке кровати.

— Оказавшись в Нью-Йорке, ты взяла такси и поехала в отель «Хилтон». Никаких лимузинов, никаких приемов. Да, ты путешествовала первым классом, но без всякой помпы. Ты выдавала себя за Ники. «Я люблю большие шумные отели», — сказала Ники. Ты их тоже любишь. Ты жила в отеле почти неделю, практически не выходя из него, пока не наступил вечер 4-го июля. В тот вечер ты пришла сюда. Лайза и Клэр проводили выходные на Лонг-Айленде.

Чак отдыхал с ними вместе, но вернулся в город, потому что ему необходимо было выступить по радио.

Вера сначала слушала потому, что ничего другого ей не оставалось делать, но, когда Каллен дошел до этого эпизода, стала проявлять неподдельное внимание. Потому что он ошибался или потому что говорил правду?

— Ты проникла в дом через черный ход, как это делала Клэр, да и сам Чак. Через калитку возле жилого дома, потом минуя дворик за зданием, сквозь дыру в заборе и в сад. Я только что проделал весь этот путь. Однако без помощи привратника дома 116 мне не удалось бы открыть замок на калитке. Это хороший замок.

Привратник сказал мне, что этот замок можно сломать и что иногда его ломают. Этим занимались Чак и Клэр, когда совершали свои прогулки. Клэр или, может быть, Лайза должны были сломать замок перед твоим приходом.

Они забыли. Так что им пришлось срочно вернуться в город четвертого июля только ради этого.

Вера замерла, как птичка на проводе. Она не мигала, почти не дышала.

— Я думал о том, как нужно рисковать, проникая в дом Чака. А что, если бы он вернулся? Если бы отменили это интервью? Потом я понял, что никакого риска не было. Они сказали бы ему, что им стало скучно, — и они вернулись домой. Они ведь часто капризничали. Риска никакого не было и потому, что Чак был обречен. И план удался. В тот вечер ты прокралась через черный ход, повесила свой плащ, нашла Чака и убила его. Пистолет тебе, скорее всего, достала твоя помощница Ники. Вышла ты опять-таки через черный ход, но так волновалась, что надела плащ Чака, в котором и вернулась в «Хилтон». На следующее утро чартерным рейсом сюда прибывает из Лос-Анджелеса Ники Поттер в траурной одежде и черных очках. Лимузин везет ее в город. Мой напарник и я охраняли ее — тебя. Мы приехали в аэропорт и сопровождали ее — тебя — до Манхэттена. Мы видели, как лимузин съехал с шоссе и как убили шофера. Когда я сказал тебе при встрече на обочине скоростной дороги под дождем, что стучал в окно лимузина, ты не поняла, о чем я говорю, потому что ты не могла об этом знать. Ты ловко выкрутилась с помощью Ники, но сначала ты не знала, о чем идет речь.

Вера начала скучать. Она ерзала, вздыхала, поправляла прическу. Как бы хотела сказать: «Закругляйся, Змей».

— Сюзан Прайс из департамента полиции встречала Ники — тебя — в аэропорту. Ее шофер привез Ники — тебя — сюда, а чуть позже прибыла ты сама, прикинувшись Ники, готовой помочь хозяйке в трудную минуту. Никого, кроме меня, не удивило то обстоятельство, что Ники оказалась в Нью-Йорке. Она из тех людей, которые могут оказаться где угодно и когда угодно. Весь этот обман удался, но ты должна знать, что каждый телефонный звонок регистрируется. Есть запись телефонных разговоров между тобой и Ники. И запись телефонных звонков в доме номер 119. Есть запись телефонного разговора, когда Ники звонила тебе из лимузина в «Хилтон».

Присяжные обожают иметь дело с записанными телефонными разговорами, пусть это только, в большинстве случаев, регистрация времени, номеров и дат. Они игнорируют инструкции судей, в которых говорится, что на записи телефонных разговоров не следует обращать внимания.

Ладно, Змей, хватит.

— Теперь о «Хилтоне». В этом отеле найдется кто-то, — коридорный, администратор, горничная, портье — кто видел, как ты, одетая в плащ, шляпу, белые штаны, голубые туфли, покидаешь свой номер. В тот вечер 4-го июля. И найдется человек, который видел, как «Ники Поттер», то есть ты, возвращается в отель. И, может быть, даже найдется такой внимательный человек, который заметил, что ушла ты в одном плаще, а вернулась в другом.

Каллен еле-еле успел увернуться, так как Вера кинулась на него, занеся руку для удара, как это делают каратисты, дзюдоисты, те, кто практикует джиу-джитсу, кунг-фу и другие виды борьбы. (Циммерман знает, как они все называются. Как там Циммерман? Помоги мне.) Удар должен быть смертельным.

Но она всего лишь взяла его за руку, помогая встать с кровати, и повела его за собой. Куда? В рай? В отель, где разбиваются сердца?

Глава тридцать третья

Они поднялись наверх и оказались около комнаты Клэр.

Откуда он знает, что это комната Клэр? Ну, это ведь настоящий храм анархии, тяжелого металла и новой волны. Здесь преобладают темные тона. На стенах висят фотографии длинноволосых, уродливых мужчин, одетых в кожу, и уродливых, коротко постриженных, покрытых татуировкой и одетых для занятий садомазохизмом женщин. Тут же рядом с этими фотографиями, написаны черной мазью для чистки обуви всякие грубые, непристойные, незрелые, глупые стишки. А над всем этим начертано большими красными буквами:

«Все — дерьмо!»

Это — девиз Клэр, который она сама придумала. Она написала эти слова на черной лакированной доске, что стоит возле окна и загораживает свет, который все-таки пробивается через опущенные шторы.

Вера отпустила руку Каллена, и ему показалось, что она отдает его на растерзание падшим ангелам, которые царили в этой комнате, прячась под кроватью. Матрас валялся на полу, а черные простыни — завязаны в узлы и порваны. Отпустив руку Каллена, Вера потянула за шнурок, находящийся за лакированной доской, и подняла шторы. В комнате стало посветлее. Впрочем, нельзя было вообразить эту комнату полностью освещенной, ибо тогда глазам обязательно предстало бы какое-нибудь ужасное зрелище.

С трудом Вера повернула эту лакированную доску, сделанную из какого-то тяжелого дерева, и жестом предложила Каллену посмотреть ее обратную сторону.

Множество всяких объявлений, карикатуры, рецепты, вырезки из старых газет, фотографии, счета, всякие записки — все то, что обычно выбрасывается, хранилось здесь. Клэр уделяла особенно большое внимание фотографиям, прикрепляя их к доске посеребренными булавками довольно невзрачного вида. Это были фотографии из газет, журналов, книг, семейных альбомов, школьных ежегодников, фотографии, сделанные на съезде каких-то бизнесменов, старые и новые фотографии, большие и маленькие, профессиональные и любительские, групповые и индивидуальные. На всех этих фотографиях можно было видеть Чака Стори.

Тут же имелись рисунки, изображавшие Чарльза Стори — дружеские шаржи и злые карикатуры, идеализированные портреты, предназначавшиеся для обложек каких-то деловых журналов, фотография футболки с изображением Стори, фотография большого, старомодного, писанного красками портрета Стори.

Рассматривая эти фотографии, рисунки, карикатуры, портреты, Каллен растрогался, заморгал и, отвернувшись от доски, стал искать взглядом Веру, которая отошла в дальний угол комнаты, оставив его наедине со всей этой коллекцией. И вдруг он увидел Клэр, которая неизвестно откуда появилась в комнате и с любопытством смотрела на Каллена, пытаясь понять, понравилась ли ему коллекция.

— Привет, — это единственное, что мог сказать ей в данную минуту Каллен.

— Привет, — ответила Клэр. — Мне кажется, я вас знаю. Мы встречались на шоссе, на кладбище и в саду несколько дней назад. Спасибо вам за помощь.

Сначала он подумал, что на ней надета только белая котоновая сорочка или больничный халат и больше ничего — ни лифчика, ни чулок в сеточку, ни высоких ботинок. Но потом он понял, что это очень модная и идущая к фигуре рубашка, весьма подходящая для такой жаркой погоды. На ее лице не было никакой косметики, и без нее короткая стрижка, косичка, выщипанные брови не смотрелись так зловеще, как прежде. Отсутствовали также кастет, перстни с черепами, свастика и болт. Коротко постриженные волосы и эта рубашка делали ее похожей на ребенка, чуть ли не на эмбриона, как на одной из ее фотографий, где Чак изображен большеголовым и каким-то противоестественно мудрым. И в то же время она напоминала инвалида, жертву радиации или концлагеря. Вот только взгляд у нее был не замутненный, а голос сильный: очевидно, она уже принимает успокаивающие таблетки.

— Пожа… Пожалуйста, — сказал Каллен.

Клэр подошла к лакированной доске, посмотрела на нее, как будто видела в первый раз, затем отошла в сторону и взглянула прямо в душу Каллена.

— В первый раз это случилось в День памяти павших на войне, год назад, — начала Клэр. — У меня в комнате стояла тогда детская кровать, да и сама комната еще была детской. Я путешествовала, играла в теннис. Я уже считала себя взрослой, но хотела, чтобы в этой комнате все оставалось, как в детстве. Куклы, плюшевые мишки, всякие игрушки. После того как он начал трахать меня, комната приобрела этот вид. Мать считала, что я нахожусь под влиянием парней, с которыми общаюсь. Всех этих металлистов и наркоманов.

Я никому это не рассказывала. А что говорить? Как говорить? Кому говорить? Мама слышала звон браслет. Он носил два браслета на правом запястье. Один принадлежал матери. Она купила его во время теннисного турнира в Африке. Этот браслет она подарила ему на свадьбу. Другой — медный, предохраняющий от артрита. Когда он делал движение рукой, они звенели, как колокольчики. Мне этот звон во сне снился. А может быть, это сон наяву?

В прошлом месяце, двадцать второго числа, мама услышала этот звон браслетов. Она поняла, что он занимается любовью, ибо они звенели точно так же, когда он занимался любовью с ней. Она стояла за дверью и ждала. Она притаилась. Она подслушивала и подсматривала. Наконец он вышел из комнаты.

Теперь мама знала все.

Каллен старался не смотреть на разоренную кровать — связанные в узлы и разорванные простыни. Это ему удалось, но он чертовски страдал.

Он посмотрел на Веру.

Вера смотрела на Клэр, обращаясь, в основном, к ней, а не к Каллену, как будто та дала ей разрешение на исповедь.

— Он начал растлевать меня с десяти лет. Мать еще была жива. Он стал насиловать меня, когда мне исполнилось двенадцать, в тот день, когда похоронили мать. Иногда он насиловал меня после школы, в то время как отец работал внизу в магазине. Иногда он насиловал меня ночью, после того как отец ложился спать: папа ложился спать рано и спал очень крепко. Иногда он насиловал меня по субботам в перерывах между работой в магазине, где он помогал отцу. По воскресеньям он меня обычно не трогал, потому что вместе с отцом ездил к нашему дяде, мужу покойной сестры папы, который жил на Лонг-Айленде. Я думаю, нет, я уверена, что он насиловал нашу двоюродную сестру, Барбару. Я много лет не видела Барбару и надеялась, что она придет на похороны. Тогда я могла бы поговорить с ней об этом. Но она не пришла. Надеюсь, она все же отметила это… событие.

Мертвая мать, слабый отец, агрессивный брат, застенчивая дочь — все это классика психоанализа. Ты читал об этом. Меня спасло то, что я стала актрисой. Теперь я могла раздваиваться. Я не думаю, что я все упрощаю. Мне помог один врач-терапевт, а также Ники, Лайза, Клэр. Только им я рассказала об этом. Возможно, мать обо всем знала. Может быть, знал и отец. Теперь об этом знает Том. Ты забыл о Томе. Ты не понял, какую роль он играет в этом деле. Когда ты написал это письмо, еще в школьные годы, ты в нем угрожал мне, сам того не понимая, ибо, если бы все стало известно, я бы не перенесла этого. Я пошла к Тому, потому что боялась услышать от него слова: ты спишь со своим братом. Я поняла, сама не знаю каким образом, что Том ничего не знает, после того как он сказал мне, что письмо — вранье. Ты ведь не знал об этом, Джо.

Теперь Вера смотрела на Каллена. Последняя ее фраза не являлась вопросом, это было утверждение, означавшее, что она видела его, Джозефа (Змея) Каллена, сидящего на крыле «шевроле» угольного цвета, напротив кондитерской, покуривающего и не обращающего внимания на подружек хулиганов с большими сиськами, а смотрящего вверх на окно третьего этажа, в котором виднеются фигуры двух людей, ее и брата — они, Вера и Чак Стори, абсолютно голые. Она видела, что он смотрит, но приказала ему забыть все это, не думать об этом. Он ничего не должен знать, потому что люди не смотрят вверх.

Но память не дает покоя: он разговаривает с Энн около дома номер 119 в то утро, когда убили Стори, и она, дотрагиваясь до его руки, пытается успокоить Каллена, после того как поставила под сомнение порядочность Чака. Энн говорила тогда: «Ты прав, но я не стараюсь оговаривать твоего старого друга. Однако, проведя с ним месяц, я заметила, что он, как и многие мужчины, впадает в гнев или молчит, если его разозлить».

Вера приблизилась к Клэр и обняла ее за плечи. Сестры, подруги, девы-воины.

— Что еще ты хочешь знать, Джо? Что еще тебе нужно знать? Тебе следует знать о том, что я очень подружилась с Томом, когда он лечился от алкоголизма. Мы с Калебом работали над одной картиной в Нью-Йорке, — это было в 68-м году, как раз после убийства Бобби Кеннеди — и я услышала о том, что Вэлинтайн находится в одной из больниц Бруклина. Я навестила его. Он был очень благодарен мне за это. Мы поддерживали дружеские отношения после того, как он выписался из больницы и у него появились трудности с работой. Он понимал, что я испытываю отчуждение по отношению к брату, но никогда не спрашивал меня, в чем тут дело, а я никогда не говорила ему…

Лайза позвонила мне в тот же день, когда узнала, что Чарльз занимается сексом с ее дочерью. Я повесила трубку и все рассказала Ники. Тут же, в моей гостиной, мы решили убить его и разработали план убийства. Нет, мы ничего не планировали… все получилось как-то само собой. Все произошло точно так, как ты говоришь, за исключением одной детали. Сразу же после того, как я застрелила брата из пистолета, который, как ты догадался, достала мне Ники, в комнату вошел Том.

Невеста Тома, Джой Гриффит, погибла во время пожара здания «Ралей». До Тома дошли слухи о том, что это мой брат или его трест стали инициатором поджога. Он заявил об этом публично. Затем у него появились сведения, опровергающие эти слухи. Он позвонил моему брату — этот телефонный разговор тоже записан — и напросился в гости вечером 4-го июля. После того как никто не открыл ему дверь, Том вошел в дом, воспользовавшись ключом, который дал ему брат. Помнишь, как вы в молодости обменялись ключами? Какой-то чисто мужской ритуал. Не знаю почему, но мне кажется, что все вы чего-то боялись. Не могу только понять чего.

Ясно чего. Они боялись жить с кем-то под одной крышей. Постепенно Каллен начал ощущать… ощущать. Он не знал, как назвать это ощущение. Оно было очень интимное, очень внутреннее, древнее и являлось следствием этой жары и всех этих смертей. У него закипала кровь. Вскоре она вообще испарится, и тогда его вены и артерии… (Циммерман, как поживаешь? Скажи, как называются эти кровеносные сосуды?)… капилляры высохнут, обуглятся, расплавятся. Огонь проникает в его кости, они загорятся, треснут и развалятся, после чего, лишенный своей арматуры, он рухнет, а огонь будет жечь его кожу, волосы и все остальное дерьмо, пока он не сгорит дотла, и ветер не развеет его пепел, и тогда, слава Богу, все кончится.

Клэр прошептала что-то Вере и удалилась, так же незаметно, как и появилась в комнате. Каллен пристально посмотрел на Веру. Одетая в коричневую котоновую рубашку и белые котоновые штаны, кожаные туфли, с гребнем в непокрытых волосах, она походила на африканку. Место ей где-нибудь на кофейной плантации в Кении, а не в храме анархии, находящемся в Нью-Йорке. Может быть, еще до того, как его кровь окончательно выкипит, он успеет добежать до ближайшего магазина одежды, где купит себе яркую рубашку и шорты, а потом помчится в бюро путешествий доставать два билета на самолет Нью-Йорк — Амстердам — Найроби. Самолет поднимется в небо за несколько секунд до ожидаемого самовозгорания Каллена.

Он спасется, и она станет ухаживать за ним, пока он не выздоровеет. А потом они начнут новую жизнь. Будут убивать слонов и есть, их на завтрак, преследовать напуганных газелей, отдавать приказания черным проводникам и носильщикам на беглом суахили. Они будут жить с ней вдвоем под одной пальмой. Заниматься сексом, веселиться, слушать пластинки и смотреть видеофильмы, подаренные друзьями. У них будет просто райская жизнь.

Вера как-то странно посмотрела на Каллена, как будто он только что перестал говорить. Вместо того чтобы говорить непринужденно и спокойно, как обычно, она заговорила скороговоркой:

— Том был рад за меня. Он сожалел о случившемся с Клэр, ему жаль было Лайзу, но он был рад за меня. И он решил воспользоваться этой возможностью: он всегда ненавидел насилие. Эти люди. Безнадежные. Они убивали и отрезали пальцы. Он подумал, что если подозрение падет на них и все решат, что это они убили моего брата, то их всех выловят или загонят в очень глубокое подполье… и они уже не смогут причинять зло другим. Он отрезал палец на руке моего брата и написал на стене: «Ралей».

Но он просчитался. Смерть моего брата вдохновила кого-то на попытку убить меня. Том этого вообразить не мог. А потом гибель этой черной женщины и ее ребенка в бухте Джамайка, убийство твоего друга, детектива Бермудеса — Джо, мне очень жаль, что так получилось… И Том сдался властям — он сообщил мне об этом по телефону; надеюсь, этот звонок тоже зарегистрирован — так как ситуация стала выходить из-под контроля. Он…

— Разреши мне закончить. Пожалуйста, — сказал Каллен. — Тома обвинят в убийстве Чака, потому что у него был тот самый пистолет, и он хотел отомстить за смерть Джой Гриффит. Но его никогда не осудят, потому что, кроме его признания, нет других доказательств его виновности. Так что подлинного убийцу твоего брата никогда не найдут. Никогда. Никогда. Никогда. Никогда.

— Что? — Вера шагнула к Каллену. — В чем дело, Джо? Почему ты качаешь головой?

Он делал это, чтобы доказать себе, что все еще способен двигаться. А Вере он хотел объяснить, что дело это никогда не раскроют. Но в то время как он качал головой, его мозг работал очень четко и стабильно.

— Эй, а почему это дело никогда не раскроют? — спросил мозг.

— Потому что люди не смотрят вверх, — ответил Каллен.

Глава тридцать четвертая

— Лайонс? — спросил Каллен. Все мы в одной упряжке.

— Я смотрю тебе прямо в глаза, — ответил Циммерман. — Лайонс пользовался услугами одного мелкого мошенника по имени Хектор Пинера, известного под кличкой Маркс, а также поджигателя-наркомана и по совместительству мокрушника, Роберта Саути, по кличке Бобби Либерти.

— Лайонс?

— Ему, наверное, скучновато было на своем Олимпе, — сказал Циммерман. — Да и работа нервная.

Они сидели в автомобиле «турбо», припаркованном на расстоянии квартала от дома номер 119. Работал кондиционер. Циммерман стоял на улице, когда из парадного подъезда дома вышел Каллен, прикрывая лицо рукой от солнца.

— Так и думал, что встречу тебя здесь, — сказал Каллен. — Как дела, Нейл? Рад тебя видеть.

— У меня все в порядке. Уолш и Дарел мертвы. Да ты знаешь об этом, я думаю. Опять будут похороны.

— А как прошли похороны Кейта?

— Нормально. Было жарко. А тут еще прошел слух о том, что Дарел застрелил Уолша, так что люди обсуждали это событие. Но мать Бермудеса, кажется, ничего не заметила. Так что все прошло нормально.

— Опять будут похороны.

— Дебору будут хоронить завтра, но я не знаю, будут ли какие-то изменения из-за… О черт. Твой… Я хотел сказать «твой деверь», но он тебе не деверь.

Он муж твоей бывшей жены…

— Даг?

— Даг звонил. Он сообщил имя и номер. Это самолет с западного побережья.

— Если я попрошу тебя забыть об этом, ты забудешь, или станешь спрашивать меня, почему я прошу тебя сделать это?

Циммерман посмотрел на Каллена. Переднее сиденье «сааба» никогда не казалось таким широким.

— Как ты себя чувствуешь, Джо?

— Я бы поспал сейчас. Ты думаешь, что кто-нибудь заметит мое отсутствие, если я просплю до Рождества?

— Рождества в этом году не будет. Общество по защите животных не разрешит переправлять оленей самолетами в такую жару.

Каллен заплакал.

Циммерман схватил его за плечи.

— Все в порядке, Джо. Не расстраивайся.

Каллен продолжал плакать.

Он плакал до тех пор, пока возле их машины не остановился «линкольн» Гриняка, шофер которого ехал не по той стороне Семидесятой улицы, так что Гриняк и Каллен оказались лицом к лицу. Они опустили окна своих машин.

Каллен высморкался в гигиеническую салфетку «Клинекс», которую взял в бардачке.

— Я знаю. Какого черта?

— Что слышно о Детройте? — спросил Гриняк.

— Дарел Дин грохнул Уолша, а потом застрелился, — сказал Каллен. — Если в этом деле еще не разобрались, то в левом кармане штанов Уолша находятся волосы, которые он срезал с головы Тома Вэлинтайна. А волосы в пакетике — это собственные волосы Уолша, которые точно такие же, как те, что Ники Поттер вырвала с головы парня, грохнувшего Бермудеса.

— Этот парень — Уолш.

— Да, этот парень — Уолш.

— Все это произошло практически у дверей лаборатории, так что мы сообразили, что к чему, но спасибо тебе за свидетельские показания. Я полагаю, ты присутствовал на месте происшествия.

— Все случилось так быстро, — сказал Каллен. — Но я все равно собираюсь подать в отставку, потому что облажался в этой ситуации.

— Это в кино копы подают в подобных случаях в отставку. В реальной жизни они продолжают работать и лажаться дальше, — Гриняк кивнул подбородком в сторону номера 119. — Что там происходит?

— Все спокойно, — сказал Каллен.

— Ага. А я — принц Уэльский.

— Ты знаешь, что он никогда не носит с собой деньги? — спросил Каллен. — Я имею в виду принца Уэльского. Принца Чарльза. Один из его… конюший, или как их там называют, носит его деньги. Циммерман, ведь такой человек называется конюший?

— Комиссар, а… — Циммерман наклонился к окну. — С вашего разрешения, сэр, я бы хотел отвезти сержанта Каллена домой. Он давно не спал.

Домой? Его цветы, должно быть, уже завяли. Возле двери груды всяких бумаг — счета, объявления о пропавших детях, всякая рекламная макулатура. Повсюду пыль, пыль и пыль. Остатки еды, наверное, покинули холодильник и слушают пластинки Лайл Ловетт.

— Отвези меня к Энн.

— Прежде чем вы уедете, сержант, — сказал Гриняк, — я хочу поблагодарить вас.

Но что он такого сделал? Ах да, он выяснил, что по телефону Гриняка звонили Деборе Дин.

— Спасибо.

— И, прежде чем говорить об отставке, отдохни хорошенько.

— Да. Конечно. Отдохну. Спасибо.

— Пока, Джо.

— Пока, Фил.

Гриняк сказал что-то шоферу, тот завел «линкольн», и они уехали в сторону парка.

Циммерман включил зажигание и на «саабе» вырулил на проезжую часть. Они доехали до Лекс-авеню, а потом свернули и поехали по направлению к центру.

— Я знаю кое-что еще.

— Что?

— Помнишь фонтан на Плазе, возле которого мы видели бездомную женщину, попавшую под такси?

— Да?

— Ну, которую преследовал полицейский?

— Да, Нейл, да. Сколько бездомных женщин, сбитых такси, попадались нам на глаза?

— Пошел к черту, Каллен.

— Извини.

— Ладно.

— Извини, пожалуйста. Я не спал уже…

— Я тоже забыл, когда спал. Ты просто сукин сын и эгоист. Я уже не помню, когда спал в собственной кровати. Вчера я спал на полу возле стола в кабинете… Кажется, это было вчера. Так что пошел ты к черту со своим недосыпанием.

— Извини, Нейл.

— Ладно.

— Извини.

На Шестьдесят шестой улице Циммерман свернул направо и поехал через парк.

— Что ты хотел сказать мне об этом фонтане? — спросил Каллен.

— Ничего, — ответил Циммерман.

Каллен сказал:

— Вера убила своего брата. Он насиловал ее в детстве. Регулярно. Несколько лет подряд. Когда она узнала, что он насилует Клэр, она убила его. Чисто случайно Вэлинтайн вошел в дом сразу же после того, как она застрелила брата. Вэлинтайн представил дело так, будто это дело рук «безнадежных», но, когда ситуация вышла из-под контроля, он решил взять ответственность на себя.

Всю дорогу от парка до Пятой авеню Циммерман обдумывал то, что сообщил ему напарник.

— Так, значит, это Ники вышла из самолета и села в «мерседес». А Вера уже находилась в городе.

Он не задавал вопросов, так что Каллену не пришлось отвечать.

— Вэлинтайна, наверное, отпустят, потому что ему пришить нечего, кроме его собственных слов.

— Ты прав, — сказал Каллен.

Парк весь выгорел — коричневые деревья, коричневая трава, коричневая пыль покрывала влажный металл и окрасила все машины и автобусы в коричневый цвет. По дорожке ехал какой-то лунатик на велосипеде. Еще один лунатик занимался бегом. Они помахали друг другу.

Когда на светофоре возле Центрального парка загорелся красный свет, и им пришлось остановиться, Циммерман сказал:

— Этот фонтан будут реставрировать. Об этом писали в газетах. Он называется «Фонтан изобилия». Я считаю, тут есть какая-то ирония, учитывая то, что мы видели. Вот и все, что я хотел сказать.

— Да, тут есть ирония, — согласился Каллен. — «Фонтан изобилия»?

— Его называют также «Пулитцеровский мемориальный фонтан», но у него есть и другое название — «Фонтан изобилия».

— «Фонтан изобилия».

— «Фонтан изобилия».

Они не тронулись с места после того, как загорелся зеленый цвет. Сидели в машине и без конца повторяли «Фонтан изобилия». Пока наконец водитель такси, устав сигналить, не вышел из машины и не начал стучать в окно их «сааба».

Циммерман опустил стекло на пару дюймов.

— Да?

— Нет, ничего. Все в порядке, — сказал водитель такси и вернулся к своей машине.

Каллен наблюдал за ним, глядя в зеркало заднего вида.

— Хороший парень, — проговорил он.

Каллен спал.

* * *

— Ты выглядишь усталым, — заметила Энн. На ней шорты и полосатая майка-безрукавка с надписью: «Где вечеринка?».

— Я хорошо себя чувствую, — ответил Каллен. — Выспался в машине, — поспал он всего три минуты. — У тебя новый ковер.

— Называется «Поттери Барн», — она направила на него большой вентилятор, а сама села на диван, скрестив ноги. Она смотрела в окно, из которого был виден двор. — Я думала, что будет страшно сюда возвращаться, но на самом деле никакого страха нет. Меня все время отвлекают новости, которые я слушаю по радио.

— Я забыл. Тебе не следует здесь находиться. Ты должна быть у Риты и Брюса.

— Сейчас слишком жарко, чтобы гостить у кого-то. Или принимать гостей.

Каллен подался вперед:

— Я сейчас уйду.

— Я не это имела в виду, дурачок.

Он уселся поудобнее:

— Можно выпить чаю со льдом или что-нибудь в этом роде?

— Хочешь лимонада?

— Ага.

Энн ушла на кухню, а Каллен тотчас же уснул.

Он проснулся в ее кровати. Он лежал голый, накрытый одной простыней. Услышав, как он ворочается, Энн вошла в комнату. На шее у нее болтался плеер и наушники.

— Я сделала то, что, возможно, не должна была делать. Я позвонила Конни и сказала ей, что с тобой все в порядке.

Интересно, откуда она узнала номер телефона? Но он знал, что, если он спросит ее об этом, она скажет ему: у нее такая работа — все выведывать. Между его и ее профессиями есть много общего.

— Спасибо, — сказал он.

— Я поговорила с Джеймсом. Он очень милый.

— Наверное, он милый. Я об этом не думал, но скорее всего — он милый.

Энн села на кровать и взяла со стола его часы.

— Ты включил сигнал. Удивительно. На тебя это непохоже. Помнишь, когда мы были в гостях у Бетси и Фрэнка, там у одной пары часы выдавали сигнал каждые полчаса? Так ты чуть не зарезал их столовым ножом.

— Я думал, что сигнальная система сломалась.

— Сигнал работал, когда ты спал.

— Не знаю, как мне его выключить.

— Я выключила его.

— Я хочу познакомить тебя с Джеймсом, — сказал Каллен. — И с Тенни.

Энн кивнула:

— Я бы хотела с ними познакомиться. Спасибо.

— Нейл нашел ответ на вопрос, который поставил в тупик самого Фрейда. Ответ такой: все решается под одной крышей.

Энн кивнула:

— Правильный ответ. Молодец Нейл.

— Я хочу решить кое-что под одной крышей.

— Например?

— Я хочу заниматься сексом, веселиться, слушать пластинки Лайл Ловетт, смотреть фильм «Хилл-стрит Блюз» и есть жареного цыпленка.

— Ты хочешь жить в общине?

— Наверное, да… Вера Иванс убила Чарльза Стори.

Энн кивнула:

— Кровосмесительная связь?

— Он насиловал Клэр Лангуа тоже.

— Мне кажется, я знала об этом. Глупо, но, мне кажется, я знала… Спасибо, что не говоришь свое обычное «от меня ты этого не слышала».

— Это должно оставаться в тайне. Я не хочу сказать, что ты прямо сейчас побежишь звонить. Но это тайна. Жаль, что он стал жертвой.

— Спасибо, что не сказал мне, чтоб я не звонила по телефону и не разглашала твою тайну.

— Кажется, я начал говорить то, что надо. И не говорить то, чего не надо. В течение долгого времени я оставался Змеем Калленом.

Энн умолкла и задумалась о чем-то своем. Потом сказала:

— Ты знаешь, что коп, арестовавший Лайонса — это тот самый коп, который прибыл по вызову, когда убили Стори?

— Гриняк любит повторять, что все мы в одной упряжке.

— Ты сказал мне об этом возле дома номер 119, когда там убили Кейта. Ты мне говорил, что Том и Вера… поддерживали дружеские отношения… Он взял на себя вину… Ну, я не адвокат, но…

— Я тоже не адвокат. Но у него будет хороший адвокат. Тома освободят.

Энн поиграла с наушниками.

— Я хочу лечь в кровать рядом с тобой, но я не уверена, что после того как прозвучало слово «кровосмешение», нам можно заниматься сексом. Тебя ведь постоянно преследуют… какие-то воспоминания.

Да, воспоминания. Каллен прикоснулся к руке Энн, казалось, он не трогал ее целую вечность.

— Скорее.

Она покачала головой:

— Тебе не следовало говорить это.

— Я хочу, чтобы все было хорошо.

Энн кивнула:

— Все этого хотят, не так ли? Помнишь надпись в гостинице «Ухо»? «Не проливайте воду».

Каллен кивнул.

Энн вскинула голову:

— Так как?

Каллен кивнул.

Примечания

1

Факел (жарг.) — марихуана.

2

Статуя свободы. Либерти (англ.) — свобода.

3

Коп (жарг.) — полицейский.

4

4-го Июля отмечается День независимости США.

5

Вуди Аллен — известный американский кинорежиссер, живущий в Нью-Йорке.

6

Квинс — район Нью-Йорка, где живут бедные. Манхэттен — респектабельный район, заселенный богатыми людьми.

7

Яппи — процветающие деловые молодые люди.

8

Спичрайтер — человек, составляющий речь для кого-либо.

9

Чарльз Мейсон осужден за организацию серии убийств знаменитостей в районе Лос-Анджелеса.

10

Клаустрофобия — боязнь замкнутого пространства.

11

Монк (англ.) — монах.

12

Маркс (англ.) — меченый.

13

«Прохладный джаз» — одно из течений джазовой музыки.

14

Кровавая Мэри — водка и томатный сок.

15

Дежаву — ощущение, что происходящее уже имело место в прошлом.

Content

Джерри Остер
ВНУТРЕННИЕ ДЕЛА

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Примечания