Непобежденные

Предисловие

Эта книга, как и вышедший несколько лет назад очерк «Прорыв», посвящена последним дням севастопольской обороны, вошедшей в историю Великой Отечественной войны памятником мужества и доблести, достойным удивления и восхищения.

В те дни газета «Правда» писала: «Самоотверженная борьба севастопольцев — это пример героизма для всей Красной Армии, для всего советского народа».

Многие боевые события, мужество и героизм экипажей кораблей, воинов сухопутной обороны, жителей города-героя в последние дни севастопольской эпопеи словно воскресают перед читателями тридцать лет спустя. Непосредственный участник и свидетель этих событий член Военного совета Черноморского флота вице-адмирал И. И. Азаров был в числе тех, кто выполнял труднейшие задачи по организации питания блокированной военно-морской базы, вывозу раненых и эвакуации гражданского населения. В начале войны Азаров был членом Военного совета Одесского оборонительного района, поэтому он хорошо знал по опыту, что нужно осажденному, прижатому к морю городу.

Авторский рассказ построен на достоверном материале и ярко отображает боевую обстановку, действия бойцов, командиров, политработников всех родов войск, их боевое содружество, объединенное глубокой убежденностью в неизбежности нашей победы над фашизмом.

Выход в свет предыдущей книги «Прорыв» дал возможность автору найти многих участников обороны Севастополя и свидетелей небывалого мужества, проявленного в борьбе с врагом.

В дни осады И. И. Азаров неоднократно сам ходил на кораблях в Севастополь и видел, с каким подъемом, с какой беззаветностью стремились экипажи кораблей доставить осажденным все необходимое, вывезти как можно больше раненых и эвакуируемых; наблюдал за комендорами, отбивавшими атаки вражеских бомбардировщиков и торпедоносцев; был свидетелем неустанной заботы экипажей о раненых, детях, женщинах.

В своей новой книге автор показал характеры многих людей, их преданность Коммунистической партии, Советской Родине, их непоколебимую стойкость. У читателя надолго останутся в памяти образы многих героев той суровой поры — командиров и комиссаров, летчиков и артиллеристов, многих воинов армии и флота, моряков Черноморско-Азовского пароходства, медицинских работников, рабочих, служащих.

После службы на Черноморском флоте И. И. Азаров, будучи членом Военного совета на Балтийском и Тихоокеанском флотах, много сделал для воспитания воинов на боевых традициях Советского Военно-Морского Флота. И теперь, находясь в отставке, он неустанно пропагандирует славные боевые традиции армии и флота, ведет большую военно-патриотическую работу, является членом Президиума Советского комитета ветеранов войны.

Глубоко уверен, что эта книга встретит широкий отклик у читателей, особенно у молодежи.

Адмирал В. М. ГРИШАНОВ, член Военного совета, начальник Политического управления Военно-Морского Флота СССР

Три штурма

Героической обороне Севастополя в 1941–1942 годах посвящено немало книг, однако о некоторых событиях того периода сказано очень мало или они вообще неизвестны читателю.

В этой книге я хочу рассказать о малоизвестных подвигах моряков и летчиков, о стойкости и мужестве героических защитников осажденного Севастополя на сухопутных рубежах. Но для того чтобы была понятной взаимосвязь событий, положение наших войск на южном участке фронта, необходимо сделать хотя бы небольшой экскурс в прошлое.

В ноябре сорок первого года, вскоре после осады главной базы Черноморского флота, был образован Севастопольский оборонительный район — СОР. В его состав входили войска Приморской армии, корабли, части морской пехоты и береговой обороны, а также другие части флота.

Боевыми действиями флота против немецких оккупантов руководил Военный совет во главе с командующим Черноморским флотом вице-адмиралом Ф. С. Октябрьским. Членами Военного совета были дивизионный комиссар Н. М. Кулаков и пишущий эти строки, в то время также дивизионный комиссар.

На командующего флотом возлагалось непосредственное командование Севастопольским оборонительным районом, поэтому Октябрьский почти все время находился в Севастополе, на своем флагманском командном пункте.

Тогда же, в ноябре, основные силы флота, надводные и подводные корабли, авиация и тыл флота перебазировались на Кавказ. Первостепенной их задачей стала защита морских коммуникаций и действия в интересах осажденного Севастополя.

Непосредственное руководство силами, базировавшимися на кавказские порты, было возложено на начальника штаба флота контр-адмирала И. Д. Елисеева.

Морская коммуникация между Севастополем и кавказскими портами играла важнейшую роль в поддержании боеспособности частей СОРа и в конце концов определила продолжительность обороны. В ноябре 1941 года флот доставил в Севастополь части морской пехоты из Новороссийска, Керчи, Ялты, Тендры, чем значительно усилил гарнизон главной базы. Приморская армия, отошедшая через горы в Севастополь, сумела в кратчайший срок восстановить свою боеспособность за счет частей и подразделений Севастопольского гарнизона, а также за счет доставки пополнения через море с портов Кавказского побережья. Все это позволило успешно отразить ноябрьское наступление немецко-фашистских войск — первый штурм Севастополя.

В ходе отражения второго, декабрьского наступления противника, когда ему удалось дойти до тылового рубежа, а наши части отошли за долину Бельбек, корабли флота с 20 по 23 декабря доставили в Севастополь 79-ю отдельную морскую стрелковую бригаду, а затем 345-ю стрелковую дивизию. Эти соединения остановили продвижение врага к побережью Северной бухты, но восстановить прежнее положение полностью не смогли.

Успешное осуществление Керченско-Феодосийской десантной операции в конце декабря 1941 года заставило противника не только прекратить наступательные действия под Севастополем, но и вынудило командование 11-й немецкой армии перебрасывать части с Севастопольского направления. Были сняты 170-я и 132-я пехотные дивизии, горно-стрелковая бригада, 8-я кавалерийская румынская бригада, 213-й полк 50-й пехотной дивизии. Почти вся авиация противника была перенацелена на керченско-феодосийское направление.

Создание Крымского фронта на Керченском полуострове облегчило положение осажденного Севастополя. Основные усилия враг направил против Крымского фронта, а у Севастополя лишь усилил блокаду с моря. Судьба главной морской базы стала зависеть от судьбы Крымского фронта.

В апреле 1942 года была предпринята попытка наступления войск Крымского фронта, но она не принесла успеха. Состояние советских войск в Крыму, особенно на Керченском полуострове, оказалось тяжелым.

В этот период командование 11-й немецкой армии решило овладеть Керченским полуостровом, а затем штурмом взять Севастополь.

К началу мая противник сосредоточил на узком участке левого фланга 44-й армии значительные силы. 8 мая после авиационной и артиллерийской подготовки гитлеровские войска перешли в наступление и к исходу дня прорвали оборону. Авиация противника нарушила все виды связи между частями Крымского фронта.

Боевые действия на Керченском полуострове развивались неблагоприятно для нас: наши войска не сумели закрепиться на Ак-Монайских позициях и Турецком валу и начали отходить к Керчи.

Отдельные подразделения и части, главным образом 51-й армии, до 20 мая вели бои в районе Колонка-Аджимушкай-Булганак, но они не могли прикрыть отход основных сил Крымского фронта на Таманский полуостров. Провести эвакуацию в этих условиях удалось лишь частично, на местных плавсредствах, приспособленных только для перевозки людей через Керченский пролив.

Потеря Керченского полуострова резко ухудшила положение Севастополя. Противник получил возможность сосредоточить почти все силы 11-й армии для наступления на Севастополь. Во второй половине мая командование этой армии приступило к непосредственной подготовке третьего штурма Севастополя.

Анализируя сложившуюся обстановку, командующий Северо-Кавказским фронтом в директиве от 28 мая 1942 года указывал, что противник в дополнение к войскам, блокирующим СОР с 20 мая, начал интенсивную переброску своих сил к Севастополю, чтобы в ближайшем будущем начать активные действия. По данным разведки, к Севастополю перебрасывается около четырех пехотных дивизий, одна танковая и одна легкая пехотная дивизии.

Директива требовала предупредить весь командный красноармейский и краснофлотский состав, что Севастополь должен быть удержан любой ценой. Переправы на Кавказский берег не будет…

Третий штурм Севастополя явился крупнейшим сражением в июньские дни 1942 года на южном крыле советско-германского фронта.

Соотношение сил и боевых средств к началу третьего наступления противника сложилось очень неблагоприятно для нас: войск у гитлеровцев было вдвое больше на этом участке фронта, в танках и противотанковых средствах они превосходили наши силы в 3–4 раза, а в количестве самолетов — в 9 раз.

Преимущество противника состояло и в том, что он имел сухопутные коммуникации для снабжения своей армии.

Гитлеровское командование понимало, что ему не обойтись боевыми действиями только на суше. Наши морские коммуникации Кавказ-Севастополь стали теперь объектом возросшей боевой активности противника. Корабли и транспорты на переходе из Новороссийска и обратно находились под постоянным воздействием морских и особенно воздушных сил противника.

Готовясь к третьему наступлению, немецкое командование решило нарушить морские коммуникации Севастополя, видя в этом залог успеха. Для блокады Севастополя противник сосредоточил на аэродромах Крыма значительное количество бомбардировщиков и торпедоносцев, а в Черноморских портах — 5 итальянских подводных лодок, 19 итальянских торпедных катеров, значительное число (40 единиц) сторожевых и других катеров.

Подводные лодки и торпедные катера противника постоянно рыскали на подходах к Севастополю. Вражеская артиллерия подвергала обстрелу Севастопольские бухты.

Наступили короткие июньские ночи, и входить и выходить из базы приходилось только в наиболее темное, полуночное время. Днем и в лунные ночи гитлеровские самолеты вылетали на поиск наших кораблей и, обнаружив их, вызывали с крымских аэродромов бомбардировщики и торпедоносцы.

Аэродромы противника были расположены вблизи района боевых действий гитлеровцев. Это обеспечивало врагу высокую готовность в воздухе, в то время как наши аэродромы находились на Кавказском побережье, на большом удалении от линии фронта. Наша бомбардировочная авиация могла бомбить передний край у Севастополя и коммуникации противника, как правило, только ночью.

Теперь, когда известны многие документы германского генерального штаба, видно, что ставка Гитлера, планируя наступление на лето 1942 года, одной из главных задач ставила захват Кавказа.

Еще осенью 1941 года, при первом наступлении на Севастополь, фашистское командование считало, что продвижение на Кавказ возможно только после того, как будут взяты Крым и Севастополь.

Следует учитывать и то, что Турция, подписавшая с фашистской Германией в канун нападения ее на Советский Союз договор о дружбе и ненападении, в период подготовки немецкого наступления на юго-западном направлении сосредоточила на границе с СССР 26 дивизий. Это заставило советское командование держать у турецкой границы силы, способные отразить возможное нападение Турции. Командующий 11-й немецкой армией Манштейн в своих воспоминаниях «Утерянные победы» писал о том, что занятие Крыма и Севастополя возымело бы благоприятное воздействие на позицию Турции. Гитлеровское командование рассчитывало, что Турция, которая пропускала через свои проливы в Черное море немецкие и итальянские военные корабли и суда с вооружением для немецкой армии, тоже вступит в войну.

12 мая 1942 года войска Юго-Западного фронта перешли в наступление против Харьковской группировки противника. Однако врагу удалось остановить наше наступление и 17 мая нанести удар 1-й танковой армией, после чего войска Юго-Западного фронта отошли к реке Северный Донец, оставив Барвенковско-Изюмский плацдарм.

В июне гитлеровцы перешли в наступление на волчанском и купянском направлениях. Наши части после упорных боев отошли к реке Оскол.

Таким образом, можно представить, насколько тяжелая для нас обстановка создалась на южном крыле советско-германского фронта. В тех условиях удержание главной военно-морской базы Черноморского флота имело большое военно-политическое значение.

Защитники Севастополя стойко и самоотверженно дрались, оттягивая силы врага на себя, срывали план летнего наступления противника, ослабляя его темпы и истощая силы.

В начале июня наши корабли, отражая противодействие противника, прорывались в Севастополь, а во второй половине июня им удавалось заходить лишь в Камышевую, Стрелецкую и Казачью бухты. Нередко корабли, несмотря на беспримерную самоотверженность и героизм экипажей, погибали в неравной борьбе с врагом.

Каждый поход надводных и подводных кораблей в те дни требовал от командира и личного состава большого напряжения сил, тактического мастерства и воинской доблести.

Еще в апреле, в связи с ростом активности авиации противника на морских коммуникациях, стало ясным, что использование тихоходных транспортов будет невозможно; не исключено, что снабжать Севастополь придется только на крейсерах, эсминцах, тральщиках, сторожевых кораблях и катерах, а также на подводных лодках.

Приказом командующего флотом вице-адмирала Ф. С. Октябрьского от 29 апреля 1942 года были созданы техническая и хозяйственная комиссии, которые произвели расчеты перевозок на подводных лодках боеприпаса, продовольствия и топлива в Севастополь и вывоза раненых.

Для увеличения грузоподъемности с подводных лодок сняли торпеды. Топливо и пресную воду оставляли только в том количестве, которое было необходимо для одного перехода в Севастополь и обратно. Грузы упаковывали с таким расчетом, чтобы они проходили в люки подводных лодок.

В начале мая грузы в осажденный Севастополь транспортировали подводные лодки типа «Ленинец» и «Декабрист». В конце мая, когда потребность в перевозке грузов значительно возросла, в Севастополь стали ходить и подводные лодки типа «Сталинец», а в июне — «Щука» и «Малютка».

Всего для перевозки боеприпасов, горючего были использованы 24 подводные лодки. Они совершили 75 рейсов, перевезли 3695 тонн груза, из них около 600 тонн бензина, вывезли 1365 раненых.

До 31 мая подводные лодки разгружались в Южной бухте Севастополя — у пристаней Телефонной, Интернациональной, у холодильника и Опреснительной станции. Входили, выходили, разгружались, принимали раненых под систематическим артиллерийским обстрелом и под бомбовыми ударами. Порою приходилось прекращать разгрузку — настолько сильным и прицельным был обстрел, и тогда лодки ложились в бухте на грунт.

С 24 мая противник начал предпринимать еще более интенсивный артиллерийский обстрел и налеты на Севастополь. Так, 31 мая только на причалы и бухты Севастополя было сброшено до 800 бомб.

С 1 июня место разгрузки подводных лодок пришлось перенести в Камышевую, Стрелецкую и Казачью бухты, а в последние дни июня — в район 35-й батареи, ближе к мысу Феолент.

Гитлеровский генерал Манштейн в своих воспоминаниях пишет, что такой массированной поддержки артиллерии, как при последнем штурме Севастополя, немецкие войска не имели ни в одной операции за всю вторую мировую войну. Например, 54-й корпус, наносивший главный удар по Севастополю, поддерживался 120-ю артиллерийскими батареями, в том числе 56-ю батареями тяжелой и сверхмощной артиллерии калибром 305, 350 и 420 мм.

Действия вражеской артиллерии и авиации не могли не сказаться на снабжении осажденного гарнизона. Это дало о себе знать и при обороне в дни третьего наступления на Севастополь.

Но, несмотря на чрезвычайно тяжелые условия, Севастополь в трудные июньские дни 1942 года своей стойкостью и самоотверженной борьбой приковал к себе значительные силы врага и тем самым нарушил планы наступательных действий противника на южном крыле советско-германского фронта.

Велика была воинская доблесть, проявленная защитниками Севастополя всех родов войск. Но не меньшую самоотверженность проявили в борьбе с фашистами жители города, руководители его партийной и комсомольской организаций.

В моей памяти сейчас, спустя 30 лет, живут деятельные, самоотверженные руководители Севастополя — секретари горкома партии В. А. Борисов и А. А. Сарина, председатель горисполкома В. П. Ефремов. Они любили и знали флот. Борис Алексеевич был моряком, и я всегда видел его во флотском кителе. Большой любовью платили и моряки этим сильным, энергичным людям.

Особенно близко узнал я их в дни обороны. Они сумели многое учесть из опыта работы горкома партии и горисполкома осажденной Одессы и были настоящими организаторами жителей военно-морской базы.

Жители Севастополя тех дней — это в основном женщины, подростки, дети, люди преклонного возраста. Школьники старших классов выполняли работу взрослых и гордились, что им оказывают такое доверие. Они работали на спецкомбинате, предприятиях, в госпиталях, делали все, чтобы помочь фронту.

Мне посчастливилось в дни обороны вручать правительственные награды гражданам, проявившим мужество и самоотверженность во время налетов вражеской авиации.

Среди награжденных за боевые заслуги были совсем юные участники обороны города — пионеры брат и сестра Виктор и Вера Снитко. Они принимали активное участие в тушении «зажигалок», сброшенных на школу. Так, во время одной из бомбежек они сумели сбросить с крыши своей школы и погасить 15 зажигательных бомб.

Не так просто было эвакуировать жителей из города. Люди не хотели покидать Севастополь в трудные для него дни. Но создавшаяся после оставления Керчи обстановка заставила руководителей города принять энергичные меры к эвакуации женщин и детей.

В июньские дни 1942 года много душевной щедрости проявили секретари горкома комсомола Саша Багрий и Надя Краева. По заданию городского комитета обороны они, не жалея сил, помогали организовывать эвакуацию населения Севастополя.

Немало добрых слов довелось мне слышать о Саше и Наде. Светлую память о них и сейчас хранят многие, кому эти истинные патриоты ценой своей жизни помогли добраться до твердой земли Новороссийска.

По долгу службы в последние дни обороны Севастополя я отправлял корабли в осажденный город и встречал почти каждый корабль, возвращавшийся из главной базы. Мне довелось быть свидетелем беспримерного героизма экипажей, узнавать о подвигах, свершенных ими при прорыве блокады. В моей памяти навсегда сохранились важнейшие этапы невероятно трудной, но полной массового героизма борьбы.

Эта книга охватывает небольшой период — с 10 июня по 3 июля 1942 года. Естественно, я не смог да и не пытался описать все, что имело место в те дни. Однако наиболее значительные факты, повлиявшие на дальнейший ход событий, старался не упустить, чтобы показать непобежденных, не сломленных жестокими испытаниями людей.

Приношу глубокую благодарность всем товарищам, участникам и свидетелям описываемых событий, которые помогли мне полнее и достовернее осветить факты, связанные с героической защитой осажденного Севастополя, восстановить забытые имена и сказать о них доброе слово.

Особо считаю своим долгом выразить признательность сослуживцам по Краснознаменному Черноморскому флоту в годы Великой Отечественной войны Александру Ивановичу Малову и Александру Даниловичу Загорянскому, чье дружеское участие помогло мне в работе над этой книгой.

«Вызываем огонь на себя»

Июнь стоял жаркий, безоблачный. Ясная синева неба и кажущаяся безмятежность моря еще сильнее, резче подчеркивали крайне напряженное состояние людей, сосредоточенные, суровые лица военных, переполненные тревогой глаза женщин, испуганные детские лица.

Но Севастополь продолжал сражаться. Шел восьмой месяц осады. В тяжелых боях с врагом росла ненависть к фашистам, закалялась воля людей и стремление во что бы то ни стало защитить черноморскую твердыню.

В первые дни июня гитлеровские войска снова по всем направлениям усилили натиск на оборонявшийся Севастополь. Но особенно сильный артиллерийский обстрел, частые налеты бомбардировщиков, атаки танковых частей и пехоты обрушились на Северную сторону. Это свидетельствовало о стремлении противника установить контроль над входом в Северную и Южную бухты, в которые по-прежнему входили наши корабли, доставляя боеприпасы, пополнения воинским частям, питание для осажденных, медикаменты.

В обратные рейсы из Севастополя в Новороссийск и другие порты Кавказа моряки забирали раненых и местных жителей — главным образом детей, женщин.

Чтобы парализовать снабжение Севастополя, враг предпринял концентрированный удар, стремясь прорваться к Северной бухте, из которой можно было держать под интенсивным обстрелом все основные подступы к городу.

Одним из нежелательных для врага препятствий на пути к Северной бухте была 365-я зенитная батарея, находившаяся в районе Мекензиевых гор, на высоте с отметкой 60,0. Командовал батареей старший лейтенант Н. Воробьев. С первых дней наступления гитлеровцев зенитчики вели огонь по танкам и пехоте противника прямой наводкой — позиция, на которой находилась батарея, давала возможность вести огонь в любом направлении подступа к бухте.

Не перечесть, сколько было отражено танковых штурмов, сколько зловещих машин с черными крестами на броне подбито, сколько сорвано атак по просьбе армейцев…

Гитлеровцы несли большие потери, однако они во что бы то ни стало стремились захватить господствующую высоту.

7 июня тяжело ранило командира батареи Воробьева. Ночью его отправили в госпиталь.

А 8 июня противник почти вплотную подошел к батарее, полуокружив ее.

…Немало было убитых у орудий, почти каждый из живых был ранен, но волю зенитчиков к сопротивлению фашистам надломить не удалось.

8 июня командование батареей принял командир взвода управления лейтенант Ефим Матвеев. Он был призван в армию из запаса вскоре после окончания Ленинградского государственного университета. В бою Матвеев проявил себя отважным и умелым командиром. Находясь на выносном корректировочном пункте, лейтенант выбрал момент, когда бронетранспортеры и грузовые машины с гитлеровцами вышли на единственную дорогу, проходившую по ложбине, и сообщил координаты на батарею. Точность стрельбы была изумительной.

Ночью с 8 на 9 июня противник обстреливал батарею артиллерийским и минометным огнем. А утром немецкая авиация нанесла штурмовые удары по позициям зенитчиков.

Около 10 часов утра показались четыре танка, за ними шел батальон пехоты. Но и эту атаку артиллеристы отбили. В бою особенно отличились командиры орудий коммунисты сержанты Степан Данич и Иван Стрельцов, которые вели огонь прямой наводкой. Отличился и коммунист старшина комендоров Антон Шкода с краснофлотцами, организовав их в подвижную стрелковую группу.

В тот день лейтенанту Ефиму Матвеевичу Матвееву осколком снаряда перебило правую руку, но он продолжал руководить боем. К концу дня от прямого попадания снаряда рухнуло перекрытие, где находился Матвеев. Когда лейтенанта высвободили, он ничего не слышал и плохо видел. Ночью Ефима Матвеевича унесли и отправили в госпиталь.

10 июня ночью с двумя матросами пробрался на батарею старший лейтенант Иван Пьянзин, назначенннй командиром 365-й батареи.

Иван Семенович Пьянзин еще как следует не успел прийти в себя от тех событий, которые ему довелось пережить на своей, 80-й батарее. Накануне, после того, как эта батарея сбила несколько вражеских самолетов, немцы совершили на нее групповой налет. По команде Пьянзина зенитчики открыли огонь, один «юнкерс» был сбит, остальные бомбардировщики сбросили бомбы на батарею. Не успели «юнкерсы» скрыться из вида, как начался ураганный обстрел. Связь с командным пунктом дивизиона нарушилась. Батарея прекратила огонь.

Командир дивизиона капитан Е. А. Игнатович, обеспокоенный молчанием батареи, выехал на мотоцикле к позициям зенитчиков. Страшной была картина, которую он увидел. Искореженные орудия приборы, вокруг убитые, тяжелораненые — взрывы бомб и снарядов застали орудийные расчеты в действии…

Только ночью удалось увезти раненых.

Батарея была полностью выведена из строя, однако противник еще в течение трех суток интенсивно бомбил и обстреливал уже не существовавшую батарею. Пьянзин и оставшиеся в живых бойцы перед уходом оборудовали на месте уничтоженной батареи ложные позиции.

И вот ночью с 10 на 11 июня Иван Семенович принял 365-ю батарею.

Атаки противника не ослабевали. Гитлеровцы делали все, чтобы скорее уничтожить батарею и открыть дорогу к Северной бухте в район Инкермана.

Наступило 12 июня. И этот день начался с артиллерийского и минометного обстрела, штурмовки с воздуха, а затем под прикрытием тяжелого танка во весь рост пошла в атаку пехота. Шли немцы с криком, стреляя из автоматов.

Зенитчики подбили танк. Ни один из фашистов не приблизился к батарее, все полегли на подходе к огневым позициям.

У артиллеристов осталось одно стреляющее орудие и одно противотанковое ружье…

Около полуночи на дивизионный КП к капитану Игнатовичу прибыли два матроса с донесением от Пьянзина. Старший лейтенант сообщал, что на батарее 25 раненых, которые подлежат госпитализации, нет воды, продовольствия и запалов для гранат.

Через час комдив отправил к Пьянзину шесть матросов — физически крепких, смекалистых, отлично владевших стрелковым оружием в рукопашном бою. Они взяли с собой бочку воды, хлеба, сухари, консервы, запалы для гранат. Командовал группой фельдшер дивизиона.

До Братского кладбища ехали на машине, а потом бочку с водой покатили, а груз понесли на себе. До рассвета сумели вынести всех раненых в район Братского кладбища, откуда их доставили на дивизионный КП. Там раненым оказали первую медицинскую помощь, а потом отправили на Южную сторону в госпиталь.

13 июня началось новой атакой гитлеровцев. На этот раз им удалось прорваться к огневой позиции. Иван Стрельцов подбил танк, но выстрел тот оказался последним: прямым попаданием орудие было выведено из строя, Иван Стрельцов тяжело ранен.

Иван Пьянзин подбил еще один танк из противотанкового ружья. Трудно было понять, как все еще держался командир батареи: старшего лейтенанта еще на рассвете тяжело ранило, он потерял много крови.

А немцы подошли уже к орудийным дворикам.

Зенитчики — те, кто еще мог держаться на ногах, — пошли врукопашную, а Пьянзин стал диктовать радисту Бессонову радиограмму, которая была передана открытым текстом:

«Отбиваться нечем. Почти весь личный состав вышел из строя. Открывайте огонь по нашей позиции и командному пункту».

Радиограмму принял командир дивизиона капитан Е. А. Игнатович. Евгений Андреевич, ныне полковник запаса, хорошо помнит все эти события и пишет в своем письме:

«Мне пришлось дважды вести огонь по 365-й батарее. Первый раз в декабрьские дни, в дни второго наступления на Севастополь. Противнику тогда тоже удалось блокировать батарею. Фашисты заняли казарму, траншеи, подходили уже к огневой позиции. Начальник штаба полка, ныне генерал-майор в отставке И. К. Семенов, приказал мне — я тогда командовал 54-й батареей — открыть огонь по казарме и по подходам к огневым позициям, где были гитлеровцы. Наша батарея находилась на высоте 53,0, в шестистах метрах восточнее Малахова кургана. С высоты видна была вся Северная сторона и Мекензиевы горы, казарма 365-й батареи и огневые позиции.

Огнем батареи командовал я сам. Находясь в центре огневой позиции, в бинокль наблюдал за разрывом шрапнельных снарядов. Они рвались в местах скопления противника. Немногим фашистам удалось удрать… Во время стрельбы стволы орудий раскалялись, и артиллеристы, чтобы охладить их, набивали снегом снятые с себя рубахи и обкладывали ими стволы».

Так было в декабрьские дни 1941 года.

В июньские дни 1942 года по 365-й батарее вели огонь 79-я и 366-я батареи. Плотный огонь зенитчиков накрыл врага. Не ожидали, наверное, гитлеровцы, что с таким трудом захваченная высота принесет им смерть.

Весь личный состав 365-й батареи выполнил свой долг до конца. Много лет считали, что никому из героев не удалось спастись. Но оказалось, что в живых остался командир четвертого орудия сержант Иван Иванович Стрельцов.

В 1965 году в газете «Красная звезда» от 31 декабря была помещена заметка «Я был на батарее Пьянзина». Стрельцов писал:

«…Мне удалось быть свидетелем и участником трагической сцены, когда наш комбат Иван Семенович Пьянзин вызвал по радио огонь на себя. Будучи раненым, старший лейтенант Пьянзин все же нашел в себе силы решиться на последнее средство борьбы с врагом…»

В 1971 году я получил несколько писем от Ивана Ивановича, живущего в городе Бахмач Черниговской области. И. И. Стрельцов на пенсии, но продолжает работать, у него две дочери и сын. В письме Иван Иванович сообщал: «Я сам не знаю, как остался жив. В те минуты, когда командир батареи диктовал радисту, я лежал около Пьянзина. Временами терял сознание, но запомнил слова командира: „Прощайте, товарищи! Мы погибаем, бейте врага!“

Помню, как снаряды наших батарей рвались на огневых позициях. Видел убитых гитлеровцев, видел бегущих с батареи фашистов. Взрывной волной меня отбросило, я снова потерял сознание. Пришел в себя уже ночью. Не сразу сообразил, где я и что со мной. Плохо видел. Потрогал глаза — от крови на них образовалась корка, ранен был в голову…

С большим трудом сполз с высоты. Пробовал встать, не смог. С досады заплакал. Слезы размыли глаза, стал лучше видеть. Полз по направлению к Северной бухте, временами терял сознание. Местность я хорошо знал, потому все-таки дополз до своих. Доставили в госпиталь, сразу положили на операционный стол. Врачи спасли. Помню, приходил ко мне бывший наш комиссар Алексей Донюшкин — его перевели с батареи комиссаром дивизиона. Спросил, как все было. Я ему рассказал. Он поцеловал меня и ушел… Через несколько дней на лидере „Ташкент“ меня отправили в Новороссийск…»

Три десятилетия отделяют нас теперь от тех трагических событий. За эти годы удалось установить, что в живых остался не только И. И. Стрельцов. Среди спасшихся зенитчиков И. И. Шелега, Д. Д. Скирда, В. П. Александров.

В 1971 году у меня побывал свидетель и участник последних боев 365-й батареи Иван Илларионович Шелега. В те дни он командовал зенитно-пулеметным отделением, был старшиной 2-й статьи. На счету его отделения три сбитых самолета противника.

На 365-ю батарею Иван Илларионович попал в числе сорока добровольцев, посланных в помощь батарее из подразделений 61-го зенитного полка. Более половины добровольцев были из пулеметного батальона, почти все — коммунисты и комсомольцы. Командовал группой лейтенант Борис Степанович Пустынцев.

К вечеру 10 июня группа приготовилась к отправке.

— Мы знали, на что шли, — рассказывал Иван Илларионович, — и дали клятву биться до последней капли крови… Все были вооружены винтовками. У каждого больше сотни патронов, гранат. Прихватили с собой большой бак с питьевой водой. На двух грузовиках подвезли нас до Братского кладбища. Сошли. Тяжело было тащить бак, но тащили, знали, что воды на батарее нет.

Проводником был комиссар батареи, старший политрук И. И. Уваров, прибывший накануне. Он рассказал об обстановке на батарее. Несмотря на обстрел, частые запуски осветительных ракет, комиссар привел на позицию всю группу.

Пьянзин, Уваров и Пустынцев распределили прибывших по огневым точкам, траншеям. Пошли в ход лопаты — надо было освободить траншеи от завалов.

С северной стороны сделали ячейку для станкового пулемета, командиром пулеметного расчета был сержант Минасов. В западном направлении оборудовал позицию для пулемета сержант Смирнов, с ним окопались семь бойцов. Шестнадцать человек выделили для прикрытия КП, возглавлял их командир группы лейтенант Пустынцев.

Старшине 2-й статьи Шелеге приказали занять огневую позицию в районе караульного помещения. В его отделение входили Михалев, Марченко, Ванюшенко, Шмель, Шепелев, Новиков и Скляренко. Помимо того, что у каждого была винтовка, группе придали пулемет.

— Недалеко от нас, где мы разместились, — вспоминал Иван Илларионович, — стояло четвертое орудие сержанта Ивана Стрельцова. Крупный снаряд пробил ствол у дульного среза пушки, стрелять из нее было опасно, однако больше орудий на батарее не оставалось. Тогда Стрельцов зарядил пушку, спрятался в укрытие и выстрелил. Подбитая пушка по-прежнему действовала. Стрельцову удалось сохранить свое орудие до самого последнего боя… С рассветом гитлеровцы начинали обстрел батареи. Иногда подходили так близко, что порой в минуты затишья мы слышали их голоса. Хорошо помню последний день боя… На рассвете тринадцатого под прикрытием дымовой завесы, артиллерийского и минометного огня пошли танки. Сержант Стрельцов из своего покалеченного орудия подбил головной танк, немецкие автоматчики залегли. Пьянзин лично из противотанкового ружья подбил второй танк. И тут прямое попадание снаряда окончательно вывело из строя орудие Стрельцова.

Лейтенант Пустынцев и краснофлотец Колтаков подбили противотанковыми гранатами взбиравшийся на высоту танк. Но к огневым позициям уже проникли вражеские автоматчики.

Пустынцев тяжело ранен. Сержант Сергеев и Колтаков унесли лейтенанта в укрытие. В траншеях рукопашная схватка…

Все из отделения Шелеги были ранены, несколько человек убито. Ранен и Шелега — он схватил брошенную гитлеровцами гранату с деревянной ручкой и успел бросить ее обратно, но граната разорвалась в воздухе, и осколок врезался в грудь Шелеге. Старшину оттащил в укрытие Михалев, хотя тоже был ранен.

Память не сохранила все подробности. Иван Илларионович помнит, как ночью выбрались из заваленного блиндажа он, Михалев, Марченко и Ванюшенко. Ползли в сторону бухты, были замечены немцами. У Михалева была граната, он бросил ее в сторону немцев. Взрыв привлек внимание врага, взлетели ракеты в направлении взрыва. Михалев, Марченко, Ванюшенко и Шелега поползли в разные стороны.

Иван Шелега добрался на рассвете к проволочному заграждению в районе Сухарной балки. Наши бойцы подобрали его, доставили в госпиталь. Ранение было тяжелым, и Шелегу отправили самолетом в Краснодар. В Кисловодске, в госпитале, он встретился с Михалевым, Марченко и Ванюшенко. Вылечившись, Иван Илларионович воевал в морской пехоте. Закончил войну в звании лейтенанта. Ныне работает водителем в Ялтинском троллейбусном парке.

Рассказом о героях 365-й батареи начал я книгу потому, что люди этой «сухопутной» огневой точки особенно запомнились мне в связи с событиями, определившими героический характер 250-дневной обороны Севастополя.

В апрельские дни 1942 года 35 человек из личного состава этой батареи были награждены боевыми орденами и медалями. 15 апреля стало для зенитчиков праздником: отличившимся вручались награды, было зачитано приветствие Военного совета Черноморского флота от 14 апреля 1942 года:

«Командиру 365 батареи ст. лейтенанту Воробьеву Н. Комиссару 365 батареи политруку Донюшкину А.

В боях за Советскую Родину против немецких захватчиков личный состав вашей батареи показал незабываемый пример мужества, отваги, дисциплины и организованности.

В трудную минуту, когда остервенелый враг рвался к Севастополю — столице черноморских моряков, его яростные атаки разбились о железную силу вашей стойкости.

Поздравляя личный состав батареи с высокими правительственными наградами, Военный совет выражает твердую уверенность, что и в дальнейшем вы будете героически бороться за Родину, за советский народ…»

Среди награжденных были С. Данич, А. Шкода, И. И. Стрельцов.

Награждение и приветствие Военного совета артиллеристы восприняли с большой радостью и гордостью, это придало людям новые силы, еще раз подкрепило убежденность в нашей конечной победе над гитлеровскими захватчиками.

Я помню, какое большое впечатление произвели на меня оборонительные сооружения на батарее. Зенитчики днем не отходили от орудий, а ночью все занимались оборонительными работами. Было сооружено несколько прочных дотов, удаленных на 50–60 метров от орудий, траншеи с перекрытиями. Но особенно я удивился, когда комиссар батареи Донюшкин показал мне построенную своими силами баню — там даже была полка для любителей попариться.

Запомнился рассказ комиссара о самоотверженности бойцов батареи в дни декабрьского наступления на Севастополь.

На батарею шли танки. Командир второго орудия Степан Данич первым открыл огонь прямой наводкой и подбил один танк.

Фашисты усилили обстрел позиции. Из орудийного расчета Данича все были выведены из строя. Степан один продолжал прямой наводкой вести огонь шрапнелью по наступающему противнику.

— Надо было все видеть своими глазами, — говорил комиссар, — чтобы представить, какой урон нанесли мы тогда врагу…

В тот день Данич в числе многих подал заявление в парторганизацию с просьбой принять в ряды ВКП(б). «Хочу биться с фашистами коммунистом», — писал он.

Коммунист Иван Стрельцов, командир четвертого орудия, заметил гитлеровских автоматчиков, подбиравшихся к огневой позиции, где находилось его орудие. Несмотря на ранение, Стрельцов с гранатой взобрался на бруствер и бросил ее в гитлеровцев.

Отвага у людей проявлялась необыкновенная, особенно после того, как на батарее побывал комиссар дивизиона старший политрук В. Е. Баракин и сообщил, что на Керченский полуостров высажен десант. Провели собрание коммунистов, пригласив и тех, кто подал заявление с просьбой принять их в партию.

— Нам надо выстоять, — закончил свою короткую речь Баракин.

Выступления были по существу клятвами.

— Высоту не сдадим.

— Пока среди нас останется хоть один коммунист, фашисты не пройдут.

Потом провели комсомольское собрание, и комсомольцы поклялись, что не посрамят чести сынов Ленинского комсомола.

В последние годы я получил несколько писем и от Д. Д. Скирды.

Знавшие его в годы войны вспоминают Дмитрия Денисовича как инициативного командира приборного и дальномерного отделения. На 365-й батарее был устаревший прибор управления огнем, данные с которого считывались голосом, т. е. следивший за прибором артиллерист кричал, чтобы его услышали, но во время стрельбы голос все равно заглушался. И Скирда придумал систему телефонизации, которая позволила принимать в телефонные наушники данные, спокойно считываемые в микрофон.

На счету Дмитрия Денисовича 26 убитых врагов. Устроившись в котловане приборного отделения, Скирда беспрерывно вел огонь, хотя во время боя винтовка накалялась до предела. Номерной матрос Федеряка и скоромерщик Сизенко набивали обоймы и подавали ему.

В декабрьских боях Скирда был тяжело ранен и отправлен в госпиталь. Дмитрий Денисович награжден орденом Красной Звезды.

После госпиталя Скирда воевал под Новороссийском, Туапсе, был вторично ранен. Ныне он лейтенант запаса, уже около 20 лет работает бригадиром полеводческой бригады в колхозе имени XXII партсъезда в селе Павловка, Богодуховского района Харьковской области.

Скирда помнит многое о своих боевых товарищах по 365-й батарее.

Дмитрий Денисович пишет о своем земляке, командире первого орудия Литовко, выполнившем свой воинский долг до конца, об Иване Стрельцове, с которым тогда крепко подружился; о Степане Даниче, бывшем колхозном бригадире, бесстрашном бойце, не дрогнувшем даже тогда, когда он остался один из всего орудийного расчета и продолжал прямой наводкой бить гитлеровцев, лезших на батарею…

Написал Д. Д. Скирда и о коммунисте сержанте Шкоде. До войны Антон Шкода был председателем колхоза Новомосковского района Днепропетровской области. На батарее он проявил навыки умного, рачительного хозяина и толкового организатора. Не случайно его, командира орудия, назначили старшиной комендоров. В созданной подвижной стрелковой группе, куда входили стрелки, снайперы и пулеметный расчет, командиром стал сержант Шкода. Находясь в дзоте на южных склонах батареи, они хорошо видели прилегающую к высоте местность и наступавших гитлеровцев. Когда вражеские солдаты, дойдя до проволочного заграждения, пытались предпринять атаку, их косили стрелки, снайперы и пулеметчик… Был момент, когда озверелые фашисты прорвались к огневой позиции. В ход можно было пустить гранаты, но бросать гранату из дзота неудобно. Первым вышел командир. Как всегда и во всем, коммунист Шкода показывал пример личным поведением. Бился Шкода с врагами до последнего дыхания…

Совсем недавно узнал я, что инвалид первой группы Ефим Матвеевич Матвеев живет в Москве. Мы встретились. Вспоминали Севастополь. Ефим Матвеевич рассказывал о товарищах, о себе.

До 1945 года он находился в госпиталях, перенес не одну операцию. Врачи сохранили ему не только жизнь, но и работоспособность. За ратные подвиги Е. М. Матвеева наградили орденами Ленина и Красной Звезды.

Напомнил мне Ефим Матвеевич о нашей встрече в Тбилиси в 1942 году, в госпитале. В одной палате с ним лежал после ранения мой старший сын, Виктор.

— Я совсем плохо видел тогда, — вспоминает Ефим Матвеевич, — и очень надеялся на помощь известного профессора Филатова. С вашим письмом на его имя меня с медсестрой отправили в Ташкент, там сделали операцию. Хотя и не полностью, но все же зрение мне восстановили.

До сих пор поддерживает связь с оставшимися в живых бойцами и командирами легендарной батареи генерал-майор Иосиф Кузьмич Семенов. Он часто бывал в дни обороны Севастополя на позициях зенитчиков. И. К. Семенов помог и мне сказать доброе слово о боевом коллективе, подвиг которого вписан в историю Великой Отечественной войны.

Блокада

Защитники Севастополя все более нуждались в подкреплении. Выбывали из строя бойцы, не хватало боеприпасов, в палящий зной осажденные страдали без воды, экономили сухари, консервы.

Каждый рейс в Севастополь экипажи всех кораблей Черноморского флота старались использовать как можно эффективнее. К маю 1942 года опыт и сноровка моряков позволяли осуществлять и сами рейсы, и догрузку, и выгрузку намного быстрее, чем это делалось раньше. Так, на крейсере «Ворошилов» были специально изготовлены лотки для выгрузки ящиков с боеприпасами, сходни, по которым скатывали орудия, автомашины, походные кухни. Каждый в экипаже точно знал свое рабочее место во время разгрузки корабля и приема раненых, для которых были подготовлены дополнительные носилки.

Командиром крейсера «Ворошилов» был старейший моряк с большим практическим опытом службы на флоте — капитан 1 ранга Ф. С. Марков. В 1915 году пришел он на флот юнгой, участвовал в революционных событиях. После потопления флота в Новороссийске вместе с Н. Е. Басистым воевал в составе Волжско-Каспийской флотилии. В 1931 году Ф. С. Марков окончил Военно-морскую академию.

В составе отряда, во главе которого ходил в те майские дни в Севастополь крейсер «Ворошилов», были эсминцы «Сообразительный», «Свободный».

В один из последних майских походов отряд принял полностью 9-ю бригаду морской пехоты — 3400 бойцов и командиров, 36 орудий, 12 минометов, автомашины и около 400 тонн боеприпасов. На борту крейсера «Ворошилов» находился командир отряда легких сил капитан 1 ранга Н. Е. Басистый.

Почти весь путь прошли спокойно, но на подходе к Севастополю отряд подвергся атакам бомбардировочной и торпедоносной авиации, однако корабли не только отбили все атаки, а даже сумели уничтожить два Хе-111.

У боновых ворот — своеобразного кольчужного ограждения, подвешенного на бочках, скрепленных цепью, — вражеский торпедоносец уже в темноте сбросил торпеду. Она прошла за кормой крейсера и взорвалась у берега, напротив Херсонесского музея.

«Ворошилов» ошвартовался у причала Северной бухты, эсминцы в Южной. Несмотря на то, что бухты непрерывно обстреливались артиллерийским огнем, разгрузка крейсера заняла полтора часа, эсминцы закончили ее несколько раньше. Приняв раненых и эвакуируемых, корабли еще ночью успели выйти в обратный рейс.

Таким образом, и в мае походы кораблей в Севастополь были сопряжены в большим риском. От моряков требовалось проявление исключительной организованности, большой отваги, выдержки и выносливости.

С утра 10 июня, после мощной авиационной и артиллерийской подготовки, противник возобновил наступление на участке кордон Мекензия № 1 — станция Мекензиевы горы.

Атаки противника в направлении Сухарной балки успеха не имели. Все попытки фашистов прорваться были отражены нашей артиллерией при взаимодействии с авиацией и пехотой. Оставив 10 подбитых танков из 25, немцы отошли на север.

Однако противник настойчиво стремился прорвать нашу оборону и открыть путь к Северной бухте. На этом направлении враг сосредоточил 100 танков.

Наши части, отбивая атаки, наносили гитлеровцам тяжелые потери, было уничтожено 25 танков. Станция Мекензиевы горы переходила из рук в руки три раза. К исходу дня противник подтянул новые резервы и овладел станцией.

Так гитлеровские войска усиливали блокаду Севастополя. Но надводные и подводные корабли флота, транспорты продолжали питать порт, вывозить раненых и эвакуировать гражданское население.

К очередному походу в Севастополь готовились крейсер «Молотов» и эсминец «Бдительный». В Новороссийске они приняли на борт 3300 бойцов и командиров 138-й отдельной стрелковой бригады, 28 орудий, более 300 тонн боеприпаса и 1000 автоматов.

10 июня, после полуночи, корабли вышли из Новороссийска на юго-восток, а с рассветом пошли вдоль турецкого берега. В сумерки на меридиане Синопа повернули к Севастополю.

Командир крейсера «Молотов» капитан 1 ранга М. Ф. Романов и военком батальонный комиссар И. М. Колабаев еще во время ремонта корабля в Поти узнали, что им предстоит прорываться в осажденный Севастополь. Романов и Колабаев, изучив уроки последних походов крейсеров «Ворошилов», «Красный Крым», эсминцев, поставили перед командирами боевых частей и партбюро задачу учесть опыт кораблей эскадры, ходивших в то время в Севастополь. Ответственность предстоящего похода была ясна всем, и личный состав крейсера, не жалея сил, делал все возможное, чтобы надежно подготовиться к прорыву в блокированную базу флота.

Первые атаки вражеских бомбардировщиков на крейсер и эсминец начались около восьми часов вечера. В течение получаса атаки не прекращались. Огнем и маневрированием корабли избежали попаданий. А когда появились низко летящие торпедоносцы, крейсер дал залп главным калибром. Один из торпедоносцев, клюнув носом, поднял столб воды.

И в этом походе принимал участие капитан 1 ранга Н. Е. Басистый. Действия командира корабля не могли не вызвать восхищения, и много лет спустя Николай Ефремович рассказывал:

— Крейсер маневрировал под гром орудий и неизменно уклонялся от прямых попаданий. Как только от бомбардировщика отделялись бомбы, Романов подавал команду на руль, переводил ручки машинного телеграфа, то увеличивая, то сбавляя ход. Все делалось быстро, уверенно, хладнокровно.

Я тоже хорошо знал М. Ф. Романова по совместной службе на Черном и Балтийском морях. В любой обстановке спокойный Михаил Федорович умел быстро принимать решения и четко объяснять их исполнителям. Командир высокой морской культуры, Романов всегда предусмотрительно готовил себя и подчиненных к наиболее сложным условиям выполнения боевой задачи.

Под стать командиру был и старший помощник командира крейсера капитан 3 ранга С. В. Домнин. Не одну тренировку провел старпом, и это позволило личному составу в кратчайший срок разгрузить крейсер и принять раненых.

Хорошо знал людей комиссар Иван Михайлович Колабаев. Энергичным, смелым и принципиальным партийным руководителем был секретарь партийного бюро Андрей Степанович Дукачев. В один из приходов в осажденный Севастополь, находясь у Угольного причала, команда крейсера разгрузила боеприпас под непрекращавшимся артиллерийским обстрелом. Вражеские снаряды рвались на причале и над крейсером. Появились раненые и убитые. Произошла заминка с разгрузкой. Дукачев бегом подбежал к штабелю ков, вскинул ящик на плечи, крикнул:

— Пошли, коммунисты!

И бегом направился к сходням и на причал. За ним последовали коммунисты — редактор многотиражки Беженов, коммунист Сивак. Заминки как не бывало. Первой наградой А. С. Дукачева была медаль «За отвагу».

Перед июньскими походами партийные собрания прошли во всех боевых частях. Коммунисты обсуждали предстоящий прорыв блокады, решали, как лучше подготовиться к сложному и опасному походу, как мобилизовать всех на ускоренную разгрузку корабля и прием раненых. Результаты этих собраний сказались в укреплении обороны Севастополя и, особенно, в том примере мужества и самообладания, которые коммунисты показывали в походах.

Уже стемнело, когда крейсер «Молотов» вошел в Северную бухту и подошел к Киленплощадке. Эсминец «Бдительный» направился в Южную бухту. Трудно было швартоваться — обе бухты обстреливались.

Началась разгрузка, одновременно принимали раненых. По сходням на причал непрерывным потоком сбегали красноармейцы и командиры с полной выкладкой, сгружали боевую технику. Пушки подавали на берег корабельной стрелой, ящики с боеприпасами конвейером спускали на причал по лоткам.

Буксир подвел к левому борту крейсера две сухогрузные баржи, три лотка подали на них и стали сгружать боезапас с левого борта. На одну из барж прямо с борта крейсера перегружали мешки и ящики с продовольствием. Все это значительно ускорило разгрузку.

Торопясь, не жалея сил, сгружали боеприпасы, вносили раненых. Непрерывной цепочкой шли на корабль женщины и дети. Но командир крейсера все же счел возможным помочь осажденному гарнизону и огнем главного калибра: две носовые башни открыли огонь по станции Бахчисарай. Позже стало известно, что во время этого обстрела был взорван вражеский эшелон с боеприпасами.

— Во время стрельбы, — рассказывал много лет спустя С. В. Домнин, — вздрагивал весь корпус корабля, падали сходни, но огонь не прекращался. Так же быстро разгружали боеприпасы и продовольствие, непрерывным потоком шли раненые и эвакуируемые. Но устойчивость крейсера надо было как-то сохранить. Тогда капитан СП-10, упершись носом буксира в борт корабля, стал работать машиной полным ходом до тех пор, пока обстреливали станцию.

Восхищаясь самоотверженностью команды буксира СП-10 и его капитаном, Семен Васильевич очень сожалел, что не сохранил в памяти имя капитана.

Командир эсминца «Бдительный» капитан 3 ранга А. Н. Горшенин тоже получил указание обстрелять две высоты за Балаклавой — поселки Сирень и Отрадное. Огневой налет эсминца корректировали посты Севастопольского оборонительного района. Артиллерийская стрельба «Бдительного» была очень результативна, и командующий Приморской армией генерал-майор И. Е. Петров просил передать экипажу эсминца армейское спасибо за флотский огонек.

13 июня в 2 часа 40 минут крейсер «Молотов», приняв на борт 1415 раненых и 220 жителей, отошел от Киленплощадки и, выйдя из бухты, обстрелял войска противника, сосредоточенные в районе Тороповой дачи, Сухой балки, Алсу и высот восточнее селения Камары. Эсминец «Бдительный» принял более 300 раненых и на выходе обстрелял район Варнаутки и высоты за Балаклавой.

Точность огня кораблей во многом определилась четкой работой штурманов: на херсонесской мерной миле они точно определили свое местонахождение и выдавали правильные данные, хотя стрельба велась по карте без корректировки.

Обстреляв берег, корабли, чтобы быстрее оторваться от Крымского берега, развили скорость в 28 узлов — высокую для этого класса кораблей — и легли курсом на юг.

* * *

Утром 14 июня, едва успев разгрузиться в Новороссийском порту, «Молотов» снова встал под погрузку боеприпасов и продовольствия для очередного похода в Севастополь. Вместе с крейсером принимал грузы и пополнение для осажденного гарнизона эсминец «Безупречный», командиром которого был капитан 3 ранга П. М. Буряк, комиссаром — батальонный комиссар В. К. Усачев. 4000 бойцов и командиров — оставшиеся части 138-й стрелковой бригады, прибывшие маршевые роты, более 600 тонн боеприпасов и продовольствия приняли перегруженные корабли.

Крейсер и эсминец вышли из Новороссийска в 2 часа 20 минут 15 июня и направились на юго-восток, а с рассветом пошли вдоль турецкого берега.

И снова — точный расчет: крейсер и эсминец должны успеть в темноте войти в Севастополь, разгрузиться, принять раненых и эвакуируемых, нанести огневой удар по войскам и огневым позициям противника и выйти до рассвета в море.

Приблизились к Севастополю не с южной стороны, а с юго-западной. Подход с юго-запада снова позволил избежать встречи с авиацией противника, но трудность заключалась в том, что не горел дальний огонь Инкерманского створа. Летние ночи на юге темные — трудно определиться. Медленно приближался крейсер к боковым воротам.

В полночь при шестибалльном южном ветре крейсер, пройдя боновые ворота, взял курс на угол Киленплощадки и с ходу отдал якорь, подойдя правым бортом к месту швартовки. Это было 16 июня 00 часов 15 минут. Швартовка на этот раз тоже усложнялась — на стенке не было палов, за которые можно крепить концы, их снесло прямым попаданием снаряда.

Буксира СП-10 уже не было, его потопили накануне вражеские самолеты. Бухты и причалы все так же методически обстреливала артиллерия противника — гитлеровцы знали, что корабли каждую ночь приходят в Севастополь.

Была дорога каждая минута — в темноте враг все-таки не мог вести прицельный огонь. И тогда старшина 1-й статьи коммунист Максименко, обратился к старпому крейсера с просьбой разрешить ему вплавь доставить швартовы на причал. Получив «добро», он привязал к ремню конец пенькового троса и прыгнул в воду. Через несколько минут крейсер пришвартовался.

На корабль сразу же подали пять сходен и восемь деревянных лотков. Бойцы пополнения бегом устремились на причал.

Ровно через час разгрузку на крейсере закончили. Личный состав артиллерийской боевой части — БЧ-2 — начал подготовку к стрельбе.

Целеуказание и разведывательные данные в местах сосредоточения боевой техники и войск противника командир БЧ-2 А. Д. Врубель получил сразу же, как только крейсер пришел в Севастополь, поэтому огневой налет на позиции врага был рассчитанным и метким. Во время разгрузки крейсера одновременно принимали раненых. Оперативная группа медико-санитарного отдела флота, возглавляемая бригврачом Афанасием Ивановичем Власовым, приложила много усилий, чтобы к приходу крейсера доставить раненых к причалу. Подготовкой к эвакуации из фронтовых госпиталей на Кавказ, как всегда, занимались начальник санитарной службы Севастопольського оборонительного района военврач 1 ранга М. 3. Зеликов и начальник санитарной службы Приморской армии военврач 1 ранга Д. Г. Соколовский.

Продуманно готовились к приему раненых и на кораблях. Камбуз и кипятильники для чая на крейсере и на эсминце работали непрерывно. Краснофлотцы и старшины бегом, но ловко и бережно вносили с берега на санитарных носилках тяжелораненых и размещали их по каютам и кубрикам. О том, скольких раненых нужно было вывезти, можно судить по сводке за одно лишь 15 июня: «Наши потери в Севастополе убитыми 760 и ранеными 2000»[1].

В кают-компании крейсера, где оборудовали медицинский пункт, самоотверженно работал корабельный военврач 1 ранга А. Г. Швецов, один из старейших врачей на Черноморском флоте. Александр Григорьевич закончил в 1918 году в Николаеве морскую фельдшерскую школу, а в 1934 году — медицинскую академию имени С. М. Кирова и в совершенстве знал свое дело: на флоте его считали одним из лучших хирургов. Александр Григорьевич вместе со своими помощниками до самого прихода в Новороссийск оперировал всех, кто нуждался в операции, а таких было немало: на крейсер доставили несколько сот тяжелораненых непосредственно с переднего края.

Эсминец «Безупречный» швартовался у Сухарной балки. Командир эсминца капитан 3 ранга Петр Максимович Буряк тоже сумел быстро произвести разгрузку доставленного из Новороссийска груза и принять на борт раненых — экипаж этого корабля приобрел опыт транспортировки боеприпасов и раненых еще в дни походов в осажденную Одессу.

В организации всех работ решающая роль принадлежала помощнику командира эсминца старшему лейтенанту А. И. Киселю. Кроме незаурядных организаторских способностей и веселого характера, он обладал большой физической силой. Если старший лейтенант замечал неожиданную задержку в погрузке или разгрузке, он нередко применял свою силу тяжеловеса, и заминка быстро устранялась. Все это делалось в быстром темпе, и боевой задор старшего лейтенанта как нельзя лучше передавался краснофлотцам.

В общей сложности крейсер и эсминец приняли более 3000 раненых и около 200 женщин и детей.

В 1 час 50 минут 16 июня «Безупречный» и «Молотов» были готовы к отплытию. Разворот крейсера носом на выход без буксира проходил очень медленно. Капитан 1 ранга Н. Е. Басистый, который и в этом походе командовал отрядом кораблей, стоял на мостике и наблюдал, как Романов искусно и уверенно разворачивался с помощью собственных машин. Вскоре отряд вышел в море. Эсминец «Безупречный» шел головным. Старший лейтенант Тимофей Стебловский, командир БЧ-2, подготовил все данные к стрельбе — комендоры ждали только команды. С Инкерманского створа эсминец обстрелял позиции противника в районе Бельбека, а на Херсонесской мерной миле по сосредоточению резервов гитлеровцев открыл огонь из главного калибра крейсер.

Через несколько дней от войсковой разведки стали известны результаты: крейсер и эсминец в ту ночь нанесли противнику большой урон.

Возвращение было спокойным. Ни одного выстрела не сделали зенитчики во время этого похода.

Удача прорыва в Севастополь объяснялась не только тем, что корабли подошли с юго-западного направления, откуда противник их не ожидал, но и тем, что на переходе крейсер и эсминец прикрывали наши пикирующие бомбардировщики Пе-2. Не повлияло на безопасность похода даже то обстоятельство, что скорость кораблей пришлось уменьшить до 14 узлов: на эсминце на полный ход не хватало мазута.

Басистый вспоминал потом:

— Мы могли с крейсера дать эсминцу мазут, но для этого пришлось бы стопорить ход. Это было опасно: мы могли стать неподвижной мишенью для подлодок противника, которых рыскало на Черном море немало…

В Новороссийск прибыли не к вечеру, как намечали, а в час ночи 17 июня.

С приходом в порт экипажи кораблей сразу же приступили к разгрузке, отправляя раненых к санитарному поезду и в морской госпиталь. Корабельный врач 2 ранга Г. П. Константинов и секретарь партийного бюро А. С. Дукачев всю ночь занимались отправкой раненых.

А дальше приведу рассказ Андрея Степановича Дукачева:

«Утром я проходил по причалу, где лежали на носилках раненые, ожидавшие отправки в госпиталь, и вдруг услышал чей-то голос:

— Дядя Андрей! Дядя Андрей!

Остановился. Ищу глазами того, кто позвал меня. Заметил приподнявшегося на локтях человека. Всматриваюсь в полудетское лицо лежащего на носилках, напрягаю память — кто же это? Горящие лихорадочным огнем глаза. Худое безусое лицо с заострившимся носом. Тело до пояса накрыто серой солдатской шинелью… Смотрю — и не могу вспомнить.

— Вы не узнаете меня, дядя Андрей? Я Женька, сосед вашего племянника Кольки… Из Сталинграда я, с Авиационной улицы…

Вспомнил!

— Как ты сюда попал, Женя?

И Женя поведал о своем боевом пути. Вместе с Колей ушли они добровольцами — Жене тогда едва минуло 16 лет, он прибавил себе год, пошел в военкомат — взяли. После краткой подготовки весной 1942 года Женя попал в Севастополь. Дрался на Мекензиевых горах. Был вторым номером у пулемета. Ранили, подлечился, снова вступил в строй. 14 июня при отражении атаки убило товарища — первого номера. Женя заменил его и стрелял сам до тех пор, пока были патроны. А потом гитлеровские самолеты прилетели, бомбили, обстреливали. Жене прострелили обе ноги…

— К ночи приползла сестра, уволокла меня, и вот я уже в Новороссийске. Подлечусь, вернусь в Севастополь…

Нелегко было нам с доктором глядеть на этого паренька. И вместе с тем гордились мы за наш народ, имеющий таких детей. И теперь, много лет спустя, когда мы, ветераны, слышим песню, в которой есть такие слова: „Мальчишки, мальчишки, страну заслоните собой“… — мы вспоминаем встречи с юными бойцами нашей Отчизны…»

К рассказу Андрея Степановича надо добавить, что до сих пор не прекратил он розыски Жени, след которого затерялся на дорогах войны. Может быть, читатели моей книги знают что-нибудь о том мальчишке далекого сорок второго года?..

Походы в Севастополь в первой половине июня были трудными и рискованными даже для такого класса кораблей, как крейсеры и эсминцы, хотя вооружение их представляло опасность и для авиации, и для подводных лодок противника. И все-таки наряду с эсминцами, крейсерами, быстроходными тральщиками в июне отправлялись на прорыв в Севастополь пассажирские суда и транспорты Черноморского пароходства, которые хоть и шли под прикрытием боевых кораблей, но подвергались очень большому риску.

Об одном из таких судов, совершившем три похода в осажденный Севастополь в те июньские дни, хочу рассказать подробнее.

«Белосток» был торгово-пассажирским судном, которое прибыло из Испании с детьми во время фашистского путча. Еще летом 1941 года, с первых дней осады Одессы, «Белосток» часто появлялся в Одесском порту, доставляя городу боеприпасы, питание, войска и увозя раненых и эвакуированных.

Все мы относились с глубоким уважением к командиру «Белостока» Константину Ефимовичу Крамаренко и к экипажу корабля за их умение быстро совершать переходы, доставлять в полной сохранности ценные грузы.

Командующий обороной Одессы контр-адмирал Г. В. Жуков находил время, чтобы побывать на корабле, когда он приходил в порт. Командующего связывало с «Белостоком» боевое прошлое: Гавриил Васильевич был в числе волонтеров-моряков, участников боев в Испании, и потому старался всегда выкроить минуты, чтобы вспомнить боевое прошлое, поделиться опытом борьбы с фашизмом.

Особенно значительной была работа медицинского персонала корабля. Бывший начальник санитарной службы «Белостока» хирург И. С. Ятманов, ходивший на этом корабле до последнего дня осады Одессы, рассказывал мне:

— Наш плавающий госпиталь был хорошо оснащен медицинской аппаратурой, медикаментами и хозяйственным инвентарем. Моим помощником был военврач третьего ранга Демин, призванный из запаса. До войны он работал в сельской местности, и это сделало его врачом-универсалом. Кроме нас двоих, были еще старший фельдшер коммунист Савченко, фельдшер Маламуд и семь девушек — сандружинниц, окончивших краткосрочные курсы медсестер.

На плечи этого небольшого коллектива медицинских работников легла большая и тяжелая физическая работа по приему раненых, уходу за ними во время плавания.

У каждой девушки была своя группа раненых. Сестры разносили еду, меняли повязки, доставляли раненых в перевязочно-операционный блок.

Особенно трудно было во время артиллерийских обстрелов и бомбежки. Уход за ранеными требовал большого физического напряжения, к которому девушки сумели привыкнуть. Труднее было сдерживаться, быть спокойными, заботливыми, когда корабль содрогался от разрывавшихся вблизи судна бомб, когда обстрел вражеской береговой артиллерии был особенно интенсивным. Свист снарядов, треск пулеметных очередей, завывание пикирующих гитлеровских самолетов — все это действовало на раненых удручающе, но присутствие неунывающих медицинских сестер — Веры Мельниченко, Галины Короб, Нины Яковлевой и других медицинских работников, их спокойный заботливый уход возвращал раненым бодрость, уверенность в благополучном и скором завершении этого необычайно трудного похода.

11 июня «Белосток» в охранении быстроходных тральщиков «Взрыв» и «Трал» и трех «морских охотников» доставил в Севастополь пополнение — 370 бойцов, 227 тонн боеприпаса, 70 тонн продовольствия и 50 тонн бензина. Это был второй поход «Белостока» в Севастополь. Во время разгрузки и приема раненых на место стоянки судов фашисты сбросили более 20 бомб, но прямых попаданий не было. Осколки и взрывные волны вывели из строя несколько человек из экипажа, получили новые ранения и контузии доставленные раненые, достали осколки и женщин и детей, находившихся на верхней палубе, оказались среди них и контуженные.

В этот приход на «Белосток» приняли более 400 раненых и 70 эвакуированных.

Под прикрытием кораблей охранения «Белосток» вышел с фарватера № 3 и взял курс на Новороссийск. Атаки торпедных катеров противника были безуспешны.

В 10 часов 45 минут 12 июня, в 90 милях к югу от мыса Меганом, «Белосток» атаковали шесть торпедоносцев. Тральщики и «морские охотники» сумели своим огнем сбить самолеты врага с боевого курса. Все 12 торпед прошли мимо цели.

Но вражеские самолеты упорно преследовали конвой.

До появления нашей авиации, прикрывавшей конвой, «юнкерсы» группами подлетали к кораблям и бомбили их. Одновременно с авиацией действовали торпедные катера противника — они вели огонь по мостикам «Взрыва» и «Трала». На тральщиках были убитые и раненые. Однако корабли охранения мужественно прикрывали плавучий госпиталь и вели по самолетам врага беспрерывный огонь. Только появление нашей авиации заставило гитлеровцев отойти от конвоя.

И на этот раз «Белосток» благополучно дошел до Новороссийска.

Трудно рассказать, что было пережито ранеными, женщинами и детьми за время этого похода, сколько добрых слов благодарности сказано девушкам и врачам, которые все время находились с ранеными и помогали им, как могли.

После отправки раненых в госпитали экипаж в основном своими силами устранил повреждения, полученные за время похода, и 16 июня «Белосток» снова приступил к приему груза для Севастополя.

В охранении БТЩ «Якорь» и пяти катеров МО-4 17 июня «Белосток» вышел из Новороссийска в Севастополь в третий раз. На борту судна была 341 тонна боеприпаса, 238 тонн продовольствия, 360 человек маршевого пополнения.

Днем начались групповые налеты гитлеровских бомбардировщиков. К вечеру самолеты ушли, но опыт подсказывал, что при подходе к Севастополю начнутся атаки торпедных катеров и торпедоносцев. Орудийные и пулеметные расчеты приготовились к бою.

Ждать пришлось недолго. С появлением торпедных катеров противника огонь орудий и пулеметов на «Белостоке» не утихал ни на минуту. Санитарки и медсестры, «вооружившись» шлангами, суповыми бачками, поливали водой раскаленные стволы. Девичьи руки быстро набивали пулеметные ленты и тем самым давали возможность вести огонь непрерывно.

— Как мы ликовали, — вспоминает врач Лидия Федоровна Коренькова, — когда огнем конвоя и «Белостока» был подбит фашистский торпедоносец и, горящий, упал в море!..

Ночью 18 июня конвой вошел в Южную бухту, которую гитлеровцы обстреливали. На подходе к холодильнику снарядом убило командира отделения мотористов Сережу Масличенко — всеобщего любимца, всегда веселого, неунывающего…

С рассветом артиллерийский обстрел усилился, появилась авиация противника. Наши истребители смело набрасывались на вражеские бомбардировщики, но ввязывались в бой «мессершмитты», помогая бомбардировщикам прорываться к цели. Тогда решили замаскировать «Белосток» — зажгли на палубе дымовые шашки, имитируя пожар корабля.

Новый командир «Белостока» капитан-лейтенант Т. П. Рымкус приказал всем, кто не занят на вахте, в орудийных и пулеметных расчетах, уйти в укрытия. В числе сошедших на берег была медсестра Вера Федоровна Мельниченко, которую за небольшой рост звали «Чижиком».

Осколком разорвавшегося снаряда Мельниченко ранило в голову. Ей сделали перевязку, и Чижик осталась в нише скалы.

В «Белосток» бомбы и снаряды не попадали, но от взрывной волны и осколков корабль все-таки имел повреждения, хотя машины не пострадали.

С наступлением вечерних сумерек командир приказал всем вернуться на корабль и приступить к приему раненых. Чижика уложили на верхней палубе, в радиорубке.

Вышли из Севастополя в 21 час 30 минут в сопровождении тральщика и пяти сторожевых катеров. На борту «Белостока» было 360 раненых и 25 женщин и детей.

Севастополь горел. Конвой уходил к югу, все слабее доносилась севастопольская канонада. К ночи наступила необычная тишина. Только слышны были шум работающих машин и вентиляторов.

После полуночи перешли на готовность № 2; казалось, что опасность миновала.

Катастрофа произошла в 1 час 48 минут. «Белосток» находился в 20 милях к югу от мыса феолент. Раздался двойной взрыв. Это атаковали вражеские катера. Торпеды попали в носовую часть «Белостока». Корабль продержался на плаву несколько минут. Спаслись только те, кто находился на верхней палубе.

В 1971 году, когда Одесса чествовала участников обороны города-героя, я встретился с Верой Федоровной Мельниченко. О ее мужестве, самоотверженности в годы войны свидетельствуют боевые ордена Красного Знамени, Отечественной войны, медаль «За отвагу» и другие. Вера Федоровна работает в гостинице, одна воспитала двух дочерей — муж ее трагически погиб уже в мирные дни… Вот ее рассказ:

— Сразу же после сильного взрыва я упала с диванчика, на который меня уложила Лидия Федоровна Коренькова. Я выбралась из радиорубки. Вода заливала палубу. «Белосток» сильно накренился. Лидия Федоровна, увидев меня на палубе, подбежала и столкнула за борт…

Плавать Чижик не умела, стала захлебываться, но сумела все же ухватиться за деревянный брус. К ней подплыла медсестра Тоня Истомина и, поддерживая ее, стала звать мужа Веры.

— Сеня! Спасай Верочку!

Муж Веры Федоровны, Семен Павлович, служил на «Белостоке» рулевым. Во время торпедирования его сбросило с мостика, переломило ему руку, но Семен Павлович держался на плаву. Услышав Истомину, он подплыл к жене и поддерживал ее до прихода сторожевого катера, который подбирал плавающих.

Рассказывает врач Л. Ф. Коренькова:

— Мой боевой пост был в Ленинском уголке. После взрыва я выбежала на палубу. Сразу почувствовала крен на нос. Вода гуляла повсюду. «Белосток» быстро погружался. Заметив нерешительность Чижика, я столкнула ее за борт — на палубе она могла быть затянута водоворотом. Вслед за ней прыгнула сама. Леня Симинин сбросил мне пробковый нагрудник…

Из кают и кубриков никто не успел выбраться. Погиб также и комиссар корабля политрук Федор Иванович Марченко.

Корабли конвоя подобрали державшихся на воде — всего 36 человек. Вместе с ними был спасен и командир «Белостока» Т. П. Рымкус.

Боевые походы «Абхазии»

8 июня в Новороссийском порту готовился к отправке в Севастополь и другой санитарный транспорт — теплоход «Абхазия». Приняв боеприпасы, продовольствие, медикаменты и маршевое пополнение, «Абхазия» в охранении эсминца «Свободный», тральщиков «Якорь» и «Защитник» и трех «морских охотников» вышла ночью в осажденную военно-морскую базу.

Это был 16-й рейс теплохода с июня 1941 года. И на этот раз, как и во все предыдущие рейсы, командовал кораблем старший лейтенант Михаил Иванович Белуха. Я познакомился с ним тогда, когда «Абхазия» приходила в сражавшуюся Одессу. М. И. Белуха был в те дни старшим помощником, а командиром корабля — старший лейтенант В. Л. Зайкин. Хорошо помню, как важна была помощь этого санитарного транспорта. К 12 апреля 1942 года «Абхазия» перевезла в Одессу и Севастополь войсковое пополнение — 71 352 человека, 40 857 тонн боеприпаса и вооружения, вывезла 27 807 раненых, эвакуировала десятки тысяч жителей этих городов и различные ценные грузы.

Михаил Иванович хорошо помнит последний поход «Абхазии» и подробно рассказал мне о нем.

…Шли, как обычно, к Синолу, затем поднялись к Феоленту. На рассвете теплоход прикрывали наши бомбардировщики, а когда они вернулись на кавказские аэродромы, появились Ю-87 и Ю-88.

Корабли охранения не дали немецким бомбардировщикам возможности прицельно сбросить бомбы. Огонь «Абхазии» тоже вынуждал гитлеровских летчиков сворачивать с боевого курса. Командир артиллерийской боевой части старший лейтенант Анохин в очень сложной обстановке спокойно и расчетливо руководил стрельбой. Метко вели огонь комендоры 45-мм батарей, пулеметчики, особенно расчеты многочисленных счетверенных пулеметов. Морякам без устали помогали девушки-санитарки. Мужество девчат особенно поражало Михаила Ивановича. Все девушки были добровольцами, некоторые имели ранения и контузии, но ни одна не ушла с корабля для лечения, добиваясь разрешения остаться на «Абхазии». В майские и июньские дни во время особенно трудных походов кое-кто при желании мог перейти на береговую службу, в госпиталь. Но чем рискованнее становились условия прорыва блокады, тем тверже было желание каждого остаться на «Абхазии».

Последние рейсы отличались исключительно высоким патриотическим подъемом всего экипажа. Сознание, что защитники Севастополя самоотверженно продолжают отстаивать базу флота, обострило чувство ответственности у членов экипажа теплохода, еще теснее сплотило всех — от матроса до командира. Эта спаянность сохранилась и поныне. Все, кто остался в живых из служивших на «Абхазии», и по сей день переписываются, встречаются…

С большим уважением рассказывал Михаил Иванович Белуха о командире электромеханической боевой части — главном механике Антоне Бардецком. Со своей машинной командой он творил поистине чудеса. В одном из рейсов в Севастополь «Абхазия», проходя мимо Камышевой бухты, подорвалась на магнитной мине. В необычайно трудных условиях, в полной темноте серьезно поврежденный корабль все же достиг Южной бухты. Более того, через сутки корабль смог принять раненых и своим ходом уйти на Кавказ.

Командир отделения сигнальщиков старшина 2-й статьи Григорий Иванович Оноколо всегда первым обнаруживал вражеский самолет. И в день гибели «Абхазии» старшина Оноколо находился на мостике рядом с командиром. Увидев, что сброшенные «юнкерсом» бомбы летят на корабль, старшина прикрыл собой командира и был тяжело ранен осколками. Долгие месяцы лечился Григорий Иванович в госпиталях, но так и остался инвалидом.

В дни прорыва в Севастополь мне приходилось бывать и на санитарных транспортах. Как правило, в этих походах командиры не сходили с мостика ни днем, ни ночью, а комиссары находились всегда там, где было особенно опасно. Ни от кого из состава экипажа я не слышал жалоб на усталость, на чрезмерные трудности. Иные и сами удивлялись, откуда берутся у них сила, выносливость. У всех была одна цель: доставить Севастополю все необходимое для продолжения борьбы и вывезти раненых.

Григорий Оноколо писал мне много лет спустя: «Все мы, перевозя раненых, принимали их всегда с превышением от нормы, по-братски уступали защитникам Одессы и Севастополя не только каюты, кубрики, флотский паек, но и отдавали тяжелораненым свою кровь для их спасения».

Врачи, сестры и санитарки мужественно преодолевали трудности, безраздельно отдавали все силы обслуживанию раненых. И все же не раз говорили откровенно о том, как им бывает страшно и тяжело за себя, за раненых при сложных операциях под бомбежками и во время качки. Врачи, оперируя раненого, во время шторма ремнями привязывались к операционному столу.

За период боевых походов на «Абхазии» произведено 9 тысяч операций, из них примерно треть сделал начальник медицинской службы корабля Е. А. Рогозин.

Но вернусь к рассказу о последнем, трагическом для «Абхазии» дне.

С наступлением темноты, вечером 12 июня, внимание было приковано к возможной атаке торпедоносцев. Так и случилось. Но и на этот раз огонь кораблей охранения сбил торпедоносцев с боевого курса, и торпеды прошли мимо цели.

К полуночи теплоход подошел к фарватеру № 3.

Тральщик № 27 ожидал «Абхазию». До рассвета пришли в Севастополь и не без труда ошвартовались у первого причала Сухарной балки — погода стояла свежая. Однако немедленно приступили к выгрузке.

Корабли и транспорты, приходившие в Севастополь, днем прикрывались дымовой завесой, чтобы хоть в какой-то мере предотвратить прицельные бомбежки гитлеровских самолетов.

И в тот раз с наступлением рассвета, как только появились вражеские самолеты, «Абхазия» прикрыяась плотным дымом. Охраняли транспорт и наши истребители, но в воздухе преобладали фашистские истребители и бомбардировщики.

Одновременно с разгрузкой начали принимать раненых. Их доставляли непосредственно с переднего края: фронт проходил за Сухарной балкой, в четырех-пяти километрах от берега. На «Абхазии», несмотря на гул канонады и взрывы бомб и снарядов, слышали ружейную и пулеметную перестрелку.

Хотя дымовая завеса и была поставлена, противник знал, куда приходят транспорты, и вел артиллерийский обстрел. Однако снаряды рвались на горе или с перелетом, прямых попаданий не было. Безрезультатно бомбили предполагаемые места стоянки транспортов и самолеты.

Михаила Ивановича тревожил ветер, гнавший дымовую завесу к берегу. И тревога его была не напрасна. В 8 часов утра заместитель начальника штаба флота капитан 1 ранга А. Г. Васильев позвонил командиру «Абхазии» и передал:

— Генерал Петров просит не ставить дымовую завесу: создалась угроза фронту на Северной стороне.

Оказалось, что под прикрытием дыма противник начал просачиваться через линию фронта. Пришлось прекратить задымление.

Все операционные на теплоходе были заполнены ранеными, которые нуждались в неотложных операциях, поэтому часть раненых эвакуировали в штольни.

А в воздухе гремел бой. Наши истребители отбивались от наседавших «мессеров» и поэтому не могли прикрыть «Абхазию». К кораблю один за другим шли «юнкерсы» для бомбардировки. Бомбы рвались вблизи транспорта и на берегу. От взрывов на горе на «Абхазию» обрушился град камней. От них нашли способ защиты: с мирных времен на корабле осталось много плетеных кресел. Их-то и поднимали над собой те, кто был на палубе — получался своеобразный «зонтик».

От мелких осколков фугасных бомб спрятаться было трудно. Но и от них нашли некоторое спасение: сигнальщики, комендоры и пулеметчики, несмотря на жару, надевали тулупы и полушубки, и мелкие осколки фугасок застревали в меху.

Как только прекратили задымление, прямое попадание получила баржа, куда выгружали боеприпас. Баржа затонула. Вторая баржа загорелась, но ее удалось спасти.

Защиту корабля в эти трудные часы взяли на себя зенитчики Малахова кургана. «Юнкерсы» вынуждены были не раз сбрасывать свой груз в стороне кургана, хотя явно держали курс на «Абхазию».

Первое прямое попадание транспорт получил в корму. Это произошло около полудня. Возник пожар, но под руководством боцмана Сергея Яковлевича Скоромного его быстро ликвидировали. Среди комендоров и пулеметчиков оказались убитые, в их числе и пулеметчик Александр Соколов, севастополец. Место павшего в бою занял Яков Иванович Коваленко, тот самый, который стоял за рулем во время швартовки и в самые трудные моменты точно и быстро выполнял приказания командира.

Я храню письма Я. И. Коваленко. С любовью пишет он о друзьях — погибших и живых: «Я никогда не забуду нашего боцмана Сергея Яковлевича Скоромного. Он служил у нас с 1930 года. В день гибели „Абхазии“ коммунист Сергей Яковлевич до последней минуты направлял шланг с водой на огонь, полыхавший на корме теплохода…»

Яков Иванович вспоминает, как весь экипаж любил «Абхазию» — один из первых кораблей, построенных на Балтийском судостроительном заводе. Он помнит, как теплоход в 1934 году заходил в Геную и принял на борт дорогого гостя — Максима Горького.

В 13 часов в трюм № 3 и машинное отделение попало сразу четыре бомбы. Снова начался пожар. «Абхазия» осела и начала крениться на правый борт. Командир, видя, что корабль обречен, приказал выносить раненых на берег, а медицинскому составу и экипажу покинуть корабль.

«Смелость, самоотверженность и товарищескую выручку в бою проявили все», — вспоминает М. И. Белуха.

Командир «Абхазии» и бывший начальник медицинской службы Ефим Александрович Рогозин с большой любовью написал мне о врачах-хирургах Д. С. Четвертаке, И. И. Цыбульском, врачах М. И. Круть, Е. С. Гуревиче, медсестрах Т. М. Величко, Н. Г. Мешковой, 3. И. Данченко, о санитарках Елене Поляковой, Анастасии Огородниковой, Надежде Ивановой, санитарах Н. К. Скирко, П. Н. Цымбалюке, о нянях А. А. Баранченко, М. В. Мороз.

«Сердца ветеранов „Абхазии“ сплотила фронтовая дружба, — пишет Ефим Александрович. — Мы устраиваем встречи под девизом: „Никто не должен быть забыт, ничто не забыто“. Одна из последних наших встреч состоялась в Одессе, где мы передали эстафету комсомолу Одесского высшего инженерного морского училища».

Медсестра Ольга Гавриловна Чубо пишет:

«Наш теплоход совершил не один рейс в осажденные города, перевез десятки тысяч раненых и эвакуированных. Поход в один конец длился двое-трое суток. Замены, как правило, нам не было. Мы неотлучно дежурили у раненых. На переходе нас бомбили, а в порту, помимо бомбежки, обстреливали артиллерийским огнем. В иные дни с рассвета до самой темноты не отменялась боевая тревога. Случались и штормовые погоды. Все испытали.

Никогда не забуду, как боцман Сергей Скоромный нес на руках обгоревшего, с оторванной ногой, но еще живого политрука Е. Н. Волковинского. Мы, медики, не могли его спасти. Он тогда же умер… Похоронили его в братской могиле в Сухарной балке…»

Евгений Николаевич Волковинский пользовался непререкаемым авторитетом у экипажа, его очень ценили. Он служил образцом исполнения воинского долга. В один из рейсов «Абхазия» приняла значительную партию ящиков с бутылками, наполненными горючей жидкостью. При выгрузке в Севастополе один ящик упал в трюм, все мгновенно окуталось дымом и огнем. Политрук возглавил аварийную группу и первым спустился в заполненную дымом шахту, за ним последовали матросы. С палубы их поливали водой. Пожар погасили за 20 минут.

Много добрых слов написала О. Г. Чубо о Е. А. Рогозине:

«…Ефим Александрович Рогозин в суровой обстановке сумел сцементировать в одну закаленную, дружную семью весь коллектив медиков. К тому же он чудо-хирург: делал ампутации и сложные операции при 9–10-балльном шторме. Ему наш низкий поклон…»

С любовью пишут о Рогозине и остальные ветераны. Ефим Александрович — член партии с 1921 года, был пулеметчиком в Конной армии Буденного. В гражданскую награжден орденом Красного Знамени. Всю Отечественную войну провел на Черноморском флоте. В 1950 году стал кандидатом медицинских наук. Тема его диссертации: «Лечебная и эвакуационная деятельность на теплоходе „Абхазия“».

Ольга Гавриловна хорошо помнит и последний день жизни корабля:

«Подошли к причалу Сухарной балки. Сразу после швартовки приступили к разгрузке и приему раненых. Руководил всем этим доктор И. И. Цыбульский. Он был поистине неутомимый, постоянно в движении и, главное, всегда во всем успевал. И в тот день доктор Цыбульский торопился: работы предстояло много.

Надя Заболотная, Валя Маковозова, Софа Шевеля и я готовились к операциям. Как только стали обрабатывать назначенных к оперированию, начался налет авиации. Бомбы рвались вблизи „Абхазии“. От разрывов бомб содрогался весь корабль. Но работа в операционной не прекращалась.

После прямого попадания в корму по приказанию командира начали выносить раненых на берег. К нам стали поступать раненые из команды „Абхазии“. Фельдшерица Полещук кинулась на верхнюю палубу, чтобы помочь пострадавшим — некоторые из них, несмотря на ранения, продолжали вести огонь. Но оказать кому-либо помощь Полещук не успела: она тут же была сражена насмерть…

После очередного взрыва возник пожар. Политрук БЧ-5 — секретарь парторганизации — вбежал к нам с возгласом:

— Медики! Скорее на корму тушить пожар! Мы поднялись наверх и тут же услышали приказ командира:

— Всем покинуть корабль!

Последним покинул „Абхазию“ командир М. И. Белуха. Михаил Иванович ушел лишь тогда, когда убедился, что никто из раненых и из команды не остался на корабле. Перед ним сошли на берег комиссар Норонов и командир БЧ-5 Бардецкий».

Наступил вечер. Пришли катера, раненых перевезли в Инкерманский госпиталь, куда ушла часть медицинского персонала «Абхазии». Остальные медики перешли в 41-й военно-морской госпиталь.

Трудной оказалась судьба медсестер и санитарок, связавших свою судьбу с Севастополем. До последней возможности Валентина Бабенко, Любовь Шапецкая, Ольга Круподерова и Валентина Маковозова оставались возле раненых.

Анастасии Ивановне Огородниковой, которая была санитаркой на «Абхазии», сейчас 74 года. Она награждена орденом Отечественной войны и пятью медалями. В самом начале войны по призыву партии пошла она добровольцем в отряд санитарной дружины Новороссийска. Стала командиром звена комсомолок-дружинниц, участвовала в разгрузке санитарных транспортов, в том числе и «Абхазии». Это Анастасия Ивановна убедила свое звено пойти санитарками-добровольцами на корабль. Всех приняли. Девушки подобрались энергичные и смелые — Мария Морозова, Надя Ивакина, Елена Полякова, Галина Килинная, Рая — 11 комсомолок. Они неутомимо ухаживали за ранеными, а в решающие минуты боя умелые девичьи руки набивали патронами пулеметные ленты, выгружали боеприпасы и продукты для осажденного Севастополя… Свой долг девушки выполняли до последней возможности.

После гибели «Абхазии» комендоры и пулеметчики транспорта пополнили ряды защитников Севастополя. Немногие из них вернулись на Кавказ…

Остальные члены экипажа вместе с командиром «Абхазии» М. И. Белухой были доставлены на крейсере «Молотов» в Новороссийск.

В одном из недавних писем Михаил Иванович написал мне: «После увольнения в запас вот уже 15 лет работаю капитаном в Николаевском порту. Со дня на день собираюсь на отдых, но никак не решусь это сделать…»

Его признание типично для многих ветеранов Военно-Морского Флота.

Недавно получил я письмо от Григория Оноколо. Он пишет о последней встрече с ветеранами «Абхазии», вспоминает о боевых соратниках, с любовью говорит о своем командире Белухе.

Долгие месяцы Оноколо пролежал в госпитале. В конце концов его признали негодным к военной службе, но Григорий Иванович ни дня не переставал работать. Сейчас он председатель Чимкентского областного объединения «Казсельхозтехника». За трудовую деятельность удостоен ордена Трудового Красного Знамени, «Знак Почета», медали «За трудовое отличие». Кроме того, награжден пятью медалями ВДНХ, одна из них золотая. За боевые подвиги Г. И. Оноколо награжден медалью «За отвагу».

У Григория Ивановича два сына. Он прививает им любовь к морю, готовит к службе в Военно-Морском Флоте.

Сохранились бесценные кинокадры, показывающие события тех дней, действия людей в осажденной военно-морской базе.

Работа кинооператоров и фотокорреспондентов нередко требовала мужества, большого самообладания. Именно таким знал я на Черноморском флоте в числе других Владислава Владиславовича Микошу, который сумел заснять гибель «Абхазии» и оставить потомкам документальный кинорассказ о самоотверженности экипажа «Абхазии» и защитников Севастополя.

Разведчики

Во второй половине дня 16 июня немцы ворвались на Братское кладбище. Обороняла этот район 95-я стрелковая дивизия, штаб которой расположился в укрытии между могилами и под невысокой башней, напоминавшей египетскую пирамиду.

Прорыв гитлеровцев грозил полным окружением штабу стрелковой дивизии.

По условиям взаимодействия в штабе находился связной командира зенитного дивизиона Е. А. Игнатовича. Офицер штаба подполковник Яковлев поручил связному пробраться через окружение и передать просьбу открыть огонь по Братскому кладбищу — под прикрытием артиллерийского огня штаб попытается выйти из окружения.

Связной добрался. Игнатович доложил обстановку командиру 110-го зенитного артиллерийского полка полковнику В. А. Матвееву. По Братскому кладбищу открыли огонь. Несколько десятков снарядов рассеяли немцев и дали возможность штабу 95-й дивизии выйти в район Инженерной пристани. У Игнатовича сохранилась записка подполковника Яковлева: «Спасибо, друзья, что выручили нас из беды».

В Севастополе продолжали действовать разведчики, выполнявшие задания командования.

Одной из таких разведывательных групп, остававшихся в Севастополе, командовал старший лейтенант Николай Федоров. Он прибыл в разведотряд из Приморской армии, в которой командовал подразделением войсковой разведки с первых дней обороны Севастополя. Смелого и инициативного командира разведчики любили искренне — и за веселый нрав, неистощимость в шутках даже в критических ситуациях, и за разумную строгость и требовательность, помогавшую при выполнении самых сложных заданий.

17 июня разведчики Федорова тремя группами на сторожевом катере вышли в район Ялты. Задача — высадиться на берег для разведки и дезорганизации тыла противника.

Первая группа под командованием мичмана Александра Ивановича Попенкова высадилась незамеченной. Но когда стали подходить к месту высадки шлюпки старшего лейтенанта Федорова (на шестерке) и младшего лейтенанта Сергея Мельникова (на четверке), противник обнаружил их, осветил ракетами и открыл огонь.

Шлюпки отошли. Неудачной была и вторая попытка высадиться. Пришлось снова отойти от берега и уйти мористее. Между тем поднялся туман, и шлюпки не смогли соединиться с катером.

Тогда старший лейтенант Федоров принял решение возвращаться в Севастополь на шлюпках.

Рассвет застал разведчиков в море. Но вместе с рассветом пришла и опасность. Рыскавшие поблизости вражеские катера обнаружили наших разведчиков и ринулись на шлюпки в атаку.

Стойко встретили смельчаки натиск гитлеровцев, открыв огонь из всего имевшегося в наличии оружия. Федоров только напоминал:

— Цельтесь по рубкам!

Матросы-пулеметчики Иван Панкратов и Александр Иванов вели огонь из шлюпки Федорова короткими очередями. Фашисты в долгу не оставались: их интенсивный пулеметный огонь не прекращался ни на минуту. Но вот один немецкий катер потерял управление и завертелся на месте, а потом вовсе остановился. Второй катер быстро подошел, взял подбитого на буксир, и оба стали уходить.

На четверке ранило младшего лейтенанта Сергея Мельникова. Это было его третье ранение. Еще во время службы в бригаде морской пехоты его пытались отправить в тыл для лечения, но он категорически отказался от эвакуации и «подремонтировался» в Севастополе.

Через некоторое время снова появились катера, на этот раз уже торпедные. Разведчики встретили их дружным огнем. И снова все атаки отбиты. Но смертью храбрых погиб Владимир Горбищенко, до последней минуты сражавшийся с врагом. Многие на шлюпках были ранены уже дважды.

Торпедные катера противника, не выдержав огня и упорства разведчиков, полным ходом ушли на запад…Как-то довелось мне читать книгу «Десятая флотилия» В. Боргезе — командира итальянской флотилии, которая принимала участие в блокировании осажденного Севастополя с моря. На 198-й странице я прочел описание боя, который вели 18 июня 1942 года два итальянских торпедных катера с двумя русскими шлюпками.

Следует признать, что фашист Боргезе в данном случае не восхищается действиями своих подчиненных. Он пишет: «Встретив две русские военно-морские шлюпки к югу от мыса Кикинеиз, экипажи двух торпедных катеров вступили с ними в бой. Русские на шлюпках были вооружены пулеметами и автоматами. Бой на дистанции 200 метров длился около 20 минут. Торпедные катера получили небольшие повреждения… а командир одного катера Пасколо потерял левую руку…»

Так нашел я еще одно подтверждение тому, что два торпедных катера «прославленной» итальянской флотилии отступили перед двумя советскими шлюпками.

Разведчики Федорова, выиграв бой с вражескими торпедными катерами, взяли курс на Севастополь. Через два часа их обнаружила подводная лодка противника. Она пыталась атаковать шлюпки, но наши моряки не заставили себя ждать: они тут же открыли огонь и сбили офицера, показавшегося на рубке под-всплывшей лодки. Подводная лодка исчезла под водой и больше не появлялась.

Шлюпки благополучно возвратились в Севастополь.

Так закончился беспримерный поединок двух наших шлюпок, на которых находились восемнадцать разведчиков, с четырьмя катерами и одной подводной лодкой противника.

Все восемнадцать героев — Николай Федоров, Сергей Мельников, Георгий Колесниченко, Василий Кващенкин, Иван Панкратов, Краснодед, Исуп Измаилов, Анатолий Кулинич, Гаев, Ежов, Куликов, Гуров, Степан Герняк, Александр Иванов, Виктор Новицкий, Ковальчук, Владимир Горбищенко и Всеволод Иванов награждены орденами и медалями.

Группа мичмана А. И. Попенкова, высадившаяся в районе Ялты, успешно выполнила свою задачу и держала направление на Севастополь. Но из одиннадцати человек передний край прошли только пять, в том числе и сам Попенков. Переход линии фронта под Севастополем в конце июня, когда шли напряженные бои, — беспримерный случай.

Старший лейтенант Федоров вскоре после возвращения в Севастополь получил задание после ухода командования взорвать флагманский командный пункт. Задачу эту Федоров выполнил, но при отходе к Херсонесскому мысу был убит в схватке с врагами.

В ночь на 17 июня для разведки селений Булганак и Аджимушкай на Керченском полуострове высадилась еще одна группа разведчиков из 47-й армии. В штабе армии имелись данные, что в каменоломнях полуострова скрываются не успевшие эвакуироваться при отходе частей Крымского фронта воинские подразделения.

Чтобы отвлечь внимание противника, канонерская лодка № 4 и два «морских охотника» Азовской военной флотилии обстреляли мыс Хрони и Широкую балку.

Высадку на берег производил МО-019, где командиром был старший лейтенант Насредин Аскеров. По замыслу операции часть разведчиков к рассвету должна была возвратиться, и Аскеров остался ждать их возвращения.

Прошло назначенное время, но шлюпка с разведчиками не показывалась. Наступил полный рассвет: Насредин Аскеров не уходит, ждет. Потом решил подойти к берегу, но катер обстреляли из пулеметов и минометов. Появились раненые. Командир МО-019 вынужден был возвратиться в Темрюк.

В эти дни из Севастополя в Тамань прибыла часть разведотряда под командованием батальонного комиссара В. С. Коптелова. Им было поручено собрать сведения о противнике и его подготовке к высадке десанта на Тамань.

Василия Степановича Коптелова я знал еще по боям в осажденной Одессе. Он был в те дни комиссаром одного из добровольческих отрядов морской пехоты. Бесстрашного комиссара любили за душевность и близость к бойцам, за трогательную заботу о раненых. Недолго пробыл он тогда в отряде — в одной из контратак его тяжело ранило.

И вот в июне 42-го он снова на переднем крае, в Тамани. От двух высаженных на Керченский полуостров армейских разведгрупп не поступило ни одного донесения. Отряду Коптелова поручили найти эти группы или выяснить их судьбу.

Разведчики вышли в море на двух «морских охотниках», третий МО-4 должен был оказывать артиллерийскую поддержку.

Вот что рассказал мне участник операции мичман Федор Федорович Волончук вскоре после этого похода:

— Я шел со своими разведчиками на головном «морском охотнике», девятнадцатом. Как только стрелки перевалили за полночь, стали готовиться к высадке.

До места высадки — триста метров — должны были пройти на шлюпке. Получили разрешение от Коптелова на высадку. Сели в шлюпку, вставили в уключины обернутые тряпками весла. Нам предстояло незаметно подойти к берегу, разведать его. Если все будет тихо, по нашему сигналу должна была начать высадку основная группа…

Минут через пятнадцать разведчики услышали шум прибоя. И вдруг берег, казавшийся безжизненным, засветился огненными трассами. Засада!..

У противника не хватило выдержки. Через каких-нибудь 5–10 минут, подойдя вплотную к берегу, разведчики начали бы высадку. Тогда их уже ничто не спасло бы.

Но гитлеровцы вовремя предупредили группу. Шлюпки повернули назад, к катерам. Коптелов и командир МО-019 Насредин Аскеров, оценив обстановку, набрали скорость и подошли к берегу. Прикрыв шлюпку дымовой завесой и обстреливая берег из пушек и пулеметов, они дали возможность разведчикам отойти без потерь.

На сухопутных рубежах

Еще 20 июня после ожесточенного боя, который продолжался весь день, противнику удалось при поддержке танков и авиации занять северное побережье Северной бухты, за исключением трех опорных пунктов — Константиновского равелина, Михайловской батареи и района Инженерной пристани.

Опорные пункты были созданы по решению командующего вице-адмирала Октябрьского из понесшей потери 95-й стрелковой дивизии, частей береговой обороны, местного стрелкового полка и частей противовоздушной обороны.

В течение ночи у Константиновского равелина установили одну 130– и две 100-миллиметровых пушки, привезли к ним по 30–40 снарядов. В район Инженерной пристани доставили 122-миллиметровую пушку, противотанковое орудие и 25 снарядов к нему. Ночью укрепляли южный берег. К электростанции для обстрела Северной стороны подтянули бронепоезд «Железняков». Противник установил на Северной стороне артиллерийские и минометные батареи, простреливавшие Северную и Южную бухты.

По сводке штаба Севастопольского оборонительного района на 26 июня можно судить об обстановке на сухопутном Севастопольском фронте. Основной удар враг наносил на Инкерманском направлении. Всю ночь и весь день части 25-й Чапаевской стрелковой дивизии, 8-я бригада и 3-й полк морской пехоты отбивали ожесточенные атаки. Под воздействием превосходящих сил противника наши части вынуждены были отойти к югу.

Сейчас известно, как чувствовал себя противник в те июньские дни сорок второго года. В своих воспоминаниях Манштейн признает, что в середине июня 1942 года, несмотря на продвижение гитлеровских войск, достигнутое ценой больших потерь, судьба их наступления висела на волоске. Для усиления войск, штурмовавших Севастополь, немецкое командование вынуждено было подтянуть с Керченского полуострова 46-ю пехотную дивизию, а во второй половине июня начать переброску отдельных частей из различных соединений 17-й армии, действовавших в Донбассе.

В эти дни гитлеровцы делали все, чтобы смести с лица земли тех, кто оказывал им сопротивление, кто мешал продвигаться к побережью Северной бухты.

Вот что пишет находившийся в те дни на Северной стороне, в районе Бартеньевки, капитан Е. А. Игнатович:

«…Гитлеровцы быстро продвигались к Бартеньевке, где находился наш дивизионный командный пункт. Мы видели, как падали немцы, сраженные огнем наших батарей… Потом пошли танки в направлении ДКП, обстреливая его из орудий. Положение складывалось критическое. На 366-й зенитной батарее по инициативе политрука батареи Ефименко из котлованов выдвинули на пригорок орудия и открыли огонь по танкам, до которых было около 600 метров. Два танка удалось уничтожить, третий подбили. Остальные три, сделав несколько выстрелов по командному пункту, скрылись в направлении Учкуевки. Но артиллерийский обстрел ДКП продолжался. Приняли решение отойти на 79-ю зенитную батарею, расположенную в 700 метрах от ДКП.

На батарее были исправны только два орудия. Всего в живых осталось 12 краснофлотцев и старшина комендоров Гребенюк, который продолжал руководить огнем из уцелевших пушек.

Я связался по радио с командиром 110-го зенитно-артиллерийского полка полковником В. А. Матвеевым, доложил обстановку и получил приказание с оставшимися двумя орудиями прибыть в Михайловский равелин…»

Игнатович прибыл в равелин с 18 краснофлотцами и старшинами. С большим трудом доставленные зенитные орудия начали устанавливать на северном и восточном направлениях, чтобы иметь возможность вести огонь.

Во время установки орудий Игнатовича тяжело ранило осколком от разорвавшегося снаряда. 21 июня капитана перевезли через бухту в госпиталь. Во время бомбежки госпиталя Игнатовича контузило. В тяжелом состоянии отправили Евгения Александровича в Новороссийск…

Командир 110-го зенитного артиллерийского полка Василий Александрович Матвеев взял на себя ответственность по организации обороны Михайловского равелина.

Первый и второй этажи равелина разбили на секторы, назначили командиров и комиссаров секторов. Все оконные и дверные проемы закрепили за группами бойцов. Оборонявшиеся готовились стоять насмерть, но не пропустить врага.

Приведу выдержку из наградного листа, представленного начальником ПВО СОРа полковником Хлебниковым и полковым комиссаром Конобрицким:

«110 ЗАП, руководимый полковником Матвеевым и военкомом — батальонным комиссаром Ковзелем, в течение 5–6 дней был почти единственной силой, препятствовавшей захвату Северной стороны немецкими войсками. Массовый героизм бойцов и командиров при выполнении приказа „Ни шагу назад“, стойкость и, упорство в бою и огромные потери, причиненные врагу, свидетельствуют о правильном и умелом руководстве боем командира полка полковника Матвеева. Личное мужество и храбрость в бою, твердое, неуклонное выполнение боевых приказов являются характерными чертами полковника Матвеева…»

Героизм защитников Севастополя по праву стал достоянием истории. Однако еще не о всех героях, стоявших насмерть у старинных морских равелинов, известно читателям. Очень мало сказано, в частности, о тех, чьим трудом и мужеством сделано многое для непосредственных защитников военно-морской базы. Я имею в виду военных строителей, чьими руками под непрерывным вражеским огнем было сооружено не одно оборонительное укрепление, построен не один причал, где разгружались корабли, прибывавшие из Новороссийска и других портов Кавказского побережья.

Но особенно трудным было сооружение причалов в последние дни обороны Севастополя. Вот один из эпизодов героизма и мужества военных строителей.

Для строительства причала в Камышевой бухте использовали понтон плавучего копра. Причал получился длиной около 30 метров, с минимальной глубиной в 5 метров, с двумя съездами на причал. Здесь же, в Камышевой бухте, строители оборудовали защищенный от осколков эвакогоспиталь, но он не вмещал всех раненых, доставляемых в те дни для эвакуации.

Днем корабли не могли входить в район Камышевой бухты. Вражеские разведчики все время следили за бухтой и прилегающей к ней территорией. Несмотря на маскировку, бухту беспрерывно бомбили, артиллерийский обстрел не утихал ни днем, ни ночью. С наступлением темноты бойцы 95-го строительного батальона спешно восстанавливали причал, чтобы прибывшие корабли смогли разгрузиться и принять раненых.

Бывший главный инженер Севастопольского строительства № 1, ныне инженер-полковник запаса С. И. Кангун, не раз рассказывал мне о мужестве военных строителей.

В один из последних дней июня Кангуну приказали срочно выбрать место и соорудить дополнительные причалы. 27 июня Семен Исакович прибыл в Казачью бухту.

Осмотрев берега, нашли приглубое место и установили из рельсов причальные тумбы. В течение ночи один из оперативных причалов закончили. Но нужно было построить причал, позволявший сразу выходить в море. Местом, подходящим для такой швартовки, оказался район 35-й батареи. Теперь этот залив называется поэтично и очень мирно — Голубой…

А тогда здесь решено было соорудить Г-образный причал. В основном он был рассчитан на тральщики — глубина у причала составляла 4–4,5 метра. Общая длина причала — 80 метров.

На берегу, в 100 метрах от причала, без какого-либо укрытия рубили из бревен ряжи. Венцы размером 6 на 6 метров хорошо просматривались противником, и поэтому гитлеровцы бомбили и обстреливали место строительства днем и ночью. Работать приходилось круглосуточно, в тяжелейших условиях. Немалые потери были у строителей…

Непосредственно работами по установке причалов руководил инженер-полковник Семен Иосифович Кривицкий. Строительство причала вел 95-й отдельный строительный батальон и личный состав строительства № 1. Много строителей отдали свою жизнь на стройке этого причала.

С трудом установили один ряж — между берегом и скалой, отстоящей от берега метров на 40. Кангун решил для заполнения ряжей камнями устроить висячий мост, который тут же рассчитал на нагрузку тачек с камнем. Для закладки этого моста Кангуну пришлось самому вплавь с одним строителем завести конец на островок, а затем натянуть два 25-миллиметровых троса, по которым устроили легкий настил.

Ряжевую часть причала так и не удалось закончить. А временный висячий мост использовали для посадки эвакуируемых.

Под огнем противника была сооружена и вторая часть причала на консолях из обрезков рельсов, заделанных в скалу берега. Эти сооружения стали последним причалом для тральщиков, сторожевых кораблей и катеров, последней резиденцией комендатуры порта.

В ночь на 3 июля пришлось С. И. Кангуну на бревне — обломке ряжа — добираться вплавь с тремя товарищами до сторожевого катера. Семен Исакович пишет: «Прочно запомнилось, что поддержание причалов, создание минимальных условий для приемки кораблей в осажденном Севастополе стоило огромных усилий и многих жертв. Люди отдавали свои жизни, чтобы корабли могли подойти, выгрузиться, принять раненых и своевременно уйти».

Подводники

Во второй половине июня прорываться в осажденный Севастополь стало еще труднее. Особенно сложными были походы подводных лодок, которые перевозили в междубортных цистернах бензин. Пары бензина действовали на людей одурманивающе, несколько раз взрывались скопившиеся в лодках газы. После первых рейсов предприняли некоторые меры, чтобы пары бензина не проникали внутрь лодки: сальники арматуры цистерн снабдили дополнительными прокладками, пропитанными зеленым мылом, на клапаны внутренней вентиляции поставили заглушки, тщательно притирали клапаны осушения цистерн. Во время приемки бензина работала корабельная вентиляция, а после откачки балластные магистрали и все связанные с ними отростки прокачивали забортной водой. И все же эти меры только частично уменьшали концентрацию паров бензина в лодках.

Да, это были опасные походы. Лодки не приспособлены для транспортировки бензина — это всем нам было совершенно ясно. Но бензин должен доставляться осажденному Севастополю. Боевые действия 3-й особой авиагруппы и катеров зависели от доставки горючего подводными лодками. На 15 июня обеспеченность авиационным горючим в Севастополе была только на 5 суток[2].

В последние июньские дни бензовозы, едва успев принять горючее с лодок, сразу везли авиационный бензин на аэродромы, где их ждали летчики.

Трудно даже представить себе ту напряженную обстановку, в которой приходилось действовать экипажам подводных лодок. Все погрузочные и разгрузочные работы производились силами личного состава. Отдыхать экипажам подводных лодок практически не приходилось: при переходе в Севастополь всё загружали боеприпасами и продовольствием, на обратном пути место в отсеках занимали раненые.

Но жалоб на трудности, на усталость мы не слышали. Подводники знали и видели, в каких условиях идет борьба за Севастополь. От раненых и эвакуированных — свидетелей и участников боев, о которых экипаж заботился на переходе, — подводники узнавали многое. Узнавали о такой самоотверженной борьбе, что их собственная трудная боевая работа казалась им не сравнимой с теми испытаниями, что выпали на долю защитников Севастополя. Изнуренный жестокими боями гарнизон морской базы продолжал перемалывать силы непрерывно атакующего противника и удерживал Севастополь в своих руках.

Организацией перевозок на подводных лодках руководил непосредственно начальник отдела подводного плавания штаба Черноморского флота капитан 1 ранга А. В. Крестовский. Его помощниками были командир 1-й бригады подводных лодок контр-адмирал П. И. Болтунов, комиссар бригады полковой комиссар В. И. Обидин, командир 2-й бригады подводных лодок капитан 1 ранга М. Г. Соловьев и комиссар бригады полковой комиссар А. Е. Фомичев. Перевозками занимался и начальник тыла ВВС генерал-майор М. Д. Желанов, так как значительная часть грузов — горючее, боеприпасы — предназначалась для 3-й особой авиационной группы.

С 14 июня командиры и комиссары бригад подводных лодок с группой штабных командиров и политработников находились в Новороссийске на плавбазе «Очаков». Чтобы конкретнее знать, в каких условиях осуществляются перевозки груза и эвакуация раненых, представители штабов и политотделов сами участвовали в походах подводных лодок в Севастополь. Все было мобилизовано на то, чтобы совершить как можно больше рейсов, доставить больше грузов в осажденный город.

Полковой комиссар В. И. Обидин, ныне контр-адмирал запаса, отлично знал, в каких условиях подводники прорывают блокаду: со 2 июня Обидин из рейса в рейс ходил на подводных лодках в Севастополь — туда на одной лодке, обратно на другой. Он знал достоверно, как действовали командиры и комиссары, каковы настроение и беспримерная боевая работа экипажей подводных лодок.

Комиссар бригады, участвуя в боевых походах, наравне со всем экипажем испытывал тяготы трудного пути, особенно одурманивающее действие паров бензина, и тем не менее он находил в себе силы подбодрить тех, кто нуждался в поддержке, говорил о неизбежности нашей победы над фашизмом.

Уважение и любовь моряков к комиссару возрастали с каждым его походом в Севастополь.

Недавно я попросил Виталия Ивановича Обидина рассказать об экипажах подводных лодок «С-32» и «Л-4», на которых он ходил в осажденный город.

Виталий Иванович с любовью вспоминает в своем письме о командире подводной лодки «Л-4» Е. П. Полякове, жизнерадостном, смелом человеке, и о бесстрашном командире «С-32» С. К. Павленко. Учась друг у друга, Поляков и Павленко соревновались между собой, стараясь сделать как можно больше рейсов в осажденную базу. Днем и ночью обе лодки стремились идти больше в надводном положении: ведь полный надводный ход для лодок типа «Л» — 14 узлов и для типа «С» — 17–19 узлов.

В подводном положении скорость составляла соответственно 9 и 10 узлов. Таким образом, надводный ход давал огромный выигрыш во времени.

Нередко бывало так: увидят наблюдатели вдали на горизонте самолет, и лодка уходит под воду, хотя самолет летит своим курсом. Поляков и Павленко — чему Обидин свидетель — были в числе тех, кто упорно не только ночью, но и днем стремился ходить больше надводным ходом. Лишь когда самолет явно летел в направлении лодки, уходили на глубину.

Конечно, это был риск. Но риск оправданный.

«К счастью, — вспоминает Обидин, — на самолетах противника не всегда были глубинные бомбы, а фугаски рвались не на глубине, а на поверхности».

22 июня, приняв на борт 40 тонн боеприпаса и 35 тонн авиационного бензина, из Новороссийска в Севастополь, в Стрелецкую бухту, вышла подводная лодка «Д-5». В пути лодке приходилось несколько раз срочно погружаться, чтобы уклониться от самолетов противника. На подходе к Севастополю шли только под водой. Экипаж слышал отдаленные взрывы глубинных бомб: это катера противника бомбили фарватер.

Но вот взрывы утихли. Командир лодки приказал всплыть под перископ и увидел на горизонте три катера. Снова срочно погрузились, стали уходить на глубину. Но катера, видимо, заметили лодку и через некоторое время стали сбрасывать глубинные бомбы. Маневр мог бы вывести лодку из зоны бомбометания, но справа и слева было минное поле. Акустик непрерывно докладывал о шуме винтов катера. Близкие взрывы глубинных бомб подбрасывали лодку. Погас свет. В кормовой отсек просачивалась вода. Удерживать лодку на большой глубине становилось все труднее. Бомбежка продолжалась…

Командир подводной лодки старший лейтенант Иван Яковлевич Трофимов решил форсировать минное заграждение.

— Трудно передать мое состояние, — рассказывал Иван Яковлевич, — когда поступило первое донесение из носового отсека: «Скрежет по правому борту»…

Это был минреп, тонкий стальной трос, который удерживает мину на якоре. Видимо, трос коснулся корпуса лодки. Командир и экипаж знали, что может произойти взрыв. Но Трофимов продолжал спокойно отдавать приказания.

Потом что-то стало мешать работе винтов. Неужели минреп намотался на винт?..

А когда всплыли, на корме и на винтах обнаружили противолодочную сеть. Старшина группы Помазов и командир отделения Татарников в трудных условиях срубили ее. Корма была освобождена, но одна линия вала не работала.

В Стрелецкой бухте стали на якорь, начали разгружать боеприпасы и выкачивать бензин. Помазов и краснофлотец Сластин в водолазных костюмах в течение двух часов, несмотря на беспрерывный артиллерийский обстрел, работали под водой и очистили винт от противолодочной сети.

Перед рассветом с берега доставили на шхуне группу раненых бойцов и командиров. Краснофлотцы и старшины подводной лодки стали санитарами. Они бережно вносили раненых в лодку и укладывали их на свои койки.

Закончить в ночь с 23 на 24 июня выгрузку боеприпаса и принять всех раненых экипажу подводной лодки не удалось. На рассвете «Д-5» вышла из Стрелецкой бухты и легла на грунт в районе Херсонесского маяка. Пока отлеживались, бензиновые пары тяжело действовали на людей. Особенно трудно было раненым, старшины и краснофлотцы сами страдали, но, видя муки раненых, через силу успокаивали и ободряли их. — Потерпите, скоро лодка всплывет. В 21 час 15 минут всплыли, снова вошли в Стрелецкую бухту, выгрузили оставшиеся боеприпасы, выкачали остатки бензина, приняли еще 70 раненых и ушли в Новороссийск.

Не успев отдохнуть, экипаж «Д-5» стал готовиться очередному походу.

Побеседовать с экипажем подводной лодки отправился дивизионный комиссар начальник политуправления флота А. Л. Расскин. Он прибыл на Черноморский флот с Балтики, где успел приобрести немалый боевой опыт. Расскин был комиссаром гарнизона на полуострове Ханко и лично возглавлял высадку десанта на остров Монгорланд, где десантники подорвали узел связи, оборонительные сооружения и, захватив пленных во главе с лейтенантом, без потерь вернулись обратно, забегая вперед, с горечью должен сказать, что А. Л. Расскин, человек большой культуры и неиссякаемой энергии, погиб при авиационной катастрофе в октябре 1942 года, его именем назван один из боевых кораблей.

— Я был на лодке не больше часа, — говорил мне в тот день Арсений Львович, — а пары бензина сразу дали о себе знать. В отсеках везде ящики с боеприпасами, продовольствием.

Но когда Расскин стал говорить о трудностях предстоящего похода, моряки ответили:

— Им там, в Севастополе, труднее! Такой же ответ услышал дивизионный комиссар и на «С-32», как будто два экипажа успели сговориться. Все в те дни понимали, что севастопольцы оттягивают на себя силы врага, рвущегося на восток, и каждый стремился помочь защитникам Севастополя.

Подводная лодка «Д-5» с 13 июня по 3 июля совершила три рейса, доставила в Севастополь 121 тонну боеприпаса, 65 тонн бензина и вывезла 178 человек, из них 120 тяжело раненных.

О выполнении задания командир «Д-5» старший лейтенант И. Я. Трофимов и комиссар старший политрук Д. А. Дубина по возвращении в Новороссийск докладывали очень скупо:

«В 03 ч. 00 м. закончил выгрузку боеприпасов и выкачку бензина. Принял на борт тяжело раненных 38 человек и эвакуированных работников с семьями Севастопольского горкома 41 человек. Вышли из Камышевой бухты 03 ч. 15 м. Обстановка во время перехода: имел встречи с самолетами и одним торпедным катером. Во всех случаях уклонялся срочным погружением и уходил на глубину. После ухода под воду следовали бомбовые удары. С 04 ч. 20 м. до 08. 32 м. противник сбросил свыше 100 бомб»[3].

Иван Яковлевич Трофимов — один из выдающихся боевых командиров подводных кораблей Черноморского флота. Высоко оценивали его боевые действия старейшие подводники флота контр-адмирал П. И. Болтунов, капитан 1 ранга М. Г. Соловьев и А. В. Крестовский. И сейчас, спустя много лет после всех событий, связанных с походами в осажденный Севастополь, ветераны-подводники вспоминают И. Я. Трофимова добрым словом.

В 1934 году Иван Яковлевич с первого курса Донецкого химического института пошел добровольцем по путевке обкома комсомола в Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. Успешно закончил учебу. С радостью воспринял назначение на подводную лодку «Д-5» командиром рулевой группы. Через год получил назначение штурманом дивизиона. После окончания курсов подводного плавания два года был помощником командира на «Д-5».

«Подготовлен для самостоятельного управления подводной лодкой и умело управляет ею. В бою спокоен, решителен и смел». Так аттестовал Трофимова командир 1-го дивизиона бригады подводных лодок Черноморского флота капитан 2 ранга Н. Д. Новиков, который был на лодке в боевом походе и наблюдал за действиями командира.

С мая 1942 года И. Я. Трофимов — командир подводной лодки «Д-5», а потом командир подводной лодки «Д-4».

«За период войны по 1 ноября 1943 года капитан-лейтенант И. Я. Трофимов совершил 17 боевых походов. Из них 4 помощником и 13 командиром лодки. В результате личных боевых действий за период с начала командования подводной лодкой по ноябрь 1943 года потопил 4 корабля противника»[4].

11 декабря 1943 года при выполнении боевого задания подводная лодка «Д-4» под командованием капитан-лейтенанта И. Я. Трофимова погибла в бою за Родину.

Подводная лодка «М-32», приняв в Новороссийске 8 тонн боеприпасов и около 6 тонн авиационного бензина, вышла в Севастополь 21 июня.

Командир «М-32» капитан-лейтенант Николай Александрович Колтыпин был опытным боевым подводником. Еще в финскую кампанию на Балтике принимал он участие в боевых походах на «Щ-311». За успешное выполнение боевого задания его наградили медалью «За боевые заслуги». С 1940 года Н. А. Колтыпин — командир подводной лодки «М-32».

22 июня в 21 час 35 минут лодка вышла в Стрелецкую бухту и приступила к разгрузке и выкачке бензина, хотя артиллерийский обстрел не прекращался.

Вскоре после полуночи на борт подводной лодки приняли пассажиров из Севастополя: двух женщин, двух военных корреспондентов «Красной звезды», двух человек с секретными документами и раненого инженера И. А. Лебедя.

Иван Алексеевич был главным инженером строительства оборонительных сооружений сухопутной обороны Севастополя. Хорошо подготовленный инженер, скромный человек большой личной храбрости, он пользовался непререкаемым авторитетом и любовью людей, с которыми ему приходилось работать.

Как-то, будучи на переднем крае Мекензиевых гор, он осматривал оборонительные сооружения, которые после непрерывных артиллерийских обстрелов и налетов авиации требовали восстановительных работ. После осмотра Лебедь не торопился уходить с переднего края, у бойцов были вопросы, и Иван Алексеевич охотно отвечал.

— Плоховато с боеприпасами, товарищ главный инженер, особенно с гранатами, — выразил общее беспокойство старшина.

Лебедь, объясняя, каково положение с боеприпасами, обмолвился как бы мимоходом:

— Неплохо бы раздобыть боеприпасы у фашистов…

— Мы уже раздобыли, да беда в том, что не знаем, как их использовать. Помогите нам разобраться в устройстве немецких гранат с рукояткой — их у нас много! — воодушевился старшина.

Граната была освоена с помощью Ивана Алексеевича и пущена в дело.

Потом снова бои, работа и вот — ранение: при разрыве снаряда Лебедя ранило осколком в плечо, голову, спину.

Ивана Алексеевича оперировали, часть осколков извлекли. Но ему предстояло длительное лечение, поэтому решено было эвакуировать его на Кавказ.

В 2 часа 15 минут ночи лодка погрузилась для дифферентовки. И в этот момент произошел взрыв бензиновых паров в центральном посту. Силой взрыва повредило и частично разрушило переборку из центрального поста во второй отсек и отбросило туда трюмного Константина Хиневича. Выбило дверь радиорубки, радиостанция вышла из строя.

Колтыпин был в рубке и немедленно приказал:

— Продуть среднюю!

Команду исполнил командир БЧ-5 инженер-капитан-лейтенант М. В. Дьяконов — несмотря на то, что на нем горела одежда, взрывом обожгло лицо и руки.

В 3 часа ночи стали на якорь, чтобы выяснить состояние пострадавших и уточнить порядок следования Новороссийск.

От взрыва, кроме Дьяконова, тяжело пострадали помощник командира старший лейтенант Иванов, боцман Николай Мирошниченко. Легко ранило командира отделения трюмных Константина Хиневича и краснофлотца Михаила Лосева. Всем пострадавшим оказали первую помощь.

В 3 часа 35 минут командир подводной лодки сошел на берег, чтобы доложить о создавшейся обстановке. Оперативный дежурный штаба Севастопольского оборонительного района приказал отправить пострадавших на берег в госпиталь, а подлодке выбрать подходящее место, лечь на грунт до вечера и с темнотой всплыть и идти в Новороссийск.

Лежать на грунте под водой, когда в лодке оставался бензин, очень нелегко. Но другого выхода не было, хотя впереди долгий летний день. Все пострадавшие настоятельно просили Колтыпина оставить их на лодке. Командир разрешил.

Вместо Дьяконова с берега прибыл инженер-механик Л. С. Медведев.

Отошли на 35-метровую глубину у выхода из Стрелецкой бухты и в 5 часов 58 минут легли на грунт.

— Всем лежать и отдыхать, лишних движений не делать, — приказал Колтыпин.

До 10 часов командир лодки проверял состояние отсеков, отдавал приказания об устранении неисправностей в механизмах, приборах и корпусе лодки и лишь потом позволил себе прилечь отдохнуть.

Воздух в лодке все сильнее насыщался парами бензина. Люди стали терять сознание.

В 12 часов Николая Александровича разбудил старшина 1-й статьи С. К. Сидоров, секретарь парторганизации:

— Товарищ командир, содержание кислорода в воздухе лодки аварийное…

Колтыпин и сам чувствовал действие бензиновых паров. Краснофлотцы пошатывались. Некоторые бредили. Акустик Кантемиров говорил что-то непонятное, моторист Бабич кричал:

— Что все это значит?

Многие лежали в глубоком обмороке. Женщины просили Колтыпина всплыть.

К 15 часам дня что-либо понимать и действовать могли только четыре человека: командир лодки Колтыпин, старшина 1-й статьи Сидоров, инженер-майор Лебедь, старшина группы мотористов Николай Пустовойтенко.

До 17 часов командир с трудом ходил по отсекам, хотя и терял сознание время от времени. Когда Колтыпин почувствовал, что силы на исходе и больше не выдержать, он приказал Пустовойтенко не спать, продержаться до 21 часа и разбудить его.

— Приказываю не спать и считать это боевой задачей… Все время думать: если заснешь — все погибли…

Время от времени Николай Александрович просыпался и каждый раз повторял:

— Не спать, Пустовойтенко…

Механик Медведев несколько раз пробирался в первый и шестой отсеки и порывался открыть люк. Но за механиком неотступно шел Сидоров и за ноги оттаскивал его от люков. Однако Медведеву все же удалось незаметно для Сидорова отдраить люк шестого отсека. Только давление 35-метрового слоя воды спасло лодку от затопления, не дало люку открыться. Люк так и остался отдраенным…

Пустовойтенко продержался до 21 часа. Наступило время всплывать. Как ни пытался старшина разбудить командира лодки — все безуспешно. Командир не мог встать.

Тогда Пустовойтенко перетащил Колтыпина в центральный пост с таким расчетом, что, когда лодка всплывет, он вытащит командира наверх, на свежий воздух. Пытался Пустовойтенко разбудить механика, но Медведев так и не пришел в себя.

И Пустовойтенко пришлось позвать на помощь не потерявшего сознание Ивана Алексеевича Лебедя,

Старшина продул среднюю, лодка всплыла под рубку. Пустовойтенко открыл люк, но от свежего воздуха стал терять сознание и, чувствуя это, успел снова задраить люк и упал вниз. Однако вода просочилась в лодку через люк шестого отсека. Заполнился трюм шестого отсека, залило главный электродвигатель. Течение отнесло лодку на каменистый берег у Херсонесского маяка.

Наконец Пустовойтенко пришел в себя, открыл рубочный люк и вытащил наверх командира. Колтыпин очнулся, но управлять лодкой он смог только спустя некоторое время.

Пока командир был на мостике, Пустовойтенко пустил корабельную вентиляцию, задраил люк шестого отсека, откачал воду из трюма, продул весь главный балласт. Лодка всплыла полностью.

Теперь надо было дать лодке ход. Пустовойтенко вытащил наверх электрика Кижаева, привел его в чувство и помог спуститься вниз.

Лодка стояла носом к берегу. Когда Пустовойтенко доложил командиру, что Кижаев стоит на вахте, Колтыпин дал команду:

— Задний ход!

Однако лодка двинулась в сторону берега. В полном недоумении Николай Александрович спустился вниз, подошел к электрику.

— Почему не даешь задний ход? Кижаев, напряженно всматриваясь в командира, ответил, с трудом подбирая слова:

— Наша лодка должна идти вперед. Назад нельзя. Там фашисты.

Было очевидно, что сознание у Кижаева еще не совсем прояснилось. Пришлось Пустовойтенко стоять у электростанции и следить, чтобы Кижаев правильно исполнял команды. А приказания командира, идущие из центрального поста, передавал в пятый и шестой отсеки Иван Алексеевич Лебедь, лежавший в четвертом отсеке.

Был час ночи. Лодка все еще стояла у берега на камнях. Гроза, сильный ветер, волна до 5 баллов. От ударов о камни повредило руль, и теперь он перекладывался только влево. В довершение ко всему разрядилась батарея. Сняться с камней лодка не могла.

Николай Александрович Колтыпин, еще не совсем окрепший, не мог ничего предпринять, чтобы выйти из аварийного положения.

В этот тяжелый момент рулевой Гузий предложил командиру:

— Товарищ командир, а если мы дадим ход дизелем?

Колтыпин сразу же приказал приготовить дизель к пуску. Пустовойтенко и моторист Щелкунов приготовили дизель и запустили его сразу с 600 оборотов. И лодка, проскрежетав по камням, сошла на чистую воду.

Несмотря на поврежденный руль, все-таки удавалось держаться на нужном курсе. Обогнули Херсонесский маяк, вышли из фарватера минного заграждения и взяли курс на Новороссийск.

Предстояло погружение. Надо было включить батарею на зарядку от дизеля. Но главный старшина электрик Федоров, хотя Пустовойтенко давно вынес его наверх, все еще был без сознания.

Тогда командир приказал старшине 2-й статьи Ермакову включить батарею на зарядку. Началась зарядка батареи при среднем ходе лодки под дизелем.

…Через сутки промытая и прощелоченная «М-32» ушла в свою базу — подводная лодка нуждалась в ремонте. Из доклада командира лодки капитан-лейтенанта Николая Александровича Колтыпина и прояснились некоторые подробности аварии и поведения экипажа в походе.

В те дни на флоте находился в качестве военного корреспондента Л. С. Соболев. Узнав о событиях, которые произошли на лодке «М-32», он, как и все мы, был поражен мужеством, огромной волей моряков. И как писатель не смог пройти мимо этого случая. Так появился рассказ «Держись, старшина».

Но по условиям военного времени Леонид Соболев не имел права назвать имена героев. Теперь, спустя 30 лет, можно и нужно назвать имена тех, кто в трудные дни войны каждый своим шагом подтверждал сказанное писателем: «Морская душа — это решительность, находчивость, упрямая отвага и непоколебимая стойкость».

Совсем недавно мне довелось встретиться с генерал-лейтенантом инженерной службы Иваном Алексеевичем Лебедем. Мы неоднократно встречались с ним и во время войны, и в послевоенные годы, но именно в этот раз Иван Алексеевич подробно рассказал о незабываемом для него переходе из осажденного Севастополя в Новороссийск. Для большей полноты рассказа о том памятном походе приведу воспоминания И. А. Лебедя.

…Когда Ивана Алексеевича доставили из госпиталя в Стрелецкую бухту, на «М-32» шла откачка авиабензина. Автоцистерна, принявшая бензин, притапливая понтоны, отправилась на аэродром.

— Ваше место в четвертом отсеке, — сказал командир подводной лодки.

Пустовойтенко и сопровождавший Лебедя Б. В. Пойчин помогли Ивану Алексеевичу спуститься в лодку и уложили на нижней койке, а Борис Васильевич, тоже раненный и контуженный, занял верхнюю.

— Спите, товарищи, — посоветовал Пустовойтенко.

Но заставить себя уснуть Лебедь не мог. К боли в ранах добавилось удушье от паров бензина.

При погружении для дифферентовки и заполнения 4-й балластной цистерны пары бензина поступали внутрь лодки. Откачивали бензин через корабельную пожарную систему, и потом остатки бензина обнаруживались в самых неожиданных местах.

Когда дифферентовку окончили и включили систему регенерации, реостат дал искру. В воздухе, насыщенном парами бензина, мгновенно произошел взрыв. На койке, где лежал Лебедь, загорелось одеяло, огонь лизнул одежду, лицо. К счастью, рядом оказался Пустовойтенко. Старшина сорвал одеяло, затоптал его, погасил тлеющие бинты.

Иван Алексеевич время от времени забывался, но ненадолго. Будила его боль в ранах, удушье, ощущение тошноты. Он слышал в первые часы, как Колтыпин ходил по отсекам, прерывистые слова его команды, мужские голоса, плач женщин. Кто-то пытался приглушенным голосом петь — выкрикивал бессвязные слова песни… Потом все стихло.

Пустовойтенко часто подходил к инженер-майору и с удивлением спрашивал:

— Что же вы не спите? Во сне легче. Все спят.

Когда старшине потребовалась помощь, чтобы подготовить лодку к всплытию, единственным человеком, не потерявшим сознание, оказался Иван Алексеевич Лебедь.

В Новороссийске у причала ждала санитарная машина госпиталя, чтобы забрать тяжело раненного И. А. Лебедя, обожженных командира БЧ-5 М. В. Дьяконова, боцмана Н. В. Мирошниченко. Помощник командира старший лейтенант П. И. Иванов, командир отделения трюмных Константин Хиневич и краснофлотец Михаил Лосев, тоже получившие ожоги, от госпитализации отказались.

Доставленные из Севастополя пассажиры долго не могли поверить, что они действительно в Новороссийске, на твердой земле и в безопасности…

Иван Алексеевич Лебедь служил в Севастополе до 1959 года и часто встречался с бывшим старшиной группы мотористов Н. К. Пустовойтенко, который и сейчас живет в Севастополе. В памятный день 22 июня — а день этот памятен им вдвойне, потому что именно 22 июня 1942 года И. А. Лебедь был доставлен на подводную лодку, — в этот день они встречались, вспоминали о пережитом. Сейчас они тоже видятся и переписываются как самые близкие люди.

В числе первых подводных лодок, доставивших в Севастополь боеприпасы, медикаменты и продовольствие, была и «Л-5».

Уровень боевой подготовки экипажа этой лодки был очень высоким. Более половины личного состава служили по четвертому и пятому году. Часть сверхсрочников уже долгие годы была на флоте. Выделялись отличными знаниями по специальности и организаторскими способностями сверхсрочники старшины групп Гусев, Ковня, Шкрум, Шемякин, Крикунов — все коммунисты.

Алексей Степанович Жданов, ныне контр-адмирал в отставке, командовал лодкой с 1938 года. Он вспоминает добрым словом своих помощников — старпома Б. В. Гремяко, штурмана Петра Лобачева, командира БЧ-5 Эдуарда Авакумова. С ними легко работалось. Все они обладали высоким чувством ответственности. А организатором партийно-политической работы был опытный и старейший флотский политработник П. Ф. Никитюк.

Лодка долгое время находилась в первой линии, т. е. в боевой готовности. Изношенность механизмов была большая, и командование бригады подводных лодок планировало поставить ее в капитальный ремонт в конце 1941 года. Жданов вспоминает, что еще в период боевой подготовки на глубинах 40–50 метров из главной осушительной магистрали неоднократно пробивалась струя забортной воды. Причем эти так называемые «свищи» возникали в самых труднодоступных местах.

Десять походов совершила лодка до апреля 1942 года, ставя мины на коммуникациях противника. На минных банках, поставленных «Л-5», подорвались и затонули минный заградитель «Роджеле Кароль» водоизмещением 2369 тонн с запасом мин на борту и минный заградитель «Терезия Вальнер» водоизмещением 350 тонн.

Гибель минных заградителей уменьшила возможность постановки вражеских мин против наших надводных и подводных кораблей.

Пять походов сделала «Л-5» в осажденный Севастополь к 18 июня, доставив в порт более 300 тонн груза.

В один из июньских дней, возвратившись из похода в Новороссийск, подводная лодка приковала к себе внимание флагманских специалистов. Начальник подводного отдела штаба флота капитан 1 ранга А. В. Крестовский доложил И. Д. Елисееву и мне, что по изношенности дизелей и вообще по техническому состоянию «Л-5» больше посылать в поход нельзя. Надо ставить в капитальный ремонт — таково требование специалистов.

— А как считают командир и комиссар? — спросил контр-адмирал Елисеев.

Крестовский ответил, что командиру и комиссару известно, каков износ двигателей, знают они и о том, что приказать им идти в очередной поход в осажденный Севастополь никто не может. Но обстановку они изучили и пусть решают сами, идти в поход или нет.

Мы согласились, что Крестовский поступил правильно. Решать в данном случае должны командир и комиссар вместе с экипажем.

В тот день я был на лодке. Настроение у личного состава было боевое. Экипаж единодушно стремился выполнить свой долг до конца. Шла погрузка. Все работали с подъемом, готовясь к очередному походу в Севастополь.

Поход был трудным. Принятый боеприпас и медикаменты были доставлены в Камышевую бухту. И тем не менее «Л-5» возвратилась в Новороссийск благополучно, доставив 37 тяжело раненных бойцов и командиров.

* * *

Наступило 26 июня — день, казалось бы, такой же, как и другие дни конца июня, трудный, напряженный. Но в моей памяти наиболее ярко сохранился именно этот день, потому что 26 июня с особой силой в обороне Севастополя проявились величие русского духа, беспримерное мужество советских людей, не побежденные даже самой смертью…

26 июня начались 240-е сутки осады. К этому времени вход в Северную и Южную бухты Севастополя даже ночью был исключен.

В первую половину дня наша артиллерия и авиация нанесли тяжелые потери противнику.

Однако после полудня стал снова сказываться недостаток боеприпаса. Несмотря на стойкость наших частей, положение на фронте севастопольской обороны ухудшилось.

Рубеж на Сапун-горе был сильно разрушен. Артиллерийские доты береговой обороны уничтожены авиацией противника, большая часть личного состава погибла. Днем на территории СОРа движение приостановилось, так как неприятельские самолеты охотились за каждой машиной, летая безнаказанно на низких высотах.

К исходу дня мощным огневым налетом по аэродрому Херсонесского маяка противник полностью парализовал его работу и разрушил летное поле. Четыре наших самолета были уничтожены, 12 повреждено. Вражеская авиация произвела 500 самолето-вылетов и сбросила до 2500 бомб только по боевым порядкам 3-го сектора обороны.

Моряки надводных и подводных кораблей флота продолжали прорывать блокаду, доставляли севастопольцам боеприпасы и продовольствие.

Начальник Политуправления флота дивизионный комиссар А. Л. Расскин в те дни и ночи конца июня стремился побывать почти на всех кораблях, отправлявшихся на прорыв блокады в осажденный Севастополь.

26 июня, проводив подводные корабли, он с восхищением рассказывал о боевом настроении экипажа подводной лодки «С-32». Она пришла из Севастополя накануне, 25 июня, доставила тяжелораненых. И снова, без отдыха, приняв боеприпасы, свыше 30 тонн бензина, ушла в девятый рейс. «С-32» за восемь рейсов доставила более 500 тонн боеприпасов, бензина, продовольствия и вывезла 140 раненых бойцов и командиров. Это была единственная лодка, сделавшая такое количество рейсов в те трудные дни. Вот несколько строк из наградного листа на капитана 3 ранга Стефана Климентьевича Павленко: «Товарищ Павленко был проникнут одной мыслью — как можно больше и скорее доставить защитникам Севастополя дорогой для них груз. Павленко умел вселить боевой дух и подчиненным, и это позволило всему экипажу выполнить поставленную задачу»[5].

Действительно, весь экипаж был проникнут одной мыслью, одним желанием: быстрее доставить боеприпасы и питание осажденным. Моряки знали, что каждый их боевой поход приближает неизбежную победу над злобным врагом.

26 июня у стенки Каботажной пристани Новороссийска производилась погрузка боеприпасов и на подводную лодку «Л-4». Подлодка тоже только 25 июня возвратилась из осажденного Севастополя, куда доставила 98 тонн боеприпасов, бензина и продовольствия, четырех командиров и трех политработников. В обратный рейс приняла 85 тяжело раненных бойцов и командиров. Это был шестой поход экипажа.

«Л-4» одной из первых стала на питание осажденного Севастополя. 2 июня, после четырех рейсов, ее по техническому состоянию пришлось поставить на планово-предупредительный ремонт. Срок ремонта с учетом максимального напряжения — 15 суток. Но ввиду исключительного положения в Севастополе ремонтные работы были завершены досрочно. 14 июня «Л-4» вновь вышла на выполнение боевого задания.

Лодку загрузили до предела: все свободные места в отсеках, трюмах, выгородках и даже в торпедных аппаратах заняли ящики со снарядами, минами и продовольствием.

Инженер-капитан-лейтенант Н. Н. Прозуменщиков, командир БЧ-5, по-хозяйски осмотрел все, проверил правильность укладки и крепления грузов, готовность подводной лодки к погружению.

Услышать рассказ Н. Н. Прозуменщикова о подводных рейсах в осажденный Севастополь мне довелось через много лет, но и спустя годы Николай Николаевич очень хорошо помнил все, что было связано с трудными, небывалыми в мировой практике подводного плавания походами. Приведу отрывок из рассказа Прозуменщикова:

«Использование боевых подводных лодок для транспортировки грузов было осуществлено в те дни впервые в мировой практике. И хотя штаб бригады подводных лодок сделал расчеты о возможности приема грузов на каждый тип лодок, я был поражен, когда в первый рейс в порт Новороссийск к нашему причалу подошли четыре загруженных железнодорожных вагона и мне сказали, что все эти грузы мы должны взять на лодку.

Матросы и старшины тоже никак не могли поверить, что все можно будет разместить на подводной лодке, и только спрашивали:

— Товарищ командир, неужели мы все это погрузим?..

В последующих рейсах вагоны уже никого не удивляли, а первый рейс показал, что лодка может принимать еще больше грузов, что мы и делали в дальнейшем.

Всем нам было также известно, что при температуре плюс 30 градусов в артиллерийском погребе корабля погреб надо орошать. А как же грузить боеприпас в лодку, если температура в отсеке достигала плюс 40 градусов, а в электромоторном отсеке доходила до 60?.. Можно ли в таких условиях грузить боеприпасы?

В первом рейсе потребовалось разрешение пиротехников, а в последующих походах эти формальности уже не соблюдались, потому что за плечами был опыт.

Или, скажем, размещение грузов в проходах аккумуляторной батареи. В обычных условиях, даже во время войны, в проходах аккумуляторной батареи ничего нельзя было хранить, они содержались в идеальной чистоте.

А во время транспортировки грузов эти „святые“ места загружались ящиками или просто засыпались банками с концентратами, как любой трюм.

Если при первом рейсе еще имели место разговоры, что и куда можно грузить, то в последующем уже грузили все, что проходило в люк лодки, все, в чем нуждался Севастополь, и при этом каждый раз находили новые возможности, чтобы взять как можно больше груза».

Во время беседы я спросил Николая Николаевича:

— Какой из периодов войны для вас был самый трудный?

Почти не задумываясь, он ответил:

— Период транспортировки грузов в осажденный Севастополь, особенно июнь сорок второго года. Хотя это и не был период активных действий против противника, но зато по напряжению сил каждого члена экипажа этот месяц нельзя сравнить ни с каким другим периодом войны… С тех пор прошло тридцать лет, но и сейчас те походы памятны. В июне сорок второго года личный состав лодки часто по несколько суток не имел отдыха и сна. А когда представлялась возможность хоть немного восстановить силы, то каждый отдыхал прямо у своего боевого поста или командного пункта, чтобы сразу занять его по боевой тревоге. Не могу не вспомнить о высокой боевой выучке всего личного состава. Каждый в совершенстве знал свою специальность, действия у краснофлотцев и старшин были доведены до автоматизма. Особенно хочется вспомнить добрым словом командира группы движения Георгия Ивановича Козырева, старшину трюмных Петра Петровича Миняйло, старшину группы электриков Виктора Федоровича Лебединцева, командира отделения мотористов Петра Павловича Литвинова…

— Николай Николаевич, что помогло вам перенести тяготы подводной службы, особенно в июньские дни сорок второго года?

— Долг ответственности за людей, с которыми ты воюешь. Всем понятно, сколь велика роль командира БЧ-пять на подводной лодке. От его правильных действий зависит часто судьба лодки, судьба всего экипажа… Поэтому и держался, и делал все, что было необходимо.

26 июня «Л-4» отошла от причала и легла на курс, ведущий к берегам Крыма. Секретарь парторганизации старшина группы торпедистов Василий Сулименко собрал в первом отсеке свободных от вахт краснофлотцев и старшин и рассказал о том, что для защитников Севастополя установлен минимальный расход снарядов и мин и что пушки и минометы больше молчат, чем ведут огонь. Атаки танков наши бойцы иногда отбивают только гранатами и бутылками с горючей жидкостью. Танки врага идут, а пушки, противотанковые орудия молчат. Об этом рассказывали раненые.

— Вы понимаете, — говорил Сулименко, — как ждут снаряды и мины, которые мы везем.

Все, конечно, об этом знали, но напоминание о том, что противник атакует, а пушки и минометы вынуждены молчать, удесятеряло энергию и стремление пробиться в осажденный Севастополь во что бы то ни стало.

Самолеты противника дважды освещали ракетами море, но оба раза вдали от лодки. К рассвету «Л-4» подошла к берегу Крыма на расстояние видимости.

На горизонте показался торпедоносец. Лодка срочно погрузилась. Командир в перископ следил за самолетом. Вскоре на горизонте появились катера противника. Послышались взрывы глубинных бомб, но все обошлось благополучно, взрывы утихли.

Вошли в Стрелецкую бухту. В темноте разгрузились и приняли раненых. Трудным был обратный путь. Авиация, торпедные, противолодочные катера преследовали лодку, бомбили ее. Лодка шла на предельной глубине. Тяжело было и экипажу, и раненым…

Наконец оторвались от преследования катеров. Подвсплыли под перископ, а затем, осмотревшись, всплыли в надводное положение. В отсеки ворвался свежий воздух.

Командир лодки капитан 3 ранга Е. П. Поляков и комиссар Д. М. Атран, возвратившись после шестого похода, доложили о том, что активность вражеской авиации, торпедных катеров и катеров противолодочной обороны с каждым походом все заметнее усиливается. Интенсивный артиллерийский обстрел Стрелецкой и Камышевой бухт не прекращался и ночью: видимо, противник знал, что наши корабли разгружаются и принимают раненых только в ночное время. Но экипаж по-прежнему стремился как можно быстрее принять груз и снова идти в Севастополь.

В одну из встреч с комиссаром лодки Дмитрием Марковичем Атраном мы долго вспоминали июньские дни 1942 года.

Перед каждым походом на лодке проводили собрание личного состава. Выступали краснофлотцы, старшины, командиры коротко. Это, по существу, была клятва до конца выполнить свой долг.

С каждым походом трудности возрастали. Все знали, что многие корабли, прорывая блокаду, погибали. И, возможно, именно поэтому чаще, чем обычно, поступали заявления в парторганизацию: «Прошу считать меня коммунистом…»

На мостике, когда шли в надводном положении, настороженно следили за любым плавающим предметом. Словно шло негласное соревнование: вахтенный командир стремился обнаружить раньше сигнальщика плавающий предмет, катер или самолет противника.

В одном из походов лейтенант И. Г. Велижанко первым обнаружил над морем группу самолетов противника. Благодаря его бдительности лодка успела погрузиться раньше, чем была обнаружена врагом.

Ночью гитлеровские самолеты вешали на подходе к Севастополю «люстры». На Северной стороне во второй половине июня гитлеровцы установили прожекторы и пушки.

«Л-4» уходила в очередной рейс почти в одно и то же время. Гористое побережье Крыма показывалось обычно к рассвету. По опыту знали, что в этом районе противник будет делать все, чтобы не пустить лодку в Севастополь.

Часто в эти часы вахту принимал штурман старший лейтенант Б. X. Быков. Он по комсомольскому набору ушел в военно-морское училище и после его окончания стал хорошим штурманом. В один из походов «Л-4» подошла к Севастополю в сплошном тумане. Борис Христофорович вел эту лодку по счислению до самого причала. Командующий флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский объявил молодому штурману благодарность.

Во время июньских походов нередкими были атаки вражеских катеров и «юнкерсов», но каждый раз лодка успевала уклониться от противника, и заслуга в этом прежде всего тех, кто находился на мостике.

Часто первым обнаруживал противника и на воде, и в воздухе мичман Иван Перов.

Однажды он доложил командиру:

— Справа сорок самолет на воде!

Командир и Атран напряженно всматривались в даль, но ничего не видели. Заметили они гидросамолет лишь тогда, когда он начал рулить против ветра, чтобы взлететь.

Срочное погружение. Спасение в глубине. У «Ленинца» — лодок типа «Л» — большое водоизмещение. Кое-кто на «Л-4» завидовал «Малюткам», которые за считанные секунды могли уйти под воду. А у «Л-4» угловатые обводы корпуса. Но личный состав лодки достиг совершенства при срочном погружении. И на этот раз успели уйти на глубину. Во время одной из бомбежек глубинные бомбы рвались совсем близко. Корпус лодки содрогался, полопались многие лампочки, полетела пробковая крошка с подволока. Раненые забеспокоились. Краснофлотцы, выполняя свои обязанности, находили время подойти к раненым и неизменно говорили спокойным голосом:

— Не волнуйтесь! Все будет в порядке!

Когда в кормовом отсеке появилась течь, каждый краснофлотец отлично знал, что надо делать, чтобы лодка была послушной командиру. Н. Н. Прозуменщиков спокойно и умело руководил борьбой экипажа за живучесть лодки.

Встречался я и с Борисом Христофоровичем Быковым. Ныне он контр-адмирал. С большой любовью рассказывал он о боцмане Иване Степановиче Перове. Особенность службы на подводной лодке в том, что там нет «узких» специалистов. Каждый моряк осваивает несколько разнообразных профессий, специальностей. А боцман на подводной лодке — это и старшина боцманской команды, и старшина рулевых, и старшина сигнальщиков. Иван Степанович был лучшим боцманом, лучшим сигнальщиком и лучшим рулезымгоризонталыциком. Он отлично совмещал все специальности. Б. X. Быков рассказал об одном из многочисленных эпизодов, подтверждающих универсальность Перова.

«Л-4» возвращалась в базу после одного из трудных походов. Из строя вышел привод вертикального руля. Лодка потеряла управление. Место нахождения лодки обнаружено противником.

Командир принял решение всплыть и устранить неисправность. В работе заняты все специалисты штурманской и электромеханической боевых частей. Но особенно отличились боцман Перов и матрос Коновский. Привязанные бросательными концами, они спустились с мостика в заливаемую штормовой волной надстройку, нашли поломку и восстановили неисправное шарнирное соединение. Работали фактически под водой, захлебываясь и теряя сознание, но не прекращали работу, пока не соединили привод руля…

После шестого похода по предложению самих членов экипажа из отсеков убрали диваны, столы, часть коек — все делалось для того, чтобы доставить защитникам Севастополя как можно больше боеприпасов и продовольствия.

В тот же памятный день, 26 июня, перед погрузкой часть бензина из цистерны главного балласта откачали за борт, и у стенки, где стояла лодка, на поверхности воды скопился бензин. Недалеко от «Л-4» стояли торпедные катера. Когда один из них стал отходить, от выхлопа при пуске двигателя бензин воспламенился. Загорелась краска на корпусе лодки, пламя перебросилось в носовую надстройку, на палубе огонь добрался к ящикам с боеприпасами.

Мичман Иван Перов первым начал гасить пламя. Матросы пришли ему на помощь, сбросили горящие ящики с боеприпасами в воду и быстро потушили пожар.

Приняв боеприпасы, продовольствие, 27 июня «Л-4» вышла в седьмой поход.

С наступлением сумерек 29 июня лодки всплыла в районе Херсонесского маяка. Запустили дизели и взяли курс в Камышевую бухту. Там предстояло выгрузиться и принять раненых.

Как только вышли из-за маяка, лодку осветили с Константиновского поста прожекторами, и немцы начали артиллерийский обстрел прямой наводкой. «Л-4» вновь срочно погрузилась, и весь дальнейший путь до бухты шла в подводном положении.

Ошвартовались у причала уже за полночь. Начали выгрузку из минных труб.

Над Севастополем полыхало зарево пожаров. В небе то и дело вспыхивали осветительные ракеты. Совсем близко рвались снаряды.

Н. Н. Прозуменщиков поднялся на мостик. Когда глаза освоились с темнотой, он увидел на берегу бухты множество людей, в том числе раненых…

Разгрузка шла полным ходом. Лодку помогали выгружать и раненые. Николаю Николаевичу особенно запомнился краснофлотец, рука которого была на перевязи. Он буквально бегал по трапу с ящиками на спине, как будто с кем-то соревновался. К сожалению, после отхода в отсеках его не оказалось…

После разгрузки «Л-4» отошла от причала на середину бухты. К лодке должен был подойти буксир с ранеными и пассажирами.

Командир Е. П. Поляков в мегафон передал приказание капитану буксира подойти к лодке. Члены вepxней команды видели, с какой молниеносной быстротой устремились люди на буксир, как только раздался голос командира.

С мостика последовала команда брать в первую очередь раненых. Принимали через люк первого отсека. Положенную норму — 75 человек — приняли, а наверху никак не могли остановить людей.

Поступила команда закрыть люк отсека снизу.

Когда Прозуменщиков пробрался в отсек, он был уже полностью забит людьми, а через люк все еще буквально сыпались новые пассажиры. Уловив момент, когда кто-то замешкался, Прозуменщиков вскочил на трап и стал подниматься вверх. И вдруг почувствовал, как кто-то сел на его плечи. Девичий голос просил спасти… Это был последний пассажир на «Л-4».

Возвращаясь в центральный пост, Николай Николаевич слышал шаги людей на палубе лодки. Прозуменщиков доложил командиру лодки, что верхняя и нижняя крышки люка первого отсека задраены. И тогда последовала команда принимать главный балласт…

— Никогда, — вспоминает Николай Николаевич, — ни до этого похода, ни после него не было так трудно выполнять эту команду.

И на палубе, и на буксире остались люди, которых лодка уже не могла принять…

Выравнивать дифферент после погружения пришлось перемещением пассажиров из отсека в отсек. Всего было принято 105 человек.

Вышла «Л-4» из бухты 30 июня в 04 часа 15 минут. Переход был чрезвычайно трудным. Приведу лишь небольшую выписку из доклада командира лодки:

«На переходе 1 июля в 10 часов уклонились от самолетов противника погружением на глубину. В 10 часов 13 минут обнаружили шум винтов катера. Катера и самолеты сбросили 44 глубинные бомбы, повреждений подлодка не имеет…»

Повреждений подводная лодка не имела, но во время взрыва глубинных бомб лопались лампочки, сыпалась пробковая крошка и от близких разрывов корпус испытывал гидравлические удары. Но поведение членов экипажа на боевых постах, спокойное, уверенное и четкое исполнение своих обязанностей действовало успокаивающе на раненых и пассажиров.

Семь райсов совершила «Л-4» в осажденный Севастополь.

Эта подводная лодка одной из первых на Черноморском флоте была награждена в 1942 году орденом Красного Знамени.

Немало подвигов совершил экипаж лодки и позже. «Л-4» ставила мины у берега противника, производила дерзкие атаки на коммуникации гитлеровцев, на ее боевом счету не один транспорт врага. Экипаж лодки активно участвовал в блокаде Севастополя с моря в период освобождения Крыма в 1944 году, потопив не один транспорт с войсками и боевой техникой.

Последний поход «Безупречного»

В первой половине дня 26 июня вышел из Новороссийска и эскадренный миноносец «Безупречный». Это был его шестой поход: трижды эсминец прорывался в уже блокированный Севастополь и теперь третий раз — с 23 июня — шел в Камышевую бухту. Последний прорыв в Южную бухту Севастополя эсминец совершил в ночь с 20 на 21 июня под огнем немецких батарей, установленных в районе Бартеньевки и Братского кладбища Северной стороны.

«Безупречный» в ту ночь доставил пополнение, боеприпасы, бензин и продовольствие. На эсминец было принято 640 раненых и 158 жителей Севастополя. На обратном пути самолеты противника трижды налетали на корабль, но все атаки были успешно отбиты.

26 июня, когда я прибыл на причал, на борт «Безупречного» уже погрузили боеприпасы, продовольствие и приняли около 400 бойцов и командиров из 142-й стрелковой бригады.

С командиром корабля капитан-лейтенантом Петром Максимовичем Буряком я не раз встречался еще в осажденной Одессе и знал его хорошо. В боях под Одессой Буряк проявил себя смелым и решительным командиром корабля. Доводилось мне тогда бывать и на эсминце, и всегда краснофлотцы и старшины интересовались положением дел в осажденной Одессе — расспрашивали, как воюют в морской пехоте под Одессой посланцы эсминца: около 25 краснофлотцев и старшин с «Безупречного» добровольно ушли в отряды морской пехоты.

Петр Максимович Буряк встретил меня, как всегда, приветливо глядя добрыми глазами из-под нависших бровей, доложил:

— Товарищ член Военного совета, все принято на борт эсминца. Батальонный комиссар Усачев заканчивает беседу с прибывшими красноармейцами и командирами сто сорок второй стрелковой бригады.

Василия Ксенофонтовича Усачева я знал с первых дней войны. Он был в числе тех, кто в канун войны готовился к сдаче государственных экзаменов в Военно-политической академии имени В. И. Ленина. Но держать экзамен в академии не пришлось. Вместе другими его послали на флот, многие из выпускников академии были назначены комиссарами на корабли в части морской пехоты.

И уже в трудные первые месяцы войны они выдержали экзамен политической зрелости, оправдывая личной смелостью, убежденностью в нашей победе звание комиссара ленинской закалки.

Многих я запомнил в те трудные дни войны. Прошло немало лет. Но образы славных и верных сынов нашей партии, большинство из которых отдало свою жизнь в борьбе с фашизмом, всегда встают перед моими глазами, когда вспоминаются военные годы…

Василии Ксенофонтович Усачев умел находить контакт с людьми, чутко улавливать настроение окружающих. Однажды мне довелось быть на эсминце «Шаумян», где он был комиссаром — на «Безупречный» его назначили незадолго до описываемых событий. Я выслушал тогда его доклад. Усачев обстоятельно сообщил о делах, нуждах, настроениях, думах не только личного состава корабля, но и бойцов и командиров из пополнения, отправляемого на кораблях в осажденный Севастополь. Помню, что внимательно слушал рассказ Василия Ксенофонтовича о тяготах, которые выпадают на долю раненых, ожидающих эвакуации из блокированного Севастополя. Удивила его память. Подробный доклад он делал по небольшим заметкам в блокноте. Отдельные положения, вопросы, выдвинутые Усачевым, были учтены в работе Политуправления и тыла флота и помогли мне как члену Военного совета флота познать и понять то, что не всегда мог увидеть и узнать сам.

Усачев умел вселить бодрость в тех, кто поддавался порой унынию. Краснофлотцы и старшины любили его, а командиры уважали за прямоту, принципиальность и справедливость. Особенно сроднили комиссара с экипажем последние походы в осажденный Севастополь.

Батальонный комиссар в беседах с личным составом и с красноармейцами и командирами, идущими в Севастополь, ничего не скрывал, говорил правду об обстановке в базе. Многие из нас в те трудные дни считали, что только суровая правда поможет бойцам успешно выполнить стоявшие перед ними задачи.

Только ночью «Безупречный» вернулся в Новороссийск из Камышевой бухты, доставив около 600 раненых и более 100 жителей Севастополя.

Раненые, эвакуированные женщины и дети, как всегда, были размещены по кубрикам и в каютах. Свободные от вахт краснофлотцы и старшины ухаживали во время перехода за ранеными. В часы затишья разносили обессиленным людям горячий чай.

С приходом в Новороссийск члены команды эсминца становились санитарами, выносили раненых с корабля. Времени для отдыха в последние дни у них не было. Часть личного состава сразу же приступала к приемке топлива, снарядов для зенитных орудий, продовольствия. Так было и на этот раз.

— Вся усталость проходит, как вспомним, что видели в Камышевой бухте, — рассказывал Буряк. — Раненые лежат на берегу, ждут, когда придут корабли. Артобстрел не прекращается ни днем, ни ночью, а днем еще фашистские самолеты на бреющем поливают свинцом…

На верхней палубной надстройке среди ладных и крепких краснофлотцев артиллерийского расчета я увидел юношу-подростка в чуть мешковатой, просторной для него парусиновой рубахе-голландке. Это был семнадцатилетний сын командира эсминца Володя.

Я спросил у Буряка, почему он не оставил сына в Новороссийске.

— С ним трудно теперь разговаривать, а заставить уйти с корабля невозможно. Володя за последние походы повзрослел. И ни при каких обстоятельствах он не останется… И, посмотрев на меня пристально, добавил:

— Не беспокойтесь, товарищ дивизионный комиссар, мы вернемся, все будет в порядке.

После небольшой паузы, как бы рассуждая с самим собой, он продолжил:

— Если я оставлю Володю на берегу, то на корабле могут подумать, что командир побаивается нового похода, опасается, что не вернемся. Я хочу, чтобы ни у кого не было сомнений и все верили, все были убеждены, что мы и на этот раз прорвемся в Камышевую бухту, выполним задание Военного совета флота, доставим, как всегда, все необходимое в родной Севастополь, возьмем раненых, женщин, детей и вернемся в Новороссийск.

Я слушал и ничего не мог возразить против правильных, как мне тогда казалось, доводов командира корабля.

На корабль Володя попал следующим образом. Как-то он сказал отцу, что ребята собираются идти добровольцами на фронт. Отец знал, что Володя исполнит задуманное, и попросил у командира дивизиона разрешение принять сына к себе на корабль юнгой. Комдив Г. П. Негода разрешил. Володя с радостью служил под командованием отца. Юноша плавал уже несколько месяцев и выполнял обязанности второго наводчика 37-миллиметрового автомата. Свои обязанности юнга выполнял безупречно, службу нес наравне со всеми, скидок отец не делал ему никаких… Володя был трудолюбивым, сообразительным и неунывающим пареньком и всем пришелся по душе. Ровное отношение Петра Максимовича к сыну, как к каждому краснофлотцу, еще больше укрепило уважение и любовь экипажа к требовательному и справедливому командиру корабля.

Истекали последние минуты до ухода эсминца в море. Подошел комиссар. Он был обеспокоен отсутствием газет и почты, которую должен доставить «Безупречный» в Севастополь. Усачев досадовал так, будто по его вине не пришла машина из Сочи, где печатался «Красный черноморец».

Узнав, что почту и газеты доставит «Ташкент», который выйдет несколько позднее, он облегченно вздохнул.

— Ну, тогда все в порядке!

Вид у Усачева был усталый. Он доложил, что командир и комиссар 142-й стрелковой бригады обратились к нему с просьбой рассказать о положении в Севастополе. Усачев поведал им о том, что знал, что видел накануне, сказал, что в Севастополь входить уже нельзя — корабль войдет в прилегающую к нему Камышевую бухту. Говорил о том, что Верховный Главнокомандующий в своей телеграмме севастопольцам поставил их борьбу в пример для всей Красной Армии и советского народа. Усачева спрашивали и о том, где можно прочитать телеграмму, посланную севастопольцам.

Комиссар показал бойцам флотскую газету с помещенной в ней телеграммой, прочел и передовую «Правды».

«Весь советский народ, — писала „Правда“, — народы свободолюбивых стран следят за ожесточенным сражением, которое ведет севастопольский гарнизон, отражая бешеные атаки врага. Фашистские разбойники делают отчаянную попытку сломить боевой дух защитников города. Военные моряки, морские летчики в тесном взаимодействии и содружестве, бок о бок с доблестной Красной Армией отражают бесчисленные атаки врага, его авиации, танков, пехоты. Стойкость защитников Севастополя, их мужество, их доблесть — бессмертны. На подобный героизм способны только люди, которым свобода, честь, независимость и процветание своей Родины превыше жизни.

Бок о бок стоят здесь и держат оборону моряк, красноармеец и летчик. Взаимная выручка, помощь, поддержка, совместный удар по врагу делают их непобедимыми. Самоотверженная борьба севастопольцев — это пример героизма для всей Красной Армии, для всего советского народа»[6].

Когда статья была прочитана, раздались голоса бойцов:

— Тяжело им. Не зря их борьбу поставили в пример армии и народу.

— Будем выручать севастопольцев.

Мы все знали, что поход эсминца будет трудным, и никто не питал никаких иллюзий. Однако все были уверены, что экипаж «Безупречного» и на этот раз выполнит свой долг и благополучно вернется.

Я не смог и подумать в ту минуту, что в последний раз вижу жизнерадостных отважных моряков, в последний раз жму руку замечательным людям — командиру эсминца Буряку и комиссару Усачеву…

А к вечеру 26 июня, возвратившись в Новороссийск, из радиограммы командира лидера «Ташкент» я узнал о гибели «Безупречного»…

Спустя два дня в кают-компании «Ташкента» встретился я с комендором Иваном Чередниченко и сигнальщиком Гавриилом Сушко — единственными, кого подобрала подводная лодка недалеко от места гибели «Безупречного».

Чередниченко, заметно волнуясь, сразу же спросил меня:

— Товарищ член Военного совета, кого из наших еще спасли?

Он ждал от меня добрых вестей, но я не мог порадовать его, так как с момента ухода «Безупречного» из Новороссийска о судьбе экипажа мне было известно только, что эсминец погиб. Я ответил, что он и Сушко первые, кого удалось спасти.

— А разве до нас никого не подобрали?

— Насколько мне известно — нет…

Чередниченко изменился в лице. Руки его, лежавшие на столе, нервно подрагивали. Прошло несколько минут в молчании. Успокоившись, Чередниченко стал медленно рассказывать:

— Двадцать шестого июня утром наш корабль вышел из Новороссийска с боеприпасом и пополнением для Севастополя. С нами были бойцы-сибиряки, около четырехсот человек, и пятнадцать медицинских сестер вместе с врачом. Утром шли хорошо, до обеда даже не было разведчика. Пока было возможно, нас прикрывали истребители. А после полудня налетели бомбардировщики. Атаку мы отбили, бомбы фашистские самолеты сбросили далеко от корабля. Но мы все время были в боевой готовности. После ужина нас снова атаковала группа самолетов, и эту атаку мы отбили. Один «юнкерс» не вышел из пике и врезался в воду. А через несколько минут мы увидели, что на нас со всех сторон идут самолеты. Это был звездный налет большой группы «юнкерсов». Огонь мы открыли вовремя. Но вражеским самолетам все же удалось сбросить бомбы на корабль. Одна бомба упала между ходовым мостиком и трубой, вторая попала в кормовой мостик… После первых двух эсминец переломился, корма стала погружаться в воду… И в это время в корабль попала третья бомба…

Чередниченко умолк, видно было, как трудно ему рассказывать. Мне стало понятно, почему мы не получили от «Безупречного» радиограммы: все было выведено из строя одновременно.

— Вместе с другими матросами, — продолжал Чередниченко, — я очутился под щитом носовой пушки, кое-как вынырнул из-под него. Когда всплыл, носовая часть эсминца уже скрылась под водой, а кормовая, полузатопленная, еще плавала. Я ухватился за плавающий рядом аварийный брус, чтобы не попасть в водоворот. Дым почти не рассеивался и держался большой шапкой над нами… В мазуте плавали краснофлотцы, красноармейцы, командиры. Шлюпки были разбиты… Чередниченко снова замолк.

— Может быть, вы отдохнете, а потом продолжите? — предложил я.

— Нет, нет, — торопливо ответил он, — мне будет легче, если я сразу расскажу все, как было.

…После того как под водой скрылась корма корабля, Чередниченко увидел несколько самолетов, летевших на бреющем полете. Они пронеслись над местом гибели корабля, расстреливая плававших людей. При виде огненных следов от трассирующих пуль Чередниченко невольно прятал голову под аварийный брус. Наглотавшись морской воды, перестал прятаться. Все старались держаться ближе друг к другу. Многие были ранены, просили о помощи. Они не могли ни плавать, ни держаться на воде…

— Не помню по времени точно, но, наверное, минут через тридцать-сорок после гибели нашего корабля мы увидели идущий к нам полным ходом лидер. Это всех обрадовало. Мы подбадривали друг друга, но радость была недолгой. Когда «Ташкент» стал подходить к нам, снова налетели фашистские самолеты и стали его бомбить. Бомбы взрывались недалеко от корабля, — там, где плавали люди. От взрывов многие гибли. Всем стало ясно, что и «Ташкент» может быть потоплен. Вместе с нами плавал комиссар Усачев. Военком, держась на воде, говорил нам: «Надо „Ташкенту“ уходить в Севастополь, а то и его потопят». Все с комиссаром согласились. Мы начали кричать и показывать руками на запад: «На „Ташкенте“! Уходите скорее в Севастополь!» Кричали Сушко, я и другие краснофлотцы. А старший краснофлотец Александр Пирожков, киевлянин, дальномерщик, выпрыгивал из воды, взмахивал руками и кричал: «Отходите! Отходите!». «Ташкент» маневрировал, потом отошел от нас, а через некоторое время возвратился, но его опять стали бомбить. С лидера нам сбросили спасательные плоты, пояса и круги, и «Ташкент» полным ходом ушел в Севастополь…

Чередниченко плавал вместе с комиссаром и матросами до рассвета. Утром на воде держалась небольшая группа: комиссар Усачев, помощник командира старший лейтенант Алексей Кисель, командир БЧ-2 старший лейтенант Тимофей Стебловский, сын командира корабля Володя Буряк, старшина Белокобыльский и Гавриил Сушко. Володя все время искал и звал отца и долго не терял надежды, что увидит его среди плававших.

— Мы и сами перекликались с другими группами, спрашивали, где командир, — рассказывал Чередниченко. — Но его не было среди нас. Видимо, он утонул. Мы держались за аварийный лес, разбитые шлюпки, койки, спасательные пояса и круги, которые нам сбросили с лидера. Но были они не у всех… На вторые сутки стала заметнее сказываться усталость. С большим трудом держались вместе, помогая друг другу. Старший лейтенант Стебловский все время подбадривал: «Держитесь, товарищи, „Ташкент“ на обратном пути подберет нас». Он также надеялся, что тральщики будут проходить этим же курсом. Но нас все больше и больше относило друг от друга. В конце концов мы остались втроем: я, Сушко и старшина второй статьи Николай Белокобыльский. После полудня в сорока метрах от нас неожиданно всплыла подводная лодка. Я сразу определил, что это наша «Малютка». Нас заметили. Меня и Сушко подобрали, а Николай Белокобыльский решил, что это фашистская лодка, и бросился в противоположную сторону-

Сигнальщик Гавриил Сушко во время последнего налета находился на сигнальном мостике. Командир корабля Буряк не был ни ранен, ни убит при попадании двух бомб. Он оставался все время на мостике и отдал приказание всему личному составу покинуть корабль.

Володю выбросило за борт взрывной волной. Когда носовая часть корабля погружалась под воду, командир стоял на мостике, и Сушко видел его до самого последнего момента. Краснофлотцы всплыли, но командира уже среди них не было. Со всех сторон слышались голоса: «Где командир?», «Где комиссар?» — «Комиссар здесь, плавает, ищите командира».

Но командира не нашли — он так и не сошел с мостика.

А 29 июня в Новороссийск прибыла подводная лодка «M-118» — Она, как и все лодки, доставила в Стрелецкую бухту авиационный бензин, боеприпасы и приняла раненых. На обратном переходе лодка подобрала мичмана И. Ф. Миронова — секретаря парторганизации «Безупречного».

В тот же день я встретился с мичманом. Этот мужественный моряк продержался на воде более 50 часов.

О гибели эсминца Миронов рассказал примерно то же, что Чередниченко и Сушко.

Во время налета пикировщиков Ю-87 мичман находился на мостике вместе с командиром. После прямых попаданий корабль стал погружаться.

— Командир не был ранен, — дважды повторил Миронов. — Это я хорошо помню. Он мне что-то говорил, но ничего не было слышно в грохоте рвущихся бомб. В последнюю ночь я слышал издалека крики моряков о помощи. Ночь выдалась тихая, было слышно, как кто-то звал: «Плывите сюда, товарищи, помогите комиссару, он тонет». Трудно было нашему комиссару. Его контузило взрывной волной, он плохо слышал. Но все-таки он все время нас подбадривал, заставлял надеяться, что нас спасут. Я долго плавал с помощником командира корабля старшим лейтенантом Алексеем Киселем. Он видел, как «Малютка» кого-то подобрала. Но в это время появился самолет, лодка погрузилась и больше не поднималась. Алексей все беспокоился, не потопили ли лодку…

Утром 29 июня Миронов стал терять сознание. В один из моментов, очнувшись, он увидел, что остался один. Миронов рассказывал, что ему удалось из плававших спасательных кругов и поясов соорудить подобие плота, на котором он и держался. Всплывшая подводная лодка «М-118» подобрала и его.

В июле 1960 года я побывал в Севастополе. Капитан 1 ранга А. И. Малов сказал мне, что комендор с «Безупречного» Иван Григорьевич Чередниченко живет в городе-герое. Я сразу же направился по указанному мне адресу. На окраине Севастополя нашел небольшой домик, только что отстроенный руками Ивана Григорьевича и его семьи. Дом утопал в зелени, комнаты еще пахли краской.

Мы узнали друг друга, хотя после трагических дней июня 1942 года прошло 18 лет.

— Спасибо, что навестили, — обрадовался Чередниченко.

Иван Григорьевич много рассказывал о командире П. M. Буряке — Чередниченко был у него вестовым. Я узнал от него, что жена П. М. Буряка Елена Тихоновна живет в Новороссийске, не раз виделась с Иваном Григорьевичем и всегда просила рассказать о последних часах жизни мужа и сына.

Летом 1962 года в Севастополе я встретился и с мичманом запаса Иваном Федоровичем Мироновым. Он тоже многое сохранил в памяти. Слушая его, я снова и снова вспоминал погибших отважных моряков, с которыми не раз встречался на борту «Безупречного».

Во время работы над книгой «Прорыв» я получил письмо из Одессы. Писал главный редактор издательства «Маяк» Г. Д. Зленко. Он прочитал мою заметку в «Литературной России», где я рассказывал о «Безупречном». В письме были следующие строки:

«В первые послевоенные годы был я двенадцатилетним мальчишкой и весьма интересовался рассказами бывалых людей. Тут как раз вернулся на нашу улицу статный моряк: бескозырка, походочка вразвалку и вся грудь в орденах. Однажды вечером на завалинке он рассказал нам, подросткам, как погиб его корабль. Моряк двадцать восемь часов плавал в море, покуда не был подобран нашими. За это его наградили орденом Красного Знамени. В подтверждение своих слов он показал журнал „Украина“, в котором была напечатана его фотография и рассказывалось о случае с моим земляком.

Позже моряк-коммунист несколько лет работал председателем сельского совета. Нынче он — бригадир комплексной бригады».

Этот рассказ — о бывшем сигнальщике «Безупречного» Гаврииле Тимофеевиче Сушко, первая весточка о нем. Узнал я и его адрес: Киевская область, Мироновский район, село Потоки.

Не скрою: велика была моя радость, когда довелось узнать, это этот мужественный человек жив, здоров и по-прежнему стойко несет трудовую вахту…

У нас установилась переписка. Я получил от Гавриила Тимофеевича несколько писем. Сушко написал, что все время, как вышли из Новороссийска, он находился на мостике. Во время последнего налета он насчитал 63 самолета. Налетали они группами. Среди них были Ю-87 и Ю-88. Взрывной волной Сушко выбросило с мостика метров на 10 от места гибели корабля. Многие из плававших держались за аварийный лес, койки и ящики.

К вечеру поднялась мертвая зыбь, спасавшихся отнесло друг от друга. Трудная была ночь. К утру зыбь утихла. Некоторые были уже настолько ослаблены, что едва держались на воде. Кто еще был посильнее, в том числе и Сушко, вытягивали из державшихся на воде коек простыни и привязывали ими совсем ослабевших людей к бревнам. Но и это не помогало.

«Утром я заметил среди плававших знакомое лицо, — писал Гавриил Тимофеевич. — Вообще трудно было узнать кого-либо: лица у всех покрылись густым слоем мазута. Подплыл поближе и узнал старшину сигнальщиков Трофимова. Я стал звать его, но он продолжал куда-то плыть. Потом он крикнул мне, что выполняет задание командира корабля. Я понял, что Трофимов потерял рассудок…

Прошло еще несколько часов. Я стал терять силы. Нас все меньше и меньше оставалось на плаву. Вдруг услышал крик:

— Подводная лодка!

И я увидел в стороне, метрах в 150, „Малютку“. Обрадовался, бросил бревно и поплыл к лодке. Кричал, но голос был слабым. Проплыв метров 15–20, я почувствовал, меня потянуло ко дну. Всплыл, вернулся к бревну и опять ухватился за него. Но с подводной лодки меня заметили. Ко мне подошли, втащили на палубу. Я был так слаб, что не мог стоять, ноги еле держали…

Появились самолеты, лодка срочно погрузилась. В отсеках были женщины, они оттерли меня от мазута. Я был в одних трусах, меня обмундировали. Тут я увидел Ивана Чередниченко. Он уже спал».

Позже Г. Т. Сушко добровольно ушел в морскую пехоту, был командиром отделения противотанковых ружей. После ранения и контузии, подлечившись, вернулся на Черноморский флот, где прослужил до 1947 года.

В своих письмах Гавриил Тимофеевич пишет, что продолжает трудиться. Вырастил двух дочерей и трех сыновей — все они уже взрослые…

И еще об одном факте хочу я рассказать читателям. Во время работы над рукописью «Прорыв» редактор книги рассказала ребятам московской школы № 664, с которой Издательство ДОСААФ поддерживает тесную связь, о некоторых страницах будущей книги, в частности о трагической гибели «Безупречного». Ребят — тогда они были шестиклассниками — очень тронула судьба Володи Буряка, и они решили присвоить своему пионерскому отряду имя этого отважного юноши.

Я не один раз был у ребят, рассказывал им о подробностях тех незабываемых дней. Юноши и девушки класса имени Володи Буряка с любовью чтут память моряка-комсомольца. На красочно оформленном стенде с фотографией Володи значатся имена лучших учащихся, рассказывается об успехах класса. Ребята под руководством своей учительницы Т. М. Бакшевниковой борются за право быть лучшим в классе имени Володи Буряка. Елена Тихоновна Буряк часто получает письма из школы и отвечает ученикам, называя их: «Мои сыны и доченьки»…

Скоро ребята этого класса закончат школу, и тогда они торжественно передадут имя Володи Буряка первоклассникам.

Так живет память о мужественном юнге в сердцах детей.

«Идем заданным курсом…»

26 июня лидер эскадренных миноносцев «Ташкент» находился в Новороссийской военно-морской базе и готовился к выходу в Севастополь. Это был его пятый поход в июне 1942 года.

25 июня «Ташкент» доставил в Новороссийск из Севастополя более 1000 раненых. Командир лидера капитан 3 ранга Василий Николаевич Ерошенко и комиссар корабля батальонный комиссар Григорий Андреевич Коновалов сразу же получили приказ принять на борт сибиряков — 994 бойца 142-й стрелковой бригады, четыре 76-миллиметровые пушки с передками, 760 винтовок, боеприпасы, продовольствие и медикаменты. Все это предстояло доставить в Камышевую бухту, а там снова принять раненых, женщин и детей и вернуться в Новороссийск.

Сразу же после возвращения из Севастополя команда лидера стала вновь принимать топливо, боеприпасы. Краснофлотцы и старшины электромеханической боевой части осматривали и ремонтировали механизмы, которые в дни последних походов работали с чрезмерной нагрузкой.

Начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал Иван Дмитриевич Елисеев ознакомил командира и комиссара корабля с последними сообщениями командования Севастопольского оборонительного района, пояснив, что с каждым часом обстановка в главной военно-морской базе осложняется.

Командующий Черноморским флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский временно отменил выход из Севастополя и пребывание наших сторожевых и торпедных катеров в районе фарватеров во время подхода к Севастополю кораблей, шедших с Кавказа. Это было связано с тем, что у фарватеров Севастополя начали появляться торпедные катера противника.

В оперативной сводке штаба Черноморского флота за 25 июня говорилось: «24 июня лидер „Ташкент“ на переходе в Севастополь при проходе фарватера № 3 Главной базы атакован четырьмя торпедными катерами. Две торпеды прошли в 15–20 метрах по носу. Артиллерийским огнем „Ташкент“ уничтожил один катер противника».

Решено было открывать огонь по всем обнаруженным ночью неопознанным катерам, какие бы позывные они ни подавали.

На лидере сознавали, насколько трудным будет переход в Камышевую бухту. Понимали, что предстоит прорывать блокаду. Знали и о том, что некоторые корабли с пополнением и боеприпасами не доходили до Севастополя. Но знали также, что их ждут изнуренные непрекращающимися боями защитники осажденного Севастополя.

Комиссар лидера Григорий Андреевич докладывал в тот день, что, узнав о предстоящем походе, многие краснофлотцы и старшины подали заявление с просьбой принять их в партию. Он показал мне несколько листков, на которых была написана только одна фраза: «Прошу первичную парторганизацию лидера „Ташкент“ считать меня коммунистом».

— Мы не смогли рассмотреть заявления, поступившие во время прежних двух походов, — объяснил Коновалов. — Но всех, кто подал тогда заявление, считаем коммунистами, — он посмотрел на меня.

— Правильно, — ответил я. — Вернетесь — оформите.

Погрузка боеприпасов, продовольствия проходила быстро и слаженно. Боцман Сергей Тараненко поторапливал, так как надо было принимать еще и сибиряков с их немалым вооружением.

Узнав, что лидер «Ташкент» — самый быстроходный корабль на флоте и что он идет в третий раз в Камышевую бухту, сибиряки обрадовались.

— Уж он-то доставит нас в Севастополь, — говорили бойцы-сибиряки, понимавшие, что их приход в осажденную Главную базу в какой-то степени облегчит положение ее защитников.

Сибиряки были убеждены, что моряки прорвут блокаду противника с моря и доставят пополнение в Севастополь. В глазах этих людей, изумлявших нас выдержкой и спокойствием, не видно было ни страха, ни сомнений, хотя и знали они, что на переходе их ждут тяжелые испытания.

Началась посадка. Моряки заботливо принимали боевых товарищей, размещали их по кубрикам и на палубе. Сибиряки вместе с краснофлотцами корабля ловко вкатывали с причала пушки. Не успев еще как следует освоиться, бойцы принялись по указанию корабельных специалистов устанавливать на носу и бортах лидера пулеметы и противотанковые ружья, подносить к ним боеприпасы, чтобы в нужную минуту помочь экипажу отразить атаки противника. Командир БЧ-2 — артиллерийской боевой части — старший лейтенант Н. С. Новик был главным советчиком сибиряков, указывал им удобные места для размещения боеприпасов, пушек, пулеметов.

Произошло в этот день и непредвиденное. Одно подразделение сибиряков не вошло в состав пополнения для Севастополя. Но стремление их попасть в осажденный город было так велико, что они с помощью товарищей прошли на «Ташкент» и были очень довольны своей хитростью. Ерошенко, узнавший об этом, приказал всем «зайцам» сойти с корабля. Не сразу бойцы оставили корабль. Командир этого подразделения и политрук долго упрашивали Ерошенко изменить решение. Они обращались и ко мне. Но нельзя было разрешить им остаться на корабле. Предстояло погрузить как можно больше боеприпасов и продовольствия, взять дополнительно только что доставленные из Краснодара 10 тонн концентратов. Ведь в дни третьего штурма в Севастополе было плохо с продуктами. Часть запасов сгорела в самом начале гитлеровского наступления, часть завалило в подвалах домов, разрушенных авиацией и артиллерийскими обстрелами. Негде было готовить еду и выпекать хлеб. Бойцы неделями не получали горячей пищи, им выдавали консервы и сухари. Жителям города с первых дней третьего наступления выдавали по 200 граммов муки и по стакану воды в сутки.

Дня за три до этого похода член Государственного комитета обороны А. И. Микоян запросил Военный совет флота, как снабжается флот, армия и население Севастополя и в каких продуктах питания они больше всего нуждаются. Он рекомендовал завозить в Севастополь только концентраты, мясные консервы, копченую колбасу, сало, сахар, сухой яичный порошок, шоколад и витамины — то, что не требовало особого приготовления.

Наконец, погрузка и посадка на «Ташкент» закончена. Убраны сходни. На ходовом мостике лидера, рядом с сигнальщиком, закрепляющим фал, писатель Евгений Петров. Его армейская гимнастерка и пилотка заметно выделялись на привычном корабельном фоне мостика.

Два дня назад Евгений Петров прибыл в Новороссийск и просил разрешения отправиться в Севастополь на одном из боевых кораблей: он должен был подготовить очерк о севастопольцах для газеты «Красная звезда».

На «Ташкенте» в этом походе находились также кинооператор Александр Смолка и фотокорреспондент Алексей Мижуев. Им удалось заснять отдельные моменты последнего похода «Ташкента». Главное политуправление Военно-Морского Флота из снимков А. Мижуева выпустило в июле 1942 года фотогазету.

— В Севастополь, точнее в одну из ближайших к нему бухт, вам будет предоставлена возможность попасть, а вот ручательства за ваше благополучное возвращение в Новороссийск никто дать не может, — предупредил я Петрова.

Вначале он принял эти слова за шутку, но потом переспросил:

— Неужели так сложно возвратиться?

— Да, очень сложно.

— Ну что ж, независимо от того, будет ли гарантия на возвращение или нет, я иду. Ради достоверности писатель должен сам видеть все, о чем хочет рассказать.

Вечером 25 июня я сообщил Петрову, что к походу готовится лидер «Ташкент», на котором он сможет попасть в осажденный Севастополь.

— Вы сможете увидеть, как ведут себя командир и экипаж корабля в условиях прорыва блокады. Я недавно сам ходил на «Ташкенте» и знаю, как они отбивали атаки вражеской авиации… Понаблюдайте за лейтенантом Гиммельманом, командиром зенитной батареи, — посоветовал я Евгению Петровичу. — Он молодой командир, только перед войной окончил Черноморское военно-морское училище, но обладает изумительной выдержкой. Для артиллериста выдержка — это то, что нередко обеспечивает успех. В последнем походе автоматы батареи Гиммельмана сбили три «юнкерса» — они упали около «Ташкента». Кроме этих трех, несколько самолетов ушли, оставляя за собой шлейф дыма. Зенитчики не позволили ни одному самолету прицельно сбросить бомбы.

Евгений Петрович подробно расспрашивал меня об истории корабля, о людях, служивших на нем. Я рассказал ему все, что знал о замечательном экипаже еще со времени обороны Одессы.

Писатель поблагодарил меня за рассказ о моряках «Ташкента».

— Теперь я имею некоторое представление о боевых делах лидера… Я ведь считаю себя старым черноморским моряком, — продолжал он. — В тридцать третьем году был участником похода в Италию и Грецию. Тогда, если не изменяет мне память, в отряде были крейсер «Красный Кавказ», эсминцы «Петровский» и «Шаумян». С моряками я в дружбе был. Этого никогда не забываю.

— С моряками «Ташкента» вы тоже станете друзьями! — и я крепко пожал ему на прощание руку.

В день выхода «Ташкента» стояла обычная июньская погода. Штиль на море, безоблачное голубое небо, отличная видимость. А от командиров кораблей, ходивших тогда в Севастополь, часто можно было слышать сетование на такую погоду. Ясные, безоблачные дни были на руку противнику и в первую очередь его авиации.

Наша истребительная авиация базировалась на аэродромах Кавказа и не могла прикрывать корабли на большом удалении от баз, а за короткую летнюю ночь не пройдешь от берегов Кавказа до Севастополя даже на таком быстроходном корабле, каким был «Ташкент».

Лидер вышел из Новороссийска в 13 часов 55 минут с таким расчетом, чтобы наиболее опасную зону подступа к Севастополю пройти в темноте. Разрезая штилевую гладь Черного моря, корабль шел полным ходом по курсу, нанесенному на карте штурманом лейтенантом А. М. Еремеевым.

Обнаружить «Ташкент» в море не составляло большого труда: он шел в обычное свое время и обычным курсом — кратчайшим 180-мильным путем от Новороссийска. Только следуя этим маршрутом, можно было в течение июньской ночи прорваться в Камышевую бухту, выгрузить все, принять раненых и успеть уйти в темноте.

Истребители прикрывали корабли, идущие в Севастополь, до тех пор, пока горючее в баках позволяло им вернуться на кавказские аэродромы. Как только наши самолеты повернули обратно, в воздухе появился вражеский разведчик, а через некоторое время показались бомбардировщики.

«Ташкенту» пришлось вступить в единоборство с авиацией противника.

И в прежних походах лидер не раз принимал такой бой. Командир и комиссар знали, что любой краснофлотец, старшина и командир готовы исполнить свой долг до конца. Нередки были случаи, когда люди, получившие ранения или контузии, не покидали своих постов и старались точно и быстро выполнить приказание, зная, что только точность и быстрая исполнительность каждого гарантируют успех.

Сплоченный, жизнерадостный экипаж был на лидере, выносливые и терпеливые люди, почти все — коммунисты и комсомольцы. При всех невзгодах и трудностях, даже в самые критические минуты никто на корабле не унывал.

И на этот раз экипаж «Ташкента» приготовился стойко отразить атаку врага.

«Юнкерсы» атаковали лидер с разных направлений. Но прицельному бомбометанию мешало умелое маневрирование и меткий огонь корабля. Не остались без дела и установленные станковые пулеметы и противотанковые ружья сибиряков.

Несмотря на помехи, бомбардировщики сравнительно точно сбрасывали свой смертоносный груз. Немало бомб падало там, где несколько секунд назад находился корабль.

Не один раз маневр корабля под управлением Б. Н. Ерошенко спасал лидер от верной гибели.

Атаки бомбардировщиков были отбиты. Ни одна из сброшенных бомб не попала в корабль.

Около 19 часов «Ташкент» подходил уже на траверз мыса Ай-Тадор. Сигнальщики всматривались в горизонт — по времени должен был показаться эсминец «Безупречный», который, как знали на лидере, шел примерно тем же маршрутом, что и «Ташкент».

В 19 часов 30 минут на горизонте, прямо по курсу, высоко в небо поднялся столб черного дыма, пронизанный снизу желтизной и клубами белого пара.

Никакого звука до мостика не донеслось. Но все поняли, что с «Безупречным» случилось непоправимое.

На запросы с лидера по радио эсминец не отвечал. Увеличили ход. Шли прямо на поднимавшиеся из-за горизонта тучи зловещего дыма. Ни мачт, ни эсминца не было видно. Дальномерщики докладывали, что видят низко летающие самолеты.

Подошли ближе. На месте гибели корабля обнаружили большие пятна мазута, обломки шлюпок, аварийные корабельные средства и возле них плавающих людей. Это их, беспомощных, фашистские летчики расстреливали с бреющего полета.

Зенитчики лидера своим огнем отогнали самолеты врага. С «Ташкента» сбросили спасательные круги, пояса, два аварийных плотика.

«Люди с „Безупречного“ видят нас. Вот целая группа издали машет взлетающими над водой руками. И машут они так, будто не зовут на помощь, а хотят сказать: „Проходите мимо!“

— Малый ход!.. Мотористы на барказ, барказ к спуску! Готовить к спуску шлюпку!

Эти команды вырываются у меня словно сами собой…»[7].

Так пишет в своих воспоминаниях бывший командир лидера «Ташкент», ныне контр-адмирал в отставке В. Н. Ерошенко.

Старший помощник И. И. Орловский подготовил к спуску барказ и шлюпки. В это время сигнальщики и наблюдатели за воздухом заметили две группы бомбардировщиков. Одна группа заходила справа, другая слева.

Для уклонения от бомб и успешного маневрирования от атак самолетов надо иметь полный ход. Спускать шлюпки невозможно, но все оставили в готовности. Зенитчики лидера открыли огонь всеми зенитными средствами корабля по обеим группам самолетов противника. Уклоняясь от атак пикировщиков, «Ташкент» все время менял курс, описывал циркуляцию и все дальше отходил от места гибели корабля. Бомбы, предназначенные лидеру, падали и туда, где плавали люди.

С мостика «Ташкента» видели, как от разрывов бомб гибли боевые товарищи, но помочь им не могли.

Законы войны суровы. Устав не дает командиру права заниматься во время боя спасательными действиями… На борту лидера тысяча бойцов, сотни тонн боеприпасов. Застопорить ход — значит лишить корабль маневра, превратить его в мишень.

В 20 часов 15 минут в Новороссийск в адрес начальника штаба флота контр-адмирала Елисеева с борта «Ташкента» была дана радиограмма: «Непрерывные атаки авиации. Курс 283. Прошу оказать помощь „Безупречному“[8].

Такого же содержания радиограмма пошла в Севастополь командующему флотом вице-адмиралу Октябрьскому.

Радиограмма из Новороссийска командиру лидера „Ташкент“ была следующего содержания: „Оказать помощь „Безупречному“ с наступлением темноты, после чего вернуться в Новороссийск“.

Радиограмма из Севастополя приказывала: „Следовать к месту назначения“.

Вражеская авиация до захода солнца преследовала „Ташкент“, стремясь потопить его. Зенитчики сбили два бомбардировщика. С наступлением сумерек все внимание сосредоточили на море — на безмятежной, как казалось временами, водной глади; в минуты затишья море выглядело таким мирным…

И не напрасно Ерошенко дал команду усилить наблюдение за морем. Через некоторое время наблюдатели с верхнепалубных боевых постов доложили о появлении торпедных катеров. По ним сразу же открыли огонь. Комендоры сбили катера противника с боевого курса, и торпеды, направленные в „Ташкент“, прошли впереди по курсу корабля и сзади, за кормой.

„Никогда не забуду, как, стоя на левом крыле мостика, увидел две фосфоресцирующие дорожки, упершиеся в борт лидера в районе второго котельного отделения. Я сжал руками поручни, ожидая взрыва, казалось — неминуемого. И только минуту спустя понял: торпеды уже прошли перед носом корабля, который на полном ходу набежал на их след. Разумеется, я прекрасно знал, что след торпед на поверхности всегда отстает от них самих, но в те мгновения совершенно об этом забыл. Итальянские катерники чуть-чуть поторопились. Должно быть, нервничали, не очень-то уверенно чувствуя себя в засаде. А будь залп более точным, мы не успели бы отвернуть“[9].

Лидер „Ташкент“ прибыл в Камышевую бухту в 23 часа 15 минут. Противник, зная, что в бухту ночью входят корабли, интенсивно вел артиллерийский обстрел. Понтон, служивший причалом, был почти совсем притоплен, в него попало несколько снарядов.

„Ташкент“ ошвартовался.

Ерошенко с мостика наблюдал за разгрузкой боеприпасов, продовольствия. Пушки выносили на руках. Одновременно принимали раненых и эвакуированных жителей Севастополя. Выйти из бухты нужно было затемно. Мысль о гибели „Безупречного“ подгоняла людей лидера, все стремились быстрее закончить разгрузку и посадку раненых. Была еще надежда: на обратном пути подобрать в море оставшихся в живых.

Женщины шли с детьми, с небольшими узелками. Раненые поддерживали друг друга. Тех, кто не мог двигаться, переносили с берега на борт корабля на носилках. Время от времени раздавался хриплый голос боцмана Сергея Филипповича Тараненко. Он успокаивал скопившихся у сходней раненых и женщин.

Все каюты, кубрики были заполнены. На палубе и рострах, в шлюпках сидели и лежали раненые, а с борта все двигался поток измученных людей.

Старший помощник Орловский, помощник Фрозе и боцман Тараненко прилагали большие усилия, чтобы выполнить приказ командира и оставить доступ к орудиям, автоматам и кранцам.

За два часа „Ташкент“ принял на борт более двух тысяч человек. Погрузили громоздкие рулоны полотна Севастопольской панорамы.

Я помню, как в Новороссийске выносили с корабля зашитые в матросские одеяла куски полотна панорамы Ф. А. Рубо „Оборона Севастополя“.

В памяти не все сохранилось из того, что рассказывал мне тогда старший лейтенант, флагманский артиллерист ОВРа Г. В. Терновский, который был свидетелем и участником спасения полотен панорамы.

В послевоенные годы я часто встречался с капитаном 1 ранга Героем Советского Союза Г. В. Терновским. Я знал его еще по осажденной Одессе, где он проявил себя смелым и находчивым командиром постоянного корректировочного поста.

В июньские дни 1942 года Терновский на „МО-4“ ходил в Севастополь. 25 июня, находясь в районе Исторического бульвара, он увидел пожар в панораме. Во время бомбежки на панораму, помимо фугасных, сбросили и зажигательные бомбы. Накануне фугасными снарядами была пробита насквозь одна из стен. Осколками разорвавшихся внутри здания снарядов было изрешечено полотно панорамы.

Терновский, как и моряки, находившиеся вблизи панорамы, не мог безразлично отнестись к гибели выдающегося произведения искусства и бросился к зданию…

Не без труда пробился он вовнутрь, где было душно и смрадно от огня и густой пыли, летевшей с обратной стороны полотна, окружавшего сплошным цилиндром смотровую площадку. Он увидел, как моряки подрубали полотно сверху и разрезали тут же на части. Немедля включился и он в спасательную работу и вместе со всеми выносил куски полотна сквозь огонь наружу.

Воды, чтобы сбить пламя, не было. Сбивали снятой с себя одеждой. А когда один огромный кусок холста, лежавший на земле, загорелся с краев, готовый вспыхнуть, как факел, художник Дома флота Семен Аннопольский бросился на горящий холст, за ним последовали курсанты Александр Кислый и Иван Пятопалов и еще двое курсантов. Катаясь по холсту, они гасили своими телами разбегавшиеся языки пламени.

Ранены и обожжены были все, кто спасал полотно панорамы. Но люди дорожили каждой минутой, о себе не думали. Сбить пламя не удалось, пожар разрастался. Однако большую часть полотна удалось вынести.

Благодаря Г. В. Терновскому удалось назвать имена инициаторов спасения части полотна панорамы.

Одним из первых бросился к загоревшемуся зданию батальонный комиссар Александр Кириллович Карявин, комиссар курсов средних командиров береговой обороны флота. Особо отличился при спасении кусков полотна живущий ныне в Ленинграде бывший начальник курсов средних командиров береговой обороны капитан Александр Петрович Ломан. Он стал литературоведом, ведет большую исследовательскую и переводческую работу. В Ленинграде живет, как рассказывал Терновский, и А. И. Кислый. Он первым заметил пожар и доложил об этом комиссару Карявину. Ныне Кислый инженер одного из ленинградских заводов.

В спасении полотна панорамы деятельно участвовал и представитель Политуправления Черноморского флота старший политрук Н. С. Хлебников, что считаю своим долгом отметить особо. Он в числе других подписал составленный на месте пожара акт о варварском разрушении гитлеровцами ценнейшего памятника культуры.

Николая Семеновича я знал как способного, хорошо подготовленного лектора, его выступления бойцы слушали с большим вниманием. Речи и доклады Н. С. Хлебникова закаляли волю к победе над захватчиками.

Политработник Хлебников известен мне и по участию во многих операциях флота. Его большевистское слово, личный пример смелости и находчивости усиливали у военных моряков наступательный порыв.

К сожалению, не обо всех участниках спасения полотна панорамы удалось мне узнать. Но всегда, когда я бываю в Севастополе и прихожу в панораму, я вспоминаю зашитые в матросские одеяла куски полотна, доставленные лидером „Ташкент“, вспоминаю тех, кто, не щадя своей жизни, спас основную часть полотна. Бережно сохраненные куски панорамы помогли возродить замечательное произведение искусства — памятник доблести и мужества русских моряков.

Истекло 26 июня. Наступило 27-е. Стоянка лидера продолжалась 2 часа 15 минут. Поднялся ветер. Отдали швартовы. „Ташкент“ стал отходить.

Штурман Еремеев доложил командиру:

— Сносит влево!

„Ташкент“ был перегружен и мог идти только задним ходом. Маневрировать в бухте нельзя. И все же Василий Николаевич сумел выровнять лидер и выйти на чистую воду.

Обратный путь в Новороссийск был еще труднее.

На рассвете появился самолет-разведчик. Вслед за ним, как всегда, показались бомбардировщики.

Вестовой принес Василию Николаевичу новый китель с орденом Красного Знамени — им наградили Ерошенко за участие в боях под Одессой. Комиссар молча спустился к себе в каюту и через несколько минут поднялся на мостик тоже в новом кителе. Сигнальщики поочередно, подменивали друг друга, спускались вниз и возвращались на мостик в обмундировании „первого срока“. На наружных боевых постах многие тоже были в „первом сроке“. На „Ташкенте“ знали, что русские моряки всегда, идя в решительный бой, одевались как на парад и чтили эту традицию…

Самолеты противника шли на корабль парами с небольшим интервалом. Ерошенко подметил, что это был новый тактический прием врага. На подходе к лидеру „юнкерсы“ разделялись, один атаковал справа, другой — слева. И так в течение долгих часов.

Командир БЧ-2 старший лейтенант Н. С. Новик, экономя боеприпасы, не раз повторил отданное ранее приказание: стрелять только по самолетам, непосредственно атакующим корабль.

Ерошенко не спускал глаз с летящих и пикирующих самолетов. Маневрируя, он отводил корабль от ударов „юнкерсов“. Прямого попадания не было, но осколки и взрывные волны нанесли повреждения лидеру. На верхней палубе появились убитые и раненые. Корабельный врач Алексей Петрович Куликов и военфельдшер Спивак с санитарами тут же на палубе оказывали раненым первую помощь.

Во время стрельбы командир автомата старшина 2-й статьи Григорий Гутник, следя за трассами из автомата, установил, что они не достигают самолета. Он понял: от большого количества выстрелов стерлась нарезка ствола. Командир батареи Гиммельман разрешил сменить ствол на запасной. Расчет произвел замену с такой быстротой, что командир батареи чрезвычайно удивился, когда Гутник доложил, что ствол заменен.

Осколком разорвавшейся бомбы были ранены из расчета автомата Гутника Дмитрий Рудаков и Сергей Самсонов. Но неполный расчет продолжал вести огонь и, по утверждению командира БЧ-2, сумел сбить пикировавший на „Ташкент“ бомбардировщик. Весь расчет во главе с командиром автомата был награжден орденами Красного Знамени.

…И еще одно отступление в рассказе о событиях июня 1942 года. На этот раз хочу подробнее рассказать о судьбе командира автомата старшины 2-й статьи Г. Ф. Гутника.

На флот он пришел по комсомольскому набору из Донецкого индустриального института в 1939 году. После учебного отряда командира зенитного орудия избрали комсоргом батареи на лидере „Ташкент“.

В июле 1942 года Гутник в числе тех, кто пошел в морскую пехоту. Воевал под Новороссийском, был командиром минометного расчета, командиром взвода в 16-м батальоне морской пехоты.

В те дни листовка, изданная Политическим управлением Черноморского флота, рассказывала о подвиге старшины 2-й статьи Григория Гутника и комендора с лидера „Парижская коммуна“ Кобзаря. Они гранатами подорвали танк, прорвавшийся на позицию миномета, а когда танкисты выпрыгнули из танка, уничтожили их.

При формировании 83-й бригады морской пехоты 16-й батальон вошел в ее состав. В батальоне Гутника избрали комсоргом. В составе бригады принимал Григорий участие в боях у Геленджика, северо-восточнее Туапсе, в высадке на Мысхако, где была захвачена батарея противника. Гитлеровцы так поспешно удирали, что не успели подорвать боеприпасы и орудия, но стреляющее приспособление успели захватить.

Вместе с Гутником были комендоры Атласов с эсминца „Бдительный“ и Смирнов с лидера „Ташкент“. Все трое пришли к выводу, что батарею врага с боеприпасами можно использовать. Доложили командованию свое предложение: вместо стреляющего приспособления решили поджигать фитиль. В отверстие для ударника вставляли пластиночку артиллерийского пороха и поджигали его. Стреляли прямой наводкой. Весь боеприпас был использован при попытках противника атаковать высадившийся десант, чтобы сбросить его в море…

При высадке десанта на Керченский полуостров в район Эльтигена Григория Гутника ранило. К тому времени он стал уже лейтенантом, парторгом батальона.

Спустя тридцать лет бывший комиссар 83-й бригады капитан 1 ранга в отставке Ф. В. Монастырский с любовью рассказывал о Григории Гутнике, вспоминал его личную храбрость, общительный и веселый характер.

Г. Ф. Гутник был награжден медалью „За отвагу“, орденами Красной Звезды, Отечественной войны и Красного Знамени.

Поправившись после ранения, Гутник получил назначение помощником начальника политического отдела ОВРа.

После войны Григорий Федорович окончил Высший военно-педагогический институт имени М. И. Калинина. Ныне Г. Ф. Гутник — капитан 1 ранга. Он продолжает служить в ВМФ старшим преподавателем в Высшем военно-морском училище имени М. В. Фрунзе.

В письме ко мне Григорий Федорович пишет, что он и сейчас хорошо помнит своих товарищей с лидера „Ташкент“, с кем вместе воевал в морской пехоте. Старшина 1-й статьи Воронин из боцманской команды, старшина 2-й статьи Медведков, старшие краснофлотцы С. Шишков, кок Д. Глухов были смелыми, надежными товарищами. Никто не посрамил на суше доброе имя „ташкентца“. Все они награждены орденами и медалями, почти все имели по нескольку ранений. Многие из них служили на командных должностях.

Гутник пишет также, что Сергей Самсонов работает заместителем директора Дворца культуры связи в Ленинграде, а Леонид Бородкин — мастером на одном из ленинградских заводов.

Но вернемся к переходу „Ташкента“.

Авиация противника продолжала наносить удары по лидеру, который шел полным ходом. Разорвалась бомба недалеко от левого борта. Заклинился руль. Потеряна скорость. Затоплено румпельное отделение. Кормовая аварийная партия во главе с Иваном Колягиным работает в румпельном отделении. Но руль продолжал оставаться заклиненным в положении „право на борт“,

Обстановка создалась угрожающая. Вода начала заливать кубрики, где находились тяжелораненые. Кто мог, стал подниматься на палубу. Частые разрывы бомб, непрерывная стрельба сотрясали корпус корабля. Все это крайне нервировало раненых, женщин и детей.

В эту тяжелую минуту комиссар корабля Григорий Андреевич Коновалов находился на палубе среди раненых. Он послал коммуниста Тараненко предупредить находившихся в аварийных кубриках, что им помогут выбраться наверх.

И вот зычный хрипловатый голос боцмана покрыл многоголосый шум на палубе:

— Потерпите немного, скоро всех выручим!

Этот голос, не раз раздававшийся еще в Камышевой бухте при посадке на „Ташкент“, вселял бодрость и надежду. Люди воспрянули духом.

Тараненко с группой краснофлотцев носовой аварийной команды, заделав наиболее угрожающие пробоины и повреждения, начал выносить раненых из носовых кубриков, которые быстро наполнялись водой. Тяжелораненых переносили на верхнюю палубу.

В одном из кубриков сорвало трап, вместо него положили настил из аварийных досок и стали вытаскивать людей на одеялах.

Комиссар Коновалов, политрук БЧ-5 Василий Смирнов и политрук БЧ-2 Григорий Беркаль находились в наиболее опасных местах, где нужно было поддержать людей, обнадежить, успокоить отчаявшихся, укрепить уверенность в благополучном завершении похода. Ведь были моменты, когда в критические минуты нервы кое у кого не выдерживали. Среди пассажиров начиналось смятение, они хватали спасательные пояса, круги, которых осталось мало: часть сбросили накануне погибавшим с „Безупречного“. Командиры, политработники и краснофлотцы быстро погасили эти вспышки отчаяния, сумели успокоить людей.

В такой сложной обстановке экипаж быстро и точно выполнял все приказания в борьбе за живучесть корабля и самоотверженно сражался с атакующей вражеской авиацией, а политработники находили время ободрить растерявшихся — и раненые, и эвакуированные уже не сомневались в том, что смертельная опасность будет преодолена и корабль благополучно придет в Новороссийск.

А вода все прибывала через пробоины. Маневренность корабля еще более уменьшилась. Бомбардировщики продолжали бомбить „Ташкент“. Стволы автоматов раскалились так, что их приходилось поливать водой. Женщины, вооружившись брезентовыми ведрами, суповыми бачками, стали подавать воду зенитчикам.

Уже совсем рассвело, когда „Ташкент“ проходил мимо места гибели „Безупречного“. Ничто на воде не напоминало о происшедшем.

…Ничего не напоминает о днях войны и сейчас, когда наши корабли идут морскими дорогами. Но советские моряки свято чтут память о боевых товарищах: проходя мимо места гибели боевого корабля, они приспускают Военно-морской флаг…

Налеты на лидер и бомбежка продолжались. Разорвавшаяся у правого борта бомба пробила брешь, и вода хлынула в первое котельное отделение. Вахту здесь несли старшина 2-й статьи Василий Удовенко, котельные машинисты Федор Крайнюков, Михаил Ананьев и Александр Милов. В их распоряжении были буквально секунды, чтобы предотвратить катастрофу. Они выполнили до конца свой долг: прекратили в котле горение, стравили пар и перекрыли клапаны. Взрыв котла и гибель корабля были предотвращены ценой жизни Удовенко, Ананьева и Крайнюкова. Александр Милов, обожженный, сумел добраться до трапа. Наполнившая котельное отделение вода подняла потерявшего сознание Милова к люку, откуда его вытащили на палубу и привели в сознание.

Следующим взрывом бомбы так встряхнуло корму, что руль стал в прежнее положение. Лидер вновь обрел способность маневрировать.

„Ташкент“ принял более 1000 тонн воды, и это нарушило запас плавучести, но все же корабль продолжал малым ходом идти к Новороссийску. Экипаж, мужественно и самоотверженно выполнявший свои обязанности на всех боевых постах, смог удержать лидер на плаву до прихода помощи из Новороссийска.

К командиру БЧ-5 Сурину в энергопост поступали тревожные доклады от аварийных партий. Затоплены кубрики, затоплен центральный артиллерийский пост, где сосредоточены приборы управления огнем главного калибра… Интенсивно поступает вода в первое машинное отделение.

Командир машинной группы Александр Кутолин и политрук БЧ-5 Василий Смирнов у первой турбины. Вахту несут старшина 2-й статьи Георгий Семин и Константин Иванов. Они первые ощущают, как „Ташкент“ начинает погружаться… Уже под водой клапаны, регулирующие подачу смазки на турбину, турбонасосы, скрываются под водой и циркуляционные насосы.

Вахта во втором котельном отделении по приказанию командира погасила форсунки и покинула свой пост. Переборки не выдержали напора воды. В действии только два котла, которые к тому же питаются забортной водой.

Инженер-капитан 3 ранга Павел Петрович Сурин, главный организатор борьбы за живучесть корабля, и сам временами не понимает, как это „Ташкент“ еще держится. Но на вопросы командира корабля Сурин продолжает отвечать уверенно.

— Сколько воды принято? Выдержат ли переборки?

— Выдержат, — отвечает Сурин.

И Ерошенко, и Сурин знали: останови турбины — корабль превратится в мишень, и самолеты добьют его. Но турбины еще работали. И они должны работать до последней возможности. Помощь идет. Скоро прилетят истребители.

Командир БЧ-5 коротко и спокойно отдавал распоряжения аварийным партиям. Твердый голос Сурина придавал уверенность и спокойствие подчиненным.

На рассвете 27 июня в 05 часов 02 минуты Ерошенко послал первое донесение в Новороссийск начальнику штаба флота И. Д. Елисееву о том, что лидер обнаружен воздушной разведкой противника. Через каждые 20–25 минут шли донесения в штаб флота: „Ташкент“ непрерывно подвергается атакам противника…». «Имею повреждения… Затоплены кормовые отсеки…» «Руль не работает. Управляюсь машинами…» «Имею тяжелое повреждение. Корабль погружается… Нуждаюсь в помощи…»

По этим радиограммам читатель может судить, в каком положении находился «Ташкент».

Вместе с И. Д. Елисеевым слушали мы доводы заместителя командующего Военно-Воздушными Силами Черноморского флота генерал-майора П. П. Кваде:

— Истребители в готовности, могут долететь до «Ташкента», чтобы прикрыть его, но на обратный путь горючего им не хватит… И все же выход есть: пошлем для прикрытия пикирующие бомбардировщики. Командир сорокового полка полковник Морковкин ждет приказания.

Да, так было: скоростные бомбардировщики и пикировщики прикрывали корабли в море, выполняли функции истребителей…

Василий Николаевич Ерошенко вспоминает, как было воспринято на лидере появление Пе-2:

«В небе уже не десятки, а только семь или восемь „юнкерсов“. Эх, не сплоховать бы напоследок! Я обернулся к корме — за ней должна упасть очередная бомба. И в этот момент слышу резкий выкрик сигнальщика:

— Самолеты прямо по носу!

Вскидываю бинокль, почти не сомневаюсь, что это атака с нового направления. Нашим „ястребкам“ появляться еще рановато. Однако дальномерщики уже разглядели раньше меня:

— Самолеты наши!

Еще мгновение, и я тоже вижу — наши! Только не истребители. Это „Петляковы“, пикирующие бомбардировщики Пе-2. Их легко узнать по вертикальным боковинкам хвостового оперения.

„Петляковых“ всего пара, и они не предназначены для воздушного боя. Но самолеты несутся прямо на „юнкерсов“, строчат по ним из своих пушек. И семь или восемь фашистских бомбардировщиков, более крупных, и не таких поворотливых, шарахаются в сторону от этой стремительной пары, торопятся сбросить бомбы кое-как.

У нас на палубе творится нечто неописуемое. Люди кричат, рукоплещут, целуются. И вновь принимаются аплодировать, поднимая руки высоко над головой, когда „Петляковы“ проносятся вдоль борта. Над нами уже нет никаких других самолетов, кроме этих двух с родными красными звездами на крыльях.

Какая смелая и счастливая мысль пришла кому-то в голову — послать впереди истребителей скоростные бомбардировщики, которые смогли встретить нас раньше, дальше от берега! И этой пары оказалось достаточно, чтобы отогнать последние фашистские самолеты».

Командующий Черноморской эскадрой контр-адмирал Л. А. Владимирский докладывал утром контр-адмиралу Елисееву: эсминец «Сообразительный», прибывший в Новороссийск из Поти 27 июня в 4 часа утра, не разгружаясь, прервав приемку топлива, вышел для оказания помощи «Ташкенту»; эсминец «Бдительный» выйдет в 8 часов утра.

В то утро мной было доложено командующему Северо-Кавказским фронтом Маршалу Советского Союза С. М. Буденному о том, что «Ташкент» доставил в Камышевую бухту 1000 бойцов и командиров 142-й стрелковой бригады, боеприпасы для осажденного Севастополя, принял более 2000 раненых и жителей города. С рассвета авиация противника непрерывно атакует идущий обратным курсом лидер. Он имеет повреждения, но экипаж активно борется за живучесть корабля…

— Как только «Ташкент» придет в Новороссийск — а он придет обязательно! — сразу же приеду, чтобы обнять наших замечательных моряков, — пообещал Семен Михайлович.

В те же часы я доложил об обстоятельствах перехода «Ташкента» Народному комиссару Военно-Морского Флота адмиралу Н. Г. Кузнецову.

— Сообщите командиру лидера Ерошенко, что ему присвоено звание капитана второго ранга за смелость и самоотверженные действия по прорыву блокады в осажденный Севастополь и вывоз двух тысяч раненых, — таково было решение Наркома ВМФ.

Командующий эскадрой контр-адмирал Л. А. Владимирский и бригадный комиссар В. И. Семин вышли навстречу лидеру на торпедном катере, чтобы ободрить людей и организовать работы по их спасению.

Трудно рассказать о радости, охватившей всех на лидере, когда командующий и комиссар эскадры поднялись на корабль… Василий Николаевич узнал, что звание капитана 2 ранга ему присвоено в те часы, когда экипаж «Ташкента» самоотверженно боролся за жизнь корабля.

Истребители барражировали над лидером. Зенитчики были готовы открыть огонь. Они уже успели получить боеприпасы для автоматов от подошедшего эсминца «Сообразительный», который стал лагом к застопорившему машины «Ташкенту».

Пришли катера, доставили мотопомпы, их сразу же пустили в ход. Спасательное судно «Юпитер», пришвартовавшись к «Ташкенту», тоже приступило к откачке воды. Не остался без дела и морской буксир «Черномор».

Началось перемещение раненых и пассажиров. На эсминец «Сообразительный» и на катера приняли около 2000 человек. Эсминец заметно увеличил осадку — он был перегружен. На «Ташкенте» остались только те, кто не захотел сойти с корабля до прихода в Новороссийск. Политрук БЧ-2 Григорий Беркаль, дважды раненный во время этого похода, категорически воспротивился, когда его хотели перенести с лидера на эсминец.

Евгений Петров тоже остался на «Ташкенте». Ему предложили перейти на торпедный катер, который мог быстрее доставить писателя в Новороссийск.

— Я прошу разрешения остаться на «Ташкенте» до прихода в Новороссийск, — обратился Петров к командующему эскадрой, который удовлетворил его просьбу.

Подошедшие на помощь корабли уже прекратили принимать людей с «Ташкента», когда обнаружили еще двух малышей на лидере. Ребятишек передали на эсминец. Торпедисты нашли им место у торпедного аппарата, кто-то принес сахар, и дети успокоились. Когда «Сообразительный» отошел, по трансляции передали, что на корабле у торпедистов чьи-то ребята. Матери их не отозвались. Видимо, они погибли на переходе во время бомбежки или обстрела.

Исключительную флотскую выучку и трогательную заботу о раненых, женщинах и детях проявили командиры и краснофлотцы «Сообразительного» во время очень трудного перехода. Комиссар корабля старший политрук Л. Т. Квашнин сумел организовать непрерывную работу камбуза, кипятильников, всех напоили и накормили, моряки отдавали раненым сахар, курево, доставали из рундучков одежду для тех, кто в ней нуждался.

Благодаря опыту командира эсминца капитан-лейтенанта С. С. Воркова и отличному воинскому мастерству личного состава, о котором я расскажу подробнее в следующей главе, невероятно перегруженный корабль благополучно дошел до места назначения.

Мне пришлось видеть, как «Сообразительный» подходил к причалу. Корабль погрузился выше ватерлинии. Люди были всюду: на верхней палубе, надстройках, на кормовом мостике, на площадках торпедных аппаратов. Все смотрели в сторону берега. Шум работавших вентиляторов и машин не мог заглушить долетавшие до причала голоса людей, многие кричали от радости, плакали, обнимались, увидев наконец берег.

Когда корабль стал подходить к причалу, возникла неожиданная опасность. Пассажиры и раненые стали тесниться к правому борту, чтобы видеть берег, город. Это грозило катастрофой: перегруженный эсминец мог перевернуться. Решительные действия командира, старшин и краснофлотцев, находившихся на верхней палубе, предупредили катастрофу.

После отправки «Сообразительного» командующий эскадрой ознакомился с состоянием лидера и принял решение буксировать «Ташкент» кормой — так безопаснее.

Командир эсминца «Бдительный» капитан 3 ранга А. Н. Горшенин задним малым ходом подошел к корме «Ташкента». «Юпитер», идя лагом, продолжал откачивать воду из затопленных отсеков, морской буксир «Черномор» тоже был в готовности.

Так, на буксире, в сопровождении катеров и непрерывно барражировавших истребителей, лидер «Ташкент» 27 июня в 20 часов 15 минут был благополучно прибуксирован в Новороссийск.

Передать словами картину прихода «Ташкента» и «Сообразительного» в Новороссийск невозможно… Прибывшие сходили с кораблей. Тех, кто не мог двигаться, выносили на носилках. Много было сказано добрых слов глубокой признательности морякам за их воинскую доблесть, мужество, за сердечное отношение к пассажирам.

С «Сообразительного» торпедисты вынесли осиротевших малышей. До отправки в детский дом они находились в политотделе Новороссийской военно-морской базы. Заботу о ребятах проявили все, особенно, девушки-краснофлотцы узла связи.

Глядя на измученных людей, я думал: разве можно забыть страдания, порожденные войной?.. В те дни победа над фашизмом представлялась как нечто бесконечно желанное, но далекое. Но все мы были убеждены в победе и верили, что придет время, когда злобный и ненавистный враг, принесший нашему народу столько горя, несчастья и страданий, будет повержен.

28 июня в Новороссийск из Краснодара прибыл командующий Северо-Кавказским фронтом Маршал Советского Союза Семен Михайлович Буденный. Личный состав «Ташкента» выстроился по большому сбору.

Командир лидера капитан 2 ранга В. Н. Ерошенко кратко доложил о результатах похода. Буденный поблагодарил Ерошенко, Коновалова, краснофлотцев и командиров за успешный поход. Потом, как бы отказываясь от официального церемониала, сделал жест рукой:

— Станьте-ка покучнее! — и, показывая на башню, спросил у Ерошенко: — Сюда можно?

Маршал легко поднялся на башню и с этой «трибуны» рассказал о положении на Южном фронте, о трудностях, о предстоящих тяжелых боях. Много добрых слов было сказано в адрес моряков.

— Я знал в гражданскую войну немало героев, видел немало героических дел, — говорил Буденный. — И мне приятно сегодня сказать, что вы, моряки-черноморцы, весь экипаж «Ташкента» совершили массовый героизм. Вы сумели прорвать блокаду и с честью выполнили поставленную перед вами задачу. Все вы заслуживаете боевых правительственных наград и присвоения «Ташкенту» гвардейского звания.

Через несколько дней приказом командующего Северо-Кавказским фронтом от имени Президиума Верховного Совета СССР личный состав лидера «Ташкент» был награжден орденами и медалями Советского Союза. На Черноморском флоте не было ни одного надводного корабля, где имел бы боевые правительственные награды весь личный состав.

Перед отъездом в Москву Евгений Петрович Петров рассказал мне о своих впечатлениях во время похода в Камышевую бухту. Он почти все время находился на мостике и видел, как действовали моряки при налетах вражеской авиации и атаках торпедных катеров. Писатель был покорен настоящей воинской доблестью, величием и красотой духа советского человека.

— Кто видел этих моряков в бою, тот не может без восхищения думать о каждом из них. Я не раз вспоминал, с каким восторгом вы, Илья Ильич, рассказывали мне о командире и экипаже «Ташкента», и думал, что эти люди, их дела и подвиги достойны еще большего восхищения.

Евгений Петрович рассказал об одном из эпизодов, показавшемся ему примечательным. Это было после продолжительного налета вражеской авиации. Закончилась стрельба, и на мостик принесли свернутые парусиновые подвесные койки с пробковыми матрацами. Как объяснил Петрову комиссар Коновалов, этими койками должны были обставить мостик, чтобы укрыть его от осколков и тем самым уберечь командира и команду ходового мостика.

— Видел я, как вестовой принес Ерошенко китель с орденом Красного Знамени. Я понимал, что командир не случайно надел его. Впрочем, комиссар объяснил это, по-моему, очень верно. Орден — это совесть не только командира, но и всего экипажа… Должен признаться, — продолжал Евгений Петрович, — что мне было к вечеру не по себе. Днем иначе: я видел атакующие самолеты и маневры корабля, а в наступивших сумерках давила неизвестность. На мостике говорили о возможной атаке торпедных катеров торпедоносцев, и это действовало на меня удручающе. Положение пассажира во время боя незавидное — все заняты чем-то, а ты наблюдатель, зритель… Правда, рассуждали о возможном нападении торпедных катеров настолько буднично, что я постепенно успокоился, но все время поглядывал направо, так как понял из слов командира, что ожидать атаку нужно правого борта. И все-таки я был ошеломлен, когда в первый момент тревоги голоса сигнальщиков, с боевых постов наблюдавших за морем, слились с залпом и вспышками огня. Пришел я в себя, когда стрельба уже прекратилась и катера отвернули…

В незаконченном очерке «Прорыв блокады» Е. Петров так описывал приход лидера в Камышевую бухту:

«…И вот мы увидели в лунном свете кусок скалистой земли, о котором с гордостью и состраданием думает сейчас вся наша советская земля. Я знал, как невелик севастопольский участок фронта, но у меня сжалось сердце, когда я увидел его с моря. Таким он казался маленьким. Он был четко обрисован непрерывными вспышками орудийных залпов. Огненная дуга. Ее можно было охватить глазом, не поворачивая головы. По небу непрерывно двигались прожекторы, и вдоль них медленно текли вверх огоньки трассирующих пуль. Когда мы пришвартовались к пристани и прекратился громкий шум машин, сразу стала слышна почти непрерывная канонада. Севастопольская канонада июня 1942 года».

Петров был свидетелем разговора между командиром и комиссаром, когда старпом Орловский доложил, что на борт уже принято более тысячи раненых, в том числе женщин и детей.

Ерошенко и Коновалов посоветовались и решили принять еще тысячу человек.

А моряки между тем разносили воду в чайниках. Днем на берегу негде было укрыться от палящих лучей июньского солнца, с водой было плохо: ее доставляли ночами с 35-й и 73-й батарей в цистернах. Этого, конечно, не хватало, и раненые изнемогали от жажды.

Григорий Андреевич Коновалов рассказывал мне позже, как во время налета авиации, когда у крупнокалиберного пулемета на мостике кончились патроны, а подносить их было некому, потому что подносчик нес в это время вахту, Петров бегал вниз и подавал коробки с лентами на мостик. В Камышевой бухте он носил вместе с моряками тяжелораненых.

— Сейчас еще не обо всем можно писать, — закончил Петров разговор со мной, — но я не забуду никогда, что видел, что слышал от раненых красноармейцев, командиров, от женщин и детей. Сколько в этих словах было горячей любви и признательности к морякам. Придет время, я обязательно напишу обо всем, что видел…

К сожалению, при возвращении в Москву Е. П. Петров трагически погиб. Он так и не успел рассказать всего, что видел при прорыве лидера «Ташкент» в осажденный Севастополь.

Прошли годы. Выступая как-то с воспоминаниями о войне на Черном море, я рассказывал об экипаже «Ташкента». В перерыве ко мне подошел невысокого роста мужчина с орденской планкой на груди и, волнуясь, стал говорить о том, что он один из вывезенных в июньские дни сорок второго года из осажденного Севастополя.

— Никогда не забудут подвиг экипажа не только те, кого вывезли из Севастополя, но и наши дети и внуки, — сказал он. — В наших сердцах навсегда сохранится признательность к морякам.

Эту признательность люди проносят сквозь годы, через всю жизнь.

Интересная встреча произошла у меня в Московском государственном институте культуры в 1962 году. Я присутствовал на студенческом диспуте о чести личной и чести коллектива. Юноши и девушки внимательно слушали рассказ о подвигах моряков в годы Великой Отечественной войны, товарищеской взаимопомощи, особенно о беспримерном переходе «Ташкента», когда мужество и героизм проявили не только отдельные люди, но и весь коллектив, весь экипаж корабля.

Диспут уже окончился, когда вдруг попросил слово один из студентов — Юрий Сердериди. Он подошел к трибуне, но никак не мог справиться с волнением, несколько раз повторял:

— Товарищи!

Собравшиеся было уходить студенты притихли.

— Товарищи! Мне трудно говорить, но я должен сейчас это сказать. Все, что рассказывал здесь адмирал о моряках «Ташкента», — правда. Мою мать и нас, троих братьев, вывезли на «Ташкенте» из осажденного Севастополя. Это было двадцать лет назад. Но сегодня я вспомнил все, что мы пережили в ожидании прихода корабля и по пути в Новороссийск… И я хочу сказать, что для нашей семьи «Ташкент» стал символом жизни, а его моряки — воплощением героизма.

После диспута Юрий Иванович рассказал мне о подробностях тех дней, потом я получил от него и от его братьев письма. Мне хочется коротко рассказать об этой семье.

…В Балаклаве в небольшом домике в конце 1941 года жили с матерью трое мальчишек — Ставр, Юра и Саша, 11, 8 и 3 лет. Отец, Иван Сердериди, воевал под Севастополем. Его часть занимала позиции на оборонительном участке, расположенном на Итальянском кладбище. Во время одного из налетов семья Сердериди перебралась в соседний подвал, где ютились четыре других семьи. Вскоре и в подвале нельзя было спасаться, и Сердериди вместе с другими ушли в горы, в бомбоубежище. Все, кто мог, ходили на передовую, рыли окопы, подносили бойцам боеприпасы. Не раз бегал к отцу и старший из братьев — Ставр, которого бойцы прозвали за его смелость и находчивость Павликом Морозовым, так и осталось у Ставра второе имя до сих пор.

В июне 1942 года семьи бойцов на подводах приехали в Севастополь, 27 июня Сердериди были на лидере «Ташкент» с ранеными.

Тяжело пришлось матери троих детей и потом, после прихода в Новороссийск, но все уже в прошлом, хотя и не забыто. Вернулся отец с войны, учились дети.

Сейчас родители Юрия Ивановича живут в Анапе, там же с семьей живет младший сын — он историк. В Тихорецке заведует районным отделом культуры Юрий Иванович. На Новороссийском мукомольно-элеваторном комбинате работает Ставр Иванович, или, как его чаще зовут, Павел Иванович. У всех братьев семьи, у каждого по дочке, а у Юрия Ивановича теперь уже две.

Вот так в жизни одной семьи, как в зеркале, отразилась жизнь всей страны: ее горе, беды, и сила, и радости. Выстояли наши люди, наша страна, и не только выстояли, но и окрепли, тверже стали в жизни и закалились в суровой борьбе, чтобы накрепко и впредь стоять и не дать повториться тому, что было пережито в годы Великой Отечественной войны.

Не забыт подвиг «Ташкента», хотя самого корабля давно уже нет. 2 июля 1942 года во время налета гитлеровской авиации на Новороссийск лидер «Ташкент» получил дополнительные сильные повреждения от попадания бомб и затонул у причала.

Мне запомнился рассказ комиссара лидера Григория Андреевича Коновалова о том, как краснофлотцы и старшины из БЧ-5, котельные машинисты, турбинисты и трюмные до налета авиации находились на палубе, а часть экипажа была на причале и на берегу.

Тревога позвала их не в укрытия, а к боевым постам. Они были верны своему долгу, стремились быть каждый на своем посту во внутренних отсеках корабля, чтобы бороться за его живучесть. Гибель корабля застала их на боевых постах…

Часть экипажа лидера после его гибели ушла в морскую пехоту, а часть продолжала нести боевую службу на других кораблях Черноморского флота.

Гвардейский корабль

Эту маленькую главу я хочу посвятить рассказу о мужестве и боевом мастерстве экипажа эскадренного миноносца «Сообразительный». Он в своем роде уникальный корабль — читатель поймет это из моего рассказа — и потому я решил рассказать об одном из его походов, в котором мне лично довелось принять участие, хотя по времени он и не относится к июню 1942 года.

Поход этот состоялся в марте 1942 года, когда «Сообразительный» взял курс в осажденный Севастополь. До сих пор я отчетливо помню отдельные эпизоды этого похода.

Синоптики с вечера доложили, что погода ожидается штормовая. Наутро прогноз подтвердился. Однако приняв пополнение и боеприпас, корабль в первой половине дня вышел из Туапсе.

С большим трудом, балансируя и держась за штормовые леера, я прошел по правому борту верхней палубы, побывал на боевых постах. В разговоре с краснофлотцами и старшинами заметил:

— Сегодня придется трудно.

— Мы привыкли. Все будет в порядке! Мы везучие…

Эти уверенно сказанные слова я потом не раз вспоминал. Комиссар корабля старший политрук Л. Т. Квашнин с гордостью говорил мне:

— В артиллерийской боевой части более половины — коммунисты и комсомольцы. Они задают тон своей выносливостью, боевой выучкой, в бою действуют безукоризненно. Все у нас отработано долгими тренировками.

Когда легли на заданный курс, волна оказалась встречной. Помощник командира корабля старший лейтенант В. Г. Беспалов и боцман старшина 1-й статьи Макар Еременко пробирались по палубе, проверяя, все ли надежно закреплено.

С мостика было видно, как вода накрывала полубак, окатывала находившихся у пушек комендоров.

К их ремням прикрепили леерные концы, чтобы не смыло людей за борт. Все промокли, не спасали ни зюйдвестки, ни штормовые костюмы.

«Тяжело, — подумал я. — Хорошо, что все закалены. С такими отважными моряками любые невзгоды боевых походов преодолимы».

Погода продолжала свежеть, ветер крепчал. Сорвало антенну. Связь с землей нарушилась. Я наблюдал, с каким упорством и ловкостью краснофлотцы восстанавливали антенну.

Корабль после каждого удара встречной волны содрогался. Казалось, форштевень не выдержит. Временами полубак скрывался в воде, слышно было, как гремела якорная цепь. Каскады холодных брызг долетали до мостика, обдавали нас, секли лицо, как песчинки при сильном ветре.

От волновых ударов на палубе по 36-му шпангоуту появились трещины. Они шли поперек палубы и вниз по правому и левому борту корабля. Около 300 тонн забортной воды прошло в нижние помещения. Идти становилось все сложнее. С крепления сорвало глубинную бомбу — одну, другую. Порой корабль кренился на борт до 32 градусов.

Командир эсминца капитан-лейтенант Сергей Степанович Ворков доложил:

— Необходимо уменьшить ход. Но тогда затемно не дойдем, а в светлое время вход в Севастополь запрещен. Как быть?

— Как нужно, так и действуйте, — ответил я.

Пошли малым ходом. С северо-запада не прекращался порывистый ветер. Облачность была низкая, иногда лишь пробивался луч солнца.

— Опасны эти просветы, — проговорил командир.

И мы стали припоминать, когда, используя их, вражеские торпедоносцы и бомбардировщики атаковывали корабли.

Вспоминая и слушая меня, Сергей Степанович отдал приказание:

— Усилить наблюдение за воздухом!

Комиссар Квашнин, только что обошедший боевые посты, отправился к зенитчикам.

Прошло минут 15–20.

Первым, как потом мне стало известно, доложил о самолетах старшина 2-й статьи Куликов.

— Самолеты справа по носу!

— К бою! — услышал я приказ Воркова.

Командир артиллерийской боевой части старший лейтенант Г. И. Кириченко был вахтенным командиром и находился на мостике.

— Шрапнелью! — скомандовал он.

Незамедлительно раздались характерные звуки стреляющих автоматов, вслед за ними заговорил крупный калибр. Шапки кучных разрывов шрапнели помогли и мне увидеть Ю-87.

Стрельбу вели прямой наводкой. От сильной килевой качки прицельность была низкой, но разрывы шрапнели сыграли свою роль — самолеты удалось сбить с курса. Летчики не выдержали огня и сбросили бомбы, не заняв необходимую позицию по расстоянию и курсовому углу.

Стрельба прекратилась. А встречный ветер по-прежнему свистел в ушах, соленая вода беспощадно хлестала нас.

Я убедился, что командир корабля в боевой обстановке ведет себя спокойно, без суеты, приказания его точны, своевременны. Уверенность в действиях заметно передавалась подчиненным. Они быстро, слаженно выполняли приказы командира.

Наблюдение Воркова за поведением командиров, старшин и краснофлотцев в бою, умение на разборах подметить сильные и слабые стороны исполнителей позволяли ему убедительно указывать на оплошность или медлительность, выделить наиболее отличившихся, подчеркнуть их разумную инициативу. Как рассказывали мне, любой такой разбор при встречах и беседах с личным составом помогал устранять недочеты, передавать опыт лучших, еще выше поднимать боевую выучку экипажа корабля.

— Мне как-то доводилось слышать от некоторых сослуживцев Сергея Степановича, что Ворков несколько важен в отношениях с ними, излишне горделив. Но то, что я видел своими глазами, его умение управлять кораблем в бою, укрепило мое мнение о его высоких боевых качествах, искренне расположило к нему.

«Пожалуй, — подумал я, — ему можно и поважничать…»

Продолжительная килевая качка вызвала у части экипажа приступ морской болезни. Но ни с одного боевого поста не поступило донесения о выходе из строя боевых номеров. Сознание ответственности придавало каждому силы, помогало всем, не исключая молодых краснофлотцев, выдержать испытание.

Порой шел дождь. С наступлением темноты объявили готовность № 2. Я несколько раз заходил в каюту, но оставаться в ней не мог: под ногами раскатывалась вода, а кресло «ездило» из одного конца каюты в другой. Глухие удары, хотя и редкие, создавали в каюте иное впечатление, чем на мостике. Казалось, вот-вот от сотрясения развалится корабль. О сне не могло быть и речи.

После полуночи шторм стал постепенно стихать, волны же продолжали буйствовать. На мостике светились циферблаты многочисленных приборов.

Комиссар Квашнин восторгался самоотверженностью зенитчиков.

— Леерные концы выручили многих, — сказал он, — иначе не избежать бы ЧП.

Корабельный штурман старший лейтенант В. И. Иванов тщательно рассчитал время прихода к расчетной точке, где должен был находиться тральщик для проводки эсминца по фарватеру в Севастополь, и с горечью доложил, что придем в назначенное место уже после рассвета.

Когда мы подошли, тральщика не оказалось. Из Севастополя приняли радиограмму с указанием отойти к Синопу до темноты.

Командир с досадой проговорил:

— Придется до вечера быть одиноким объектом для фашистских самолетов. Они не оставят корабль без внимания… Наши же истребители вряд ли смогут прикрыть нас.

— А что, если без сопровождения тральщика идти в Севастополь? — спросил я. — Не сойдем с фарватера? На мины не попадем?

— Ходили не раз по этому фарватеру, знаем его.

— Ну, а все-таки — прошли бы сами?

— Конечно. Штурман у нас опытный. Но… радиограмма Севастополя!

Я спросил штурмана Иванова:

— Без тральщика пройдем? Не задумываясь, он ответил:

— Безусловно!

Ворков был прав: находиться весь день в море на расстоянии не таком уж далеком от крымских аэродромов гитлеровцев не менее рискованно, чем следовать по фарватеру без тральщика.

— Ну что ж, — обратился я к командиру корабля, — пойдем в Севастополь.

Капитан-лейтенант вопросительно посмотрел на меня недоумевая. Я добавил:

— Запишите в вахтенный журнал мое решение идти в Севастополь.

По выражению лиц всех окружавших меня на мостике я понял, что принятое решение пришлось по душе.

Командир сразу приказал:

— Петухову на руль!

— Есть на руль!

Старшина 2-й статьи Петухов, худощавый, рыжеватый и веснушчатый, слыл одним из лучших рулевых. Не переставая улыбаться, он встал за руль.

Сергей Степанович сообщил радиограммой о выходе в Севастополь.

Я любовался старшиной. Он ни на секунду не отрывал взгляда от гирокомпаса, руки Петухова с необычайной сноровкой действовали рукояткой манипулятора, не давая кораблю отклоняться от курса.

Глядя на компас и вперед по ходу корабля, Ворков неожиданно громко предупредил:

— Вправо не ходить!

— Есть, вправо не ходить!

Мы знали, что батареи противника обязательно обстреляют наш эсминец. Не было еще случая за последнее время, чтобы корабль, входивший днем в Севастополь, не обстреливался.

Все настороженно ждали…

Едва легли на Инкерманский створ, как вражеские батареи открыли огонь. Снарядные всплески появились по носу и корме. Опять залп. Еще… Еще…

Руки мои все крепче сжимали холодный металлический поручень ограждения ходового мостика, у которого я стоял. Тревога за людей, за корабль, за благополучный исход в эти мгновения особенно усилилась.

Ведь теперь я лично нес ответственность за прорыв «Сообразительного» в Севастополь.

Пристально смотрю на сосредоточенного Воркова. Он не горячится, но мне понятно его состояние. Применение артиллерийского зигзага, позволяющего избежать пристрелки, исключалось, так как вокруг минное поле.

Но вот слышу перезвон машинного телеграфа. Ворков передает:

— Самый полный ход!

И, быстро взглянув по курсу, спрашивает у рулевого:

— На румбе?

Старшина ответил. Командир приказал, как мне послышалось, довольным голосом:

— Так держать!

— Есть, так держать!

Сергей Степанович очень правильно поступил, предусмотрев в резерве часть скорости корабля. Как только батареи противника пристрелялись, корабль дал самый полный ход. Залпы легли за кормой. Эсминец проскочил зону огня.

Обстрел прекратился. Напряжение спало. Стало так радостно, что я не выдержал и несколько возбужденно сказал Воркову и Квашнину:

— Да, действительно все вы тут везучие!

И не мудрено. Блестящая боевая выучка, прекрасно воспитанный и натренированный личный состав — отсюда и «везучесть»!

Эсминец «Сообразительный» прошел в годы войны 60 тысяч миль без среднего ремонта. 200 раз он выходил на боевые задания — обстреливал занятое противником побережье, высаживал десанты, конвоировал транспорты, на которых были перевезены десятки тысяч бойцов и тысячи тонн военного груза. Более 13 тысяч раненых и эвакуированных вывез корабль из осажденных Одессы и Севастополя.

«Сообразительный» отразил свыше ста атак авиации противника, сбил пять самолетов врага. Сам же корабль не получил ни одного попадания бомб, торпед и снарядов. Не имел также личный состав эсминца ни одного убитого и раненого за всю войну.

Боевые заслуги эскадренного миноносца «Сообразительный» увенчаны славой — он удостоен звания гвардейского.

На воздушных маршрутах

Трудно переоценить ту помощь, которую оказывала авиация всем родам войск, оборонявшим Севастополь.

Читатель уже имел возможность убедиться, что я в основном рассказываю о действиях военных моряков во время обороны Главной военно-морской базы. Надеюсь, что никто не поставит мне в укор такое ограничение рамок повествования, ибо оно естественно: я пишу о тех, с кем бок о бок воевал, о том, чему в большинстве случаев был прямым или косвенным свидетелем. И именно потому я не могу не рассказать в этой книге о действиях авиаторов, которые, независимо от того, в состав каких авиационных соединений они входили, не раз выручали моряков из неминуемой беды, всеми способами и силами осуществляли главную общую задачу — громили ненавистного и сильного врага.

В трудных условиях совершала боевые полеты 3-я особая авиационная группа Севастопольского оборонительного района, безировавшаяся на Херсонесском аэродроме.

Особенно осложнилось положение во второй половине июня 1942 года. Примерно с 20 числа противник вел наблюдение за аэродромом не только с воздуха, но и с Северной стороны. Малейшее движение на аэродроме вызывало немедленную реакцию у гитлеровцев. Пыль от прошедшей машины, трактора или запущенного мотора самолета тотчас же служила сигналом для начала артиллерийского обстрела аэродромного поля.

Херсонесский аэродром был единственным действующим в те дни. С первого и до последнего дня осады Севастополя не прекращалась его работа. В начальный период обороны на аэродроме самоотверженно трудились и жители Севастополя. Но главная тяжесть обеспечения боевой деятельности авиации Черноморского флота ложилась на аэродромные инженерные части инженер-майора В. В. Казанского и личный состав 20-й авиационной базы, командиром которой был И. Н. Губкин. Личный состав, не считаясь с трудностями и большим риском, делал все, что было возможно. Под огнем противника расчищали и расширяли аэродром, сооружали прочные укрытия для самолетов, так называемые капониры, которые засыпали сверху полуметровым слоем камня. Только прямое попадание бомбы или крупного снаряда выводило такой капонир из строя. Обслуживавшие аэродром воины рыли подземные склады, строили надежные сооружения, убежища для командных пунктов, для летно-технического состава, грейдерами и катками равняли летное поле, подвозили боеприпас и горючее самолетам.

Часто появлялся на летном поле комиссар базы Илларион Терентьевич Лукьянов. Он всегда приходил туда, где было трудно, и часто сам включался в любую работу. Когда на аэродроме узнали, что комиссар после второго за июнь ранения снова отказался от госпитализации, отношение подчиненных к Лукьянову стало еще более душевным, бережным.

Приземлившиеся на Херсонесе самолеты приходилось сразу же заводить в капониры, чтобы уберечь машины от обстрела и бомбежки. Только за 24 июня по аэродрому было выпущено за сутки 1230 снарядов и сброшено до 200 бомб. Бомбы и снаряды не только выводили из строя самолеты, людей, но так портили летное поле, что взлетать и садиться после обстрела летчики не могли.

Аэродромные команды, несмотря на артиллерийский обстрел и патрулирование мессершмиттов, обозначали пригодную для взлета полосу, заравнивали воронки, убирали многочисленные осколки, которые могли повредить колеса самолетов.

Рядом с аэродромом в укрытой от немцев лощине шла напряженная работа по ремонту машин. Самолетов было мало, и при взлете и посадке они получали больше повреждений, чем во время боя в воздухе. Основные авиамастерские в Круглой бухте немецкие бомбардировщики уничтожили еще 24 апреля 1942 года. Во время этого налета погиб замечательный человек и талантливый летчик, один из энтузиастов воздушнодесантных войск, командующий военно-воздушными силами Черноморского флота генерал-майор Герой Советского Союза Н. А. Остряков — было ему в ту пору 34 года…

До середины июня на аэродроме базировались самолеты бомбардировочной группы Пе-2, возглавляемые командиром 5-й эскадрильи капитаном И. Е. Корзуновым. Те два самолета, которые появились над израненным «Ташкентом» 27 июня, были из 5-й эскадрильи, один из них пилотировал прославленный летчик Корзунов. Свой боевой путь Иван Егорович начал с командира звена, участвовал в дерзких налетах на объекты противника, расположенные в глубоком тылу.

Целых полгода изо дня в день с аэродрома у Херсонесского маяка поднимались бомбардировщики, ведомые Корзуновым, и шли над опаленным, сжавшимся в стальной кулак Севастополем.

Маневр Корзунова всегда был предельно точен, а его смелость и неожиданность неизменно приносили успех. Пока враг приходил в себя, штурман-бомбардир Иван Филатов успевал положить на цель запас своих бомб.

Первую сотню боевых вылетов Иван Егорович завершил в Крыму. Вторую сотню начал в разгар боев за Кавказ. Третью набирал в дни нашего победоносного наступления, когда с советской земли изгонялась гитлеровская нечисть.

После 286-го боевого вылета И. Е. Корзунову присвоили звание Героя Советского Союза.

На заключительном этапе войны Корзунов командовал дивизией, но все же продолжал летать на боевые задания. В послевоенные годы генерал-полковник И. Е. Корзунов — заместитель командующего авиацией Военно-Морского Флота Советского Союза.

Второй самолет в той паре «Петляковых» вел Андрей Кузьмич Кондрашин. Он прошел славный боевой путь от пилота до командира эскадрильи, участвовал в обороне Одессы, Севастополя, 296 боевых вылетов совершил отважный летчик.

11 января 1944 года в боях за освобождение Одессы А. К. Кондрашин погиб смертью храбрых. Ему тоже присвоено звание Героя Советского Союза, имя его навечно занесено в списки авиационной эскадрильи имени Героя Советского Союза А. П. Цурцумия.

* * *

В связи с недостатком самолетов для ночных боевых действий стали применяться самолеты УТ-1б и У-2б. Они были вооружены двумя реактивными снарядами РС-82, пулеметами и имели приспособление для подвески бомб. Одним из инициаторов применения учебных самолетов был комиссар 3-й особой авиационной группы Борис Евгеньевич Михайлов.

Боевая работа экипажей этих самолетов состояла не только в предварительной воздушной и наземной разведке. Они уничтожали живую силу противника, подавляли его огневые точки. В трудные для Севастополя июньские дни УТ-1б и У-2б совершали по 5–7 вылетов за ночь. Самолеты буквально висели в воздухе над передним краем противника, наносили большой урон его живой силе, разрушали огневые точки, изматывали врага физически и морально.

Не раз старшие лейтенанты Толстиков, Климов, сержанты Шанкарин, Пирогов и Нефедов штурмовали войска на дорогах Альминской и Мамашайской долин, бомбили железнодоржные эшелоны и станции.

В одном из ночных вылетов летчик Климов оказался в зоне вражеских огневых зенитных точек и попал в перекрестие прожекторов. Маневрируя, Климов вырвался из цепких лучей, но вражеский снаряд все же попал в самолет. Был разбит фюзеляж, а хвост самолета держался только на расчалках и при посадке вовсе отвалился.

Летчик сержант Нефедов только в июньские ночи 63 раза вылетал штурмовать передний край противника, подавлять его огневые точки.

Участие в этих боевых полетах принимал и полковой комиссар Б. Е. Михайлов.

В конце мая 1942 года в 3-й особой авиагруппе ВВС Черноморского флота был создан политический отдел. Борис Евгеньевич так умело организовал работу политотдела, что в самые трудные дни второй половины июня в авиагруппе стала выходить печатная многотиражная газета. Многотиражка вселяла веру в неизбежность нашей победы над фашизмом, призывала к стойкости, рассказывала о бесстрашии и самоотверженности летчиков и техников. В эти июньские дни партийная комиссия приняла в ряды партии 140 человек из состава авиагруппы.

Противник знал, что наша зенитная артиллерия сидит на голодном пайке — по 3–5 снарядов в сутки на пушку. Знали гитлеровцы и о том, что зенитчики в эти последние июньские дни берегли снаряды для немецких танков, по которым били почти без промаха. По вражеским самолетам довольно успешно стреляли наши крупнокалиберные пулеметы, но немцы старались не спускаться в зону их действия.

В Казачьей бухте рядом с аэродромом у Херсонесского маяка расположилась плавучая батарея № 3. Зенитчики батареи настолько успешно отражали атаки вражеских летчиков, что враги практически не могли помешать нашим самолетам при заходе на посадку.

История создания этой батареи такова. Плавучий отсек корпуса корабля в свое время служил для проверки прочности конструкции новых кораблей при подводных взрывах, был он и мишенью для атак торпедных катеров. Построить в этом отсеке плавучую батарею предложил капитан 1 ранга Григорий Александрович Бутаков, представитель прославленной морской династии, живущий ныне в Ленинграде. Многие поколения Бутаковых служили на флоте. Один из них, Петр Бутаков, строил галерный флот Петра Первого, а дед Григория Александровича — участник первой обороны Севастополя. Сам Г. А. Бутаков — участник гражданской войны, командовал батареей на эсминце.

Военный совет флота принял предложение Бутакова и поручил Морскому заводу имени Серго Орджоникидзе построить плавучую зенитную батарею.

«Спустя сутки, — вспоминает директор завода М Н. Сургучев, — когда были готовы все эскизы, я снова приехал на Северную сторону. Теперь плавучий отсек напоминал огромный растревоженный улей. Горы металлических конструкций и механизмов лежали на палубе. Одновременно работали сотни людей: одни монтировали боевую рубку и сигнальную мачту, делали крепления под дальномер, другие устанавливали фундамент под орудия».

Работы не прекращались ни на час. Чтобы обеспечить светомаскировку, люки и шахты покрывали ночью брезентом, но от этого духота становилась невозможной.

Конструктор В. Л. Ивицкий, старший строитель В. А. Лозенко вложили весь свой опыт в сооружение плавбатареи.

Бригадиры Анатолий Раслундовский и Савелий Койга со своими бригадами решили не тратить время на поездки домой и обратно и устраивались на короткий ночной отдых прямо в отсеке.

Через восемнадцать дней батарея была готова. На нее прибыли моряки почти со всех кораблей эскадры. Экипаж плавучей батареи № 3 составил 150 человек. Командиром был назначен старший лейтенант Сергей Яковлевич Мошенский. До этого он служил на линкоре «Парижская коммуна» командиром башни. Комиссаром плавбатареи стал политрук Нестор Степанович Середа.

Из Черноморского училища прибыл лейтенант С. А. Хигер — он был назначен командиром 76-миллиметровой батареи; лейтенант И. М. Маныпин — командиром 37-миллиметровой батареи автоматов; лейтенант М. 3. Лопатко — командиром двухорудийной 130-миллиметровой батареи. На батарее установили пулеметы ДШК и прожектор.

Плавбатарею № 3 поставили на якорь северо-западнее Херсонесского маяка. Ее задачей было не пропускать авиацию противника к базе флота, срывать прицельное бомбометание.

Уже после первых сбитых самолетов за плавбатареей прочно укрепилось меткое имя «Не тронь меня». Стало явно заметно, что самолеты противника всячески стараются обойти район батареи.

В ноябре батарею поставили в Казачьей бухте, чтобы прикрывать Херсонесский аэродром.

Вражеские летчики называли район плавучей батареи «квадратом смерти». Вот какую запись нашли в книжке сбитого фашистского летчика: «Вчера не вернулся из квадрата смерти мой друг Макс. Перед этим не вернулись оттуда Вилли, Пауль и другие. Мы потеряли в этом квадрате 10 самолетов… Лететь туда — значит погибнуть».

Высоко оценило боевую деятельность плавбатареи № 3 командование флотом. Многие из личного состава были награждены боевыми орденами и медалями. А как дорожил соседством «Не тронь меня» летно-технический состав Херсонесского аэродрома, нетрудно себе представить. Генерал-лейтенант Герой Советского Союза Н. А. Наумов, находившийся до последнего дня на Херсонесском аэродроме, вспоминает: «Меткий огонь плавбатареи отбил охоту у гитлеровских летчиков приближаться к аэродрому на малой высоте».

Но в июне наступили тяжелые дни для зенитчиков. Гитлеровская авиация бомбила и штурмовала плавучий островок, все время держала его под артиллерийским и минометным обстрелом.

Стойкость и самоотверженность были нормой поведения всех членов экипажа. Но батарея каждый день несла безвозвратные потери. Раненые, как правило не покидали своего боевого поста до тех пор, пока могли держаться.

Командир автомата старшина 2-й статьи Косенко был ранен, но продолжал вести огонь и сбил вражеский самолет. После второго ранения сердце героя остановилось.

К 26 июня 1942 года на батарее № 3 осталось менее половины действующих стволов и личного состава, но «Не тронь меня» продолжала вести огонь. Тяжелораненых, в их числе был и комиссар Н. С. Середа, отправили в Камышевую бухту.

27 июня оставшиеся в живых попрощались со смертельно раненным командиром капитан-лейтенантом Сергеем Яковлевичем Мошенским. До сих пор помнят ветераны последние слова командира: «Прощайте, друзья… Но знайте, что я умираю с сознанием, что вы выстоите в бою…»

Днем снова налетела большая группа вражеских бомбардировщиков. Два прямых попадания крупных бомб окончательно разрушили плавучую батарею. Многие герои погибли. Оставшиеся в живых ушли на берег и продолжали борьбу на Херсонесском аэродроме и у 35-й батареи.

26 сбитых вражеских самолетов было на счету у плавбатареи № 3. В их число вошли только те, что упали в поле зрения. Но немало гитлеровских стервятников ушли со зловещим шлейфом дыма. Многие из них наверняка не дотянули до своих аэродромов.

С потерей плавучей батареи оборона Херсонесского аэродрома была значительно ослаблена. Но на летном поле по-прежнему продолжались восстановительные работы.

В один из дней аэродром подвергся особенно интенсивной бомбардировке и артиллерийскому обстрелу. В это время матрос Падалка закатывал на летном поле засыпанные землей воронки от бомб и снарядов. Случилось так, что во время налета бомбардировщиков матросу не удалось укрыться, так как он находился на середине летного поля. Падалка спрыгнул с трактора и юркнул в полую часть катка. Когда же налет кончился, матроса еле-еле вытянули из его убежища. Дело в том, что трактор прямым попаданием бомбы искорежило, а каток, который был прицеплен к трактору, отбросило далеко в сторону. Несмотря на довольно большие ссадины и ушибы, Падалка продолжал закатывать воронки, приспособив для этого другой трактор.

Командующий ВВС Черноморского флота генерал-майор В. В. Ермаченков на следующий день вручил Падалке орден Красной Звезды.

О тяжелом положении на переднем крае Севастопольского оборонительного района, требовавшего максимальной авиационной поддержки, рассказывал мне еще в те дни инспектор ВВС Черноморского флота Н. А. Наумов, ныне он также один из заместителей командующего авиацией Военно-Морского Флота. Следует сказать, что Николай Александрович принадлежит к когорте храбрейших летчиков-истребителей. В годы войны он быстро осваивал новые типы истребителей, поступавших на флот, сам переучил 200 летчиков-истребителей, неустанно обучал летчиков ведению воздушного боя. На счету Н. А. Наумова сотни боевых вылетов, 17 сбитых вражеских самолетов, из них 11 истребителей.

Я видел, как в одном воздушном бою под Новороссийском в апреле 1942 года Николай Александрович сбил бомбардировщик. Наблюдавший воздушный бой Нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов, когда узнал, что бомбардировщика сбил инспектор ВВС полковник Наумов, наградил его именными золотыми часами.

В июньские дни 1942 года приходилось проводить целую операцию для взлета крылатых машин. Вначале заделывали следы бомбежки и обстрела, намечали новые взлетные полосы. Потом из капонира выруливал Ил-2 с выпущенными тормозными щитками, поднимая за собой облако рыжей херсонесской пыли, и медленно рулил по аэродрому. Навстречу ему, с другого конца аэродрома, так же медленно рулил другой Ил-2, а между ними носилась полуторка, за которой по летному полю волочилось на привязи бревно. В кузове машины лежали баллоны со сжатым воздухом, а опущенные к земле резиновые шланги поднимали тучи пыли.

В пыли весь аэродром. С воздуха кажется, что на аэродроме готовится к взлету множество самолетов. «Мессершмитты» вызывают подкрепление, и к мысу Херсонес со всех ближайших гитлеровских аэродромов летят немецкие истребители. Через полчаса их уже несколько десятков, но проходит 20, 40 минут, час, а с аэродрома никто не взлетает. «Мессершмитты», израсходовав горючее, улетают. Через несколько минут с разных сторон аэродрома вылетают наши истребители, ведомые капитаном Михаилом Авдеевым. Часть из них сковывает боем оставшиеся Ме-109, а остальные прикрывают вылетевшие на штурмовку противника Ил-2, ведомые прославленным командиром Героем Советского Союза А. А. Губрия. Передний край совсем рядом, в 5–10 километрах от аэродрома.

Вскоре штурмовики и истребители возвращаются и становятся в капониры. К этому времени количество немецких истребителей значительно увеличивается, но в воздухе наших самолетов уже нет, а штурмовать аэродром вражеским истребителям незачем: они знают, что советские самолеты надежно защищены в укрытиях.

На аэродроме вновь начинается напряженная работа. Все готовятся к ночным действиям. Основные вылеты штурмовики совершают в вечерних и утренних сумерках, когда истребители противника досаждают меньше. А у истребителей главная работа ночью: охранять корабли, дать им возможность разгрузить боеприпас и принять раненых. Истребителям надо также прикрывать транспортные самолеты, которые тоже доставляют боеприпас и продовольствие и увозят раненых.

В дни героической обороны Севастополя мне нередко приходилось встречаться с летчиками, имена которых с любовью и восхищением произносили защитники Севастополя.

Появление штурмовиков над передним краем обороны всегда вызывало боевой подъем и громкую радость наших пехотинцев. Не раз после воздушной атаки пехота теснила противника, а бывало и так, что гитлеровцы под мощным огневым шквалом штурмовиков в панике бежали, оставляя свои позиции и вооружение.

В моей памяти сохранился образ бесстрашного летчика-коммуниста капитана Федора Николаевича Тургенева. Мне довелось вручать ему боевые награды.

Федор Николаевич в июне 1942 года по нескольку раз в день водил своих летчиков на штурмовку наступавшего противника, на подавление его огневых точек.

В один из тех дней пятерка Ил-2, ведомая Тургеневым, совершила дерзкий налет на аэродром противника, где было уничтожено 11 двухмоторных самолетов. Все Ил-2 вернулись на аэродром, но каждый имел по нескольку пробоин.

Когда 30 июня 18-му штурмовому полку было приказано перебазироваться на Кавказ, последним вырулил самолет из капонира капитан Н. Ф. Тургенев.

В фюзеляж своего Ил-2 он поместил техника и механика, которые обеспечивали ему боевые вылеты.

Федор Николаевич уже подруливал к летному полю, когда заметил инженера эскадрильи Василия Знаменского. Тургенев остановил самолет и предложил Знаменскому быть у него третьим пассажиром. А надо сказать непосвященным читателям, что Ил-2 вовсе не приспособлен для перевозки пассажиров, но Василий Васильевич Знаменский с благодарностью принял предложение Федора Николаевича, так как наверное знал, что капитан Тургенев, невзирая на такую перегрузку, сумеет взлететь и долететь до Кавказского аэродрома.

Трудно поверить, но так было: с тремя пассажирами Федор Николаевич поднял Ил-2 и благополучно долетел до Анапы.

Штурмовики под командованием Ф. Н. Тургенева принимали активное участие в наступательной операции. Более 200 боевых вылетов совершил лично Ф. Н. Тургенев, из них 86 при защите Севастополя. Своим мужеством и отвагой он служил примером для подчиненных и был удостоен звания Героя Советского Союза.

Никогда не будет забыт и подвиг отважного летчика старшего лейтенанта Евгения Ивановича Лобанова.

Женя Лобанов очень любил летать, и летал он блестяще. Высокая техника пилотирования, необычайная смелость вызывали восхищение у товарищей.

С первых дней обороны Севастополя Лобанов в боях.

Его штурмовки всегда очень эффективны. Он не любил палить на авось, каждый патрон, каждый снаряд он направлял только на верную и близкую цель. У него была исключительная способность находить противника, как бы хорошо он ни замаскировался. Не один раз Лобанов бесстрашно продолжал атаку, когда вокруг самолета рвались снаряды и осколки били по плоскостям.

Но восемьдесят девятый вылет Евгения Лобанова на штурмовку врага оказался последним.

Группа штурмовиков под командованием командира звена капитана Михаила, Талалаева успешно штурмовала позиции противника в районе Бельбека. Несмотря на сильный огонь гитлеровцев, летчики сделали по нескольку заходов и стали возвращаться на свой аэродром. На обратном пути фашисты подбили ведущий Ил-2. Мотор заглох, и Талалаев вынужден был совершить посадку на нейтральной полосе, ближе к окопам противника. Покинув подбитую машину, командир звена стал пробираться к своим, но когда полз к окопам, был ранен. Гитлеровцы увидели, что летчик ранен, но жив и все-таки уходит, и стали окружать его, пытаясь захватить в плен.

Тогда Евгений Лобанов спустился до высоты бреющего полета и пулеметным огнем стал прикрывать отход командира. Несмотря на то, что огонь противника был сосредоточен на его Ил-2, Лобанов сделал еще один заход, уничтожил часть гитлеровцев, приближавшихся к командиру, а остальных вынудил залечь. Это дало возможность Талалаеву достичь окопов морской пехоты, но самолет Лобанова был подбит и загорелся в воздухе.

Так, спасая командира, погиб бесстрашный летчик, коммунист Евгений Иванович Лобанов. Посмертно ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

Память о Жене Лобанове живет в сердцах людей. Одна из улиц Севастополя носит его имя. Недалеко от Джанкоя есть село Лобановка. Теплоход «Герой Е. И. Лобанов» бороздит воды Камского водохранилища. Большую Каширскую улицу в Пролетарском районе Москвы переименовали в улицу имени Героя Советского Союза Евгения Лобанова.

В июле 1970 года меня пригласили на праздник улицы, носящей имя Героя Советского Союза Е. И. Лобанова. Дома стояли в праздничном наряде. С большого портрета на фасаде здания на меня смотрел отважный черноморский летчик Евгений Иванович Лобанов — именно таким остался он в моей памяти. И словно ожили встречи в осажденном Севастополе со Штурмовиками 18-го авиаполка, где Лобанов был ярким примером боевой доблести.

На митинге, посвященном памяти Героя, выступили родные, друзья и товарищи, знавшие Женю Лобанова еще по ФЗУ и строительству первой очереди Московского метрополитена. Выступил и здравствующий ныне Герой Советского Союза генерал-майор авиации Михаил Авдеев. Михаил Васильевич неоднократно прикрывал в севастопольском небе Лобанова в то время, когда Женя штурмовал передний край и огневые позиции противника.

Сравнительно недавно получил я письмо из Николаева. Бывший комиссар 18-го авиаполка полковник в отставке А. С. Мирошниченко напомнил мне, что самолет Михаила Талалаева, оставленный на нейтральной полосе, еще немало полетал над позициями фашистов.

Спасли самолет следующим образом.

Со стороны окопов морской пехоты Ил-2 был хорошо виден. Командир 18-го штурмового полка А. А. Губрия поставил инженер-капитану П. С. Журавлеву задачу спасти самолет.

Командир сектора полковник А. Г. Капитохин выделил двух саперов. Они сделали свое: подрезали проволоку, разминировали путь. Изучив место, где стоял Ил-2, инженер Журавлев и механики Быков и Кривой вышли ночью из укрытия и потянули за собой трос.

Соблюдая большую предосторожность, Журавлев, Быков и Кривой закрепили трос за самолет и вернулись в укрытие. После полуночи начали буксировку. Тягач взревел. Трос натянулся, как струна. И тогда противник всполошился. Взлетали ракеты, началась стрельба, но самолет успели благополучно отбуксировать на нашу территорию.

Через десять суток отремонтированный Ил-2 снова вернулся в строй.

Работа инженерно-технического состава в тот период была подвигом. В воздушных боях, особенно при штурмовке врага, самолеты часто получали повреждения. Мне приходилось видеть подбитые и искореженные Ил-2. Признаюсь, не верилось, что их можно восстановить.

Но инженеры и техники ночами, под огнем противника, беспрерывно латали пробоины, ремонтировали двигатели и аппаратуру, и к боевому вылету самолеты стояли в исправном состоянии.

Особую оперативность в ремонте самолетов проявил технический состав в июньские дни.

16 июня один из штурмовиков вернулся с пробитыми покрышками и не смог дорулить до капонира. Противник не прекращал обстреливать аэродром. Однако старший техник-лейтенант Иван Григорьевич Нестеренко доставил колеса к самолету и в течение 15 минут под артиллерийским огнем заменил их. Ил-2 ожил и зарулил в укрытие.

18 июня другой летчик вернулся с пробитым бензобаком и также до капонира не дошел. Техники не стали ждать и под артиллерийским обстрелом и бомбежкой поспешили к самолету. Во время ремонта бензобака около самолета разорвался снаряд. Осколками были ранены три человека. Наскоро сделав перевязки, они продолжали работу. Бензобак сняли, поставили новый, и только тогда, когда Ил-2 зарулил к капониру, раненые пошли в санчасть.

Это были Самойленко, Михаленок и Коновалов.

В период обороны Севастополя в полку действовала специальная ремонтная группа. Инициатором и душой ее был коммунист инженер-капитан Петр Семенович Журавлев. В состав группы входили механики Быков, Кривой, Шульга, Малышев, Скабинский, моторист Семишаев и другие. Эта группа восстанавливала те самолеты, которые не могли отремонтировать техники, обеспечивавшие боевые вылеты.

Следует отметить, что именно группа Журавлева снова поднимала в небо искореженные, безнадежно разбитые самолеты, в том числе Ил-2 командира звена Михаила Талалаева. Золотые руки самоотверженных энтузиастов делали чудеса. И очень жаль, пишет один из ветеранов М. И. Трякин, что имена этих незаметных тружеников войны забыты.

Поход 26 июня в Севастополь оказался последним не только для «Ташкента», но и для всех крупных надводных кораблей, в том числе и эсминцев. Нельзя было больше посылать эсминцы без надежного прикрытия с воздуха. Вот почему отменили поход «Сообразительного», прибывшего из Поти с боеприпасом для 35-й батареи. Эсминец лишь снял раненых и эвакуированных с лидера «Ташкент».

Положение с доставкой грузов в осажденный Севастополь и вывозом раненых усложнилось. Теперь только подводные лодки, тральщики, катера и транспортная авиация продолжали питать Севастополь и вывозить людей.

В эти дни адмирал И. С. Исаков, член Военного совета Северо-Кавказского фронта, сообщил Военному совету Черноморского флота, что Верховное Главнокомандование выделило для усиления питания Севастополя Московскую авиагруппу особого назначения Гражданского воздушного флота в составе 20 транспортных самолетов Ли-2.

Адмирал И. С. Исаков запросил командование флота, как доставлять груз, парашютным или посадочным способом, в какое время суток прибывать в Севастополь, в какие пункты направлять самолеты.

Командование флота попросило доставлять грузы на Херсонесский аэродром, чтобы обратным рейсом вывозить раненых. Ли-2 должны прибывать с наступлением темноты и улетать сразу же после разгрузки и приема раненых.

Ответственность за своевременную подготовку и завоз груза для осажденного города была возложена на начальника тыла ВВС Черноморского флота полковника М. Д. Желанова.

Я не могу не сказать доброе слово в адрес Матвея Даниловича Желанова, ныне генерал-лейтенанта в отставке. В годы войны все задания Военного совета флота выполнялись им в срок. И с этой важной задачей Матвей Данилович справился отлично. Ни одной претензии не было к нему за подготовку к отправке груза в главную морскую базу.

А в Севастополе в эти июньские дни находился командующий военно-воздушными силами Черноморского флота генерал-майор Василий Васильевич Ермаченко. Он выделил группу командиров из 20-й авиабазы для приема и отправки транспортных самолетов с Херсонесского аэродрома.

Комиссар 3-й эскадрильи Московской авиагруппы особого назначения старший политрук И. С. Булкин рассказывал мне о том, как настойчиво летчики и техники, узнав, что предстоят полеты в Севастополь, просили командира эскадрильи В. А. Пущинского включить их в группу.

В состав экипажей двух эскадрилий особой авиагруппы вошли лучшие летчики, имевшие боевой опыт, проявившие мужество и стойкость при полетах на остров Даго, в глубокий тыл противника, в осажденный Ленинград. Командирами экипажей воздушных кораблей были замечательные летчики Шутов, Неронов, Полосухин, Смирнов, Волхов, Книжке, Кварталов, Шашин, Пономаренко, Петров, Гойштейн, Грушевский, Червяков, Ильченко, Кошевой, Скрыльников, Любимов, Бибиков, Русаков и Колесников.

Многих из них уже нет в живых, но в нашей памяти они вечно живы.

20 июня 1942 года Московская авиагруппа особого назначения — МАОН — в составе двадцати транспортных самолетов Ли-2 под командованием майора Короткова вылетела из Внукова в Краснодар.

Член Военного Совета Северо-Кавказского фронта адмирал И. С. Исаков и командующий 5-й воздушной армией генерал-майор авиации С. К. Горюнов разъяснили командиру МАОН майору В. М. Короткову и комиссару старшему батальонному комиссару И. М. Карпенко обстановку, сложившуюся в осажденном Севастополе.

Наша артиллерия и минометы из-за недостатка боеприпасов больше молчали в те дни и только изредка вели огонь прямой наводкой по атакующей пехоте и танкам противника. Каждый снаряд и мина были на счету у осажденных. В Севастополе скопилось много раненых. Задача авиагруппы — доставлять боеприпасы, продовольствие и медикаменты, вывозить раненых.

Штаб авиационной группы разработал маршруты и план воздушной операции. Для скрытного подхода к Херсонесскому мысу выбрали горную полосу Кавказского побережья между Анапой и Новороссийском. На траверзе Судака маршрут изменялся и проходил вдоль берега, но на значительном от него расстоянии, чтобы скрыть от вражеских звукоулавливателей шум моторов и сделать трассу недосягаемой для немецких зенитных батарей.

В Краснодаре 1-ю эскадрилью перебазировали на один из близлежащих аэродромов — чтобы рассредоточить группу. Несмотря на удаленность от командования группы, экадрилья успешно справилась с поставленной перед ней задачей. Этому немало способствовал опыт командира эскадрильи, старейшего летчика подполковника Константина Александровича Бухарова.

Бухаров служил в авиации с 1922 года. Несколько лет был инструктором в Качинской авиашколе. Этот опыт позволил Бухарову отлично подготовить свои экипажи к выполнению сложной задачи. И сейчас, спустя 30 лет, Константин Александрович с большой теплотой вспоминает своих соратников, боевых товарищей, мужественно выполнявших чрезвычайно трудные задания. Он рассказывал, как штурманы пользовались для определения курса прожекторами, которые служили для них маяками. Было их три: первый прожектор вращался вкруговую, и луч его падал до горизонта в сторону запада, в направлении Севастополя. Второй поднимал луч в зенит и резко опускал в направлении запада. Третий освещал западное направление веерообразно.

Когда план полетов был разработан, командиры эскадрилий Пущинский и Бухаров с комиссарами Булкиным и Кузнецовым провели собрание. Летчики говорили о готовности выполнить задачу, как бы ни были сложны обстоятельства. С одобрением восприняли экипажи предложение командира группы майора Короткова совершать по два вылета в ночь. Летчики Любимов и Скрыльников были в числе первых, кто сумел сделать за ночь два полета с посадкой.

Первым на прокладку ночной трассы в осажденный Севастополь вылетел командир 3-й эскадрильи капитан Владимир Александрович Пущинский. Тяжело груженный Ли-2 подрулил к старту, включил фары и в ночной мгле осветил себе летную полосу.

Спустя 25 лет я встретился с отважным летчиком-коммунистом и узнал, что Пущинский ни разу до этого в Севастополь не летал, так же как и второй пилот П. И. Колесников.

Вспоминая этот рейс, Владимир Александрович говорил о трудностях полетов на Ли-2 над морем. Требовались большая выдержка, мужество и, конечно, летное мастерство. В лунные ночи тени облаков создавали на поверхности воды обманчивое впечатление горной береговой цепи, что нередко вводило в заблуждение даже опытного летчика. Добрым словом Пущинский вспоминает морских штурманов, летавших в составе экипажей Ли-2. Они отлично ориентировались в полете над морем.

До сих пор Владимир Александрович помнит свой первый вылет. Он повел самолет над морем, взял курс на Севастополь. Миновав Феодосию, увидел горящие леса. Потом горизонт осветился тревожным красным светом. Пролетев еще немного, летчик увидел отблески огня в бухтах — казалось, будто горит сама вода. Это был Севастополь.

У крайнего выступа, омываемого с трех сторон морем, несколько раз мигнули красные и зеленые огни Херсонесского маяка — условный сигнал на посадку.

На земле засветился треугольник фонарей. Владимир Александрович приземлился, подрулил к капониру. Аэродром обстреливался артиллерийским огнем.

Пущинский осмотрел летное поле и передал радиограмму в Краснодар: «Выпускайте все самолеты».

Груженные боеприпасами самолеты стояли на аэродромах в боевой готовности. Два с половиной часа с момента вылета Пущинского показались экипажам Ли-2 вечностью. Летчики получили задания и с нетерпением ждали сигнала для взлета.

Той ночью на аэродроме выпустили листки. В одном из них поместили письмо летчика Бибикова: «Клянусь, пока руки держат штурвал, пока бьется сердце в груди, буду летать до последнего дыхания, всеми силами помогать севастопольцам бить, громить, уничтожать врага». Перед первым вылетом авиаторы написали заявления с просьбой принять в партию. Бортмеханик Герусенко писал: «В эти дни суровых испытаний для Родины я хочу коммунистом летать на выполнение боевого задания».

На аэродроме появились командир группы и комиссар Карпенко, летчики окружили их, и Коротков прочел телеграмму Пущинского.

Самолеты один за другим стали выруливать на старт. Взлетали с интервалом в 10–15 минут, так как в Севастопольской операции была принята тактика одиночных полетов. Это давало возможность избегать скопления самолетов на Херсонесском аэродроме, который находился под постоянным артиллерийским обстрелом.

— Я помню, как возвращались первые самолеты из осажденного Севастополя, — рассказывал И. С. Булкин. — Командиры экипажей возбужденно и торопливо докладывали о выполнении задания. На лицах летчиков светилось выражение радости и гордости.

Трудно передать словами состояние вывезенных из Севастополя раненых. Ошеломленные тишиной, они с наслаждением вдыхали полной грудью чистый утренний воздух и со слезами на глазах благодарили летчиков…

Экипажи по своей инициативе выносили из самолета все возможное, в том числе и спасательные средства, чтобы высвободить место для лишнего ящика с боеприпасами и взять из Севастополя побольше раненых.

После первых полетов выявились и недочеты. Летчики делали несколько заходов, чтобы получить разрешение на посадку, не сразу разгружали доставленное, раненые не везде были привезены к месту посадки и стоянки Ли-2.

По поручению командования МАОН, на Херсонесский аэродром вылетел комиссар 3-й эскадрильи старший политрук И. С. Булкин. Он должен был встретиться с членом Военного совета флота дивизионным комиссаром Н. М. Кулаковым и доложить, что мешает более успешно выполнять задачу.

Летал Булкин на Ли-2, где командиром был старший лейтенант Любимов. В экипаже был ранен бортмеханик, и командир эскадрильи не хотел его выпускать. Тогда И. С. Булкин заменил бортмеханика на время полета.

Ночь стояла тихая и ясная. Любимов с большой предосторожностью приземлился на Херсонесском аэродроме. Как только остановились моторы, стали ясно слышны непрерывная канонада, разрывы снарядов на летном поле,

Вскоре состоялась встреча с Кулаковым. Оказалось, что Николай Михайлович уже принял меры, чтобы самолеты сразу же после приземления разгружались и принимали максимальное количество раненых.

Когда И. С. Булкин возвратился на аэродром, на самолет погрузили 37 раненых. Ли-2 был явно перегружен. Но Любимов доказывал, что все раненые и члены экипажа имеют вес не более 80 килограммов, и, произведя подсчет, он принял на борт еще двух человек.

Для приема и отправки самолетов Ли-2 на Херсонесском аэродроме находился посланный из МАОЫ капитан Молодцов. Он вместе с 20-й авиабазой сумел так организовать работу, что за 10 ночей непрерывных полетов только один Ли-2 потерпел аварию при посадке, хотя, приземляясь, почти каждый Ли-2 получал какие-то повреждения, так как аэродром был усеян осколками и изрыт воронками. При посадке самолет сразу же заводили в капонир, где шла дальнейшая разгрузка и посадка раненых. В это время производили срочный ремонт, устраняли поломки, которые могли помешать взлету.

Весь летно-технический состав отряда работал очень напряженно. Противник знал, что на Херсонесском аэродроме происходят ночные полеты, и с каждым днем усиливал артиллерийский обстрел аэродрома.

В архиве Главного управления Гражданского воздушного флота сохранились донесения тех дней о полетах в осажденный Севастополь.

Привожу полностью одно из донесений, чтобы читатель имел представление о том, в каких условиях работала Московская авиационная группа особого назначения.

«Члену Военного совета Северо-Кавказского фронта

Адмиралу ИСАКОВУ.

Командующему 5-й воздушной армией

Генерал-майору авиации ГОРЮНОВУ

Оперативное донесение о выполнении задачи по транспортировке грузов в ночь с 26 на 27 июня 1942 года.

1. Задача. Вверенной мне авиагруппе поставлена задача продолжать транспортировку боеприпасов с посадкой на аэродроме „Херсонесский маяк“.

2. Выполнено. Произведено 15 самолето-вылетов. Все задания выполнены. Перевезено в Севастополь 28 380 кг боеприпасов. Вывезено 336 раненых. Из Севастополя в Краснодар доставлено 2000 кг специального груза.

В момент прилета наших самолетов и во время их пребывания на аэродроме последний обстреливался интенсивным огнем полевой артиллерии противника. В течение полуторачасового пребывания наших самолетов на аэродром было сброшено свыше сотни снарядов. Одновременно аэродром подвергся ожесточенной бомбежке с воздуха. Все наши самолеты благополучно вернулись на свои базы.

Командир МАОН — майор Коротков

Комиссар МАОН — старший батальонный комиссар Карпенко».

Ночью 29 июня на Херсонесский аэродром произвели посадку 11 транспортных самолетов, которые доставили 18 тонн боеприпасов и продовольствия и ремонтную бригаду во главе с А. П. Соловьевым. В ночь на 29 июня один из Ли-2 при посадке угодил в воронку, поломал шасси и погнул винт. Ликвидировать поломку на аэродроме не смогли. Собственно, бригада Соловьева привела в порядок все, кроме винта. Винт должны были доставить 1 июля, но в этот день Ли-2 прекратили полеты. 2 июля Соловьев, исходя из обстановки, сжег самолет. Ремонтная бригада попала в плен. Трудный путь лагерей прошел Соловьев со своими товарищами, но все они остались верными сынами Родины…

Трижды летал в эти дни на Херсонесский аэродром комиссар 1-й эскадрильи И. С. Булкин. Он и сейчас не может спокойно рассказывать о самоотверженности авиаторов, летавших в осажденный Севастополь. С восхищением рассказывает он и о смелости и мастерстве летчиков-истребителей Черноморского флота, прикрывавших Ли-2 и штурмоваших противника и его огневые точки.

За десять дней московская авиагруппа особого назначения произвела 229 ночных боевых вылетов, перевезла более 200 тонн боеприпасов и продовольствия осажденным, вывезла 1542 раненых, 630 человек летно-технического состава и 12 тонн специального груза.

В конце июня на Северной стороне в районе Константиновского равелина гитлеровцы установили прожектор. Как только начинало темнеть, он прощупывал небо, освещал южное побережье.

29 июня летчик-истребитель Герой Советского Союза Михаил Авдеев в сумерках возвращался с боевого задания. Подлетая к аэродрому, он заметил вспыхнувший прожектор. Луч исходил из района Константиновского равелина.

Авдеев знал, что с наступлением темноты станут прибывать Ли-2. Поднимаясь днем в воздух, он видел, как подвозили раненых к капонирам.

Прожектор противника помешает посадке Ли-2. Накануне из-за прожекторов несколько самолетов не смогли сесть на аэродром и вынуждены были сбросить груз на парашютах.

Михаил Васильевич решил «погасить» прожектор. Авдеев дважды заходил на луч и пикировал на него. Уверенный, что с прожектором покончено, он возвратился на посадку, но луч снова вспыхнул и стал ощупывать аэродром.

— Я был очень зол, что не сумел погасить прожектор, — вспоминает Авдеев, — и решил добить его во что бы то ни стало.

Горючее и боезапас были на исходе, но Авдеев не мог себе позволить сесть на аэродром, не ликвидировав предательский луч.

Авдеев пошел к равелину на бреющем — теперь летчик заходил с суши. Противник вел интенсивный зенитный огонь — снаряды гитлеровцам не приходилось экономить. Открыли огонь и пулеметы.

Летчик почувствовал удар, но продолжал лететь на цель. И прожектор погас — Авдеев расстрелял его почти в упор.

Садиться пришлось «на брюхо»: шасси не действовали, так как были повреждены зенитками врага.

Это был последний боевой вылет Авдеева в осажденный Севастополь. В ту ночь Михаил Васильевич не раз выходил из убежища и смотрел в сторону равелина. Прожектор не светил.

Днем 26 июня я вылетел во 2-й минно-торпедный полк, которому я должен был вручить гвардейское знамя.

Приказом Наркома ВМФ полк преобразовывался в 5-й гвардейский авиационный полк за проявленную в боях отвагу, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава.

В этом полку я и ранее бывал не раз. Впервые это случилось на второй день войны, когда 27 бомбардировщиков пробомбили Константу и вернулись без потерь.

Командиру полка Н. А. Токареву звание Героя Советского Союза было присвоено еще за участие в финской кампании.

Внешне это был коренастый, среднего роста человек, в котором с первого взгляда чувствовалась большая физическая сила, твердость характера, воля. Взгляд темных глаз быстрый, словно прощупывающий.

Николай Александрович летал часто и имел богатый боевой опыт, был непререкаемым авторитетом для своих подчиненных. В полку мне пришлось слышать такую частушку:

В рейд победный, боевой,

В смелые полеты

Водит Токарев-герой

Наши самолеты.

Я позволю себе привести выписку из доклада о боевых действиях 63-й авиабригады, куда входил 2-й минно-торпедный полк, чтобы читатель мог судить о полетах этого замечательного летчика.

«В этот день Токарев по данным разведки дважды водил своих летчиков для нанесения бомбового удара по скоплению живой силы и боевой техники противника. На втором вылете наши бомбардировщики были атакованы четырьмя Ме-109. В результате подбили самолет Токарева. Пробило консольный бензобак правой плоскости, она стала гореть. Токарев не ушел до тех пор, пока не были сброшены бомбы на цель. Выполнив задание, Токарев решил произвести посадку на мыс Хако. Подойдя к аэродрому, полковник обнаружил, что у самолета повреждена система выпуска шасси — не срабатывал замок.

Только благодаря большому летному мастерству Токарева и его стремлению спасти не только экипаж, но и самолет, посадка была произведена благополучно. Самолет в настоящее время уже введен в строй…»

Я очень четко помню день вручения гвардейского знамени 5-му гвардейскому полку. Полк, выстроенный для торжественного принятия гвардейского знамени, замер.

В строю я видел мужественных летчиков, штурманов, стрелков-радистов, трудолюбивых техников и оружейников. И с болью в сердце не обнаружил многих из тех, кого я знал в полку, с кем встречался раньше, разговаривал после их боевых полетов. Не было в строю командиров эскадрилий П. Ф. Семенюка, Г. К. Беляева, штурмана И. В. Егельского и многих других…

Штурмана А. Ф. Толмачева я заметил на правом фланге. Он стал уже штурманом полка, майором. На груди у него алели орден Ленина и орден Красного Знамени. Наши взгляды встретились. Вспомнилось, как при вручении ордена я благодарил его за службу, а он так просто ответил мне:

— Я — как все у нас в полку.

А когда после торжественного чествования героев я пытался расспросить его о боевых полетах, он, избегая рассказа о себе, все говорил о боевых товарищах — командире, стрелке-радисте, который успевал открыть огонь раньше противника.

На этот раз в строю было много незнакомых мне летчиков и стрелков-радистов. Они пришли на смену тем, кто сложил голову в боях за Родину, завоевав для товарищей право нести вперед гвардейское знамя.

И вот это знамя вручается за мужество в боях, за беспредельную преданность воинскому долгу. Часть летчиков, кого я знал еще в первые месяцы войны, стали уже командирами звеньев, эскадрилий, на груди у многих боевые ордена. Это они своими подвигами завоевали полку звание гвардии…

Вручая командиру полка Герою Советского Союза Н. А. Токареву гвардейское знамя, я с волнением говорил:

— В памяти народа вечно будут жить героические подвиги наших боевых друзей, отдавших жизнь за Родину. Ваши боевые подвиги, свершенные в дни трудной борьбы с фашизмом за честь и независимость нашей Отчизны, также будут вечно жить в сердцах благодарного народа… Враг еще силен. Он продолжает рваться в глубь нашей страны. Тяжело нам. Но мы твердо верим, что победа над злобным врагом наступит. Ваша самоотверженность в боевых делах — вклад в грядущую победу…

Принимая гвардейское знамя, Н. А. Токарев так же волновался, как и я. Я видел и чувствовал, как глубоко воспринял он это радостное событие.

Когда командир полка вместе с комиссаром Аркадием Забежанским стал на колено, чтобы произнести клятву, весь полк последовал их примеру, преклонив перед знаменем колена. Это было величественное и трогательное торжество…

Повторяя за прославленным командиром слова клятвы, полк обещал с честью и достоинством нести гвардейское знамя, завоеванное кровью и жизнью многих боевых друзей, до полной победы над коварным врагом.

…У меня словно и сейчас звучат в ушах голоса сотен летчиков, штурманов, стрелков-радистов, а в памяти встают дни и ночи, когда летчики 5-го гвардейского полка наносили сокрушительные удары по врагу под Одессой, Севастополем, под Бухарестом и Плоешти.

И сердце мое в те минуты наполнилось радостью оттого, что мне посчастливилось вручать гвардейское знамя прославленным летчикам военно-воздушных сил Черноморского флота.

Не могу не сказать хотя бы коротко о судьбе командира и комиссара первого на флоте гвардейского авиационного полка.

В январские дни 1943 года группа самолетов Ил-4, на одном из которых был воздушным стрелком заместитель командира 5-го гвардейского полка по политчасти майор Аркадий Забежанский, совершила удар по конвою противника. Экипаж Забежанского атаковал эсминец противника, охранявший транспорт, и, приняв на себя огонь вражеского корабля, дал возможность остальным самолетам нанести торпедный удар. Транспорт затонул. Но самолет, где был Аркадий Забежанский, враги сбили. Ил-4, как рассказали мне участники этой операции, горящим упал в море.

С А. Е. Забежанским мне приходилось не раз встречаться. О нем я и сейчас сохранил воспоминание как о скромном и в то же время очень смелом политработнике. Рассказывая о боевых делах полка, он никогда не говорил о том, что и он летает. В докладе слова «я» не было, оно заменялось словами «мы», «коммунисты и комсомольцы полка».

Я знал, что Забежанский не входил в штатный расчет экипажа, мог не летать, но он считал своим долгом летать на боевые задания, особенно с теми, кого воспитывал, кого призывал к решительным и смелым действиям при выполнении боевой задачи.

Летал он не просто наблюдателем. Вместе с экипажем решал он боевые задачи и был для других примером мужества и высокого умения выполнять боевые обязанности.

Аркадий Забежанский изучил в совершенстве курс воздушной стрелковой подготовки, получил квалификацию воздушного стрелка. Он был желанным членом экипажа для всех, кто летал на боевые задания — о нем шла слава, как об отличном воздушном стрелке. Летать, как правило, он стремился с молодыми летчиками, не имевшими боевого опыта. Одним своим присутствием в полете он укреплял уверенность новичка.

Командиры многих авиационных частей утверждали, что Забежанский был в числе лучших политработников авиации флота. То, что это было так, подтверждается и сейчас. Встречаясь с теми, кто знал Аркадия Забежанского, я слышу добрые и теплые слова о нем.

Н. А. Токарев в 1944 году стал генерал-майором авиации, командиром дивизии. Он был неутомим в борьбе с ненавистным врагом, который уже в то время отступал. Оставляя под ударами Красной Армии наши города и села, фашисты осуществляли тактику выжженной земли, угоняли в рабство советских людей.

Полки минно-торпедной дивизии базировались в районах, освобожденных от гитлеровских захватчиков. Николай Александрович не мог спокойно слушать рассказы советских людей, которым удалось скрыться от фашистов, обо всех мучениях и страданиях, перенесенных ими за время пребывания в фашистской оккупации.

Не знали усталости в боевых полетах Токарев и его летчики, они находили удовлетворение в том, что отплачивали врагу за его злодеяния, совершенные на нашей земле. Токарев не переставал летать и тогда, когда стал командиром дивизии, генералом. Свой богатый боевой опыт передавал он подчиненным, участвовал в выполнении всех сложных заданий, был ведущим в этих операциях.

В марте 1944 года при нанесении бомбового удара по транспорту противника самолет Н. А. Токарева был подбит и, горящим, упал на окраине Евпатории…

Но снова вернемся в Севастополь 1942 года.

С рассветом 30 июня противник возобновил атаки по всему фронту, нанося главный удар по Балаклавскому шоссе в направлении Куликова поля и по железнодорожному вокзалу.

На Херсонесском аэродроме получил пополнение стрелковый батальон ВВС, который находился в резерве СОРа.

К вечеру 30 июня генерал-майор В. В. Ермаченков сообщил руководящему составу 3-й особой авиагруппы о том, что Ставкой Верховного Главнокомандования по просьбе вице-адмирала Ф. С. Октябрьского командованию СОРа разрешено оставить Севастополь.

К вечеру 30 июня курсом на Новороссийск ушли 13 тральщиков, 4 буксира, 3 сторожевых катера и 2 водолазных бота, которые приняли раненых и эвакуированных.

Тем же вечером с Херсонесского аэродрома вылетели в Анапу 18 самолетов. Каждый самолет, приняв на борт летно-технический состав, улетал с большой перегрузкой.

На аэродроме в капонирах стояли три «яка»: первый принадлежал командующему военно-воздушными силами Черноморского флота генералу В. В. Ермаченко, который считал своим долгом вылететь в числе последних, второй — подполковнику Н. А. Наумову и третий — командиру эскадрильи майору К. Д. Денисову. Константин Дмитриевич Денисов с первых дней войны командовал эскадрильей истребителей, а затем авиаполком. В период обороны Севастополя 73 раза водил он свою эскадрилью на штурмовку врага, лично сбил в воздушных боях 13 самолетов противника, в групповых боях с его участием сбито 6 вражеских машин.

С кавказских аэродромов в ту ночь вылетело 16 Ли-2, но на Херсонесском аэродроме приземлились только 13. Три самолета, потеряв ориентировку в связи с перебоями в работе моторов, вернулись на Кавказское побережье.

Посадка на Ли-2 происходила в трудных условиях. В районе аэродрома скопилось большое количество бойцов и командиров из отходивших частей и подразделений. Многие из них знали, что транспортные самолеты каждую ночь увозят раненых, а теперь будут брать эвакуируемых, и каждый надеялся попасть на транспортный самолет.

Ли-2 приземлялись с интервалом в 15–20 минут. Разгрузка доставленного боеприпаса и продовольствия проходила быстро. Ящики со снарядами и минами порой тут же погружали в машины и отвозили на батареи.

Всего в ночь с 30 июня на 1 июля было доставлено около 24 тонн боеприпаса и 2 тонны продовольствия.

В обратный рейс самолеты приняли в ту ночь 232 человека командного и летно-технического состава и 49 раненых. Все самолеты благополучно долетели до кавказских аэродромов.

Командир экипажа Ли-2 старший лейтенант Михаил Семенович Скрыльников, прилетевший 30 июня на Херсонесский аэродром в числе первых, быстро разгрузился, но распоряжения принять пассажиров не получил. Скрыльникову приказали подрулить к капониру, а экипажу укрыться в убежище.

В 1968 году я встретился с Михаилом Семеновичем Скрыльниковым. Он и сейчас продолжает летать. Ту последнюю ночь на Херсонесском аэродроме он хорошо помнит.

…Несколько раз, после того как экипаж спрятался в укрытие, Скрыльников ходил к дежурному по аэродрому, просил разрешения принять людей и улететь. Скрыльников вспоминает, как нервничал он и весь экипаж от неизвестности. На аэродроме не оставалось уже ни одного Ли-2.

Я с интересом слушал рассказ Михаила Семеновича о его мужественном экипаже, с которым он тогда летал. С большой любовью говорил Скрыльников о бортмеханике Аркадии Кудишине, втором летчике Саше Куримове, радистке Маше Чихиревой. Чудесным, видимо, был этот боевой коллектив. Экипаж Скрыль-никова совершил 538 вылетов в осажденный Ленинград, сотни вылетов в тыл противника.

Время было за полночь, когда Скрыльников получил приказание подготовиться к вылету.

Командование СОРа во главе с вице-адмиралом Ф. С. Октябрьским с трудом пробилось к Ли-2. С этим самолетом должны были улететь командир 3-й особой авиагруппы полковник Г. Г. Дзюба и военком полковой комиссар Б. Е. Михайлов.

Обстановка складывалась так, что на аэродроме собралось много людей, стремившихся попасть на самолет.

Самолет Скрыльникова был последний. Зная это, Борис Евгеньевич Михайлов, чтобы избежать сутолоки, которая могла произойти, решил остаться на Херсонесе.

— Товарищи! Я остаюсь для приемки самолетов.

Эти слова Михайлова успокоили людей.

Бывший начальник подвижной радиостанции старшина 1-й статьи Г. П. Брюховецкий хорошо помнит, как отнеслись люди к поступку комиссара.

На следующий день после отлета последнего Ли-2 раненый моряк, который был на аэродроме, когда улетал самолет Скрыльникова, рассказал Брюховецкому о виденном.

— Вот какие люди у нас! — закончил рассказ раненый. — Ведь знал же он, что самолетов больше не будет, а сам остался, дал возможность улететь другим…

И моряк, у которого была оторвана рука, вдруг заплакал.

1 июля 1942 года в 5 часов утра в Краснодар прилетел Ли-2 с командованием Севастопольского оборонительного района. Заместитель начальника политуправления Черноморского флота бригадный комиссар И. В. Маслов и полковник Г. Г. Дзюба рассказали мне о самоотверженности комиссара Бориса Евгеньевича Михайлова.

С Б. Е. Михайловым я был знаком еще по совместной службе на Тихоокеанском флоте — тогда Борис Евгеньевич был комиссаром авиационного полка. На флотских совещаниях и семинарах приводили в пример его организаторский опыт партийно-политической работы.

За короткий срок Михайлов овладел летным делом.

Он понимал, что воздействовать на формирование авиаторов надо и личным примером.

В летной характеристике Б. Е. Михайлова сказано: «…Технику пилотирования на самолете МБР-2 в воздухе отработал отлично. Технику взлета, расчет на посадку отработал хорошо».

Война застала Михайлова комиссаром бомбардировочного полка на Балтике. Вот что писал о нем комиссар ВВС Краснознаменного Балтийского флота Л. Н. Пурник: «…Пламенным словом и личным примером вдохновляет летчиков, техников и механиков на самоотверженное выполнение боевых приказов командования. Комиссар Михайлов умеет в нескольких словах объяснить трудность обстановки, увлечь людей на подвиг. Что касается его самого, то в воздушных боях Б. Е. Михайлов всегда идет на самые трудные задания».

В начале 1942 года Б. Е. Михайлов был назначен комиссаром 2-й авиационной бригады ВВС Черноморского флота. С его приходом возросла боевая активность бригады, улучшилась работа по изучению и пропаганде боевого опыта передовых летчиков.

Как-то, будучи в бригаде, Михайлов обратился ко мне с просьбой послать его на горячее дело. Я его понял. В те дни при встречах с политработниками частей, находившихся на Кавказском побережье, я часто слышал просьбы об отправке в осажденный Севастополь.

В мае 1942 года Михайлова назначили комиссаром 3-й особой авиагруппы Севастопольского оборонительного района.

В июньские дни полностью проявился организаторский талант комиссара. Он успевал всюду и находил время пробомбить передний край противника.

В известном многим читателям рассказе Леонида Соболева «Батальон четверых» один из четверых, Михаил Негреба, был вместе с комиссаром Михайловым на Херсонесском аэродроме после отлета последнего Ли-2. Михайлов до конца оставался истинным комиссаром, находился там, где было трудно. Возглавляя борьбу оставшихся на Херсонесе, он служил примером бесстрашия и мужества. Негреба и рассказал о последних минутах жизни смертельно раненного комиссара.

Ныне на Херсонесе, где погиб Михайлов, установлен бюст крылатого комиссара, а в Севастополе одна из улиц названа его именем.

Помнят крымчане и славные боевые дела ныне генерал-майора авиации К. Д. Денисова, защищавшего небо Крыма. Родина высоко оценила подвиги летчика, наградив его семнадцатью орденами и медалями и присвоив звание Героя Советского Союза. Его именем названо красивое село близ Симферополя.

В Денисовке всегда наступает праздник, когда сюда приезжает прославленный летчик. Ему, желанному гостю, продолжающему служить в рядах Военно-Морского Флота и отдающему все свои силы и боевой опыт дальнейшему укреплению военной мощи Вооруженных Сил нашей Отчизны, по старинному обычаю преподносят хлеб-соль, а пионеры выстраиваются на торжественную линейку и рапортуют о своих делах.

Я рассказал о боевых полетах лишь некоторых летчиков, принимавших участие в обороне Севастополя, хотя можно было бы поведать о героях-авиаторах очень многое — ведь за годы войны в авиации Черноморского флота 60 человек стали Героями Советского Союза.

Труженики моря

В июньские дни 1942 года не знали отдыха и БТЩ — базовые тральщики — «Щит», «Взрыв», «Трал», «Мина», «Защитник». Они так же, как эсминцы и подводные лодки, доставляли в осажденный Севастополь все необходимое и вывозили раненых.

Базовые тральщики в годы войны превратились в универсальные боевые корабли. Они не только тралили, но и ставили мины, обстреливали побережье, занятое противником, выполняли конвойную службу, принимали участие в высадке десанта. Нет ни одного вида боевых действий надводных кораблей, в которых не принимали бы участие БТЩ. «Тружениками моря» называли на флоте всех, кто нес боевую вахту на тральщиках.

Высоко оценены боевые действия тральщиков охраны водного района СОРа, которые поддерживали в безопасности севастопольские фарватеры до последних дней. Это оценка не только командования Черноморского флота, но и всех командиров кораблей, капитанов судов Азовско-Черноморского пароходства, ходивших в осажденную базу.

БТЩ «Защитник» удостоен звания гвардейского, а «Щит», «Трал», «Якорь», «Арсений Расскин» награждены орденами Красного Знамени.

Гитлеровцы знали о том, что ночью в блокированный Севастополь и в его бухты входят военные корабли и транспортные суда, и тщательно следили за входными створами. Когда зажигались огни, указывавшие курс нашим кораблям, противник сбрасывал на фарватер магнитные мины и начинал артиллерийский обстрел. Контрольное траление по створам и фарватеру приходилось производить и днем, и ночью.

К чести моряков Севастопольского ОВРа, которым командовал опытнейший командир контр-адмирал Владимир Георгиевич Фадеев, севастопольский фарватер всегда был чистым.

26 июня БТЩ «Трал» принял на борт в Новороссийске последнее подразделение из 142-й стрелковой бригады. Погрузив также 21 тонну боеприпасов, командир тральщика старший лейтенант Б. П. Фаворский получил приказ доставить все в Стрелецкую бухту, а в обратный рейс, как всегда, принять раненых. Это был четвертый поход «Трала» в осажденный Севастополь за июнь.

Вместе с «Тралом» вышел БТЩ «Мина», где командиром был старший лейтенант В. К. Стешенко. «Мина» тоже приняла боеприпасы, продовольствие и медикаменты. Старшим назначили Б. П. Фаворского. Для большей маскировки перехода корабельной радиостанции было приказано работать на передачу только в особо важных случаях.

Борис Павлович Фаворский вместе с комиссаром старшим политруком В. И. Тарабариным решили перед походом распределить среди членов экипажа все стрелковое оружие, имевшееся на корабле. Ящики с гранатами из артпогреба перенесли в каюты. Весь экипаж изучил устройство ручной гранаты и обращение с ней. В последние дни на берегу не раз тренировались в броске болванками. Все знали, насколько сложна обстановка, в которой очутится корабль, когда придет в Стрелецкую бухту. Не редки были случаи, когда личный состав выведенных из строя кораблей уходил на берег в морскую пехоту.

В конце июня у Константиновского равелина гитлеровцы установили прожекторы и вели не только артиллерийский обстрел района Стрелецкой бухты, а пускали в ход минометы и крупнокалиберные пулеметы.

Фашистские торпедные катера и авиация круглосуточно патрулировали на море и атаковывали любой корабль. Поэтому каждый поход в Севастопольские бухты требовал от командиров и личного состава огромного напряжения всех сил, высокого боевого мастерства и воинской доблести.

Краснофлотцы, старшины, командиры и политработники понимали, что севастопольцы оттягивают на себя силы врага, рвущегося на Кавказ, на восток, знали, что стойкость и упорство в боях за Севастополь мешают реализации плана летнего наступления гитлеровского командования. И все мы, занимавшиеся организацией питания Севастополя, были убеждены, что каждый, кто шел в эти дни на помощь севастопольцам, готов исполнить свой долг до конца.

Работая над рукописью о мужестве защитников Севастополя, я попросил вспомнить о последнем походе в Стрелецкую бухту бывшего командира Краснознаменного БТЩ «Трал» Б. П. Фаворского. Ныне он несет мирную вахту — работает старшим лоцманом Вентспилсского морского порта. Борис Павлович прислал мне несколько писем.

Вся жизнь Фаворского связана с морем. На флот он пришел в 1933 году по путевке Ленинградского обкома комсомола, окончил Высшее военно-морское училище имени М. В. Фрунзе. Плавал штурманом, а в годы войны командовал тральщиком.

«Я счастлив, что в трудные для Родины годы войны мне было доверено командовать замечательным коллективом моряков», — пишет Б. П. Фаворский. Борис Павлович до сего дня поддерживает связь со своими боевыми товарищами.

О многих славных моряках тральщика рассказал он мне в своих письмах.

Моторист Николай Петрович Старцев был подносчиком снарядов. В одном из последних походов тральщика его сразило осколком бомбы, и он упал у пушки. Пушку назвали именем Николая Старцева.

Комсорг корабля Яков Павлович Макаров в числе первых ушел добровольцем в морскую пехоту. Под Одессой был ранен. Вылечился, вернулся на корабль и был бессменным комсоргом корабля.

Отделением рулевых командовал старшина 2-й статьи Михаил Гаврилович Бабин. «Если бы не он, — вспоминает Борис Павлович, — не пришлось бы мне писать это письмо. Не один раз умело выводил он корабль из-под удара торпед и авиабомб».

Тепло вспоминает Фаворский о самых зорких сигнальщиках — Рыжове, Орлове, дальномерщике Логинове.

Борис Павлович пишет и о своих непосредственных помощниках — штурманах Худякове и Бобруке. Всегда и особенно в последних походах, когда уже был захвачен гитлеровцами мыс Сарыч и не горели маяки на Феоленте и Херсонесе, штурманы все так же уверенно проводили корабль.

Командир БЧ-2 Яков Петрович Волков после войны командовал дивизионом тральщиков, очищал от мин Черное море. Ныне он в Херсонском мореходном училище руководит практикой курсантов и часто вспоминает боевые дела своих друзей.

Борис Павлович пишет о красноармейцах и командирах подразделения 142-й стрелковой бригады. Не успев еще как следует освоиться на корабле, они попросили указать место, где можно установить пулемет и противотанковые ружья, чтобы отражать атаки вражеской авиации и торпедных катеров. Сибиряки были подтянуты, деловиты. В глазах этих людей, шедших на помощь севастопольцам, не было видно страха.

Как только тральщики вышли из Новороссийска, моряки, подсменивая друг друга, переоделись в обмундирование 1-го срока, хотя команды на то с мостика и не было. В июньские походы на многих кораблях, ходивших в осажденный Севастополь, моряки соблюдали эту традицию русского флота.

В сумерки «Трал» подошел к подходной точке фарватера. В кильватер шла «Мина».

У мыса Феолент прижались к самому берегу так близко, как только могли пройти. Подойдя к Херсонесскому мысу, корабли легли курсом на бухту Стрелецкая.

С мостика были видны вспышки орудийных залпов и огненные трассы с Северной стороны. По небу и побережью рыскали прожекторы противника. Севастополь горел.

После полуночи ошвартовались в Стрелецкой бухте. Корабли встречал капитан 3 ранга Алексей Иванович Иванов.

Быстро сошли сибиряки. Тепло попрощались моряки с красноармейцами, с которыми успели подружиться на переходе из Новороссийска. Сибиряков встречали представители командования 142-й бригады. В эту же ночь прибывшие бойцы ушли на занятые бригадой позиции.

Боеприпасы грузили сразу же на автомашины. Все делалось в темноте. Бухту и берег без перерыва обстреливала вражеская артиллерия, но выгрузку боеприпасов не прекращали ни на минуту.

Борис Павлович вспоминает, как он шел в блиндаж, где находился командный пункт охраны водного района — ОВРа. Берег был сплошь изрыт воронками бомб и снарядов. На территории побережья бухты не осталось ни одного целого строения. На КП Фаворский узнал, что «Ташкент» прибыл в Камышевую бухту, а эсминец «Безупречный» потоплен вражеской авиацией.

Закончили выгружать боеприпасы, стали принимать людей. На корабль приняли 230 раненых, из них около половины тяжелораненых. Многие были больны дизентерией. На корабле приняли предупредительные меры, и никто из экипажа не заболел.

Помимо раненых, на «Трал» приняли группу севастопольцев, в основном женщин и детей. Всего вместе с ранеными на корабле оказалось около 300 человек. Корабельные помещения и палуба были заполнены так, что личному составу боевых постов с большим трудом приходилось пробираться к своим местам у пушек и пулеметов.

Командир тральщика «Мина» старший лейтенант В. К. Стешенко доложил Фаворскому, что разгрузка закончена и на корабль приняты раненые.

В 1 час 53 минуты 27 июня корабли вышли из Стрелецкой бухты. «Трал» снова шел головным, в кильватере «Мина». Шли так же, как и входили, под самым берегом. Это маскировало тральщики. В 4 часа утра вышли за внешнюю кромку минных заграждений и легли курсом на юго-восток — с расчетом максимально удалиться от берега.

В 4 часа 30 минут сигнальщики обнаружили два «хейнкеля», шедших на большой высоте. Через несколько минут с мостика увидели, как самолеты повернули на БТЩ. Зенитчики тральщиков открыли огонь, и «хейнкели» отвернули на север.

Через 30 минут на малой высоте показались два торпедоносца, а за ними на высоте до 2000 метров клином шла группа Ю-87.

Тральщики увеличили дистанцию между собой, чтобы иметь возможность маневрировать. Ю-87 начали пикировать тройками с высоты 2000 метров и выходили из пике с 500-метровой высоты. Пикируя, самолеты обстреливали корабли из пушек и пулеметов… На палубах появились раненые и убитые.

На тральщиках вели огонь непрерывно из всех огневых точек. Наступило время испытаний для БЧ-5. Дали самый полный ход. Маневрируя, тральщики уклонялись от прямых попаданий. Одна бомба упала в 15 метрах слева по носу «Трала». На палубу обрушились каскады воды. Взрывной волной корабль рвануло вправо, и тральщик начал описывать циркуляцию — руль от гидравлического удара заклинило.

Следующие бомбы снова упали вблизи корабля и повредили гирокомпас, сорвали с места магнитные компасы. Вышел из строя пост управления рулем. Через пробоину на носу поступала забортная вода. Осколками пробило левую топливную цистерну, соляр выходил за борт, оставляя за кормой маслянистый след. От сотрясений корпуса корабля перестала работать радиоаппаратура, связь с берегом была потеряна.

Корабль имел дифферент в носу и небольшой крен на левый борт.

В эти трудные для «Трала» часы в полной мере сказывались учения и тренировки в борьбе за живучесть корабля, проведенные в свое время командиром БЧ-5 Петром Григорьевичем Сергеевым.

В руках Михаила Бабина штурвал ручного запасного поста управления был так же послушен, как и на мостике. Быстро и точно исполняя приказания командира, Бабин своевременно уклонял корабль от бомб. Командир отделения трюмных Макаров, возглавляя аварийную партию, сумел быстро подкрепить упорами носовые переборки, заделать пробоины и приступить к откачке воды. Вода не прибывала, а убывала. Парторг корабля главный старшина группы электриков П. С. Заяц с электриками Чернышевым и Вязовским устранили повреждения и наладили подачу электроэнергии в боевые посты. Каждый член экипажа уверенно делал свое дело и твердо знал, что устраняя повреждения на своем боевом посту, он борется за живучесть и боеспособность корабля.

Раненые, размещенные во внутренних помещениях, слышали непрерывные взрывы и стрельбу, чувствовали сотрясение корпуса корабля и, естественно, нервничали, а когда увидели, что вода с палубы поступает в кубрик, где они лежали, решили, что корабль подбит, а о них забыли. И тогда те, кто мог передвигаться, полезли по трапу на палубу. Создалась пробка, так как на палубе свободного места не было, нарушилась работа аварийных партий.

Тогда пришлось принимать меры комиссару корабля Василию Ивановичу Тарабарину. С помощью командиров и краснофлотцев он быстро навел порядок, успокоил раненых. Все, кто находился на верхней палубе, видели, как умело и самоотверженно действуют моряки во время налета вражеской авиации, быстро устраняют повреждения, возникающие на корабле. И те из легко раненных пассажиров, которые могли чем-то помочь, тоже включались в боевую работу — подтаскивали пулеметные коробки с патронами, снаряды к орудиям. Краска на стволах орудий от длительной стрельбы пузырилась и горела, раненые поливали стволы водой. И как велика была радость измученных людей, когда они увидели, как один из фашистских бомбардировщиков, выходя из пике, задымился.

Налеты продолжались до 6 часов 11 минут.

Трудно пришлось и базовому тральщику «Мина». Временами тральщик исчезал из вида: это столбы воды скрывали его от глаз моряков, наблюдавших за «Миной» с мостика «Трала». Экипаж «Мины» также, как и личный состав «Трала», умело отбивал атаки вражеской авиации и на ходу устранял повреждения от разрывавшихся вблизи корабля бомб.

До 16 часов 26 минут не было налета. В эти часы на «Трале» кипела работа: все, кто мог, устраняли многочисленные повреждения. Штурману Василию Худякову пришлось вспомнить старые способы мореходной навигации. Шли по солнцу. Радисты Николай Лепетин и Александр Бондаренко поставили новую антенну и сумели восстановить радиосвязь с берегом. Командир запросил разрешение следовать в Туапсе, так как входить в фарватеры Новороссийска без компаса было рискованно.

В 16 часов 26 минут с севера снова появились два «хейнкеля». Сбросили бомбы. К счастью, они упали стороне от тральщика. Это был последний налет. С наступлением темноты, как только показалась Полярная звезда, тральщики легли курсом на Туапсе.

Суровые испытания выпали и на долю базового тральщика «Щит», командиром которого был Владимир Михайлович Гернгросс, ныне капитан 1 ранга в отставке.

Экипаж тральщика имел к тому времени уже большой боевой опыт: расчищал минные поля, прокладывал новые фарватеры, участвовал в эвакуации арьергардных частей из Одессы. В одном из переходов на борт корабля пришлось взять более 400 пассажиров.

«Щит» был также в числе первых кораблей, ворвавшихся декабрьской ночью 1941 года в Феодосийский порт с десантом на борту.

11 июня 1942 года «Щит» вместе с пятью катерами-охотниками вышел из Туапсе, сопровождая теплоход «Грузия», которая приняла пополнение, боеприпасы, продовольствие и медикаменты. Шли курсом на юго-запад до Анатолийского побережья. Пройдя вдоль турецкого берега, повернули на север, взяв курс на Севастополь. Штурман базового тральщика Олег Александрович Чуйко точно вел счисление.

«Щит» принял на борт большое количество ящиков, заполненных бутылками с зажигательной смесью для борьбы с танками. Душевые, вспомогательные помещения были до отказа забиты этим грузом.

12 июня в 17 часов конвой догнал БТЩ «Гарпун», где командиром был капитан-лейтенант Григорий Петрович Кокка и комиссаром старший политрук Иван Евсеевич Цыганков. «Гарпун» по решению командира ОВРа контр-адмирала В. Г. Фадеева должен был с 11 июня стать на планово-предупредительный ремонт.

Правилами механической службы после выработки 500 часов моторесурса тральщик становился на трехсуточный предупредительный ремонт.

Однако обстановка в те дни не позволяла соблюдать положенные нормы. «Гарпун» был послан для усиления конвоя.

Вражеская разведка обнаружила корабль 12 июня в 19 часов 37 минут. Девять «юнкерсов» сбросили бомбы в 50 милях от подходной точки № 3.

Тральщики и катера, маневрируя, открыли огонь и сбили Ю-88 с боевого курса. Бомбы упали в стороне от «Грузии».

Хорошо управлял огнем на «Щите» лейтенант Мандель, отлично справлялись со своими обязанностями комендоры Данько, Левицкий, Царев и пулеметчик Царюк.

Налет продолжался около часа. Прямых попаданий не было, хотя четыре бомбы упали недалеко от теплохода. Командиру «Щита» В. М. Гернгроссу сообщили, что в кормовую часть «Грузии» поступает забортная вода, повреждено рулевое управление.

Неисправность быстро ликвидировали, и конвой продолжал следовать курсом на Севастополь.

С наступлением темноты корабли подвергались дважды атакам немецких торпедоносцев. Первыми их заметили катера и сразу же открыли лобовой огонь трассирующими снарядами. Торпедоносцы вынуждены были сбросить все восемь торпед раньше времени. И на этот раз прямых попаданий не было.

Владимир Михайлович вспоминает:

«Мы тогда впервые убедились, что немецкие торпеды, пройдя дистанцию, — очевидно, при погружении — самовзрываются, и сила гидравлического удара при этом была настолько велика, что казалось, будто торпеды взорвались совсем рядом. Командир БЧ-5 Иван Мефодьевич Самофалов после первых взрывов посылал аварийную партию обследовать нижние отсеки тральщика, чтобы убедиться, нет ли пробоин».

На теплоходе «Грузия» вышли из строя компасы и боевая рация. Опять отказало рулевое управление.

Командир «Щита» передал по УКВ приказание командиру БТЩ «Гарпун» взять теплоход на буксир.

Через полчаса после буксировки на «Грузии» исправили рулевое управление.

К подходной точке подошли в 22 часа 30 минут. Лоцманский базовый тральщик № 27, которым командовал капитан-лейтенант А. М. Ратнер, должен был встретить конвой, но, разыскивая его, тральщик вышел мористее и разошелся с прибывшими кораблями.

Командир конвоя Гернгросс, будучи уверенным в своей прокладке, самостоятельно повел караван по фарватеру среди минного поля. По УКВ Гернгросс связался с Ратнером и объяснил ему, что взял на себя ответственность за проводку кораблей.

Идя фарватером, корабли перестроились в заранее условленной ордер: БТЩ «Щит» шел головным, «Гарпун» охранял теплоход с кормы, а катера выстроились по правому и левому борту «Грузии».

Налеты продолжались, но уже одиночными самолетами. Одна из бомб снова упала недалеко от «Грузии», на этот раз вышел из строя главный двигатель. Тогда «Щит» взял «Грузию» на буксир и вел ее 40 минут, пока с «Грузии» не передали на «Щит»:

— Прошу отдать буксир. Смогу идти своим малым Ходом.

На Инкерманский створ легли около 6 часов утра 13 июня. Было уже светло.

На траверзе Камышевой бухты три торпедных катера-дымзавесчика на полном ходу вышли курсом на север, пересекли Инкерманский створ, развернулись влево, в сторону моря, и начали ставить дымовую завесу, прикрывая конвой с севера, от Качинского направления, откуда гитлеровцы могли вести прицельный артиллерийский огонь.

Прошли линию бокового заграждения. Дежурный по рейду передал в мегафон, к какому причалу швартоваться. «Грузия» получила приказание швартоваться у пассажирской пристани, «Щит» направили к Холодильнику, а «Гарпун» — к Угольной пристани.

«Щит» и «Гарпун» повернули в Южную бухту и шли совсем рядом, когда сигнальщик Радченко громко оповестил:

— Пять «юнкерсов» идут на нас с юга.

«Щит» дал полный ход вперед. «Грузия» не могла маневрировать. Ю-87 вошли в пике.

С мостика «Щита» было видно, как тяжеловесная мачта «Грузии» медленно поднялась в воздухе и, перевернувшись, упала в воду. Когда дымка рассеялась, «Грузия» уже погружалась. Катера снимали людей, подбирали тех, кто держался на воде. В последующие дни и ночи водолазы доставали с затопленного теплохода боеприпасы, оружие, продовольствие и медикаменты.

«Щит» подошел к вокзальной пристани. Не успели закончить швартовку, как пятерка Ю-87 начала пикировать на тральщик. Наши истребители самоотверженно бросались на вражеских бомбардировщиков.

Бомбы падали вокруг тральщика. Несколько осколков пробили корпус. Осколок пробил борт и письменный стол в каюте комиссара. Достаточно было попадания одного осколка в ящик с бутылками — и «Щит» охватило бы огнем.

Комиссар Никита Павлович Савощенко находился среди орудийного расчета. Его присутствие успокаивало людей, придавало им уверенность.

На всякий случай аварийная партия во главе с боцманом Чижовым была наготове.

«Юнкерсы» улетели. Команда тральщика быстро выбрала остатки оборванных во время бомбежки швартовых тросов, и «Щит» перешел в Северную бухту, к Угольной пристани.

Помощник командира тральщика лейтенант Н. М. Сотников организовал выгрузку опасного груза. Матросы и старшины бегом относили ящики с бутылками подальше от тральщика. Весь брезент использовали для маскировки корабля.

«Щит» пробыл в Севастополе еще сутки, устранил основные повреждения, принял раненых и с наступлением темноты 14 июня вышел в Новороссийск.

Однако все повреждения во время стоянки устранить не удалось. В пути несколько раз отказывало рулевое управление, но экипаж тральщика преодолел все трудности, и «Щит» благополучно вернулся в Новороссийск.

О судьбе базового тральщика № 27 я узнал от Павла Ивановича Жилкина, ныне капитана 2 ранга запаса. В годы войны он нес службу на БТЩ-27 комендором, старшиной группы комендоров, был секретарем комсомольской организации тральщика. В члены КПСС Павла Ивановича приняли по боевой рекомендации. В ней было записано, что Жилкин с первого выстрела сбил торпедоносец. А произошло все так: Жилкин вместе с комендором Алексеем Морозовым 30 апреля 1942 года нес вахту у носового орудия. Вахтенные заметили торпедоносец и, не ожидая объявления тревоги, открыли огонь и сбили его.

Павел Иванович рассказывал, что БТЩ-27 часто ходил в осажденную Одессу, сопровождая транспорты. На обратном пути принимали раненых, предоставляя им кубрики, койки, каюты командиров.

В осажденном Севастополе БТЩ-27 выполнял лоцманскую службу — обеспечивал ночью встречу и проводку транспортов и кораблей, так как днем противник обстреливал фарватер артиллерийским огнем.

Это БТЩ-27 отбил атаку торпедных катеров противника, когда эсминец «Свободный» и теплоход «Абхазия» проходили 10 июня узким фарватером в Севастополь.

«В памяти у меня навсегда сохранились события, связанные с гибелью БТЩ-27, — вспоминает Павел Жилкин. — В те дни тральщику приходилось до 3–4 раз в день менять место стоянки — авиация противника буквально выискивала наши корабли.

13 июня БТЩ-27 шел в район Феолента. Пролетел вражеский разведчик. Через некоторое время на корабль с моря на высоте 3000 метров пошли цепочкой Ю-87. Сигнальщик Семен Пустов насчитал 27 бомбардировщиков. Многие на тральщике слышали доклад сигнальщика, что летят 27 самолетов. Как раз номер нашего тральщика. Мы увеличили ход. Все зенитные орудия открыли заградительный огонь.

Стрельба не остановила пикировщиков. Одна из бомб попала в носовое машинное отделение. Вся вахта во главе со старшиной 1-й статьи Иваном Щербиной, парторгом корабля, погибла.

Дизель остановился. Работала только кормовая машина. Одного „юнкерса“ сбили. Атаки остальных следовали одна за другой. Вторая бомба попала в кормовое орудие, весь расчет погиб.

Заклинило руль в положении „лево на борт“. Началась циркуляция. Это в какой-то степени помешало прицельному пикированию. Бомбы рвались вблизи тральщика.

Тяжело ранило осколком командира тральщика Ратнера. В командование вступил старший лейтенант Сергей Гребельников. Комиссар старший политрук Абрамцев тоже был тяжело ранен, потерял много крови, не мог двигаться. Командиру БЧ-2–3 лейтенанту Торобочкину перебило обе ноги.

„Юнкерсы“ ушли. БТЩ-27, продолжая медленно циркулировать, начал погружаться — в пробоины поступала забортная вода, работали все водоотливные корабельные средства, но они не спасали положение.

Командира, комиссара, командира БЧ-2–3, старшин Ивана Курилова, Жору Суханова — всего 14 человек — погрузили на шлюпку. Чтобы не брать лишних гребцов, шлюпка и так была переполнена, раненые взялись сами грести.

Тяжело раненный минер Саша Гелдиашвили, перевязав тельняшкой рваную рану в боку, сел за весла. Шлюпка не дошла до берега метров десять из-за пробоины и затонула. Саша Гелдиашвили вытащил на берег командира и комиссара, которые не могли самостоятельно двигаться.

В госпитале на Феоленте, на операционном столе, Саша Гелдиашвили умер.

Старший лейтенант Сергей Гребельников, посоветовавшись со штурманом старшим лейтенантом Борисом Львовым и командиром БЧ-5 инженером старшим лейтенантом Сабуровым, решил уходить с корабля. На берег выброситься тральщик не мог.

Ко всем раненым и контуженым, помимо спасательных поясов, привязали пробковые матрацы. Буксировать раненых к берегу поручили остававшимся на корабле краснофлотцам и старшинам.

Как только застопорили ход, тральщик резко накренился на правый борт. И тогда старший лейтенант Гребельников приказал:

— Всем покинуть корабль!

Но не всем удалось уйти с корабля, часть личного состава погибла, так как тральщик, помимо бомбежки, обстреливался и артиллерией противника с Балаклавских высот…»

На аварийном лесе, на пробковых матрацах продержались моряки до прихода катеров, некоторые сами доплыли до берега у 35-й батареи. В числе доплывших был и Павел Жилкин.

Все оставшиеся в живых перешли на «Гарпун», который оставили выполнять лоцманскую службу взамен БТЩ-27.

«На пятые сутки пришел конец нашей лоцманской службе, — вспоминает командир базового тральщика „Гарпун“, ныне капитан 1 ранга в отставке Г. П. Кокка. — Вахтенный сигнальщик Вячеслав Краснов доложил:

— Товарищ командир! С Инкермана курсом на равелин девять „юнкерсов“, высота две тысячи!»

Ведущий самолет девятки Ю-87, подойдя к кораблю, резко повернул влево и перешел в крутое пике.

Капитан-лейтенант Кокка в грохоте разрывов увидел яркое пламя, вспыхнувшее у полубака…

Пришел командир тральщика в сознание уже на берегу. Рядом были раненые краснофлотцы, старшины и командиры. Тут же лежали убитый комиссар корабля Иван Евсеевич Цыганков и тяжело раненный штурман корабля Василий Худяков.

Тральщик горел. Командир видел, как оставшаяся часть экипажа героически спасала корабль.

Ю-87 не улетели, а на небольшой высоте простреливали палубу, где боролись с огнем матросы и старшины, а также и стенку на берегу, где находились раненые.

Пожар на тральщике ликвидировать не удавалось, с каждой минутой возрастала опасность взрыва артиллерийского погреба.

Благодаря находчивости и бесстрашию боцмана Ивана Федоровича Коробкина, который по-пластунски пробрался с пожарным шлангом к погребу, сбил огонь и залил снаряды, опасность взрыва миновала.

Из 84 человек экипажа было ранено 18, убито трое. Тяжелые ранения получили командир БЧ-5 Я. Г. Назаров и помощник командира корабля А. А. Маков.

Пожар и огонь пулеметов и пушек с вражеских самолетов вывели из строя все артиллерийское и бомбовое вооружение. На тральщике осталась одна винтовка, которой был вооружен вахтенный у трапа.

Носовую мачту со всем вооружением, с полубаковой надстройкой ходового мостика свернуло на правый борт с углом до 70 градусов — управлять кораблем с командирского мостика было уже невозможно.

По левому борту вырвало около двух квадратных метров наружной обшивки.

Корпус тральщика в кормовой части деформировался, поврежден руль — его «расхаживали» шесть человек с помощью штурвального колеса в румпельном отделении. Перекладывать руль при любом изменении курса и на поворотах можно было лишь с помощью трех человек.

В машинных отделениях почти на всех магистралях осыпалась изоляция, на соляро-масловых проводах зияли трещины и свищи…

Но дизели в основном оставались исправными, поэтому решили сохранить корабль и немедленно отправить его на Кавказ.

Во главе с помощником флагманского механика ОВРа Виктором Алексеевичем Самариным экипаж тральщика в течение суток восстановил электромеханическую боевую часть и подготовил корабль к переходу на Кавказ.

Усилиями всего экипажа носовую мачту с полубаковой надстройкой ходового командирского мостика сбросили на стенку артиллерийской бухты, так как выход в море в таком состоянии был опасен.

С тральщика № 27 на «Гарпун» перешли штурман Борис Львов, командир БЧ-5 Степан Каблуков, краснофлотцы и старшины.

Обгорелый, без ходового мостика, без средств управления, с туго перекладывающимся рулем, без компаса, без связи с берегом и с одной винтовкой «Гарпун» в 23 часа 30 минут 18 июня, буксируемый сейнером, вышел из Севастополя. На траверзе Песочной бухты сейнер отдал буксир.

Командир Кокка вместе со штурманом Львовым заняли место на необычном командном пункте — у входного люка в румпельное отделение. Через цепочку связных командир управлял машинами.

Дошли до траверза Херсонесского маяка. Рассвет еще не наступал. Рассчитывали, что «Гарпун» пойдет с конвоем, который вышел из Севастополя в 22 часа. Однако сейнер, буксировавший «Гарпун» из артиллерийской бухты, запоздал на полтора часа, и конвой успел за это время уйти далеко вперед.

Командир, посоветовавшись со штурманом, пришел к выводу, что конвой не догнать. Решили идти самостоятельно.

Ориентируясь по Полярной звезде, взяли курс на Синоп. До рассвета видели на тральщике багровое зарево над Севастополем.

К 12 часам 19 июня подошли к траверзу Синопа. С «Гарпуна» наблюдали, как на береговой батарее вращались стволы орудий в направлении тральщика. «Гарпун» стал отходить в сторону моря. К изуродованному кораблю направились три турецких торпедных катера.

«На „Гарпуне“ готовились к наихудшему, — вспоминает Павел Жилкин. — Но торпедные катера не подошли к тральщику. „Гарпун“ взял курс на Батуми.

В машине люди несли вахту в тяжелых условиях. Черный дым валил больше через открытые люки машинных капотов, чем через дымоход. Тем не менее командиры машинных отделений Пономарев и Доронин отлично выдерживали заданный ход. Так же безупречно несли вахту у дизелей.

Днем 19 июня появился немецкий самолет-разведчик. В 14 часов налетели бомбардировщики.

Из единственной винтовки стрелял по самолетам электрик Тихонов.

Сигнальщик Вячеслав Краснов зорко наблюдал за действиями бомбардировщиков, докладывал время от времени:

— Товарищ командир! Слева оторвались!

Это означало, что самолет, пикирующий с левого борта сбросил бомбы.

На руле стояло три человека, и они мгновенно выполняли команды — „лево руля“ или „право руля“, в зависимости от того, куда летели бомбы.

Не было ни одного попадания в тральщик. Бомбардировщики, сбросив бомбы, не улетали, а обстреливали нас из пулемета. Среди экипажа появились раненые и убитые. Убитых хоронили по морскому обычаю…

В питьевой цистерне пресная вода была засолена. Продовольственную кладовую залило водой во время пожара. Жажду и голод испытывали все, особенно изнемогали от жажды те, кто стоял на вахте у дизелей.

Утром 20 июня МБР-2 — морской разведчик — обнаружил тральщик, подлетел, выпустил зеленую ракету и сделал два круга. Пролетая над кораблем, летчик помахал нам рукой и своим курсом показал направление к нашему берегу.

Трудно передать радость, которую мы испытали при виде нашего самолета. Каких только ликующих слов не прокричали мы летчику!..

Люди заулыбались, а кое у кого покатились и слезы радости.

Через некоторое время появился катер МО-IV. Его послал командир Туапсинской военно-морской базы контр-адмирал Г. В. Жуков. Радостной была встреча в Туапсе…»

Я помню, как мы с Г. В. Жуковым прибыли на «Гарпун» и узнали о мужестве экипажа, умелых действиях командиров, удивлялись, как мог обгорелый, изрешеченный, плохо управляемый тральщик дойти до базы. И сами себе отвечали: могли дойти потому, что там были советские моряки, почти все коммунисты и комсомольцы.

Павла Ивановича Жилкина направили позднее на курсы политработников в Гагры. Он был комсоргом, инструктором политотдела. Принимал участие во многих десантных операциях. Награжден боевыми орденами и медалями. После войны служил на Тихоокеанском флоте. Через 15 лет вернулся на Краснознаменный Черноморский флот заместителем начальника политотдела соединения, где начинал службу краснофлотцем.

Испытание мужества

Положение на Севастопольском фронте с каждым днем усложнялось. Вот что рассказывают архивные документы об обстановке под Севастополем в те дни.

29 июня в 2 часа 00 минут противник открыл сильный артиллерийский и минометный огонь по южному берегу Северной бухты в районе Киленплощадка — электростанция. Одновременно по этому же району вражеские бомбардировщики произвели несколько групповых налетов.

В 2 часа 15 минут по всей Северной бухте гитлеровцы пустили дымовую завесу, которая благодаря слабому северному ветру медленно двигалась к южному берегу бухты.

В 2 часа 35 минут враг на шлюпках и катерах начал переброску десанта в направлении Троицкой, Георгиевской и Сушильной балок. Отражение десанта затруднялось сплошной пеленой дыма и пыли от разрывов снарядов, мин и бомб.

Оборонявшие этот участок южного побережья артиллеристы 177-го и 2-го дивизионов береговой обороны потопили часть шлюпок и катеров до подхода их к берегу, но большая часть плавучих средств противника дошла до берега и высадила десант.

Около 3 часов ночи посты 3-го артиллерийского дивизиона береговой обороны и наблюдатели первого сектора обнаружили 12 моторных шхун. Они вышли из Ялты с десантом и шли от мыса Айя в направлении Херсонесского мыса. Это была уже прямая угроза Херсонесскому аэродрому.

Батарея № 18 под командованием старшего лейтенанта Н. И. Дмитриева на траверзе Георгиевского монастыря потопила девять шхун, а три ушли в море.

В 4 часа 00 минут противник, готовясь к наступлению, открыл артиллерийский огонь по рубежам обороны I и II секторов — по высоте 75,0, Сапун-Горе, высоте Карагач и деревне Кадыковка. Это была подготовка к решительной атаке. К вражеским артиллеристам подключилась авиация: группы от 30 до 120 самолетов усиленно бомбили этот район.

В 5 часов 30 минут противник двумя группами при поддержке танков перешел в наступление. Из района Федюхиных высот двинулись части 170-й пахотной дивизии немцев, из Новых Шулей — части 18-й пехотной дивизии румын. Немцы шли в направлении Сапун-Горе и Хомутовой балки, а румыны — к высоте 75,0 и хутору Дергачи. Во втором эшелоне противник держал в резерве 72-ю пехотную дивизию.

Днем и вечером не утихали ожесточенные бои по всему фронту от Северной бухты до Карагача.

Наша авиация ночью сделала 21 вылет на позиции противника. Семь истребителей прикрывали Херсонесский аэродром, куда продолжали прибывать транспортные самолеты. Три И-16 вылетали на штурмовку вражеских войск.

Ослабленные непрерывными боями части 386-й стрелковой дивизии, 8–, 7– и 9-й бригад морской пехоты оказывали упорное сопротивление, зачастую переходили в рукопашную схватку. Но противнику все же удалось прорваться в стык 8-й бригады и 386-й дивизии, нарушилась связь с командованием СОРа и соседями.

Флагманский командный пункт Севастопольского оборонительного района, командный пункт Приморской армии и береговой обороны были перенесены на запасной КП — на 35-ю батарею.

35-я батарея находилась на Херсонесском мысу и готовилась защищать главную базу флота от вражеских линкоров и линейных крейсеров. Было на ней четыре 305-миллиметровых орудия, установленных в двух башнях кругового обстрела.

Все боевые механизмы, силовая станция, кубрики для личного состава и другие подсобные помещения нходились в бетонном массиве. Батарея имела также 45-миллиметровые орудия и пулеметы для отражения воздушных налетов. Разветвленная система блиндажей и окопов была подготовлена на случай нападения противника с суши.

В бой батарея вступила 7 ноября 1941 года, но не против линкоров и крейсеров, а против наступавшей с севера гитлеровской сухопутной армии. Почти полутонные снаряды доставали врага на расстоянии до 40 километров. Противник, неся большие потери от огня батареи, стремился подавить ее, производил групповые налеты бомбардировочной авиации, обстреливал артиллерией со своих крупный батарей.

Но 35-я батарея стойко держалась и продолжала громить врага.

Ко времени второго штурма, в декабре 1941 года, стволы орудий поизносились, их сменили, хотя каждый ствол весил без малого 52 тонны. Потом этот опыт применили и на 30-й батарее, где тоже сменили стволы.

После выхода книги «Прорыв» я получил несколько писем от командира батареи подполковника запаса А. Я. Лещенко и теперь могу подробнее рассказать о последних днях батареи.

С Алексеем Яковлевичем я не раз встречался в годы войны и в послевоенное время, в дни встреч участников обороны Севастополя.

…Утром 30 июня на батарею прибыли командующий флотом вице-адмирал Ф. С. Октябрьский и член Военного Совета флота дивизионный комиссар Н. М. Кулаков.

Заслушав доклад об обстановке, Октябрьский и Кулаков сообщили телеграммой Наркому ВМФ Н. Г. Кузнецову, командующему Северо-Кавказским фронтом С. М. Буденному и члену Военного Совета фронта И. С. Исакову:

«…Противник ворвался с Северной стороны на Корабельную… Резко увеличился нажим авиацией, танками… Считаем, в таком положении мы продержимся максимум два-три дня… Прошу Вас разрешить мне в ночь с 30 на 1 июля вывезти самолетами 200–300 человек ответственных работников, командиров на Кавказ… Если удастся, самому покинуть Севастополь, оставив здесь своего заместителя генерал-майора Петрова»[10].

Нарком ВМФ адмирал Н. Г. Кузнецов, получив телеграмму, как он рассказал об этом в своей книге «На флотах боевая тревога», доложил И. В. Сталину и, получив от него согласие на оставление командованием СОРа Севастополя, дал Военному совету флота и в копии адмиралу Исакову телеграмму: «…Эвакуация ответственных работников и ваш выезд на Кавказ разрешен. Кузнецов».

После получения этой телеграммы было проведено совещание, на котором присутствовали генерал-майор И. Е. Петров, дивизионный комиссар И. Ф. Чухнов, бригадный комиссар М. Г. Кузнецов, комендант береговой обороны и начальник гарнизона Севастополя генерал-майор П. А. Моргунов, бригадный комиссар К. С. Вершинин, начальник особого отдела флота генерал-майор Н. Д. Ермолаев, заместитель начальника Штаба Черноморского флота капитан 1 ранга А. Г. Васильев, командир ОВРа главной базы Севастополя контр-адмирал В. Г. Фадеев.

Ф. С. Октябрьский довел до всех ответ Наркома Кузнецова о разрешении эвакуировать ответственных работников и сообщил, что для руководства оставшимися частями и прикрытия эвакуации остаются Петров и Моргунов.

Члены Военного совета армии Чухнов и Кузнецов и член Военного совета флота Кулаков возразили.

— Кого же оставить? — спросил Октябрьский у Петрова.

И. Е. Петров предложил оставить генерал-майора Новикова, возглявлявшего сектор обороны Херсонесского полуострова, где вела бой 109-я стрелковая дивизия, которой П. Г. Новиков командовал.

Вице-адмирал Октябрьский согласился и поручил Петрову и Моргунову до отхода на подводной лодке помочь организовать прикрытие эвакуации.

Помощником П. Г. Новикова по морской части был оставлен капитан 3 ранга А. И Ильичев — из оперативной группы штаба флота.

А Я. Лещенко пишет, что Ф. С. Октябрьский после совещания выслушал его доклад Командир 35-й батареи доложил о наличии артиллерийского запаса: 3 фугасных, 7 броневых и 6 шрапнельных снарядов, 40 снарядов для практических стрельб. Стрелкового боеприпаса и гранат было достаточно для длительной обороны.

После доклада Лещенко Ф. С. Октябрьский поставил батарее задачу прикрыть отходящие части и эвакуацию раненых и гражданского населения.

Лещенко пишет: «Я ответил командующему, что задача ясна и будет выполнена, а мысль сверлила: чем будешь отбивать атаки танков, чем будешь гасить огонь вражеских батарей? Одна была надежда на наших славных матросов, старшин и командиров. В любой обстановке они не растеряются, и если придется погибать, то погибнут как герои».

1 июля генерал-майор П. Г. Новиков вызвал Лещенко. Алексей Яковлевич помнит, что эта встреча была вторая и последняя. Первая состоялась 30 июня после ухода руководящего состава армии и флота. Генерал-майор Новиков интересовался тогда состоянием батареи и наличием боеприпаса. А теперь Петр Георгиевич приказал Лещенко вместе с комиссаром привлечь бойцов и командиров отходящих частей Приморской армии для обороны 35-й батареи, чтобы продержаться до ночи, так как должны были прибыть тральщики и катера. Лещенко вместе со своим комиссаром Виктором Ефимовичем Ивановым организовал около 1000 бойцов и командиров на рубеже, проходившем в двух километрах от батареи.

Вот что рассказал о последних часах 35-й батареи А. Я. Лещенко.

…Фугасные и бронебойные снаряды израсходовали на уничтожение вражеской батареи в Сухарной балке. Это было утром 1 июля.

Практическими стреляли по немецким танкам. Уничтожили прямым попаданием один танк. Дело было так: командир 18-й батареи лейтенант Николай Дмитриев попросил отогнать танки, идущие на батарею. И Лещенко приказал зарядить орудие практическими снарядами — чугунными болванками. Лицо телефониста выразило недоумение, но команду он передал, как надо. Залп! Снаряды упали между танками. Снова залп… На шестом залпе — прямое попадание, и танк распался, как карточный домик…

В 13 часов фашисты заняли городок батареи, который находился в трех с половиной километрах от батареи.

Около 16 часов гитлеровцы начали наступление на батарею. Замолчал рядом стоящий дот — прямое попадание снаряда. Умолк счетверенный пулемет, из которого Лещенко сам вел огонь. Гитлеровцы продолжали накатываться серым валом. Атаку врага отражали ружейным и пулеметным огнем.

На батарее оставалось шесть последних шрапнельных снарядов. Лещенко бросился в башню. Командир Яковлев готовил орудие к выстрелу.

Вспоминая те минуты, Лещенко пишет: «Став к штурвалу горизонтального наведения, у прицельной трубы, я навел орудие туда, где виднелось особенно большое скопление врагов. Выстрела я не слышал, но на том месте, куда целил, немцев вдруг не стало — их будто ветром сдуло. Повернул башню левее, еще выстрелил… Невозможно передать словами, что такое стрельба картечью из 12-дюймовых орудий. Это надо только видеть. Каждый выстрел стоил фашистам сотен солдат и офицеров, а таких выстрелов было шесть…»

Очнулся Лещенко в санитарной части батареи. Сильно оглох. Врач Евгений Владимирович Казанский велел ему лежать. Но разве мог он лежать!..

Позднее Лещенко узнал, что при последнем выстреле шрапнелью в броню башни попал вражеский снаряд и хотя не пробил ее, но ударом контузил всех, кто был в башне.

После стрельбы картечью оставшиеся в живых гитлеровцы бежали.

В 23 часа Лещенко доложили, что большая группа немецких автоматчиков прорвала оборону, отрезав правый командный пост батареи, который находился в 450 метрах от батареи.

В резерве у Лещенко оставалось 30 бойцов из состава батареи. Опасность прорыва к башне возрастала с каждым часом.

Лещенко вспоминает: «Мы не произносили слово „батарея“, как будто речь шла о чем-то постороннем».

Вместе с комиссаром батареи В. Е. Ивановым Лещенко пришел к неизбежному. Было принято решение подорвать батарею. К подрыву готовились еще раньше, приготовили взрывчатку, 10 больших глубинных бомб несколько зарядов — килограммовых тротиловых патронов.

Командовал подрывной партией коммунист начальник боевого питания старший сержант Алексей Яковлевич Побыванец, старшина партии — коммунист Борис Клементьевич Мельник. Электрочастью минно-подрывной партии ведал старшина коммунист Михаил Алексеевич Власов. В партию входили кладовщик боевого питания Тютюнов и матрос Иванов. Вся партия состояла из 12 человек.

Взрывчатку заложили, дело оставалось за командой.

И она была произнесена:

— Рви!

В своем письме Алексей Яковлевич Лещенко пишет:

«Мне и сейчас тяжело думать о том, что 35-я батарея не существует. Приказ на уничтожение батареи стоил громадного нервного напряжения и даже, не стесняюсь сказать, слез…»

Вся служба Алексея Яковлевича прошла на этой батарее. В 1929 году после окончания школы оружия учебного отряда Лещенко назначили командиром орудия на 35-ю батарею. В 1931 году стал старшиной башни. Сдав экстерном экзамен на командира, становится помощником командира батареи. В 1935 году — командир башни. В 1940 году после курсов усовершенствования назначен командиром батареи.

Можно понять, какое состояние было у А. Я. Лещенко в тот тяжелый момент…

Лещенко отдал приказ в 00 часов 30 минут 2 июля. Первым был подорван правый командный пост батареи. В 00 часов 45 минут взорвана 1-я башня, через 10 минут — 2-я. Следующим взорван центральный пост управления силовой станции и других вспомогательных механизмов.

В 02 часа 00 минут батарея перестала существовать.

Никто из личного состава при подрыве не погиб.

Через некоторое время на подходе заметили сторожевые катера.

Командир 1-й башни Иван Сергеевич Лысенко с группой матросов и старшин прикрывал отход личного состава батареи.

Лещенко забыл номер катера и фамилию его командира: контузия давала о себе знать. Но Алексей Яковлевич хорошо помнит, что на катере находился дивизионный штурман старший лейтенант Волков.

В пути к Новороссийску катер выдержал бой с двумя торпедными катерами противника. В один торпедный катер было прямое попадание из 45-миллиметрового орудия. Это охладило пыл фашистов, и они отстали.

Было несколько налетов авиации, гитлеровцы бомбили и обстреливали катер из пушек и пулеметов. Были убитые и раненые, но команда сторожевого катера сумела отбиться и от вражеской авиации. Однако до Новороссийска не хватило топлива, поэтому зашли в Анапу.

Группа командира башни Лысенко продолжала сражаться с врагами и днем 2 июля. Только ночью с 3 на 4 июля оставшиеся в живых вплавь добрались до сторожевых катеров. Среди доставленных в Новороссийск был И. С. Лысенко.

Не всему личному составу батареи удалось в те июльские дни попасть на сторожевые катера. Вместе с другими, кто остался на Херсонесскому мысу, они продолжали сопротивляться. Ранеными, истощенными захватили их фашисты. Большая часть пленных погибла в лагерях и тюрьмах.

Михаилу Алексевичу Власову, Ивану Дмитриевичу Паршину, старшему сержанту Алексею Яковлевичу Побыванец, сержанту Ермолаю Яковлевичу Хренкину удалось, как пишет А. Я. Лещенко, участвовать в разгроме фашисткой Германии. Все они отличились в боях и были удостоены правительственных наград.

Разрозненные подразделения отходивших частей, возглавляемые командиром 109-й стрелковой дивизии генерал-майором П. Г. Новиковым, комиссаром этой дивизии бригадным комиссаром А, Д. Хацкевичем и другими командирами и политработниками, продолжали на Херсонесском мысу оказывать сопротивление гитлеровцам.

Работая над рукописью книги «Прорыв», я не нашел в архиве данных о том, при каких обстоятельствах, с кем и на каком катере уходил П. Г. Новиков. После выхода книги мне сообщили некоторые подробности тех трагических дней.

В числе приславших мне письма бывший комиссар гидрографической службы Севастопольского оборонительного района политрук Евгений Анатольевич Звездкин. Он и сейчас живет в Севастополе, продолжает работать в гидрографии флота.

Звездкин 30 июня прибыл на 35-ю батарею, где находился капитан 3 ранга Н. В. Казицкий — заместитель начальника гидроотдела флота и одновременно исполнявший обязанности начальника гидрографии СОРа. От Казицкого Звездкин узнал, что люди гидрографического отряда не сняты, продолжают находиться на постах. Командир отряда старший лейтенант Г. В. Зарубин пропал без вести.

Звездкин взялся сверить эти пункты и отправился на посты. Вернувшись на 35-ю батарею, Евгений Анатольевич узнал от капитана 3 ранга Ильичева, что Н. В. Казицкий ушел на подводной лодке в Новороссийск.

Вместе с матросами и старшинами с постов гидрографического отряда Звездкин днем 1 июля отражал атаки гитлеровцев.

Встречался я с капитаном 2 ранга Иваном Антоновичем Зарубой. Его я знал еще во время осады Одессы, когда он командовал крейсером «Коминтерн». В ноябре 1941 года И. А. Заруба вступил в командование крейсером «Червона Украина», принимал участие в подготовке и проведении десантной операции в Феодосию, командуя 1-м отрядом транспортов. В этой операции он проявил себя хорошим организатором. После завершения Феодосийского десанта Заруба был назначен начальником отдела плавучих средств СОРа.

Довелось мне встретиться с командиром СКА-0112 Константином Павловичем Булатовым. Несколько писем я получил от бывшего адъютанта П. Г. Новикова Ивана Петровича Трофименко, который служил на флоте, а во время осады Одессы был в рядах 4-го добровольческого отряда моряков. Тогда-то и заметил командир кавалерийской дивизии полковник П. Г. Новиков смелого и инициативного моряка и назначил его адъютантом.

Сопоставляя письма, присланные мне, рассказы очевидцев, я не нашел в их сообщениях принципиальных расхождений о событиях, происходивших на СКА-0112 с момента его отхода от 35-и батареи.

Командиром СКА-0112 был старший лейтенант Евдоким Арсеньевич Коргун. Его катер в конце июня находился в Сочи после только что закончившегося ремонта.

Получив приказание начальника штаба флота контр-адмирала Елисеева прибыть в Новороссийск и затем следовать в Севастополь, Коргун попросил назначить ему помощника.

Командир СКА-043 лейтенант К. П. Булатов обратился с просьбой к комиссару дивизиона И. Ф. Кардашу разрешить ему идти в Севастополь помощником командира СКА-0112 и получил на это согласие.

Из Новороссийска вышли утром 1 июля. Коргун объяснил Булатову:

— Нам нужно подойти к причалам тридцать пятой батареи, принять оттуда людей и доставить их к тральщикам, которые вышли ночью из Новороссийска к Херсонесскому мысу. Потом принять на свой борт людей и возвратиться в Новороссийск.

Константин Павлович рассказал, что уже во второй половине дня 1 июля гитлеровские самолеты непрерывно не только бомбили, а, сбросив бомбы, обстреливали сторожевые катера из пушек и пулеметов.

Булатов помнит, что СКА-0112 шел третьим. Впереди шли сторожевые катера 029 и 046. На одном из них разорвавшаяся рядом бомба смела всю верхнюю команду, орудийные и пулеметные расчеты. У штурвала пострадавшего катера встал сигнальщик, и СКА, прикрываемый огнем СКА-0112, продолжал следовать заданным курсом к Херсонесскому мысу.

Во время обстрела был убит старший лейтенант Е. А. Коргун, храбрый, волевой командир, прекрасный моряк.

Лейтенант Булатов вступил в командование катером.

— К сожалению, я не могу вспомнить ни одной фамилии из экипажа катера, так как был вместе с ними одни сутки. Но в моей памяти они навсегда остались мужественными, самоотверженными, до конца преданными Родине людьми, — говорил мне при встрече Константин Павлович.

К Херсонесскому мысу подошли уже в темноте. Ориентироваться было трудно — ни буя, ни огней. К причалу 35-й батареи подошли примерно в час ночи 2 июля. С берега слышались шум, выстрелы. Район, где находились сторожевые катера, немцы обстреливали артиллерийским и минометным огнем.

В ночь на 30 июня начальник отдела плавучих средств тыла СОРа капитан 2 ранга И. А. Заруба получил указание от заместителя начальника штаба флота капитана 1 ранга А. Г. Васильева отправить все плавсредства на Кавказ, а что не может уйти своим ходом — взорвать.

На все плавсредства, которые были на ходу, Заруба организовал посадку раненых и отправил их на Кавказ. Плавучий кран, баржи и буксир пришлось притопить — взрывать их было нечем.

Прибыв на 35-ю батарею 1 июля, И. А. Заруба застал там только капитана 3 ранга А. Д. Ильичева, который сообщил, что после полуночи должны прийти тральщики и сторожевые катера, но обстановка настолько напряженная, что организовать посадку будет очень трудно. Заруба остался на батарее.

В 23 часа 1 июля к Зарубе обратился по поручению генерал-майора Новикова майор из штаба 109-й стрелковой дивизии:

— Генерал-майор Новиков просит помочь ему и командирам добраться на корабль. Иван Антонович направился к раненому генералу, представился ему. С Новиковым было около 20 армейских командиров.

С большим трудом добрались до временного причала.

Когда спустились к нему, кто-то из командиров все время громко повторял:

— Пропустите раненого генерала Новикова!..

По доске перешли на сооруженную на консолях из рельс, заделанных в скалу, вторую часть причала, остановились и стали ждать прихода кораблей. Среди сопровождавших генерала Новикова командиров был Иван Антонович Заруба. Он помнит, что причал был до отказа забит. Многие раненые не могли ходить. Их право быть принятыми на корабли первыми соблюдалось в той сложной обстановке.

Наступило 2 июля. С берега к ожидавшим на причале доносился многоголосый шум, выстрелы, разрывы снарядов и мин в акватории бухты. Внезапно в ночное небо поднялся огромный столб огня и спустя несколько секунд ухнул взрыв. Это взлетела на воздух одна из башен 35-й батареи. Через несколько минут раздался второй, такой же силы взрыв.

Первый сторожевой катер подошел не ко второй части причала, где находились генерал Новиков и группа командиров, а к ряжевой его части, сооруженной непосредственно у берега. Стояла небольшая зыбь, и СКА стукнулся форштевнем о причал. На палубу сразу стали прыгать люди, к причалу хлынула толпа.

Е. А. Звездкин этот момент помнит так:

— На берегу, где был построен временный причал, скопилась многочисленная толпа. Когда по шуму с моря определили, что идут корабли, а вышедшая луна помогла разглядеть маневрирующие сторожевые катера, всех охватило крайнее возбуждение. Кое-кто выражал радость стрельбой в воздух, возгласами в адрес прибывших моряков.

По времени это было после полуночи. Звездкин с трудом пробирался к причалу, но так и не смог пробиться через плотную толпу людей. Он слышал, как просили дать дорогу раненому генералу Новикову. Когда к берегу подошел первый катер, толпа хлынула к нему.

С берега было видно несколько маневрирующих сторожевых катеров. Звездкин решил, что организованной посадки не будет. Люди входили в воду, некоторые стояли по грудь в воде и звали на помощь — они не могли плыть. Многие бросились вплавь к маневрирующим катерам.

Звездкин снял ботинки и поплыл навстречу сторожевому катеру, подходившему к консольному причалу. Матросы вытащили Евгения Анатольевича на палубу. Он был в числе первых, поднятых из воды. Звездкин несколько суток не спал и, предельно уставший, сразу же спустился в носовой кубрик, куда его направили моряки, сбросил мокрое обмундирование, лег на свободную койку и мгновенно уснул.

А на консольной части причала все еще оставались командиры вместе с П. Г. Новиковым.

Иван Антонович Заруба вспоминает, что и второй катер не подошел к ним, хотя все время раздавались голоса:

— Подходите сюда, примите генерала Новикова! Второй сторожевой катер подошел к обрыву, откуда подавали сигналы — это капитан 3 ранга Ильичев вызывал корабль.

Мне рассказывали, что Ильичев мог в числе первых попасть на подошедший СКА, но он самоотверженно выполнил свой долг. Когда люди до предела заполнили катер, Ильичев крикнул командиру катера:

— Отходи!

А сам остался на берегу…

Следующий катер, СКА-0112, подошел к уцелевшей части причала и принял генерала Новикова и находившихся вместе с ним командиров.

Генерал-майора П. Г. Новикова боцман провел в командирскую каюту, остальные командиры разместились в кубрике и на палубе.

Булатов приказал боцману из «НЗ» накормить принятых на катер.

Заруба в кубрик не пошел, сел на ступеньку трапа, ведущего на мостик. СКА-0112 стал отходить, набирая скорость. Иван Антонович смотрел на берег, периодически освещаемый ракетами.

Боцман принес Ивану Антоновичу Зарубе банку консервов и хлеба.

Катер полным ходом шел на Новороссийск, Иван Антонович по-прежнему сидел на трапе. Он слышал, как переговаривались на мостике, пытаясь определить силуэт какого-то корабля, подававшего сигналы.

Заруба поднялся на мостик и на лунной серебристой дорожке увидел четкий силуэт небольшого корабля.

— Что он пишет? — спросил Булатов.

— Сигнал непонятен!

СКА-0112 продолжал идти прежним курсом. Спустя некоторое время с правого, а потом и с левого борта послышались выстрелы. Стали видны дорожки грассирующих крупнокалиберных пуль. С левого борта с трех точек — значит, три корабля, с правого с двух точек — два корабля. Через несколько минут Заруба различил силуэты торпедных катеров.

Булатов, подметил, что катера противника идут параллельными курсами. Если отстать, то торпедные катера, стреляя, будут поражать друг друга… И Константин Павлович стопорил ход, прекращал стрельбу, а торпедные катера продолжали вести огонь, но уже поражая друг друга. Но этот маневр удавался лишь в темноте, а с рассветом обстрел усилился, была повреждена носовая часть катера, отсек быстро заполнился забортной водой. СКА-0112 стал зарываться носом — снизилась скорость.

Евгений Звездкин помогал заделывать пробоины. Воду откачивали, но она почти не убывала, так как забортная вода интенсивно поступала через многочисленные пробоины. Пули прошивали борт катера. Убитые и раненые были в переполненном кубрике, на палубе. Вышел из строя один мотор.

Иван Трофименко, в прошлом комендор береговой батареи, заменил убитого комендора у кормовой пушки. От прямого попадания снаряда на немецком катере произошел взрыв, начался пожар. На СКА-0112 раздались радостные возгласы — это запомнили и Звездкин, и Трофименко.

Когда совсем рассвело, вышел из строя второй мотор. На мостике уже нельзя было находиться. За рулем лежали двое убитых. Очередной рулевой лежал на спине и снизу управлял штурвалом.

Булатов, раненный в лицо, в полулежачем состоянии продолжал вести катер полулежа, подавая команду лежачему рулевому.

Когда заглох последний мотор, Евгений Звездкин спустился в моторное отделение. Там находились П. Г. Новиков и А. Д. Хацкевич. Раненый моторист докладывал Новикову, что идти будут только на одном моторе и надо сменить перебитый маслопровод. Звездкин включился в работу — до службы на флоте он работал слесарем, быстро снял маслопровод с подбитого мотора, сменил. Катер получил ход.

На СКА-0112 просто пассажиров не было — каждый стремился что-то делать, чем-то помочь экипажу. Вели огонь, боролись за живучесть корабля, исправляя повреждения.

Один мотор с трудом тянул катер, все более заполнявшийся забортной водой. СКА-0112 оседал. Накатившейся волной смыло убитых, раненые удержались за надстройки и леера.

Константина Павловича еще раз ранило. С трудом, по-пластунски перебрался он к кормовой пушке и стал корректировать стрельбу.

Закончились снаряды. Тяжело раненный комендор прошептал, что в носовом кубрике, в правом борту над настилом, есть снаряды. Армейские командиры ползком пробрались в носовой кубрик, волоком притащили ящики со снарядами.

Иван Трофименко помнит как к кормовой пушке подполз, толкая перед собой снаряд, полковник А. Б. Меграбян. У него была перебита нога, полковник был весь в крови…

Зарубу ранило в ногу ниже колена, в кость. Стоять было нельзя, он сел у мостика.

СКА-0112 уже не имел хода, но все еще продолжал отстреливаться. Немецкие катера близко не подходили, продолжали вести огонь.

Прилетел Ю-88. Сначала он на бреющем облетел немецкие торпедные катера, а потом на высоте не более 25–30 метров зашел на СКА-0112 с кормы и обстрелял его из пулемета.

«Юнкерс» сделал несколько заходов. Звездкин, подавая снаряды, получил второе ранение. С большим трудом перевязал себе рану, но встать уже не мог и остался лежать у замолкшей кормовой пушки. Умолк и пулемет.

Корма совсем погрузилась в воду, волны обмывали палубу. Кто еще мог, полз к носу катера.

Иван Антонович увидел, как один из торпедных катеров стал подходить к обреченному СКА-0112.

— Что делать? В пистолете оставался один патрон, — вспоминает Заруба. — Я думал, что нас в упор расстреляют и потопят, так как буксировать катер было невозможно. И я решил: пусть меня расстреляют, сам я это делать не буду: надежда на жизнь все еще не угасала…

Пока немецкий катер подходил, Заруба уничтожил документы, выбросил за борт пистолет, часы.

Гитлеровцы подошли вплотную, перебросили сходни, вбежали на палубу с автоматами в руках. Что-то кричали… Заруба подполз к сходням. Немцы втащили его на торпедный катер и положили на корме.

В 1970 году в гости ко мне пришел Константин Павлович Булатов. Он поведал о своем последнем трагическом походе из Севастополя. Во время рассказа у него не раз навертывались на глаза слезы.

— Я очнулся, — вспоминает К. П. Булатов, — когда катер потерял ход. Весь боеприпас уже был израсходован. Я приказал боцману взорвать катер, но эту команду уже некому было выполнять: все были или тяжело ранены, или убиты. Помню, меня кто-то волоком перетащил на немецкий катер.

На торпедный катер переправили всего 16 человек. Всех лежавших и сидевших на корме покрыли брезентом и сняли его только с приходом в Ялту.

«Мы видели, — вспоминает Звездкин, — как подошла санитарная машина и с торпедных катеров выносили убитых и раненых немцев. Кто-то из наших тихо сказал: „Набили-то мы их немало!“ И стало не так больно за поражение в неравном бою».

Булатов пришел в сознание через сутки. Женщина, которая принесла «баланду», сказала:

— Если бы не проснулся, вечером бы похоронили…

Потом тюрьма, лагеря. Два раза бежал, во второй раз перешел линию фронта, но на флот не попал, а служил в армии по своей специальности — инженер-механиком.

В 1947 году Булатов демобилизовался, вернулся в Горький на автозавод. В 1968 году Константина Павловича наградили орденом Отечественной войны и медалью «За оборону Севастополя». Теперь Булатов работает главным конструктором автозавода по механизации. За успехи на трудовом фронте награжден орденом «Знак Почета». Таков путь коммуниста — верного сына нашей Родины.

А генерал-майора П. Г. Новикова постигла трагическая участь: он погиб в фашистском концлагере Флоссенбург. Находившиеся вместе с ним в лагерях рассказывали, что Петр Георгиевич до конца оставался верным сыном Отчизны, мужественно переносил истязания фашистов, пытавшихся склонить генерала к измене.

Прислал мне свои воспоминания о последних днях пребывания в Севастополе начальник медсанслужбы 2-го отдельного дивизиона береговой обороны Главной базы Черноморского флота военврач 3 ранга Иван Степанович Ятманов.

В своем письме И. С. Ятманов пишет, что после взрыва 35-й батареи он еще сутки пробыл на Херсонесском мысу, где встретился с врачом батареи Е. В. Казанским, который после взрыва укрылся с ранеными и медицинским составом в глубоких казематах.

На рассвете 2 июля Ятманов спустился к морю. На берегу Херсонесского мыса валялись разбитые и обгорелые машины, повозки, искореженные орудия… Рвались снаряды повсюду — противник бил по площади и всюду находил жертвы.

После многих дней жестоких схваток с врагом бойцы и командиры имели утомленный и изнуренный вид. Жаркие знойные дни, постоянная напряженность, большие затраты душевных и физических сил, бессонные ночи, а у раненых, кроме того, еще и потеря крови — все это вызывало обезвоживание организма. Пресную воду негде было достать. Пробовали пить морскую воду, но каждый раз эти попытки заканчивались тошнотой, рвотой, расстройством желудка. Довольствовались ею лишь для полоскания горла, рта и промывали раны.

Ятманов пишет, что он старался восстановить в памяти свои познания о получении пресной воды, вспомнил теории адсорбции и коагуляции.

Иван Степанович проделал эксперимент: он набрал в металлическую каску морской воды, растер до порошкообразного состояния две горсти сухой глины, взятой тут же на скале, высыпал в воду, тщательно размешивал в течение 3–5 минут, затем дал воде отстояться, осторожно процедил ее сквозь марлевую салфетку. В результате соленая морская вода превратилась в относительно пресную, ее вполне можно было пить.

Мне не однажды рассказывали товарищи, бывшие в те июльские дни 1942 года на побережье Херсонесского мыса, что использование опыта одного врача немного облегчило их участь, но никто не мог вспомнить фамилию экспериментатора. Теперь можно назвать его — Иван Степанович Ятманов, ныне здравствующий и живущий в городе Йошкар-Ола.

Еще один рассказ о мужестве советских людей.

Майор медицинской службы Павел Иванович Ересько с бойцами из бригады морской пехоты, которой командовал П. Ф. Горпищенко, А. Михайловым, А. Потамошневичем и С. Поповым нашли полузатопленную шлюпку. Они откачали воду, нашли доски, палки, приспособили вместо весел и в ночь на 3 июля вышли в море. Решили курс держать на восток, к берегу Кавказа. С рассветом шлюпку обстреляли, один снаряд разорвался совсем близко. Осколком ранило Александра Михайлова. Он уже не мог ни грести, ни откачивать воду.

Три банки рыбных консервов и флягу пресной воды берегли, но к вечеру первого дня съели первую банку консервов, на второй день вторую и третью.

Павел Иванович пишет: «На третий день пребывания в море стало ясно, что нет смысла грести, так как до Кавказских берегов мы не дойдем, тем более, что два человека уже грести не могли — один был ранен, другой ослабел. Решили лечь, не двигаться и не разговаривать, дабы меньше расходовать энергию…

Первые семь дней чувство голода было очень сильным, затем оно стало уменьшаться, но все мысли и все разговоры по-прежнему сводились только к пище. Имевшийся запас воды выпили за два дня. Жажда мучила очень, и для уменьшения ее смачивали морской водой голову, грудь и лицо. Это несколько облегчало страдания.

На третий день начали пробовать морскую воду. Вначале она казалась очень противной, пить ее было нельзя, мы только полоскали рот, затем начали глотать по одному — двум глоткам… На пятый день мы уже пили морскую воду, привыкли к ней, и в дальнейшем каждый выпивал примерно две фляги в сутки».

В один из дней П. И. Ересько обнаружил у себя таблетки пантоцида. Одна таблетка, брошенная во флягу с морской водой, уменьшала ее соленость и неприятный вкус. В дни, когда выпадал дождь, собирали дождевую воду и пили ее с большим наслаждением.

Павел Иванович описывает состояние психики своих товарищей. Александр Потамошневич отличался повышенной нервной возбудимостью. Ha 16-й день у него появились галлюцинации. Он видел пищу, сидел в столовой. При этом ему казалось, что всем сидящим дают обед, а ему не предлагают. Он кричал, возмущался. Последние два дня жизни у него не прекращались галлюцинации и бред. Умер он на 19-й день голодания в бессознательном состоянии.

Александр Михайлов был спокойный, уравновешенный. Рана у него не заживала. Постоянные перевязки с морской водой лечебного эффекта не дали. Все время был в полном сознании. За несколько минут до смерти говорил о том, что сейчас умрет, попрощался, попросил Ересько, если он останется в живых, написать матери о его страданиях. Умер на 24-й день.

Семен Попов тоже отличался спокойным характером. У него быстро появилась заторможенность психических процессов. На вопросы отвечал вяло, нехотя. На раздумывания всегда тратил много времени. На 24-й день появились галлюцинации. Он видел пищу, даже держал ее в руках и жевал, словно в самом деле ел. Умер на 30-й день.

Павел Иванович пишет и о себе: «Вначале я спокойно ожидал, что нас подберут наши корабли. Затем, не видя спасения, начал болезненно переживать свое положение. Силы держались долго… Не допускал мысли о том, что умру, все время был уверен, что меня увидят или шлюпку прибьет к берегу. Галлюцинации зрительные и вкусовые появились на 30-й день голодания. Постоянно видел друзей, приносящих мне воду и пищу… Одиночество переносил трудно. Возникало желание выброситься из шлюпки, чтобы прекратить страдание. Однако я все время откладывал это до следующего дня, чувствуя, что сил у меня хватит еще на некоторое время…»

На 36-е сутки П. И. Ересько возвратился на Родину. За 36 дней голодания он потерял в весе 22 килограмма. Нормальный вес восстановился через 4 месяца. Подлечившись, Павел Иванович возвратился к врачебной службе на флоте.

В течение долгого времени Павел Иванович старался есть побольше, еда долго казалась ему недосоленной…

Нелегкой была и судьба воинов-сибиряков, доставленных в Севастополь в последние дни июня 1942 года. Я долго и безрезультатно разыскивал бойцов из 142-й стрелковой бригады и лишь в 1969 году, после выхода в свет книги «Прорыв», в Издательство ДОСААФ на мое имя пришло письмо. Его написал политрук 1-го батальона 142-й стрелковой бригады Ким Федорович Кусмарцев. Вот что он рассказал.

…1-м батальоном, состоявшим почти исключительно из сибиряков, командовал южанин капитан Аракел Захарьян, комиссаром был уроженец Краснокутского района Саратовской области Василий Гайворонский.

Командир батальона участвовал в боях на Хасане и Халхин-Голе. Вероятно, поэтому он был требователен к себе и подчиненным, учил тому, что нужно знать и уметь в бою.

Сибиряки прибыли в Новороссийск в первых числах мая 1942 года. Бригаде была определена задача: оборонять побережье от Новороссийска до Анапы.

Ночью 25 июня 1-й батальон подняли по боевой тревоге. Марш-бросок в Новороссийский порт, быстро погрузились. Если на переходе в Новороссийск еще думали-гадали, куда путь лежит, то на борту лидера «Ташкент» сразу стало ясно: шли на помощь осажденному Севастополю. По сводкам Совинформбюро знали, что на Севастопольском направлении идут ожесточенные бои.

Соседний, 2-й батальон подняли по тревоге еще накануне, он уже был в Севастополе, где находилось также командование бригады. Батальон, где служил Кусмарцев, шел последним.

Во время перехода солдатская дружба сплотила моряков с воинами-сибиряками. Комиссар «Ташкента» Коновалов и политрук Смирнов рассказывали, что видели накануне в Севастополе, что слышали от раненых, принятых на борт лидера. Бойцы клялись защищать Севастополь до тех пор, пока будет биться сердце.

За время перехода было несколько налетов авиации противника. Мощный корабельный огонь да и огневая поддержка сибиряков не позволили гитлеровцам прицельно сбросить бомбы. Сибиряки видели, как поглотило море сбитый Ю-87, видели и уходящие с черным шлейфом дыма самолеты противника.

Был и такой момент, когда сибиряки наблюдали за идущей на «Ташкент» торпедой, видели след за ней, белый бурун…

«…Но и на этот раз спас всех командир „Ташкента“ Василий Николаевич Ерошенко. Мы все были восхищены действиями командира и экипажа», — пишет Кусмарцев.

Несмотря на то, что затишья были недолгими, Ким Кусмарцев вспоминает, как всех сибиряков накормили флотским обедом.

Ночью ошвартовались в Камышевой бухте. Батальон быстро сошел и сгрузил свое снаряжение.

Представитель командования 142-й бригады сообщил командиру и комиссару, куда нужно следовать.

Переход по направлению к Балаклаве, высота у лесочка. Она и стала боевым рубежом 1-го батальона. Сразу же приступили к дооборудованию траншей, ходов сообщения — грунт был трудный, лишь к рассвету батальон врылся в землю.

Справа окопался 2-й батальон, прибывший накануне.

Той же ночью базовый тральщик «Трал» доставил усиленную роту и боеприпасы для 142-й стрелковой бригады.

Противник, видимо, не предполагал, что вместо разрозненных малочисленных групп отходящих частей встретит организованное противодействие.

«Я никогда не забуду, — вспоминает Ким Кусмарцев, — первую встречу с гитлеровцами. В пилотках, рукава засучены по локоть, они шли во весь рост, держа в руках автоматы»…

Сибиряки встретили их достойно. Никто из шагавших на высоту не вернулся, все были скошены огнем.

Противник понял, что на его пути оказался крепкий орешек. Следующие атаки врага поддерживали авиация, артиллерия и минометчики. Бой длился до вечера, гитлеровцы понесли большие потери, но нигде не прошли.

И у сибиряков потери были немалые…

Ночью захоронили убитых. Большинство раненых после оказания первой помощи и перевязок остались строю. Красноармейцы и сержанты писали заявления o приеме в партию, а некоторые просто обращались к политрукам и к комиссару Гайворонскому с просьбой считать их коммунистами.

Второй день был еще труднее. С утра авиация противника сбрасывала пустые железные бочки с просверленными дырами. При падении звуки, которые они издавали вместе с установленными на самолетах сиренами, создавали такой невообразимый вой и свист, руки невольно поднимались, чтобы закрыть уши. Все это делалось для подавления духа, нагнетания страха. Но поколебать стойкость и самоотверженность, внести смятение в ряды сибиряков врагу так и не удалось.

От разрывов бомб и мин стояла сплошная пелена пыли, дыма. Случалось даже, что танки, не видимые в дыму, проскакивали через траншеи. Тогда вдогонку им летели бутылки с горючей жидкостью. Танк, пересекший траншею, не возвращался обратно…

Но силы сибиряков таяли. Ночью стали отходить к 35-й батарее. В одной из атак Кима Кусмарцева тяжело ранило и немцы захватили его в плен…

Трудный путь был у Кима Кусмарцева по фашистским лагерям, но политрук остался верным сыном своей Отчизны.

Последние рейсы

Последние дни обороны Севастополя, эвакуация раненых и защитников города в конце июня и первые дни июля — трагические страницы в истории защиты военно-морской крепости. К сожалению, до сих пор еще не названы имена многих, кто насмерть стоял в те дни на Черноморском берегу, защищая Севастополь, исполняя свой воинский долг.

Выход в свет уже упоминавшейся книги «Прорыв» позволил мне уточнить некоторые события, фамилии людей, проявивших беспримерный героизм и выстоявших ценой величайшего мужества или сложивших голову в неравных, жестоких боях.

В эвакуации командного состава и раненых в последние дни обороны Севастополя принимали участие две подводные лодки — «Щ-209» и «Л-23».

В предыдущем походе в середине июня «Щ-209», доставив в Севастополь боеприпасы, приняла раненых и прибыла в Новороссийск. Однако во время похода выходили из строя оба перископа, были неполадки с приводом вертикального руля, поэтому в Новороссийске командир подводной лодки капитан-лейтенант В. И. Иванов получил приказание стать в Туапсе на ремонт.

Но уже на второй день после ухода «Щ-209» из Новороссийска начальник штаба Черноморского флота контр-адмирал И. Д. Елисеев запросил командира 1-й бригады подводных лодок контр-адмирала П. И. Болтунова, сможет ли «Щ-209» без ремонта доставить боеприпасы в Камышевую бухту и принять раненых. Контр-адмирал Болтунов ответил, что экипаж «Щ-209» готов выполнить этот приказ.

Командир «Щ-209» В. И. Иванов и комиссар лодки старший политрук П. И. Гришин не удивились, когда получили приказ принять боеприпасы и немедленно следовать в Камышевую бухту.

Не было это неожиданностью и для экипажа: в ту пору все считали своим главнейшим долгом помогать защитникам Севастополя. Краснофлотцы, старшины и командиры в тот же день подготовили лодку к походу, погрузили 30 тонн боеприпаса и вышли в море.

Ночью 28 июня «Щ-209» вошла в Камышевую бухту. До рассвета лодка из-за сильного артиллерийского обстрела не смогла разгрузить боеприпасы и вынуждена была лечь на грунт.

В сумерки 29 июня подводная лодка всплыла. Во время разгрузки прибыл лейтенант Дундуков и передал командиру лодки письменное приказание заместителя начальника штаба флота капитана 1 ранга А. Г. Васильева: «…до особого распоряжения подводная лодка „Щ-209“ остается в Севастополе. После разгрузки боеприпаса выйти в район 35-й батареи и лечь на грунт. С темнотой всплыть и ожидать распоряжения…»

Время тянулось мучительно долго. Трудно было экипажу подводной лодки вторые сутки лежать на грунте.

В 1969 году я встретился в Севастополе с Иваном Михайловичем Середой — в дни войны он был старшина 2-й статьи. Он рассказал о подробностях последнего похода подводной лодки «Щ-209».

30 июня в 22 часа «Щ-209» всплыла в районе 35-й батареи и приняла радиограмму. Многочисленные помехи внесли искажения, радисты запрашивали повторение текста.

Середа кропотливо разбирал текст, волновался, но не мог его расшифровать. С большим трудом из нескольких текстов по букве, а главное, по смыслу прочли радиограмму: «Следовать Камышевую бухту, распоряжение СОРа».

Попытки идти в Камышевую в надводном положении не удалась: артиллерийский обстрел заставил срочно погрузиться. При этом с трудом удержали лодку от стремительного падения. Умелые действия трюмных выравняли ее и вывели на необходимую глубину. Было в походе немало трудных минут, но отличные знания и уверенные действия командира отделения трюмных главстаршины Макарова неизменно выручали экипаж.

Ночью всплыли у 35-й батареи. Рядом оказалась и подводная лодка «Л-23», которая получила аналогичный приказ.

Ночь стояла лунная. Севастополь горел. По небу и берегу метались лучи прожекторов. Доносились непрерывный гул канонады, взрывы.

«Щ-209» и «Л-23» находились в 150–200 метрах от берега.

С берега слышались голоса, выстрелы…

Комендант береговой обороной генерал-лейтенант П. А. Моргунов, прослуживший в Севастополе более 20 лет, до сих пор не может спокойно рассказывать о последних минутах пребывания на 35-й батарее.

— Всем было тяжело, — рассказывает Моргунов, — но казалось, что тяжелее всех мне. На моих глазах ведь строилась батарея…

П. А. Моргунов и командующий Приморской армии И. Е. Петров молча шли с 35-й батареи к пристани, и подземной потерной — подземным ходом — через левый КП.

— Разве мы думали с тобой, что так окончим оборону Севастополя? — нарушил молчание Иван Ефимович.

Моргунов промолчал. У Петрова стала нервно подергиваться голова — так было с ним всегда, когда он очень волновался: сказывалась контузия, полученная еще в годы гражданской войны.

Всю оборону П. А. Моргунов и И. Е. Петров провели вместе на одном КП, долгое время жили в одном каземате. Их связывала настоящая боевая дружба. И в те тягчайшие минуты, без слов понимая друг друга, они с трудом смогли выполнить то, что повелевал долг.

Рейдовый буксир доставил на «Щ-209» генерал-майора И. Е. Петрова, члена Военного совета армии дивизионного комиссара И. Ф. Чухнова, бригадного комиссара М. Г. Кузнецова, комиссара береговой обороны бригадного комиссара К. С. Вершинина, еще не оправившегося после тяжелого ранения начальника штаба армии генерал-майора Н. И. Крылова (впоследствии маршала Советского Союза), П. А. Моргунова — он был назначен старшим морским начальником на переходе Новороссийск — и группу командиров Приморской армии и береговой обороны.

Всего на лодку приняли 63 человека.

Восток начинал светлеть. Наступало время уходить.

Выписка из донесения командира и комиссара подводной лодки «Щ-209»:

«…в 02 часа 30 минут 1 июля закончили погрузку. Вышли в подводном положении из Севастополя в Новороссийск. Прошли фарватер № 3. С 08 часов 30 минут до темноты подвергались бомбежке катерами и самолетами противника. Шли на предельной глубине. Периодически стопорили ход и переходили на ручное управление рулем. Всплыли с темнотой, обнаружили с правого и левого борта по одному торпедному катеру противника. Погрузившись, оторвались от них, прошли один час в подводном положении. При вторичном всплытии, пройдя один час в надводном положении, обнаружили ряд ракет, выпущенных с торпедных катеров…»[11].

От взрыва глубинных бомб с подволока сыпалась пробка, гас свет. Не хватало кислорода. Температура воздуха в лодке доходила до плюс 45 градусов. Люди теряли сознание. Управлять лодкой было трудно: большая перегрузка могла привести к тому, что «Щ-209» опустится на опасную глубину и толща воды раздавит ее или же лодку вытолкнет на поверхность.

Экипаж проявил высокую боевую выучку и выносливость. Не спавшие несколько суток подводники с большим напряжением продолжали нести боевую вахту, все были на своих постах, и каждый старался из последних сил четко и быстро исполнять приказания командира, устранять неполадки и повреждения, вызванные сотрясением корпуса от взрыва глубинных бомб. Общие усилия помогли удержать лодку в повиновении.

Только 3 июля катера и авиация противника прекратили преследование лодки. «Щ-209» шла уже под перископом, а ночью всплыла. 4 июля подводная лодка вошла в порт Новороссийска.

Командир «Щ-209» капитан-лейтенант В. И. Иванов и комиссар старший политрук П. И. Гришин по прибытии доложили, что весь экипаж действовал отлично, особенно старший лейтенант командир БЧ-1 Г. В. Поползухин, командир БЧ-5 инженер-капитан 3 ранга Лысенко, старший помощник старший лейтенант Елисеев, командир БЧ-2 старший лейтенант Островский, старшины групп Долоскалов, Костенко, Макаров, Тарасов — секретарь парторганизации и Сухоруков, секретарь комсомольской организации.

Подводная лодка «Л-23», где командиром был капи-тан 3 ранга И. Ф. Фартушный и комиссаром батальонный комиссар В. Н. Селезнев, с 10 мая до 30 июня 1942 года совершила шесть походов в осажденный Севастополь. Более 600 тонн груза доставил экипаж в порт и вывез оттуда 229 раненых.

30 июня во время седьмого похода «Л-23» приняла на борт 121 человека. Поход был трудным.

На переходе «Л-23» тоже погружалась до предельной глубины. В докладе о седьмом походе командир указывал, как нелегко было оторваться от преследований противника, который очень точно сбрасывал бомбы. Видимо, у гитлеровцев имелись хорошие средства обнаружения и поиска подводных лодок.

На «Л-23» среди пассажиров был корреспондент газеты «Красный флот» старший лейтенант Н. Н. Ланин, ныне капитан 1 ранга в отставке.

Вот что рассказал Николай Николаевич:

«…27 июня меня контузило и засыпало землей. Снаряд попал в блиндаж, я сидел близко от входа, и меня быстро вытащили. Ночью отправили на машине в город. Медикам постарался не показываться, отлеживался на ФКП.

30 июня выяснилось, что командование СОРа перешло на 35-ю батарею, на ФКП оставалась небольшая оперативная группа.

Пришли минеры — готовить ФКП к взрыву. Гитлеровцы были уже на Корабельной.

Когда стемнело, кто-то старший приказал садиться в машину, и мы поехали на 35-ю батарею. Как я оказался в ее подземных казематах, не помню.

Капитан 3 ранга Ильичев, ведавший всеми перевозками, сказал, что он посадит меня на подводную лодку. Запомнились его слова: „Ваш номер в списке 46. Старший вашей команды контр-адмирал Фадеев“.

Меня впустили в какой-то полутемный каземат. На бетонном полу вдоль стен сидело несколько десятков командиров, а также и гражданских людей. Многие были с перевязанными ранами. Время от времени входили новые люди. Подавленные происходившим, мы сидели молча. Всматриваясь, я узнал командиров 7-й и 8-й бригад морской пехоты Жидилова и Горпищенко, начальника политотдела 7-й бригады Ищенко. Потом пришли городские руководители — секретари горкома партии Борисов и Сарина, председатель горисполкома Ефремов. Только тут я понял, что это — эвакуация…

Была уже глубокая ночь, когда командир ОВРа контр-адмирал Фадеев пришел со списком и произвел проверку. Фадеев приказал следовать за ним и не отставать, что бы ни происходило вокруг. Мы двинулись цепочкой по темным подземным коридорам батареи. Я держался за полу кителя кого-то, идущего впереди, кто-то сзади также держался за меня…

Фадеев и начштаба ОВРа капитан 2 ранга Морозов пересчитывали нас, пропуская на стоявший у маленького причала катер. А ждать, очевидно, было уже нельзя. Подводная лодка „Л-23“, пролежавшая весь день на грунте в Казачьей бухте, стояла теперь на рейде. Краснофлотец протянул мне руку. Держась другой за леер, я спустился внутрь лодки. В носовом отсеке забрался за торпедные аппараты и впал в забытье — контузия брала свое…»

О деятельности городского комитета обороны в последние дни рассказывал мне секретарь Севастопольского горкома партии Борис Алексеевич Борисов.

…30 июня на командный пункт ГКО позвонил генерал майор П. А. Моргунов и сообщил, что командование СОРа перешло на Херсонесский мыс, на запасной командный пункт 35-й батареи. Петр Алексеевич рекомендовал городскому комитету обороны и бюро горкома партии отбыть на 35-ю батарею.

А на КП ГКО всю ночь и весь день прибывали руководители районов, предприятий и докладывали. Костенко, заместитель директора спецкомбината № 1, доложил, что весь тол, оставшийся для снаряжения мин и гранат — около 30 тонн — использовали для подрыва комбината… На морском заводе взорвали доки, стапеля…

Часть районного актива, большая группа специалистов, инженеров, мастеров и рабочих высокой квалификации отправлены на кораблях и транспортных самолетах в Новороссийск. Часть рабочих отказалась от эвакуации и влилась в войсковые подразделения.

Когда объявили, что работникам горкома необходимо эвакуироваться, пришлось объясняться чуть ли не с каждым. Многие считали, что если уходить, то только последними. До сих пор упрекают себя Б. А. Борисов и А. А. Сарина, что уступили просьбам и слезам Нади Краевой: она была в списке эвакуируемых, но упросила оставить ее. Надя так и не выбралась из Севастополя…

Днем 30-го Борисову позвонил капитан 1 ранга А. Г. Васильев и сообщил, что командование СОРа настойчиво рекомендует городскому комитету обороны отбыть на 35-ю батарею. После этого разговора телефонная станция была уничтожена, связь с командованием СОРа прервалась.

Через несколько часов после последнего разговора с Васильевым Борисов послал на 35-ю батарею связного-мотоциклиста с пакетом на имя вице-адмирала Ф. С. Октябрьского, изложив информацию городского комитета обороны об обстановке в городе.

Спустя некоторое время отправился второй связной, но ни один до 35-й батареи не добрался: оба были убиты на пути к Херсонесскому мысу.

Городской комитет обороны продолжал поддерживать телефонную связь с отдельными вышками МПВО. Связь с районами осуществляли через связных, почти все они были комсомольцы. Только они могли пробираться через разрушенный, горящий город.

В городской комитет обороны поступали неутешительные сведения: на Зеленой горке показались танки. На Куликовом поле перестрелка. Бой идет у Молочной фермы. За Малаховым курганом рукопашная схватка. Перестрелка у Исторического бульвара… Противник рвался к Стрелецкой бухте, стремясь отрезать путь к Херсонесскому мысу.

Собравшиеся на командном пункте вместе с секретарем Крымского обкома партии Ф. Д. Меньшиковым единодушно пришли к выводу о необходимости отходить на 35-ю батарею. Прибывшие секретари Северного и Центрального районов Кролевецкий и Лопачук доложили, что весь актив и работники райкомов отправлены на Херсонесский мыс.

Отходили группами. Борисов и Сарина выехали на эмке вместе с Ефремовым.

При выезде из города бойцы заградительного отряда предупредили, что лучше идти пешком, чем добираться на машине: дорога на Херсонесский мыс обстреливалась с Северной стороны. Но не послушались доброго совета… Через несколько минут недалеко от машины разорвался снаряд, все трое получили осколочные ранения. Перевязав друг друга, стали добираться до 35-й батареи пешком.

Прибыли на батарею ночью, встретились с вице-адмиралом Ф. С. Октябрьским и дивизионным комиссаром Н, М. Кулаковым. Только здесь Борисов и Сарина узнали о телеграмме Наркома ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова…

С большим трудом в темноте, под артиллерийским обстрелом добрались до причала Казачьей бухты. Сейнер доставил Б. А. Борисова вместе с другими товарищами на подводную лодку «Л-23», где уже находились командир ОВРа контр-адмирал В. Г. Фадеев, капитан 1 ранга А. Г. Васильев, командир 7-й бригады морской пехоты генерал-майор Е. И. Жидилов, начальник политотдела полковой комиссар А. М. Ищенко, командир стрелковой дивизии А. Г. Капитонов, командиры и политработники СОРа.

Командир подводной лодки капитан 3 ранга И. Ф. Фартушный и комиссар батальонный комиссар В. Н. Селезнев с беспокойством ждали последних пассажиров — в числе их были руководители городского комитета партии и горисполкома, которых «Л-23» по решению командования СОРа должна была доставить в Новороссийск. Всего на лодку взяли 121 человека.

Обратный поход лодки, седьмой по счету за май-июнь 1942 года, был самым трудным. Акустики зафиксировали на переходе 442 бомбы, сброшенные на лодку преследовавшим ее противником.

Только на третьи сутки вошла «Л-23» в Новороссийский порт.

29 июня вышла из Новороссийска и подводная лодка «А-2». На борт ее погрузили 13 тонн боеприпаса и 2,5 тонны продовольствия. Командир лодки был болен, и в этом походе его заменил командир 6-го дивизиона подводных лодок капитан 3 ранга Роман Романович Гуз.

Начальник штаба 2-й бригады подводных лодок, ныне контр-адмирал А. С. Куделя, хорошо знал Р. Р. Гуза. Это был смелый и знающий командир. Его веселый, жизнерадостный характер вселял окружавшим бодрость и хорошее настроение в любых обстоятельствах. Гуз часто ходил в походы, умело учил командиров управлять лодкой. Экипажи радовались, когда комдив делил с ними тяготы и радости боевого похода.

Тот июньский поход в Севастополь был трудным. Лодка несколько раз срочно погружалась, на нее были сброшены бомбы. Благодаря своевременным и умелым маневрам лодка не получила повреждений.

На рассвете 1 июля в районе подходной точки фарватера подводную лодку обнаружил противник. Катера и авиация стали преследовать «А-2» и бомбить. От близкого разрыва бомбы вышел из строя гирокомпас, но штурман лейтенант Н. Ф. Логвиненко и командир отделения штурманских электриков В. И. Волков быстро устранили неисправность.

В тот день зафиксировали около 200 взрывов бомб вблизи лодки.

С наступлением темноты преследование прекратилось.

В полночь 2 июля поступил приказ из Новороссийска: «Груз выбросить в море, идти в Херсонесскую бухту, взять на борт людей».

Комиссар лодки политрук В. И. Чулочников объяснил экипажу задачу.

Комиссар, помощник командира старший лейтенант А. С. Буяновский, командир БЧ-5 воентехник В. Я. Пешков, краснофлотцы и старшины начали выгружать за борт боеприпасы. Тяжелые ящики со снарядами вручную поднимали из центрального поста на мостик и через рубочный люк выбрасывали за борт. За три часа напряженной работы выгрузили 15 тонн боеприпасов.

Закончив зарядку батареи, лодка погрузилась на перископную глубину и снова направилась к подходной точке фарватера. Перед подходом к бухте Р. Р. Гуз собрал личный состав лодки и еще раз напомнил:

— Мы освободились от груза, который с немалым трудом доставили сюда. Теперь наша главная задача — принять на борт защитников Севастополя, которые сделали все, что могли…

Лодка погрузилась на 25 метров и вдоль берега направилась к Херсонесской бухте. Временами катера и самолеты противника сбрасывали глубинные бомбы. На пути к берегу лодка шесть раз касалась минрепа, но все обошлось благополучно.

Всплыли под перископ. Весь берег от мыса Феолент до Херсонесского маяка был в дыму. У среза воды, особенно в районе Херсонесского маяка, скопились большие группы людей.

С наступлением темноты лодка всплыла в позиционное положение. Район 35-й батареи и побережье, Камышевая и Казачья бухты обстреливались гитлеровцами беспрерывно.

Лодка время от времени приближалась к побережью и сигнализировала затемненным ратьером. Это выдало лодку. Немцы начали артиллерийский и минометный обстрел. Пришлось уйти мористее, по направлению к мысу Феолент.

В это время сигнальщик доложил капитану 3 ранга Гузу:

— Слева плот, на нем люди. Виден и второй плот.

— Кто вы такие? — запросил Гуз.

— Севастопольцы!

— Подходите по одному.

Старший лейтенант Буяновский помог подняться людям с плота на лодку.

— Сдавайте оружие.

Поднявшиеся на лодку хотели было воспротивиться.

— Таков морской закон: оружие сдают, вступив на борт лодки, — объяснил капитан 3 ранга.

Среди принятых с плотов оказались командир 1-й прожекторной роты лейтенант А. С. Ремешевский, политрук роты Лысенко, командир 3-й прожекторной роты лейтенант В. А. Фадеев, лейтенант Усенко, младший сержант Поддубняк, матросы Бугаев, Разгон и другие. Всего было спасено 14 человек, двое из них — красноармейцы Приморской армии.

Краснофлотцы дали всем по полстакана пресной воды.

«Никогда в жизни не пил такой вкусной воды, как эти первые несколько глотков», — записал позже в свой дневник В. А. Фадеев.

Жажду спасенные не утолили, однако воды им больше не давали — запас ее был очень ограничен. Зато выдали всем сухое белье.

Лодка пошла на погружение. Дышать стало труднее, у многих усилилось сердцебиение. Особенно почувствовали это те, кто впервые оказался на подводной лодке.

— Леня, я, кажется, начинаю волноваться, — проговорил Фадеев.

— Я тоже, — ответил Ремешевский: чувство юмора не оставляло друзей и в весьма сложной обстановке.

Роман Романович, стоявший тут же, добродушно усмехнулся и проговорил:

— Вы не волнуйтесь, это у нас недостает кислорода, лодка двое суток не всплывала, и теперь кислород на исходе.

— Вот попали! — проговорил Фадеев. — То не было воды, потом — земли, а теперь не хватает воздуха…

Краснофлотцы заботливо уступили ослабевшим свои койки. Но, несмотря на пережитое и бессонные ночи, заснуть сразу никто не мог. Угнетала тишина — после визга и грохота бомб и снарядов.

— Не горюй, курилка, будем жить, а то ты уж помирать собрался, — не унывал Ремешевский.

— Я знал, что с нашими командирами не пропадешь, — проговорил один из бойцов, поудобнее устраиваясь на краснофлотской койке.

В конце концов крепко уснули бойцы. Но через три часа, когда по отсекам прозвучала боевая тревога, все моментально вскочили, хотя и не сразу поняли, где находятся.

— Справа шум винтов катера!

— Шум винтов приближается.

В этот момент над головой послышался сильный взрыв, лодку качнуло, затем один за другим еще последовали взрывы.

Все, кто был в лодке, привыкли слышать разрывы. Но на земле они вызывали одно чувство, а под водой — другое. Казалось, что кто-то бьет кувалдой по лодке…

— Трудно быть подводником, — рассуждали зенитчики, когда кончилась тревога. — Куда лучше видеть фашистов своими глазами.

Капитан 3 ранга Р. Р. Гуз и комиссар старший политрук В. И. Чулочников решили пока не уходить в Новороссийск, а отойти мористее — может быть, еще кого-нибудь смогут подобрать.

Противник обстреливал район, где находилась лодка. «А-2» погрузилась, легка на грунт. Через два часа взрывы на поверхности прекратились.

В 2 часа 30 минут 3 июля лодка всплыла, но ее вскоре снова начали обстреливать. Убедившись, что больше принять на борт никого не удастся, командир и комиссар решили возвращаться в Новороссийск.

Уточнили свое место и снова погрузились на глубину 25 метров. Маневр выполнили очень своевременно, так как катера противника, приблизившись к лодке, начали сбрасывать глубинные бомбы. От близких разрывов лопались электролампы, вышел из строя радиопередатчик. Но катера потеряли лодку, и бомбы стали рваться где-то далеко в стороне.

Форсируя минное поле на глубине 35 метров, лодка отошла на юго-восток.

5 июля «А-2» благополучно пришла в Новороссийск.

Почти в одно время с подводной лодкой «А-2» подошла к району Херсонесского мыса и подлодка «М-112». Ее командиру старшему лейтенанту С. Н. Хаханову также была послана радиограмма, в которой приказывалось выгрузить боеприпас в море и принять людей. Но обстановка сложилась так, что лодка не смогла всплыть в условленное время, радиограмму на лодке не получили. Командир лодки не знал, оставлен Севастополь или нет, можно ли подойти к какой-либо точке берега или уже все побережье занято противником.

С. Н. Хаханов стремился выполнить поставленную задачу и доставить боеприпасы, медикаменты и продовольствие осажденному Севастополю и лишь потом принять раненых.

1 июля «М-112» подошла к фарватеру, но пройти не смогла — не пустили вражеские катера и авиация. Отошли мористее заряжаться.

Перед рассветом 2 июля попытались пройти вторым фарватером. Погрузились, а через некоторое время на лодку посыпались бомбы.

Пошли по третьему фарватеру. Идти приходилось по счислению: навигационная служба уже не работала. Весь берег от мыса Феолент до Херсонесского маяка был в дыму.

В 21 час 2 июля «М-112» вошла в Херсонесскую бухту. Наблюдая за берегом, Сергей Николаевич видел, что обстановка, полученная им перед выходом из Новороссийска 29 июля, явно не соответствовала тому, что происходило на берегу. Однако ночью трудно разобраться…

Подошли к траверзу 35-й батареи. Лодка всплыла, чтобы определить свое место. На мостике стояли командир, штурман лейтенант А. П. Евдокимов, сигнальщик старшина 1-й статьи Георгий Фролов.

Прибрежный район интенсивно обстреливался. Над Херсонесским аэродромом взлетали белые ракеты. На какие-то минуты берег освещался. С берега доносились шум, выстрелы…

На мостик вынесли гранаты, ручное оружие. Пошли вдоль берега.

— Товарищ командир, справа десять притопленная шлюпка, — доложил Георгий Фролов.

Командир и сам заметил ее и расслышал даже крики о помощи. «М-112» подошла к шлюпке. С мостика окликнули:

— Кто в шлюпке?

— Севастопольцы!

— Прыгайте на палубу! Старшему подняться на мостик, остальным оставаться на месте, — приказал командир. На мостик поднялся начальник политотдела 9-й бригады морской пехоты полковой комиссар Ф. Ф. Дубенко. Федор Федорович объяснил командиру лодки создавшуюся на Херсонесском мысу обстановку.

— Мы знали, что шлюпка ненадежная, но выхода у нас иного не было, — закончил рассказ Дубенко.

Чтобы оставить на лодке принятых людей, а их вместе с Дубенко было девять человек,

Хаханов на свой риск выбросил несколько ящиков боеприпаса в море.

После прихода «М-112» в Новороссийск я встретился с Ф. Ф. Дубенко. Вот что он рассказал о двух последних днях пребывания в районе 35-й батареи.

…Утром 1 июля остатки 1–, 2– и 4-го батальонов 9-й бригады морской пехоты подходили к 35-й батарее. Начальник штаба бригады остался на командном пункте 3-го батальона для прикрытия Стрелецкой бухты.

Командир бригады полковник Н. В. Благовещенский и военком полковой комиссар В. М. Покачалов направились на КП 35-й батареи доложить командованию СОРа о состоянии бригады.

Перед уходом они поручили Дубенко собрать остатки бригады. Это был их последний разговор на Крымской земле…

Дубенко собрал около 300 бойцов и командиров. Все они были включены в общую оборону. Весь участок от 35-й батареи до Херсонесского маяка разбили на секторы. Никто из бойцов и командиров не проявил малодушия. Были случаи, когда бойцы, имевшие ранения, отказывались идти в скалы, и продолжали отражать атаки противника…

Дубенко вместе с группой работников Севастопольского горкома партии (среди них были Саша Багрий и Надя Краева) во главе с секретарем Крымского обкома Ф. Д. Меньшиковым договорились пробраться в ночь с 1 на 2 июля через линию фронта к партизанам. Когда отряд вышел ночью из скал и направился к Камышевой бухте, к нему присоединились еще около 150 бойцов и командиров.

Дубенко спросил последовавших за его группой:

— Куда вы идете?

— С вами, к партизанам. Мы знаем, что вы коммунисты, и будем вместе с вами биться против фашистов в партизанских отрядах.

Посоветовавшись, решили изменить план отхода, так как такой большой группой можно идти только на прорыв, а к подобному бою отряд не подготовлен.

Остановились и разъяснили бойцам и командирам: надо продержаться днем 2 июля, а ночью идти на прорыв. Возможно, придут корабли…

Дубенко пишет, что он не слышал ни одного возражения против такого плана. Все с радостью приняли его. Федор Федорович наблюдал, как несколько бойцов клялись друг другу драться с фашистами до последнего дыхания…

Утром 2 июля противник подошел совсем близко к скалам. На призыв командиров и политработников отбить атаки врага поднимались и раненые — все, кто мог ходить и держать в руках оружие, гранату или бутылку с горючей жидкостью.

Фашисты не выдержали ярости наших атак и бежали. Потери у моряков были очень большие.

К исходу 2 июля Дубенко потерял надежду, что сможет эвакуироваться или прорваться в тыл к партизанам. Попытки нескольких групп прорваться не увенчались успехом. Дубенко уничтожил партийную и комсомольскую печати, порезав их на мелкие части и заложив в проем скалы под 35-й батареей.

Группа морских пехотинцев предложила Дубенко пойти с ними на шлюпке. Шлюпка оказалась подбитой, за день ее подремонтировали, из досок сделали весла.

В темноте вышли в море. В течение двух-трех часов шлюпка держалась на воде. Но все же сквозь заделанные пробоины и многочисленные дырки стала поступать вода. Вычерпывать ее уже было невозможно. Шлюпка начала погружаться. Неожиданно вблизи показалась рубка «малютки». Подводная лодка подошла — это и была «М-112».

30 июня 1942 года снова вышел из Новороссийска БТЩ «Щит» с боеприпасом и продовольствием для Севастополя. В пути приняли радиограмму, в которой сообщалось, что в Камышевую и Стрелецкую бухты входить уже нельзя. Предлагалось подойти в темноте к району 35-й батареи и принять людей.

«Щит» продолжал следовать по курсу. Групповые налеты Ю-87 не дали прямых попаданий, но от близких разрывов бомб корабль получил повреждения и потерял ход. Под руководством мичмана Ляховича сделали все, что было возможно и, казалось, даже невозможно, и корабль получил ход. Правда, «Щит» шел под одним двигателем, который время от времени останавливался. Скорость упала, но все-таки тральщик имел ход.

На доклад о повреждении при налете и о том, что «Щит» следует под одним дизелем, получили из Новороссийска приказание повернуть обратно.

Прошла еще ночь. Шли непривычно малым ходом. На рассвете на траверзе Феодосии сигнальщик корабля матрос Радченко доложил командиру, что видит какой-то белый предмет на воде. Море штормило, и нельзя было понять, что это такое. Гернгросс изменил курс на плавающий предмет. Подойдя ближе, увидели гидросамолет ГСТ-9. На нем белел парус из парашюта. С гидросамолета доносились радостные возгласы.

Волна клала «Щит» с борта на борт. Спустили шлюпку. Штурман лейтенант Чуйко с гребцами прыгнул в шлюпку и направился к «паруснику».

Трудно было из-за волны принимать людей. Первыми погрузили раненых. За четыре рейса доставили всех — 33 человека. Перевезли также вооружение и ценное оборудование самолета.

Буксировать самолет было невозможно. Две короткие очереди из крупнокалиберного пулемета сделали свое дело: самолет загорелся, начал крениться, перевернулся и затонул.

ГСТ-9 был в составе группы гидросамолетов, прибывших в морскую базу в ночь с 30 июня на 1 июля, чтобы эвакуировать из Севастополя раненых, медицинский и летно-технический состав.

Посадку предстояло произвести в Казачьей Бухте. Но противник заметил самолеты и открыл артиллерийский огонь по Херсонесскому мысу и Казачьей бухте.

Самолеты продолжали ходить над морем, ожидая сигнала на посадку. Но случилось так, что дежурного по аэродрому тяжело ранило разорвавшимся снарядом. Самолеты, не получив сигнала с земли на посадку, легли на обратный курс.

Командир 12-й авиабазы капитан В. И. Пустыльник вспоминает: «В этот критический момент по настоянию прожектористов я разрешил дать сигнал — луч в зенит. На удалявшихся самолетах сигнал заметили и группа вернулась».

В составе группы были четырехмоторный гидросамолет «Чайка», которым командовал капитан Наумов, ГСТ-9 — командир капитан Малахов и десять МБР-2.

Сели в Казачьей бухте, которую противник непрерывно обстреливал. На «Чайку» приняли более 40 человек, на ГСТ-9–16 раненых и медработников главе с военным врачом 2 ранга Корнеевым и военнослужащих с капитаном В. И. Пустыльником.

Группа МБР-2 не смогла сесть из-за большого наката и вернулась на Кавказ.

«Чайка» долетела благополучно, а ГСТ-9 вынужден был совершить посадку на море: заклинил один двигатель.

Сели в море южнее Феодосии, примерно в 50 милях от берега. Самолет несло к берегу, где были немцы. Сделали парус из парашюта, и тогда стало относить в море. К полудню 1 июля появилась пара «хейнкелей». Разобравшись, что это за паруса, «хейнкели» пробомбили самолет, а затем еще проштурмовали (его, после чего вызвали другую пару «хейнкелей».

Во время бомбежки и штурмовки обе турельные установки гидросамолета вели ответный огонь по атакующим самолетам. Это снизило эффект вражеского обстрела. Но консоли плоскостей самолета и хвостовое оперение превратились в решето, у заднего редана лодки было три пробоины, через которые начала фонтанировать вода. Пробоины забили крупнокалиберными патронами, обернутыми кусками фланели.

После первой атаки вражеских самолетов командир ГСТ-9 капитан Малахов приказал слить бензин с главных баков крыла. Море вокруг гидросамолета затянулось бензином. То, что ГС-9 не сгорел при последующих атаках, можно объяснить только военным счастьем находившихся на самолете.

Вскоре выяснилось, что 30 июня принятые на самолет не смогли нигде поесть. 1 июля все 33 человека получили по чайной ложке из поллитровой банки компота, которую прихватил с собой один из пассажиров — капитан Мамаханьян.

Утром следующего дня, 2 июля, в 11 часов с самолета заметили два корабля и решили, что это гитлеровцы. Уничтожили все документы, кроме партбилетов. Каждый, кто имел личное оружие, послал патрон в казенник и приготовился к худшему. Это вызвало отчаяние у женщин, которые не имели оружия: «А кто же нас застрелит, чтобы мы не попали в плен к фашистам?»

Надо ли говорить, как велика была радость, когда на ГСТ-9 узнали наш тральщик.

Ночью 3 июля «Щит» благополучно доставил всех в Новороссийск.

1 июля в 4 часа утра из Новороссийска вышли базовые тральщики «Взрыв» и «Защитник». Начальник штаба флота контр-адмирал И. Д. Елисеев поставил перед ними задачу: подойти к району 35-й батареи и принять на борт бойцов и командиров Севастопольского оборонительного района.

О боевом напряжении личного состава тральщиков можно судить по их походам в те дни: «Взрыв» и «Защитник» только в ночь на 30 июня вернулись из Стрелецкой бухты с ранеными — 28 июня в 3 часа 35 минут они вышли из Новороссийска с маршевым пополнением, боеприпасом и продовольствием.

В течение июня «Взрыв» доставил осажденным 152 тонны боеприпасов и продовольствия, 806 человек маршевого пополнения, вывез 927 раненых и 175 эвакуированных[12].

Старшим командиром на переходе 1 июля был командир «Взрыва» старший лейтенант Николай Федорович Ярмак.

«Хейнкели» и «юнкерсы» двойками и тройками преследовали тральщики, бомбили их. Но прямых попаданий не было. С наступлением сумерек напряженность несколько уменьшилась.

Экипажи кораблей знали, что Севастополь пал, они знали также, что защитники города, прижатые к морю, продолжают на небольшой полоске крымской земли в районе 35-й батареи самоотверженно отбивать непрерывные атаки врага. Оборонявшиеся не теряли надежду, верили, что моряки придут за ними.

Старшему лейтенанту Ярмаку и комиссару старшему политруку А. П. Воробьеву было известно, что из Новороссийска в ночь на 1 июля по мере готовности выходили парами СКА — сторожевые катера.

Командиры сторожевых катеров по приказу начальника штаба флота И. Д. Елисеева тоже должны были пойти ночью к пристани 35-й батареи и принять на борт продолжавших сопротивляться севастопольцев.

Катера, проследовавшие первыми, сумели принять тяжелораненых. Но гитлеровцы, видимо, заметили движение и стали усиленно обстреливать минометным огнем район пристани 35-й батареи. Пристань рухнула, катера стали поднимать на борт плавающих.

Около полуночи «Взрыв» и «Защитник» подходили к фарватеру № 3. В море стояла изрядная зыбь. Надо было определить свое место. Но ни Херсонесский маяк, ни красный, вертящийся — на Феоленте — не подавали сигналов, не было и подходного приемного буя.

Тральщики прошли предположительно до траверза Бельбека или Качи.

— Все на мостике всматривались в темный горизонт по правому борту, — вспоминает Яков Петрович Волков, — кто-то в бинокль заметил справа зарево. Стало ясно, где Севастополь.

Без навигационного обеспечения тральщики форсировали минное поле и подошли к 35-й батарее. При свете луны с мостиков «Взрыва» и «Защитника» увидели сторожевые катера, с берега доносился шум.

Стали спускать шлюпки, хотя был большой накат. В этот момент противник начал обстреливать артиллерией и минометным огнем место, где находились тральщики и сторожевые катера. Тральщики не открывали ответного огня, решив, что молчание может дезориентировать противника.

Из-за большого наката шлюпки не смогли подойти к берегу. Пристань была разрушена. В лунном свете моряки в шлюпках видели плывущих с берега людей. Их было много. Слышались голоса о помощи. У некоторых, кто плыл, сил хватило только на то, чтобы ухватиться за борт. Гребцы втаскивали их в шлюпки.

Командир «Защитника» капитан-лейтенант В. Н. Михайлов приказал вахтенному командиру старшему лейтенанту Волкову передать в мегафон на сторожевые катера, чтобы они подходили к берегу, брали людей и доставляли их к тральщику.

Яков Петрович пишет, что на многих СКА были его знакомые командиры, так как он начинал службу, в дивизионе этих катеров. Поэтому он смог назвать по имени отдельных командиров сторожевых катеров, и Волкова услышали.

К борту тральщика подошла небольшая баржа. Я. П. Волков помнит, что находившиеся на ней гребли руками, прикладами и, едва коснувшись борта корабля, сразу же оказались на палубе тральщика. Баржу, подхваченную волной и никем не управляемую, тут же выбросило на камни.

Из воды подняли командира 79-й морской стрелковой бригады А. С. Потапова. Он был с пистолетом на ремне, в руках держал планшетку.

В Новороссийске мне довелось встретиться с Алексеем Степановичем. Пожав ему руку, я сказал от всего сердца:

— Я очень рад видеть вас! В глазах у Потапова я увидел слезы… Да, трудно представить, сколько вынес этот мужественный человек за годы войны. Помню одну из наших первых встреч в осажденной Одессе, когда был убит комиссар С. Ф. Изус, а майор Потапов вернулся из окружения. С кем бы ни встречался из тех, кто воевал с Потаповым, все говорили о нем как о смелом, прекрасно знающем сухопутную тактику командире. Несмотря на внешне суровый вид, он был заботлив, внимателен к подчиненным, и главное — умело учил их воевать.

А. С. Потапов одним из первых на флоте пошел добровольцем на сухопутный фронт под Одессой, был командиром первого добровольческого отряда моряков.

Командир 1-й роты добровольческого отряда, ныне капитан 1 ранга запаса В. И. Силютин, рассказывал мне:

— Потапова в отряде все любили. Я видел, как он поднимал и водил в атаку моряков. Во время перебежки в одной из атак я заметил у него на спине станковый пулемет, а в руках коробку с пулеметными лентами. Как нас выручил этот пулемет, когда противник стал огрызаться! Потом старшина Захарченко да и все мы старались всегда, в любой атаке «держать под рукой» пулемет.

В одной из контратак Потапов был тяжело ранен. Морские пехотинцы вынесли его с поля боя.

В декабрьские дни 1941 года Алексей Степанович был уже полковником, командовал 79-й морской стрелковой бригадой.

Когда над Северной стороной нависла опасность захвата ее гитлеровцами, потаповская бригада была срочно доставлена в Севастополь. Мне запомнилось из рассказа А. С. Потапова, что в июльские дни, когда от бригады осталось несколько десятков человек, они оставались активными бойцами, не падали духом, заботливо относились к раненым товарищам.

Когда пришла тральщики и катера, оставшиеся в живых держались вместе и в первую очередь переправляли раненых.

— Я бы сам не доплыл. Меня поддерживали морские пехотинцы, точнее — буксировали, один справа, другой слева. А когда втащили меня на палубу, вернулись за другими ранеными. В Новороссийске я их не встретил…

И долго молчал Алексей Степанович.

В первом добровольческом отряде моряков под командованием майора А. С. Потапова начинал свою боевую деятельность ныне мичман запаса М. М. Трубчанников — еще в осажденной Одессе.

Во время боев под Одессой Трубчанникова ранило. Вылечившись, он попал в 79-ю морскую стрелковую бригаду, где командиром был тоже А. С. Потапов, уже полковник.

В декабрьские дни 1941 года 79-ю бригаду направили в Севастополь. В одной из вылазок в тыл врага Трубчанникова опять ранило. В бригаду он вернулся лишь в июне 1942 года.

Михаил Михайлович вспоминает, как отражали тогда морские пехотинцы непрерывные атаки обнаженных до пояса гитлеровцев, когда они, стреляя на ходу, из автоматов, не пригибаясь, приближались к позициям Сапун-горы. Моряков было уже мало, но они держались, пока не получили приказ отходить.

Отошли к развилке Ялтинского и Балаклавского шоссе, где к вечеру 29 июня закрепились 1-й и 2-й батальоны 9-й бригады морской пехоты. Группа морских пехотинцев 79-й бригады влилась в поредевший 1-й батальон, где командиром был капитан 3 ранга В. В. Hикульшин, а комиссаром — батальонный комиссар Е. И. Рыльков. Стали вместе отходить к 35-й батарее.

Несколько суток совместных боев породнили морских пехотинцев двух бригад. 1 июля они участвовали в контратаке против гитлеровцев, пытавшихся захватить 35-ю батарею. К вечеру гитлеровцев отогнали от батареи.

В ночь на 2 июля прибывшие к району 35-й батареи и в Казачью бухту сторожевые катера и тральщики не могли подойти к причалам, полностью разрушенным.

По грудь в воде переносили моряки тяжелораненых, но не всем из этой группы удалось попасть на катера. Из батальона Никульшина вместе с пехотинцами 79-й бригады осталось 20 человек. Никульшин предложил разделиться на две группы. Одна пошла по направлению к Камышевой бухте. В одной группе, помимо Трубчанникова, было шестеро: Алексей Медведев, Михаил Скакуненко, Николай Ершов, Иван Нечипуро и Федор Некрасов.

У берега они обнаружили под скалой рыбацкую лодку. В ней лежали две пары весел, ведро и багор. Не дожидаясь темноты, вышли в море, но тут же были обнаружены, с берега Камышевой бухты начался обстрел. Снаряды падали в 7–10 метрах от лодки. Моряки гребли что было сил, стараясь выйти из зоны обстрела. Оторвались, наконец, от прицельного огня с берега, но радость была недолгой: появились мессершмитты.

Кто-то крикнул:

— Все в воду, прижаться к борту!

Гитлеровцы били по лодке из пулемета, одного из моряков ранило в шею. Самолеты ушли в сторону Севастополя.

Подсчитали запасы: четыре пачки горохового концентрата, килограмм сахару, немного сухарей, намокших в морской воде, одна пачка махорки.

Главный старшина Алексей Медведев еще раз напомнил всем, что поход будет трудным. Спасти может сплоченность, убежденность в благополучном исходе тяжелого плавания.

Первые дни прошли спокойно. Курс держали по компасу. Раненому Михаилу Скакуненко становилось все хуже, он просил пить.

Жажда мучила всех, а вскоре к ней присоединился голод. Обессиливали и от гребли.

На шестые сутки небо стало заволакиваться тучами — надвигалась гроза. Надеялись, что удастся собрать хоть немного дождевой воды. С нетерпением ждали, облизывая расстрескавшиеся губы. Но туча прошла мимо…

Миновали десятые сутки. Никто не падал духом, все стойко держались. Гребли с перерывами, каждый взмах стоил огромных усилий, время от времени кто-либо терял сознание.

На двенадцатые сутки Медведев поднялся во весь свой почти двухметровый рост и закричал:

— Берег, братва, берег!.. Видите?.. Там речка!

— Никто из нас не помнит, как подошел эсминец и взял лодку на буксир, — закончил рассказ М. М. Трубчанников. — Очнулся я уже в Батумском госпитале. До сих пор я все еще удивляюсь: как мы могли выжить без воды и пищи! И сам себе отвечаю: «Значит, могли. Ведь мы советские моряки!»

Меня заинтересовала судьба группы майора В. В. Никульшина. Встретившись с участником войны на Черноморском флоте старшим лейтенантом запаса Я. А. Солодовским, я узнал, что он знаком с В. В. Никульшиным, переписывается с ним и встречается, когда Вячеслав Васильевич бывает в Москве.

В октябре 1971 года Солодовский и Никульшин навестили меня.

Загорелое лицо Никульшина, покрытое лучистыми бороздками морщин, щедро посеребренная голова выдавали следы пережитого….

Вячеслав Васильевич рассказывал о событиях начала июля 1942 года так, как будто все происходило совсем недавно. Его повествование не расходилось с теми данными, которые были мне известны от других.

В дополнение к рассказу В. В. Никульшин прислал несколько писем, в которых подробно изложил то, что меня интересовало.

Война застала Вячеслава Васильевича помощником командира 35-й батареи. Он был в числе тех, на кого возложили ответственность за мероприятия, связанные с оборонительными работами на Херсонесском полуострове.

В октябре 1941 года по приказу Наркома ВМФ адмирала Н. Г. Кузнецова в соответствии с поставленном ГКО шло формирование 12 батальонов для двух бригад морской пехоты. Командиром одного из батальонов назначили Никульшина. Командуя батальоном, Никульшин принимал участие в боях у Матвеева кургана и при форсировании реки Миус был тяжело ранен.

После госпиталя получил назначение на Черноморский флот — в 9-ю бригаду морской пехоты командиром 1-го отдельного батальона.

В мае 1942 года 9-я бригада прибыла в Севастополь. Никульшина назначили командиром противодесантной обороны Херсонесского полуострова, куда входили Херсонесский аэродром, 35-я батарея и весь район до Камышевой бухты.

В июньские дни батальон Никульшина придали 109-й стрелковой дивизии, которой командовал генерал Новиков. Тяжелые бои у Сапун-горы, на высотах Карагач. Отходили только по приказу. При отступлении к поредевшему батальону присоединились разрозненные группы бойцов, в том числе и из 79-й бригады морской пехоты.

Связь с командованием нарушилась, связные не возвращались.

1 июля Никульшин с остатками батальона и примкнувшими бойцами закрепились в районе городка 35-й батареи.

Для выяснения обстановки Вячеслав Васильевич с трудом добрался до батареи. Проникнуть внутрь не удалось, так как главный вход был завален, но Никульшин, зная устройство батареи через патерну — подземный проход — прошел на командный пункт.

От генерал-майора Новикова Никульшин узнал, что 109-й стрелковой дивизии поручено прикрыть район 35-й батареи и дать возможность прибывающим ночью сторожевым катерам и тральщикам принять севастопольцев.

Никульшин до сих пор помнит слова, сказанные ему П. Г. Новиковым:

— Действуй по партийной совести. Бери на себя любые полномочия, но до наступления темноты удержи дороги к маяку и батарее…

Потерявшие связь с командованием защитники Севастополя отходили разрозненными группами и поодиночке. Они изнемогали от усталости, жажды, но оружие не бросали, отбивались до последнего от наседавшего врага. Они не считали себя побежденными.

В этих трудных условиях на отдельных участках командирам и политработникам удавалось организовать оборону, задержать продвижение противника.

Никульшин с группой политработников, командиров и бойцов 9-й бригады сумел закрепиться на обратных скатах Казачьей бухты, привлекая к участив в обороне отходивших бойцов и командиров. С большим напряжением и самоотверженностью удалось удержать подступы к 35-й батарее до темноты…

«Во многом мне и моим товарищам помогла флотская форма. Наш призыв выстоять до ночи, не пропустить врага к батарее отступавшие воспринимали как надежду на спасение», — пишет В. В. Никульшин.

Никульшин сохранил имена своих товарищей, с кем вместе разделил всю горечь, связанную с оставлением Севастополя, с кем оставался до конца верным присяге. Я назову их: комиссар 1-го батальона 9-й бригады морской пехоты батальонный комиссар Е. И. Рыльков, комиссар саперного батальона Приморской армии батальонный комиссар В. Л. Иосипенко, политруки рот 3-го морского полка М. Г. Громов, Г. А. Смирнов, политрук роты 1-го батальона 9-й бригады старший политрук С. В. Аряшев, командир противотанковой батареи 1-го батальона 9-й бригады лейтенант П. Н. Балахонцев, топограф штаба Приморской армии лейтенант С. И. Будник, помощник командира взвода 31-го стрелкового полка сержант И. К. Тюрин, пулеметчик ординарец командира 1-го батальона 9-й бригады старший краснофлотец Б. С. Добржицкий, ординарец комиссара 1-го батальона 9-й бригады краснофлотец Д. И. Чепчугов.

В апреле 1972 года я встретился с бывшим пулеметчиком Борисом Семеновичем Добржицким — ныне он научный сотрудник одного из институтов Академии педагогических наук.

— Это было третьего июля, — рассказывал Добржицкий. — После ухода группы бойцов из семьдесят девятой бригады нас осталось двенадцать человек во главе с командиром Никульшиным. «Надо уходить на Кавказское побережье, — говорил командир. — Будем искать что-нибудь из плавсредств.» Все были согласны и верили, что с Никулышшым в море не пропадем. А если что и случится, то лучше погибнуть в море, чем попасть в лапы фашистов…

Недалеко от Херсонесского маяка Добржицкий обнаружил шестивесельный ял с тремя парами весел, но без руля.

Никульшин тщательно осмотрел суденышко и пришел к выводу, что можно отправляться в плавание.

Для руля приспособили короткое весло. С большим трудом спустили ял на воду.

У командиров и политработников были пистолеты, у Никульшина и Рылькова — парабеллумы, два ручных пулемета, немецкие автоматы, бинокль, армейский компас и плащ-палатка. Из продовольствия оказалось несколько банок рыбных консервов, сухари и несколько армейских фляг с водой.

Днем 4 июля отошли от берега. Спустя 15–20 минут немцы начали обстреливать ял. Никульшин наблюдал за разрывами, и когда батарея противника после пристрелки переходила на поражение, командовал: «Ложись!». Не оставили ял без внимания и самолеты врага, но все обошлось благополучно.

В море выяснилось, что морское дело знают только Никульшин и Добржицкий, но гребли все, начиная с Никульшина.

К вечеру поднялся ветер. Поставили парус из плащ-палатки, стало легче. С непривычки у многих гребцов на руках появились кровяные мозоли.

Никульшин установил две вахты, одной руководил сам, второй — Добржицкий.

Ефим Иванович Рыльков поддерживал у людей бодрость, веру в благополучный исход. «Надо достичь нашего берега, чтобы снова включиться в борьбу с гитлеровскими захватчиками, отомстить за Севастополь,» — повторял комиссар.

Продукты и воду распределяли командир и комиссар. Особенно мучила нехватка воды — стояла невыносимая жара. Но каждый получал воду лишь три раза в сутки — по две крышечки от алюминиевой фляжки…

Чтобы как-то сохранить влажность тела, Никульшин приказал купаться. Оказалось, что не все могут держаться на воде. Тогда решили: не умеющих плавать опускать за борт, поддерживая за руки. На четвертые сутки на это уже не хватало сил. Продовольствие и пресная вода кончились. Никульшин не разрешал пить морскую воду, но люди не выдерживали, пили. Результат сказался незамедлительно: у многих началась рвота. Примером выдержки был Никульшин. Он единственный не пил морскую воду.

— На пятые сутки нашего похода Вячеслав Васильевич достал плитку шоколада и поровну разделил на весь экипаж. Этот день я хорошо запомнил еще потому, что он был днем моего рождения. По себе помню, как возросла признательность всех нас к командиру-коммунисту Никульшину, — вспоминает Добржицкий.

Трудные то были дни, но Никульшин аккуратно вел вахтенный журнал всего перехода.

13 июля многие из экипажа увидели берег. Все были уверены, что это Кавказское побережье, — такие же очертания, как у Батумского берега.

Никульшин один сел за весла с левого борта, а тройка гребцов, в том числе и Добржицкий, сели по правому борту, но их общие усилия не могли сравниться с энергией командира.

От берега отошла моторная лодка. Добржицкий, всматриваясь, радостно доложил Никульшину:

— Батумская рыбацкая фелюга!

Радость у всех была безмерная. Но когда моторная лодка стала подходить к ялу, увидели, что фелюга турецкая: на флагштоке развевался красный флаг с полумесяцем.

Ял взяли на буксир. С большим трудом сошли севастопольцы на берег, стали показывать на воду, просили пить. Рыбаки дали морякам воды вдоволь…

Следует признать, что турки доброжелательно относились к севастопольцам. Кроме группы Никульшина, в эти дни и ночи на различных плавсредствах, отходивших от Херсонесского мыса и Казачьей бухты, до турецкого берега дошли около ста севастопольцев. Добржицкий встретился там со своим другом А. И. Гришиным, который с товарищами дошел до турецкого берега на шлюпке. Ныне Алексей Иванович Гришин — заслуженный летчик-испытатель. Это о нем в «Комсомольской правде» от 22 ноября 1970 года было рассказано в очерке «Кто учит летать самолеты».

Через несколько дней в Инеболи прибыл военный атташе СССР в Турции капитан 2 ранга Михайлов и отправил всех севастопольцев на гидрографическом корабле «Черноморец» в Батуми.

После отдыха моряки вернулись на Черноморский флот, многие из них принимали участие в освобождении Севастополя. В. В. Никульшин представил всех своих товарищей к правительственным наградам.

Ночь с 30 июня на 1 июля была на исходе.

Близился рассвет. Тральщик «Взрыв» принял около 300 человек, среди них были медицинские сестры и несколько врачей.

Артиллерийский и минометный обстрел не прекращался. В 3 часа 30 минут 1 июля «Взрыв» лег курсом на фарватер № 3.

«Защитник» продолжал принимать, точнее — втаскивать на палубу подплывавших людей. Уже заполнен весь корабль — кубрики, ростры, шлюпки, палуба и машинные люки. «Защитник» последовал курсом за «Взрывом».

Весь день тральщики отбивались от атак вражеских самолетов. Трудно было вести огонь, везде теснились люди.

Ярмак и Воробьев рассказывали, что многие из принятых на корабль были только в трусах, пехотинцы-моряки — в тельняшках, некоторые сохранили бескозырки: в них прятали документы и ордена. Несмотря на сложность положения, в перерывах между налетами спасенные подшучивали друг над другом. И действительно, у многих вид был такой, что невольно вызывал горькую улыбку. Краснофлотцы, старшины и командиры тральщиков поделились всем, что имели из личного обмундирования. Многие из экипажа оставили себе только то, что на них было надето.

Камбуз и кипятильники во время перехода работали непрерывно. Все, кто был принят на борт, не помнили, когда пили чай с сахаром, ели горячую пищу.

Когда «Взрыв» и «Защитник» и сторожевые катера возвращались в Новороссийск, из базы в 13 часов 35 минут 2 июля вышел отряд сторожевых катеров — СКА-019, 029, 038, 039, 082, 0108. В отряд входило звено сторожевых катеров, прибывших из Азовской военной флотилии в ночь с 1 на 2 июля. Командиром звена был старший лейтенант В. П. Щербина.

В 1969 году я получил несколько писем от командира СКА-019 Н. А. Аскерова — о нем я уже рассказывал в начале книги.

В годы войны я несколько раз ходил на этом катере и в памяти моей сохранился образ смелого, скромного и молчаливого командира Насредина Аскерова. Экипаж на катере был хорошо подготовленный, сплоченный и жизнерадостный.

В своих письмах Н. А. Аскеров вспоминает добрым словом своих боевых товарищей. О помощнике старшем лейтенанте Юрии Львовиче Покарине пишет, что он никогда не горячился. Юмор не покидал его и в самой сложной обстановке. Механик старший лейтенант технической службы Павел Леуцкий любил технику, привил эту любовь и подчиненным. И техника не подводила его в самые критические моменты. С мотористом Павлом Пичугиным и сейчас встречается Аскеров в Баку: ныне Пичугин почетный моряк.

Командир носового орудия старшина 2-й статьи Иван Жупаненко всегда открывал огонь первым. Наводчик носового орудия Павел Хомченко обладал прекрасным зрением и слухом, раньше других обнаруживал самолеты.

Командиром кормового орудия был старшина 2-й статьи Синицын, наводчиком — Хомяков. Еще под Одессой в августе 1941 года их кормовое орудие открыло счет сбитым самолетам противника.

Сутками стоял на вахте командир отделения рулевых старшина Алтынников. Он был очень вынослив и понятлив: понимал командира с полуслова. А кок Василий Иванов, подносчик снарядов, был любимцем экипажа благодаря вкусной и разнообразной пище, которую он умел готовить в любых условиях. Ныне он шеф-повар первоклассного ресторана в Керчи.

С особой признательностью вспоминает Аскеров боцмана старшину 1-й статьи Тарасова.

В Новороссийске перед звеном СКА поставили задачу забрать с Херсонесского мыса и из района 35-й батареи бойцов и командиров, продолжавших оказывать сопротивление врагу.

Стали запасаться горючим. Цистерны на сторожевых катерах не могли вместить горючее и на обратный путь, пришлось заполнить различные емкости: бочки, канистры, банки. Часть бочек находилась на верхней палубе.

«Нас, командиров СКА, — вспоминает Аскеров, — тревожила опасность пожара, который мог возникнуть на катере при обстреле вражеских самолетов».

Командиром отряда назначили старшего лейтенанта В. П. Щербину, а заместителем его — командира СКР-019 старшего лейтенанта Н. Аскерова.

В. П. Щербина и батальонный комиссар А. А. Кулаков находились на СКА-039, где командиром был старший лейтенант П. В. Верба.

Кулакову с группой выделенных оперативных работников и краснофлотцев непосредственно поручили принять бойцов и командиров, продолжавших вести борьбу.

Александр Александрович Кулаков не раз рассказывал мне и писал о том памятном переходе в район 35-й батареи.

С мостика СКА-039 было хорошо видно, как командиры катеров Н. А. Аскеров, П. В. Бакалов и И. С. Волошин ловко маневрировали, уклоняясь от бомб, как комендоры и пулеметчики самоотверженно вели огонь по самолетам врага. Авиация противника преследовала СКА до темноты. На катерах были убитые и раненые.

Насредин Аскеров пишет об одной из атак: «На нас шел „хейнкель“. Первым открыл огонь командир носового орудия Иван Жупаненко, вслед за ним кормовое орудие. Когда самолет подошел под угол 60 градусов, я скомандовал „лево на борт“ и дал самый полный ход. Этот маневр помог избежать прямого попадания. Бомбы взрывались за кормой. Осколками от бомб и от пушечно-пулеметного огня были убиты двое подносчиков снарядов с кормового орудия. Загорелись дымовые шашки, а рядом с ними стояли бочки с бензином. Самоотверженность, проявленная экипажем при тушении огня, предотвратила гибель СКА. Первым бросился тушить огонь командир отделения минеров старшина статьи Утюхин…»

К вечеру, во время затишья, убитых похоронили по морскому обычаю.

К Херсонесскому мысу подошли в темноте. Стоял туман. При подходе к берегу слышали шум, крики и выстрелы.

Причала не было. Швартоваться не к чему. Район, где находились СКА, обстреливался артиллерийским и минометным огнем.

С флагманского СКА-039 спустили резиновую шлюпку. Старшего лейтенанта Дебирова из оперативной группы послали связаться с командованием на берегу и установить порядок принятия людей. Дебиров не вернулся.

Тогда катера стали подходить ближе к берегу. Туман начал рассеиваться. На воде были видны плывущие люди.

Приказание сбросить спасательные концы и начать подъем людей из воды старшины и краснофлотцы на катерах исполнили с изумительными проворством и ловкостью. Все, кто был на верхней палубе, помогали выбившимся из сил людям подниматься на катера. Были и такие, которые мертвой хваткой держались за трос и, когда их втаскивали на палубу, с большим трудом отпускали пеньковый конец.

На один из катеров подняли краснофлотца Митрофанова отправившегося вместе со старшим лейтенантом Дебировым на резиновой шлюпке. Митрофанов рассказал, что недалеко от берега их встретили плывущие люди. Те, кто уже обессилел, пытаясь спастись, хватались за резиновую шлюпку. Шлюпка перевернулась, старший лейтенант Дебиров утонул. С берегом так и не удалось связаться.

Старший лейтенант Аскеров, приблизившись метров на 15–20 к берегу, увидел большую толпу людей, некоторые из них вошли в воду по грудь. Слышал просьбы.

— Подойдите поближе!

Это кричали те, кто не мог проплыть даже несколько метров. Подойдя еще немного, СКА уткнулся носом в песок. На катер хлынули люди, стоявшие в воде и плывшие с берега.

Быстро заполнились все помещения и палуба. Больше принимать было некуда. Аскеров дал задний ход, но все три мотора заглохли. Катер из-за перегрузки не мог тронуться с места. СКА-019 плотно сидел носом в песке, а люди продолжали взбираться на палубу…

Заметив проходящий СКА-039. Аскеров крикнул в мегафон В. Щербине, чтобы он стащил катер с мели. Флагманский катер подошел, подал конец и за корму оттащил засевших на чистую воду.

На СКА-019 приняли более 100 человек.

Кулакову и Щербине доложили, что все катера перегружены, принято против нормы в два с половиной раза, а плывущих не всех подобрали.

И тогда наступило самое трудное: пришлось рубить спасательные концы и уходить.

Наступил полный рассвет. Аскеров с мостика заметил плывущий плот и на нем человека в тельняшке.

Аскеров пишет мне: «Я в ту минуту подумал: катер и перегружен, но не погибать же человеку, если он живой… Подошли к плоту. Поднятый оказался младшим политруком Михаилом Байсаком из 8-й бригады морской пехоты».

До последней возможности бился Байсак с врагами вместе с комиссаром Борисом Евгеньевичем Михайловым на Херсонесском аэродроме.

Будучи уже раненным, Байсак встретился с секретарем Крымского обкома партии Ф. Д. Меньшиковым и Надей Краевой. Это Надя перевязала раненую ногу Михаилу Байсаку и порекомендовала вбинтовать в повязку партийный билет Байсака. На предложение пойти на плоту Меньшиков и Краева отказались, считая, что будут помехой, так как оба были ранены…

30 июня, когда штаб и политотдел охраны водного района перебазировались из Карантинной бухты в район 35-й батареи, старший инструктор политотдела по оргработе Степан Иванович Аверчук получил приказ взять документы политотдела и на МО-021 следовать в Новороссийск.

Вместе с секретарем политотдела старшиной 1-й статьи Тищенко Аверчук отобрал документы, захватил пишущую машинку и во второй половине дня выехал на «газике» в Казачью бухту, где находился МО-021.

Дорога обстреливалась артиллерийскими и минометным огнем с Северной стороны. Немецкие самолеты летали на бреющем над бухтами и дорогой, ведущей на Херсонесский мыс, и обстреливали их из пушек и пулеметов.

— Приходилось часто сворачивать с дороги, выскакивать из машины и ложиться в кювет, — вспоминает ныне вице-адмирал С. И. Аверчук. — Но до Казачьей бухты добрались благополучно.

МО-021 стоял замаскированный в камышах. Часть экипажа находилась в штольне.

Командир МО-021 лейтенант Степан Гладышев сообщил Аверчуку, что имеет приказ с темнотой зайти к 35-й батарее и принять группу командиров штаба ОВРа и СОРа.

Вышли из Казачьей бухты в сумерки. Не успели пришвартоваться к причалу батареи, как на катер стали прыгать люди. Пришлось отойти. Во время маневрирования вдоль берега подняли на борт несколько человек, подплывших к катеру.

Несколько раз подходили к причалу и взяли 70 человек.

В 3 часа 1 июля отошли. Выйдя за кромку минного поля, легли курсом на Синоп. Стремились отойти подальше от Крымского берега, полагая, что там меньше будут попадаться вражеские катера и самолеты, а позже повернуть к Кавказскому побережью.

С рассветом появился самолет-разведчик. Вслед за ним, как всегда, — Ю-87. После пикирования и сбрасывания бомб «юнкерсы» методично заходили по курсу катера и обстреливали его из пушек и пулеметов.

Сигнальщик Владимир Пушненко докладывал о каждом выходящем на курс катера Ю-87. Степа Гладышев и сам все время следил за ними. Рулевой Александр Румянцев молниеносно и точно выполнял приказания командира.

Бомбы рвались вблизи катера. В пробоины хлынула вода. Взрывной волной катер встряхнуло так, что заглохли моторы. Началась борьба за жизнь катера.

Степан Иванович находился на мостике. Часть верхней команды, особенно из орудийного и пулеметного расчета, были ранены. Но огонь не прекращался. Раненые оставались в строю, убитых заменяли «пассажиры».

Убило помощника командира лейтенанта Михаила Финиченко. Старшина 2-й статьи Петр Полещук до последней минуты вел огонь из своего пулемета…

Подлетевший Ю-87 сбросил по курсу катера несколько бомб. Взрывом одной из них оторвало всю носовую часть катера до рубки. Все, кто был в носовом кубрике и на палубе, погибли. Катер потерял ход.

Командир катера не растерялся. Его четкие приказания заставляли людей верить, что катер останется на плаву.

Быстро соорудили из брезента парус, прикрепили его к мачте. Подбитый катер был неуправляем, но продолжал держаться на плаву. Его несло к Синопу.

На смену Ю-87 прилетели истребители МЕ-110. Во время пулеметного обстрела Степан Гладышев был убит.

В сумерках убитых похоронили. Борьбу за живучесть катера продолжали и ночью.

Вице-адмирал С. И. Аверчук хорошо помнит ту ночь. Никто не обрекал себя на гибель, никто не терял веру в спасение. Все надеялись вернуться в Севастополь и продолжали бороться.

С рассветом 2 июля сигнальщик Василий Кариченко первым заметил на горизонте пограничный катер. На МО-021 сохранилась ракетница и ракета. Красную ракету заметили, и тральщик принял на борт оставшихся в живых — 16 человек.

3 июля прибыли в Туапсе.

Освобождение

До последнего патрона, до последней капли крови продолжали сражаться с врагом в долгие июльские дни 1942 года оставшиеся на Херсонесе севастопольцы. Ценой больших потерь враг овладел Севастополем, но город не стал на колени перед врагом, а продолжал не на жизнь, а на смерть вести борьбу с оккупантами.

В специальном сообщении Советского информбюро об оставлении нашими войсками Севастополя говорилось: «…Последние 25 дней противник ожесточенно и беспрерывно штурмовал город с суши и с воздуха. Отрезанные от сухопутных связей с тылом, испытывая трудности с подвозом боезапасов и продовольствия, не имея в своем распоряжении аэродромов, а стало быть, и достаточного прикрытия с воздуха, советские пехотинцы, моряки, командиры и политработники совершили чудеса воинской доблести и геройства в деле обороны Севастополя… Сковывая большое количество немецко-румынских войск, защитники города спутали и расстроили план немецкого командования. Железная стойкость севастопольцев явилась одной из важнейших причин, сорвавших пресловутое „весеннее“ наступление немцев. Гитлеровцы проиграли во времени, в темпах, понесли огромные потери людьми…»

Газета «Правда» в те дни писала: «Героическая оборона Севастополя составит одну из самых ярких и блестящих страниц истории Отечественной войны советского народа против немецко-фашистских мерзавцев. Подвиги севастопольцев, их беззаветное мужество, самоотверженность, ярость в борьбе с врагом будут жить в веках, их увенчает бессмертная слава. Беззаветный героизм севастопольцев служит примером, вдохновляющим советских воинов на новые подвиги в борьбе против ненавистного врага».

Наши союзники по совместной борьбе с гитлеровскими захватчиками восхищались стойкостью, мужеством и самоотверженностью севастопольцев.

Английская печать придавала большое военное и политическое значение обороне Севастополя, высоко оценивала героизм его защитников. Английское министерство информации в своем сообщении указывало в те дни, что в Лондоне преклоняются перед защитниками Севастополя, которые длительное время отвлекали на себя значительное число германских войск и военно-воздушных сил, нанося при этом противнику исключительно тяжелые потери. Наиболее важной стороной продолжительного сопротивления севастопольской крепости, говорилось в сообщении, является тот факт, что ее защитники расстроили планы немцев… Английский народ испытывает чувство благодарности к защитникам Севастополя за это великолепное сопротивление.

Газеты и радиокомментаторы США заявляли, что славная оборона Севастополя служит воодушевляющим примером для всех свободолюбивых народов мира.

Многие шведские газеты, подводя итоги обороны Севастополя, воздавали должное его мужественным защитникам. Шведская газета «Гетеборгс хандельстиднинг» в передовой статье писала: «Героизм защитников Севастополя вызвал восхищение всего мира».

Советское правительство высоко оценило подвиг Севастополя, учредив медаль «За оборону Севастополя». Каждый участник героической обороны с гордостью принимал эту почетную награду.

Севастополю было присвоено звание города-героя и вручены орден Ленина и медаль «Золотая Звезда».

В дни 100-летия первой героической обороны Севастополя 1854–1855 годов, отмечая большие заслуги перед Родиной, город-герой Севастополь был награжден орденом Красного Знамени.

Была награждена орденом Красного Знамени севастопольская городская комсомольская организация за героизм, проявленный в годы Великой Отечественной войны.

В павшем, но непобежденном Севастополе действовала подпольная организация, руководимая коммунистами. Один из первых ее организаторов и руководителей — участник обороны Севастополя Василий Дмитриевич Ревякин. Он был в числе тех, кто прикрывал отход войск и остался на небольшой полоске крымской земли и бился с врагом до последнего патрона. Посмертно ему присвоили звание Героя Советского Союза, его именем названа одна из улиц Севастополя.

Подпольная организация работала очень активно. Подпольщики выпускали листовки, организовывали диверсии. Им удавалось даже выпускать газету «За Родину». Это была единственная подпольная газета в Крыму в период оккупации. Газета призывала к борьбе с фашистами, рассказывала о положении на фронтах, о том, как идет изгнание оккупантов с советской земли…

В 1943 году Красная Армия освободила Донбасс. Советские войска форсировали Днепр.

В ноябре 1943 года войска 4-го Украинского фронта вышли в район Турецкого вала на Перекопском перешейке, а войска Северо-Кавказского фронта в совместных боевых действиях с Черноморским флотом и Азовской флотилией успешно осуществили Керченскую десантную операцию и создали плацдарм на Керченском полуострове.

Таким образом, после подхода с севера войск 4-го Украинского фронта на подступы к Крыму гитлеровские войска на полуострове могли поддерживать связь со своим тылом только по морю и по воздуху.

И все же, несмотря на то, что советские войска глубоко вклинились в пределы Правобережья Украины, вступили на Крымскую землю, оккупанты не думали оставлять Крым. Позднее мне пришлось читать приказ гитлеровского командования, в котором говорилось:

«…Своей обороной крепости Севастополя немецкая армия докажет всему миру, что на этих мощных позициях можно держаться сколько угодно. Русским никогда не взять Севастополь, который держат немецкие войска…»

В моей памяти хорошо сохранились те дни, когда на флоте в начале февраля 1944 года стали формироваться части для освобождения Севастополя. Немало поступило просьб от участников оборонительных боев дать им возможность сражаться за освобождение Севастополя. Живые не забыли, какой ценой враг овладел Севастополем. И вот приблизился час освобождения Крыма, час освобождения Севастополя.

На флоте шла усиленная подготовка сил к наступлению. В эти дни Черноморский флот получил значительное подкрепление: 45 речных катеров были направлены в район Днепро-Бугского лимана, самоходные тендера прибыли с Балтики, с Тихоокеанского флота поступили торпедные катера и 10 подводных лодок. Боевой состав флота пополнился вновь построенными сторожевыми катерами.

Для участия в Крымской операции было выделено 400 боевых самолетов, часть авиации перебазировалась на аэродромы Таврии.

Сильные, обогащенные боевым опытом, хорошо подготовленные соединения и части 4-го Украинского фронта под командованием генерала армии Ф. И. Толбухина начали наступление 8 апреля 1944 года ударами с плацдарма на южном берегу Сиваша и на Перекопском перешейке. После мощной артиллерийской и авиационной подготовки войска смело атаковали врага, ломая его яростное сопротивление. После ожесточенных боев была прорвана главная полоса обороны противника. А ночью 11 апреля на Керченском полуострове перешла в наступление и Отдельная Приморская армия под командованием генерала армии А. И. Еременко. Ей содействовали корабли Азовской флотилии, которой командовал ныне Адмирал флота Советского Союза С. Г. Горшков. Утром того же дня освободили Керчь. Стремительно преследуя противника, подвижные части 4-го Украинского фронта 15 апреля подошли к окраине Севастополя.

С гор спустились партизаны. Они внезапно нападали на отступавшие части противника. При освобождении Симферополя партизанские отряды во главе с командиром 1-й бригады Ф. И. Федоренко действовали особенно смело и самоотверженно. Партизаны заняли телефонную станцию и другие объекты, помешав фашистам взорвать и поджечь их. В Евпатории боевые группы подпольщиков устраивали засады, уничтожали факельщиков, пытавшихся поджигать здания.

Корабли и авиация Черноморского флота под руководством командующего адмирала Ф. С. Октябрьского блокировали Крым, нарушали морские коммуникации гитлеровцев, наносили удары по вражеским войскам в прибрежных портах, по кораблям и транспортам у причалов и в открытом море.

Основной ударной силой флота была авиация под командованием генерал-лейтенанта В. В. Ермаченкова. В боевых действиях принимало участие более 400 самолетов. 200 из них наносили удары по коммуникациям противника в северо-западной части Черного моря. Самолеты, находившиеся на аэродромах Кавказа, преследовали гитлеровцев у южного побережья Крыма.

К концу апреля 11-я штурмовая авиационная дивизия перебазировалась в Крым, а часть штурмовиков и истребителей — на аэродромы юга Украины. Это позволило наносить удары по вражеским конвоям на большем удалении от Севастополя.

Замечательный летчик Иван Егорович Корзунов, будучи командиром дивизии пикировщиков, продолжал по-прежнему летать на боевые операции. Он в числе первых в морской авиации в дни освобождения Крыма и Севастополя применил метод топмачтового бомбометания. Суть этого бомбометания в том, что самолет атакует корабль с малой высоты, на удалении! 200–300 метров. Атака требовала от экипажа смелости, решительности и высокого мастерства. Такими, качествами обладали Иван Егорович и его питомцы. Виктор Павлович Канарев, командир минно-торпедной авиадивизии, не раз водил свои экипажи на боевые операции. Летчик-истребитель Иван Степанович Любимов после ранения и ампутации стопы вернулся в строй. В дни освобождения Севастополя, командуя дивизией, Любимов продолжал принимать непосредственное участие в боях. Родина высоко оценила ратные подвиги этих командиров, удостоив их звания Героя Советского Союза.

Генерал-полковника авиации И. Е. Корзунова и генерал-лейтенанта В. П. Канарева нет среди нас, но память о них живет. Генерал-майор И. С. Любимов продолжает служить, передает молодежи свой богатый боевой опыт.

В боях за Севастополь отличились также бригады торпедных катеров под командованием капитанов 2 ранга В. Т. Проценко и Г. Д. Дьяченко, ныне они контр-адмиралы, а Г. Д. Дьяченко к тому же и профессор, доктор военно-морских наук.

Одним из первых открыл счет потопленным вражеским кораблям торпедный катер старшего лейтенанта Г. А. Рогачевского. Только в одной из дерзких операций по перехвату фашистов, удиравших из Севастополя, экипаж Рогачевского потопил транспорт и десантную баржу противника. В числе других Рогачевскому тоже присвоено звание Героя Советского Союза.

Командиры катеров Кудерский, Петров, Кананадзе и Лесов первыми применили новый тактический прием — атаковали конвой, который выходил из Севастополя, используя маневр охвата с двух бортов. В условиях сильного огневого противодействия эти командиры потопили два транспорта.

Командиры бригад подводных лодок контр-адмирал П. И. Болтунов и капитан 1 ранга М. Г. Соловьев тоже настойчиво готовили командиров и экипажи подводных лодок к наступлению. Когда начались боевые действия, разведывательные данные передавали лодкам оперативно, и подводники чаще атаковали корабли и суда противника, несмотря на то, что противолодочное охранение конвоев усилилось.

В одном из походов во второй половине апреля на подлодке «Щ-202» находился командир дивизиона капитан 2 ранга Р. Р. Гуз. Полученные по радио данные указывали район идущего конвоя. Вскоре командир лодки капитан-лейтенант М. В. Леонов обнаружил на горизонте силуэты кораблей.

Стоявший рядом с Леоновым комдив, учитывая, что это будет первая самостоятельная атака капитан-лейтенанта, после его доклада посмотрел сам в перископ и одобрил действия командира. Михаил Васильевич волновался, но похвала комдива укрепила уверенность в себе. Вместе со штурманом старшим лейтенантом М. Фильковым. Леонов быстро определил элементы движения конвоя. Последовали четкие приказания приготовить четырехторпедный залп.

После короткой команды командира экипаж почувствовал четыре толчка, а через несколько секунд послышались глухие взрывы: торпеды достигли цели.

Вскоре после этой атаки командир лодки в перископ заметил катера конвоя. Они шли курсом на лодку. «Щ-202» стала уходить на глубину. После первых взрывов глубинных бомб полопались лампочки, посыпалась крошка с подволока, но экипаж уверенно выполнял свои обязанности, Леонов изменил направление и продолжал увеличивать скорость.

Командир дивизиона капитан 2 ранга Р. Р. Гуз очень высоко оценил действия капитан-лейтенанта М. В. Леонова, которого недавно назначили командиром лодки. Отличной была и боевая работа всего экипажа. Этот поход принес победу, один из транспортов подводники потопили, другой повредили.

«Щ-202» Добилась успеха и в майских походах.

Экипаж подводной лодки «Щ-201», которой командовал капитан-лейтенант П. И. Парамошкин, за один боевой поход потопил транспорт «Гейзерикс», тральщик и нанес повреждение десантной барже.

Командир «М-111» капитан-лейтенант М. И. Хомяков, получив данные о месте конвоя, сразу же пошел на сближение, смело атаковал торпедами транспорт и потопил его. Противник сбросил на лодку десятки глубинных бомб. «М-111» получила повреждения, но благополучно дошла до базы.

Подводная лодка «А-5» под командованием капитан-лейтенанта В. И. Матвеева днем обнаружила конвой в составе транспорта, семи десантных барж, миноносца и двух сторожевых катеров. Лодка быстро сблизилась с конвоем и потопила транспорт. Несмотря на преследование вражеских надводных кораблей, «А-5» еще раз атаковала этот же конвой и потопила баржу.

В результате наступательных боев большая часть Крымского полуострова была освобождена от фашистов в апреле. Остатки Крымской группировки противника укрылись в Севастополе. Сейчас известно, что немецкое командование стремилось любой ценой удержать севастопольский плацдарм, используя мощную систему укреплений, состоявших из трех полос. Сильнейшим узлом сопротивления была Сапун-Гора, опоясанная несколькими ярусами траншей, прикрытых минными полями и частоколом проволочных заграждений.

Гитлер, готовясь любой ценой удержать Севастополь, 15 апреля издал приказ, который категорически запрещал эвакуировать из Крыма тех, кто еще был в состоянии держать оружие. Предпринимались меры для усиления гарнизона Севастополя. Но вражеские транспорты с пополнением и боеприпасами уходили на дно Черного моря.

Наше командование весной 1944 года, как всегда, большое внимание уделяло организации партийно-политической работы. Мы учитывали, что пункты дислокации частей и кораблей, назначенных для участия в Крымской операции, удалены от места нахождения Военного Совета, политуправления и штаба флота. Начальник политуправления генерал-майор авиации А. Н. Филаретов создал оперативные группы политработников. Одну из них возглавлял заместитель начальника политуправления флота генерал-майор береговой службы Д. И. Савелов, а другую группу по организации печатной пропаганды — начальник отделения печати подполковник А. Д. Загорянский.

В период наступления в Крыму сформировали походную редакцию «Красного черноморца» в составе заместителя редактора флотской газеты подполковника Н. И. Юдина и группы журналистов — Георгия Гайдовского, Петра Сажина, Григория Поженяна и других. Хорошо помог журналистам художник Л. В. Сойфертис — он иллюстрировал газету. Всех их я знал с первых дней войны. Они принимали участие в обороне Одессы, Севастополя, в десантных операциях флота.

Ушел из жизни Н. И. Юдин. Нет в живых Георгия Николаевича Гайдовского. Вся его послевоенная творческая деятельность связана с людьми Военно-Морского Флота.

Петр Сажин в послевоенные годы пишет о тех, кто посвятил свою жизнь морю. Григорий Поженян — поэт, драматург — верен своей теме: войне на Черном море.

Велико было стремление моряков Черноморского флота принять непосредственное участие в изгнании оккупантов из Севастополя. Ненависть к врагу росла все больше. Этому способствовали распространявшиеся в виде листовок сообщения Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний фашистских захватчиков на территории, освобожденной Советской Армией. Как впоследствии выяснилось, только в Севастополе расстреляно тринадцать тысяч человек, многие тысячи людей увезены в рабство в Германию.

О зверствах гитлеровцев наши воины узнавали, также из писем, которые приходили из освобожденных районов. На кораблях и в частях читали эти обличительные документы. Яростью закипали сердца у всех воинов. Огромный политический подъем, вызванный приближавшимися боями за освобождение Севастополя, усилил приток заявлений в партийные организации. Только в действующих частях и на кораблях в дни боев за Севастополь в ряды партии вступили более 400 бойцов и командиров.

Командующий 4-м Украинским фронтом генерал армии Ф. И. Толбухин решил главный удар нанести левым крылом фронта — войсками Приморской и частью 51-й армий на участке Сапун-Гора — берег Черного моря в направлении Камары, чтобы отрезать противнику пути эвакуации и овладеть Севастополем с юга.

Вспомогательный удар намечался в районе Инкермана войсками 2-й гвардейской и частями 51-й армии.

3-й горно-стрелковый корпус Приморской армии, которым командовал генерал-лейтенант А. А. Лучин-ский, должен был прорвать оборону противника на трехкилометровом фронте и наступать в направлении высоты Горная — 119,1 — Омега.

Для прорыва обороны корпус усилили 63-й танковой бригадой, артиллерийскими и минометными полками. Всего в полосе наступления корпуса в артиллерийской подготовке могло участвовать 780 орудий и минометов.

83-й и 255-й бригадам морской пехоты, приданным в оперативное подчинение генерал-лейтенанту А. А. Лучинскому, предстояло прорвать оборону противника на рубеже Карань-Гора — Кая — Баш.

Для отвлечения сил противника от главного направления нашего удара части 2-й гвардейской армии 5 мая атаковали укрепления фашистов с востока и северо-востока. Авиация дальнего действия и 8-я воздушная армия наносили удары по позициям противника.

Вот что рассказал мне Александр Александрович Лучинский, ныне генерал армии:

«Хорошо помню утро 7 мая, начало наступления. Все, что намечали в дни подготовки, что зависело от нас, было сделано. Наступательный порыв у всего личного состава был высоким. Можно судить по тому, что только за три дня подготовки к наступлению с 4 по 7 мая в корпусе было подано 445 заявлений от бойцов и командиров с просьбой принять в ряды партии. Стремление идти в бой коммунистом, быть в рядах партии Ленина, которая ведет к победе над гитлеровскими захватчиками, проявили многие бойцы и командиры во всех частях армии и флота.

Артиллерийскую подготовку начали не с рассвета, а когда рассеялся туман — в 9 часов утра. В 10 часов пошли в атаку. К 11 часам прорвали передний край.

В одной из атак геройски погиб командир 1339-го стрелкового полка майор А. Ф. Гетманец. Заместитель командира 890-го стрелкового полка по политчасти Н. А. Хорошевский после овладения первой линией окопов, когда бойцы, встретив сильный огонь противника, залегли, с возгласом „Вперед, за Родину!“ повел подразделения на штурм второй позиции. Пример политработника воодушевил бойцов. Хорошевского в этом бою смертельно ранило…

Воодушевленные наступательным порывом, люди не замечали полученных ранений, не покидали поля боя, продолжали продвигаться вперед».

83-я и 255-я бригады морской пехоты в числе первых прорвали оборону противника. Ворвавшись в Севастополь, первыми водрузили Военно-морской флаг' на водной станции матрос Николай Сахно и старший матрос Георгий Пивоваров.

Блистательной страницей боевой летописи по праву считается штурм Сапун-Горы. Тысячи подвигов, известных и оставшихся безымянными, совершили солдаты и матросы, сокрушая гитлеровскую оборону. Красные флаги передавались из рук в руки, указывая направление атак, звали вперед. Штурмовые группы быстро подбирались к дзотам, забрасывали их гранатами. Если огонь противника прижимал бойцов к земле, раздавался клич: «Коммунисты, вперед!» — И бойцы снова бросались в атаку.

Штурм Сапун-Горы был поистине массовым подвигом всех участников битвы.

Гитлеровцы яростно сопротивлялись, но ничто не могло остановить советских воинов. К исходу 8 мая главные бастионы вражеской обороны пали.

9 мая Севастополь, город нашей боевой славы, был полностью освобожден. Остатки фашистских войск бежали на мыс Херсонес.

В те дни миллионы советских людей с радостью читали «Правду», которая 10 мая сообщала: «Здравствуй, родной Севастополь, любимый город советского народа, город-герой, город-богатырь! Радостно приветствует тебя вся Советская страна!»

17-я немецкая армия в составе 12 дивизий перестала существовать. Гитлеровцы потеряли свыше 100 000 солдат и офицеров убитыми и пленными. Нами была захвачена вся боевая техника врага.

В 1941–42 годах гитлеровским войскам понадобилось 250 суток, чтобы овладеть Севастополем. Войска Советской Армии в боевом содружестве с Черноморским флотом взломали оборону противника и разгромили его армию в 35 дней.

Вместе с командующим флотом Ф. С. Октябрьским 10 мая я прилетел в Севастополь. Города не было, кругом — руины. По улицам трудно пройти, всюду камни, щебень. Не было ни воды, ни электричества. Бульвары и скверы, ранее утопавшие в зелени, почернели от гари. Деревья, кустарники срублены. В городе мы встречали изможденных севастопольцев. На глазах слезы радости…

Прошло тридцать лет со дня освобождения Севастополя. Героическим трудом советского народа город восстал из пепла и руин.

…Колышется пламя Вечного огня на самой вершине Малахова кургана. Властно воскресают в памяти незабываемые дни, вспоминаются встречи с участниками героической обороны Севастополя, его освобождения. Многих, о ком говорится в этой книге, нет среди нас. Но они всегда будут жить в благодарных сердцах потомков, служить примером беззаветного служения Советской Отчизне. Они будут вечно жить и в сердцах нашей молодежи, «идущей на моря». И смотря сегодня на молодых моряков, которые свято верны боевым традициям нашего флота, мне вспоминаются замечательные стихи поэта-мариниста Алексея Лебедева, посвященные молодым офицерам флота, — «Путь на моря»:

За главное! За то, что страх неведом,

За славный труд в просторе грозных вод

Спасибо партии, учившей нас победам,

И родине, пославшей нас во флот! Спасибо тем, кто делу боевому

Нас обучил, кто вывел нас к морям!

Любимому училищу морскому,

Всем командирам, всем учителям! В годах труда, упорства и отваги

Мы возмужали, и в грозе любой

О родине нам говорили флаги,

Летевшие над нашей головой. В лицо нам били ветры с океана,

Шла на корабль гремящая вода.

И, отражаясь в зеркале секстана,

Сияла полуночная звезда. Наперекор любым дождям и стужам,

Входили в грудь, срастались прочно с ней

Умение владеть морским оружьем,

Любовь к работе доблестной своей;Уже гудят-поют под ветром ванты,

И о форштевень режется струя, —

Идут на море флота лейтенанты,

Советского Союза сыновья…И если ты, о партия, велела

Громить врагов, рожденных силой тьмы, —

Нет на морях для нас такого дела,

Которого не выполнили б мы!

Да, нам, ветеранам, пришла достойная смена: слава и гордость Черноморского флота в надежных руках…

Когда теперь я бываю в Севастополе, любуюсь прекрасными зданиями, возрожденными кварталами, обилием зелени, цветов, радуюсь, что в Севастополе с каждым годом появляются все новые и новые улицы, названные именами тех, кто не щадил своей жизни, отстаивал и освобождал Севастополь.

Особенно волнуют мелодичные звуки курантов, когда стоишь у подножия чаши Огня славы и смотришь на башню Корниловского бастиона — свидетеля двух севастопольских эпопей.

Примечания

1

Архив Исторического отдела Главного штаба ВМФ. Хроника Великой Отечественной войны на Черноморском флоте, стр. 291.

2

Архив ИО ГМШ ВМФ, дело 1234, л. 70.

3

Архив ИО ГМШ ВМФ, дело 1969, л. 93–98.

4

Архив ИО ГМШ ВМФ, Личное дело И. Я. Трофимова.

5

Центральный военно-морской архив. Фонд 3, дело 536, л. 193.

6

Газета «Правда» от 15 июня 1942 года.

7

В. Н. Ерошенко. «Лидер «Ташкент». М., Воениздат, 1966, стр. 183.

8

Архив НО ГМШ ВМФ, дело 1814, л. 30.

9

В. Н. Ерошенко. «Лидер «Ташкент», стр. 186.

10

ЦВМА. Фонд 72, дело 12564, л. 104.

11

Архив ИО ГМШ ВМФ, дело 1969, л. 96–97.

12

Архив ИО ГМШ ВМФ, дело 24137, л. 324.

Content

Непобежденные

Предисловие

Три штурма

«Вызываем огонь на себя»

Блокада

Боевые походы «Абхазии»

Разведчики

На сухопутных рубежах

Подводники

Последний поход «Безупречного»

«Идем заданным курсом…»

Гвардейский корабль

На воздушных маршрутах

Труженики моря

Испытание мужества

Последние рейсы

Освобождение

Примечания