Александр Дюма

Генрих IV

Великие люди в домашних халатах

Есть поговорка: «Не бывает великого человека в халате». Как и все поговорки, эта, пользующаяся громадной популярностью, имеет как правдивую, так и фальшивую сторону. Посмотрим на личные привычки человека. Постараемся рассмотреть величие через простоту, поэзию сквозь прозу, идеал сквозь реальность. Возможно, великий человек возвеличится еще больше. Реальность, на наш взгляд, не могила, поглощающая человека, а пьедестал, на котором возвысится его памятник. И именно то, что мы видим, так как почти всегда история, настоящая ханжа, показывает нам героев, задрапированных в церемониальные одежды, и вечно стыдится дать нам увидеть их в повседневной простоте. Мы постараемся, используя некоторые заметки лакеев названных героев, заполнить пробел, оставленный историками. Нам гораздо больше нравится статуя, которую можно осмотреть со всех сторон, чем барельеф, у которого отдельные части проглядывают из сплошной стены.

Александр Дюма

Генрих IV

Историческая хроника

Глава I

Генрих IV родился в По 13 декабря 1553 года. Это был сын Антуана Бурбона, который происходил от графа Клермона, шестого сына Людовика Святого. Потомок великого человека, Антуан Бурбон был в действительности жалким потомком: довольно бедный господин, то католик, то протестант, то протестант, то католик… Он случайно оказался католиком, когда был убит при осаде Руана. И убит он был гугенотом. Как он был убит? Эта серьезная историческая проблема была разрешена его эпитафией:

Великим принцу, здесь лежащему, не стать.

Он жил без славы, умер, не успев.

Честное слово, читатель, поищите рифму. Ее нетрудно найти.

Мать нашего героя, Жанна д'Альбре, вот это была настоящая женщина, повелительница! Она унаследовала от своего отца, Генриха д'Альбре, королевство Наваррское. Воцарившись в 1562 году, она в 1567 году ввела там кальвинизм. Удостоенная чести быть приглашенной ко двору Франции по случаю женитьбы ее сына на Маргарите Валуа, она там и скончалась за два месяца до Варфоломеевской ночи, отравленная, как говорили, парой надушенных перчаток — великодушным даром Екатерины Медичи.

Дядей Генриха IV был очаровательный герцог Конде, утонченный вертопрах, убитый в Жарнаке Монтескью, за которым всю его жизнь бегали дамы, несмотря на его маленький рост и небольшой горб. О нем сложили такой куплет:

Малыш веселый, милый, кроткий

Всегда смеется и поет,

Всегда с какой-нибудь красоткой…

Пусть Бог его нам сбережет.

Генрих IV был к тому же внучатым племянником «большого ребенка, который все испортил», а именно Франциска I, самого изящного вруна Франции. Он был внуком этой очаровательной Маргариты Наваррской, которая так и не решила никогда, была она католичкой или протестанткой.

Жанна д'Альбре была в Пикардии с Антуаном Бурбоном, губернатором провинции и командующим армией, сражавшейся против Карла V, когда она заметила свою беременность. О новости она тотчас же сообщила своему отцу, Генриху д'Альбре, королю Наварры, и он не замедлил вызвать ее к себе. Простившись с мужем, она покинула Компьень, пересекла Францию и прибыла 5 декабря 1553 года в По. Жанна ехала не без волнения. Ее отец содержал при себе любовницу, страшную интриганку. Говорили, что Генрих д'Альбре составил завещание в пользу любовницы и в ущерб дочери. На следующий день после своего приезда Жанна осмелилась заговорить с отцом о завещании.

— Прекрасно, прекрасно! — ответил тот. — Я прикажу показать тебе завещание, но только тогда, когда ты покажешь мне своего ребенка. Но есть еще одно условие.

— Какое? — спросила Жанна.

— Ты произведешь на свет ребенка не плача и не хмурясь. Ты будешь петь песенки.

Сделка была заключена.

13 декабря, то есть через восемь дней после приезда, Жанна почувствовала первые схватки. Она тотчас же послала за своим отцом, но запретила говорить ему, в чем дело. Король вошел и услышал, что его дочка поет.

— А, хорошо! — сказал он. — Похоже, что это начинается и что я становлюсь дедом.

Даже во время самых страшных мучений Жанна не прервала своей песни; она родила, напевая. Итак, замечали позже, в противоположность всем другим детям, которые вошли в этот мир плача, Генрих IV явился на свет смеясь.

Едва ребенок покинул лоно матери, как король решил убедиться в том, что это мальчик. Он побежал в свою комнату, схватил завещание, скрытое в золотом ларце, и отнес его принцессе. Отдавая ларец одной рукой, другой он забрал у нее младенца, заявив:

— Дочь моя! Это принадлежит вам. Но это — мое!

И, оставив золотой ларец на кровати, он унес младенца, обернув его полой своего халата.

Явившись в свою комнату, он потер губы ребенка долькой чеснока и заставил его выпить из золотого кубка глоток вина. Одни говорят, что это был кагор, другие утверждают — арбуа. При одном запахе вина ребенок принялся сонно покачивать головкой, как и писал Рабле (Генрих д'Альбре прочел «Гаргантюа», книгу, появившуюся девятнадцать лет назад).

— А-а! — воскликнул дед. — Уверен, ты будешь настоящим беарнцем.

Геральдические знаки Беарна — две короны, и когда королева Маргарита, жена Генриха, родила Жанну д'Альбре, испанцы говорили: «Чудо! Корова разродилась овцой!»

— Чудо! — закричал, в свою очередь, Генрих Беарнский, лаская внука. — Овца родила льва!

Лев явился в мир с четырьмя резцами — два наверху и два внизу. Он кусал грудь своих первых двух кормилиц настолько сильно, что покалечил их. Третья, добрая крестьянка из окрестностей Тарба, отвесила ему по этому случаю крепкую оплеуху и мгновенно вылечила его от привычки кусаться.

У него было восемь кормилиц, и он отведал восемь разных сортов молока. Так как пища, безусловно, влияет на формирование характера, этот факт объясняет многие противоречия его жизни. У него были еще две кормилицы, но то были кормилицы, так сказать, «моральные»: Колиньи и Екатерина Медичи.

Он мало взял от первого, но много у второй. Ей он обязан тому безразличию, которое проявлял ко всему. В качестве гувернантки король назначил ему Сюзанну Бурбон, жену Жана д'Альбре, и баронессу Миассан. Воспитывать его он приказал в Коаррасе, в Беарне, в замке, расположенном среди скал и гор. Питание и гардероб ребенка регламентировались его дедом. Питание сводилось к пеклеванному хлебу, говядине, сыру и чесноку, а одежда состояла из камзола и крестьянской обувки. Все это обновляли, только когда изнашивалось старое.

Большую часть времени он бегал по скалам, босоногий и без шапки, также по особому указанию деда. Именно так превратился он в неутомимого ходока. Д'Обинье рассказывал, как Генрих, заморив в походах людей и лошадей, доведя их до последней потери сил, вдруг приказывал музыкантам играть, но плясать мог только он один.

Из общения с другими детьми он сохранил привычку разговаривать с людьми любого сорта. Чтобы поболтать, первый встречный был ему хорош, так же как первая встречная годилась ему в подружки. В конце концов он стал наигасконнейшим гасконцем и не разгасконивался никогда.

Его дед позволил, чтобы внука научили писать, но запретил, чтобы его заставляли это делать. И, несомненно, благодаря именно этой рекомендации он стал таким очаровательным писателем.

Достучаться до его сердца было предельно просто. Это составляло суть его характера и делало его бесконечно наивным. Его рука всегда была готова протянуться к кошельку и слеза скатиться из глаз. Только кошелек был пуст. Что же до глаз, то он плакал столько, сколько хотели окружающие.

Антуан Бурбон и Жанна д'Альбре, явившись ко двору Франции, привезли туда и юного Генриха. Это был тогда толстый добрый мальчишка пяти лет, с лицом свежим, смышленым и открытым.

— Хотите вы быть моим сыном? — спросил его король Генрих II.

Ребенок тряхнул головой и указал на Антуана Бурбона.

— Вот мой отец! — сказал он по-беарнски.

— Ну хорошо. А хотите вы быть моим зятем?

— Посмотрим девчонку, — ответило дитя.

Пригласили маленькую Маргариту, которой было тогда шесть или семь лет.

— Хорошо, пойдет, — сказал он.

И с этого момента свадьба была решена.

Скажем, что прежде всего Генрих Беарнский был самец. Больше чем самец — сатир. Взгляните на его профиль. Ему недостает только заостренных ушей. И если ноги у него не козлиные, то по крайней мере козлиный аромат.

Вскоре Антуан Бурбон был убит при осаде Руана. Жанна д'Альбре вернулась в Беарн. Но от нее потребовали оставить сына при французском дворе.

Он там остался под руководством гувернера Ла Гошери. Этот смелый, достойный дворянин употребил все возможные средства, чтобы вложить в голову своего ученика понятие о чести и бесчестии. Однажды, после чтения истории Кориолана и Камилла, он спросил у Генриха, кого из этих героев он бы предпочел. Мальчик воскликнул:

— О первом мне не говорите, это дурной человек.

— А второй?

— О, второй совсем другое дело. Я люблю его всем сердцем. И если бы он был жив сейчас, я бросился бы ему на шею и сказал ему: «Мой генерал, вы славный и честный человек, и Кориолан недостоин быть вашим адъютантом. Вместо того чтобы хранить, как он, досаду на него и изгнать его, вы явились ему на помощь. Все мое желание — научиться искусству полководца под вашим началом. Примите меня в число ваших солдат. Я мал, и у меня еще мало сил. Но я человек сердца и чести и хочу походить на вас».

— Но, — сказал ему учитель, — вы должны по достоинству оценивать тех, кто поднял оружие против своей страны.

— И почему это? — живо спросил мальчик.

— Да просто потому, что и в вашей семье мог бы найтись человек, совершивший подобное преступление.

— Это невозможно, я вам поверю во всем, но никогда — в этом.

— Тем не менее необходимо мне поверить, — сказал Ла Гошери. — Это история.

— Какая история?

— История коннетабля Бурбона.

И он прочитал ему историю коннетабля.

— А! — воскликнул мальчик, который слушал это чтение, краснея, бледнея, вставая, расхаживая по комнате и даже плача. — А! Я никогда бы не поверил, что Бурбон способен на подобную трусость. И я вычеркиваю его из своей родни.

И сейчас же, схватив перо и чернила, он бросился вымарывать коннетабля Бурбона из семейного генеалогического древа.

— Хорошо!.. Теперь, — сказал Ла Гошери, — в вашем семейном древе появился пропуск. Кого же вы поставите на это место?

Мальчик на несколько секунд задумался.

— О, я прекрасно знаю, кого туда вставить.

И он написал на месте слов «коннетабль Бурбон» «кавалер Байярд».

Наставник захлопал в ладоши, и начиная с этого момента коннетабль Бурбон оказался вычеркнутым из генеалогического древа Генриха IV.

В двенадцать лет ребенок был помещен в школу офицера по имени де Кост, на которого была возложена обязанность воспитать солдат из нескольких дворян. Это занятие, каким бы грубым оно ни было, нравилось Генриху гораздо больше того, которым он занимался с Ла Гошери. Носить кирасу, упражняться с мушкетом, плавать, пользоваться всеми видами оружия — все это было страшно притягательно для беарнского крестьянина, который ребенком носился по скалам Коарраса с обнаженной головой и ногами; ему это было приятнее, чем изучать Вергилия, переводить Горация, заниматься алгеброй и зубрить математику.

В конце года, проведенного среди молодых людей, которых называли волонтерами, де Кост нашел, что его новый ученик добился больших успехов, и назначил его своим лейтенантом.

К этому времени турки попытались овладеть Мальтой, и Франция отправила корабли для помощи рыцарям. Генрих, которому не было в то время и четырнадцати лет, пытался присоединиться к этой экспедиции, но его кузен, король Карл IX, ответил ему решительным отказом.

Среди этих событий Ла Гошери, наставник молодого человека, скончался. Жанна д'Альбре, которая увидела в этой смерти возможность оторвать своего сына от французского двора, явилась туда за ним. Это была борьба против короля и Екатерины Медичи, которым астролог предсказал, что дом Валуа угаснет из-за отсутствия наследников мужского пола и что сменит их Бурбон. Они не желали терять из виду будущего короля Наварры. Но в конце концов мать победила и с радостью вернулась в Беарн со своим сыном.

Возвращение юного принца в его королевство превратилось в праздник. Со всех концов государства явились к нему депутации, звучали всевозможные наречия, приносились самые разнообразные дары. Среди этих депутаций, бесед и подарков он принял посольство крестьян из окрестностей Коарраса. Они поднесли ему сыры. Один из избранников, который должен был произнести приветственную речь, в момент ее произнесения имел несчастье взглянуть на юного принца и в растерянности не нашел сказать ничего лучшего, как:

— А, красивый парень! Как он здорово расцвел! Ишь какой малый! И если хорошенько подумать, то это благодаря нашим сырам он сделался такой здоровый и красивый!

Именно в это время как раз и разразилась война между католиками и гугенотами. Юный принц впервые принял участие в вооруженных действиях под знаменами герцога Конде. Но это дело историков, а не наше. Заметим только попутно один факт. Наш юный король Наварры сражался прекрасно, но он не был храбр от природы. Когда он слышал, «враг перед нами!», внутри него, в области кишок, происходила революция, и ей он не всегда мог командовать.

В стычке при Рош-ла-Бель, одной из первых, в которой он участвовал, чувствуя, что, несмотря на твердую решимость быть храбрым, он дрожит с ног до головы, Генрих воскликнул:

— А, презренный каркас! Хорошо же. Я заставлю тебя трепетать для дела!

И он бросился в самый жар сражения, в место настолько опасное, что два его друга, Сегюр и Ла Рошфуко, не зная, почему он туда кинулся, бросились его спасать, рискуя собственной жизнью.

Колиньи нашел Генриха Беарнского в Ла Рошели. Великий политик, благородный человек, святой протестант остановил свой сверкающий глубокий взгляд на смущенно моргающем молодом беарнце. И когда пришел день Монконтура, он запретил ему драться. Без сомнения, Колиньи, опасаясь неудачи, хотел сохранить его чистым от этого поражения. Побежденная без Генриха Беарнского партия вновь поднимет голову при первом успехе, который обретает этот горный князек. И конечно же, Генрих громко кричал, что он выиграл бы битву, если бы ему дали. Именно этого и добивался Колиньи.

Все прекрасно знают, чем закончилась эта третья гражданская война. Гугеноты разбиты, герцог Конде убит. Королева Екатерина намеревалась покончить одним ударом с еретиками королевства. Она демонстративно требовала мира, говорила, что это безумие, когда французы убивают французов, в то время как настоящие враги затаились в Испании. Она предложила успокоить главарей гугенотов. Союз, заключенный когда-то между Карлом IX и Жанной д'Альбре, совершится: они обвенчают короля Наварры и Маргариту Валуа. И соединенные не только как союзники, но как братья, католики и протестанты вместе выступят против Испании.

Жанна д'Альбре явилась в Париж попробовать почву. Что до Генриха, то он затаился в Гаскони, ожидая, когда мать напишет ему, что он может без страха явиться ко двору.

Генрих получил ожидаемое письмо и отправился в Париж, Колиньи явился туда раньше. Наконец-то королева-мать прибрала к рукам всех своих врагов. Первой жертвой проекта уничтожения стала королева Наварры. Однажды Жанна д'Альбре, проносив в течение для надушенные перчатки, которые подарила ей Екатерина Медичи, почувствовала себя нездоровой. Дурное самочувствие приняло вскоре столь серьезный оборот, что Жанна поняла, что умирает. Она продиктовала завещание и вызвала сына. Приказав ему быть твердым в своей вере, она умерла.

Генриху показалось, что он умирает от горя; он обожал свою мать. Несколько дней он провел взаперти, отказываясь видеть кого бы то ни было. Но вот доложили о приходе короля, и он был вынужден его пустить. Король Карл IX явился вытащить своего кузена из его укрытия, чтобы вместе отправиться на охоту. Это был приказ. Генрих повиновался. 18 августа все было готово к свадьбе, и венчание состоялось. Последующие четыре дня прошли в турнирах, празднествах и балетах, которыми король и королева занимались настолько, что, казалось, потеряли сон.

Двадцать второго того же месяца, когда адмирал Колиньи шел из Лувра к себе, на улицу Бетизи, в него выстрелили из аркебузы, заряженной двумя пулями. Одна раздробила ему палец, другая серьезно ранила левую руку.

Король казался взбешенным, королева-мать была в отчаянье. Это уже было совсем другое, чем в деле при Рош-ла-Бель. Тут Генрих, увидев, какой оборот принимают события, страшно испугался. Он забаррикадировался у себя, где принимал только двух своих друзей, Сегюра и Ла Рошфуко, и Бовэ, своего нового наставника!

Все трое принялись его успокаивать, но на этот раз Генрих оставил свой каркас трепетать столько, сколько ему вздумается. Он не только не желал быть успокоенным, но делал все, чтобы напугать их.

— Оставайтесь рядом со мной, — говорил он им. — Не будем расставаться. Если мы умрем, умрем вместе.

Они же, не желая ничему верить, хотели уйти.

— Что ж, делайте как хотите, — говорил им Генрих. — Юпитер ослепляет тех, кого хочет погубить.

При расставании он, обнимая их, вдруг упал на землю и потерял сознание. Двое юношей и наставник подняли его. Сознание не возвращалось. Они уложили его в кровать, и он оставался час без признаков жизни. По истечении часа он пришел в себя, открыл глаза, но почти тотчас закрыл их снова. Молодые люди решили, что лучшим лекарством при подобном состоянии будет сон. Они увезли Бовэ и оставили принца в одиночестве. На другой день было 24 августа. В два часа утра Генрих был разбужен лучниками, которые приказали ему одеться и явиться к королю. Он хотел взять свою шпагу, но ему запретили.

В комнате, куда его привели, он увидел разоруженного Конде.

Через мгновение ворвался с аркебузой в руках разъяренный Карл IX, пьяный от пороха и крови.

— Смерть или месса? — спросил он Генриха и герцога Конде.

— Месса! — ответил Генрих.

— Смерть! — ответил Конде.

Карл IX был на грани того, чтобы разрядить аркебузу в грудь молодого герцога, который осмелился ему противоречить. Однако он не смог убить своего родственника.

— Даю вам подумать четверть часа, — сказал Карл IX. — Через четверть часа я вернусь.

И он вышел.

На протяжении этих пятнадцати минут Генрих доказывал своему кузену, что обещание, вырванное силой, не имеет никакой цены, что гораздо политичнее будет двум руководителям партии будущего смириться и жить, чем сопротивляться и умереть.

Генрих всегда был чрезвычайно красноречив, особенно в случаях такого рода. Он убедил Конде.

Карл IX вернулся по истечении назначенного срока.

— Итак? — спросил он?

— Месса, сир, — ответили молодые люди.

Варфоломеевская ночь принадлежит к политической истории нашего героя. Мы не будем заниматься ею. Но займемся королевой Маргаритой, или королевой Марго, как называл ее Карл IX. Она одна составляла его личную жизнь.

«Отдавая мою сестру Марго беарнскому принцу, — говаривал Карл IX, — я отдаю ее всем гугенотам королевства».

Возможно, беарнский принц в конце концов уяснил себе настоящий смысл этой фразы, но тогда он принял ее такой, какой она казалась.

Генрих на первый взгляд необычайно понравился своей супруге, которая не виделась с ним с того времени, когда он оставил двор в возрасте тринадцати лет.

Итак, господа де Суврей, впоследствии гувернер Людовика XIII, и Плювинель, первый конюший главной конюшни, привели ей ее нареченного.

Увидев его, она воскликнула:

— О, как он красив! И как ладно скроен! Как должен быть счастлив Широн, воспитавший подобного Ахилла!

Восклицание это весьма не понравилось главному конюшему, который едва ли имел более тонкое воспитание, чем его лошади.

— Не предупреждал ли я вас, — сказал он Суврею, — что эта противная дамочка отпустит нам какое-нибудь оскорбление?

— Как это?

— Разве вы не слышали?

— Что?

— Она назвала нас Широном.

— Ну, это только полуоскорбление, мой дорогой Плювинель, — сказал господин де Суврей. — От Широна у вас только хвост сзади.

Маргарита Валуа, сестра Карла IX, была, впрочем, весьма красивая, образованная и проницательная принцесса. Замечали лишь, что лицо у нее чуть длинновато, а щеки немного обвислые… Замечали еще — в основном это замечал ее муж, — что она слишком легкомысленна.

В одиннадцать лет, если верить Генриху IV, у нее были уже два любовника, Антраге и Шарен.

Потом у нее появился Мартигю, полковник кавалерии, бесстрашный тип, который бросался на приступ и в схватки с двумя дарами, полученными от нее, — шарфом, который он носил на шее, и пёсиком, которого носил на руке, пока не был убит 19 ноября 1569 года при осаде Сен-Жан-д'Анжели.

Потом был господин де Гиз, который любил ее любовью столь огромной, что под влиянием своего дяди, кардинала Лоррена, расстроил свадьбу принцессы с королем Себастьяном Португальским.

Затем последовали, говорят — чего только не говорили про бедную принцессу, — последовали ее брат, Франсуа Алансонский, и другой брат, Генрих Анжуйский. И вот именно к этому моменту она вышла замуж за короля Наварры. От этой свадьбы Антраге испытал такую страшную печаль, что чудом избежал смерти. Приданое Маргариты составило пятьсот тысяч золотых экю. Король дал триста тысяч, королева-мать двести тысяч, а герцоги Алансонский и Анжуйский прибавили каждый по 25 тысяч ливров. К этому было прибавлено сорок тысяч ливров ренты с Вандомским замком, обставленным для жизни.

Маргарита была в постели и спокойно спала, когда был подан знак к резне. Внезапно она была разбужена человеком, который, стуча ногами и руками в дверь, кричал:

— Наварра! Наварра!

Кормилица принцессы, которая спала в ее комнате, решила, что это сам беарнский принц, и побежала ему открывать. Но это оказался молодой дворянин по имени Тежан, как говорила Маргарита, или Лейран, как говорил Дюплез. Его преследовали четверо убийц. Увидев дверь открытой, он бросился на кровать принцессы и, обвив ее окровавленными руками — он получил удар шпагой и удар алебардой, — вместе с ней свалился за кровать.

И не ясно, кто кричал сильнее, королева или этот несчастный, но еще хуже стало тогда, когда убийцы не смогли заставить его отпустить королеву и старались убить его непосредственно в ее объятиях. К счастью, капитан гвардейцев Гаспар де Ла Шатр, более известный под именем Нансей, ворвался в покои и, выгнав убийц, подарил королеве Маргарите жизнь несчастного Тежана. Он, в свою очередь, не желал ее покинуть, и она приказала перевязать его и уложить спать в своем кабинете. Оттуда он вышел только после полного исцеления.

Нужно, однако, отдать должное королеве Маргарите. Первое, о чем она спросила Нансея, когда Тежан был вне опасности, — что слышно о беарнском принце? Капитан гвардейцев объявил ей, что он с герцогом Конде находится в кабинете короля, и добавил также, что присутствие молодой супруги не было бы бесполезным для ее мужа.

Маргарита завернулась в широкий плащ и направилась в комнату сестры, мадам де Лоррен. Явилась она туда едва живая от страха. По дороге, в момент, когда она входила в прихожую, дворянин по имени Ла Бурс свалился замертво в трех шагах от нее, сраженный ударом алебарды.

Едва она вошла в комнату, как двое беглецов направились туда же, умоляя ее о помощи. Это были Миоссан, первый дворянин короля, ее мужа, и Арманьяк, его первый ординарец.

Маргарита бросилась в ноги короля и королевы-матери и с большим трудом вымолила им пощаду.

Считается также, что и беарнский принц спасся только благодаря тому, что укрылся под фижмами своей жены, которая носила одежду настолько просторную, что под ней мог укрыться даже и не один мужчина. Эта традиция действительно имела определенное значение, ибо она дала рождение следующему четверостишию:

О фижмы славные, скрывающие тело,

Спасали честь вы старомодностью покроя.

Но совершили вы возвышенное дело —

Скрыв короля, спасли героя!

Когда мы говорим, что королева Маргарита могла спрятать под фижмами мужчину и даже нескольких, мы имеем для этого определенные основания.

«Она заказывала, — говорит Таллеман де Рео, — для себя одежду и юбки гораздо более широкие, чем требовалось. Чтобы сделать свою фигуру еще обширнее, она приказывала вставлять жестяные планки с обеих сторон корсажа. В некоторые двери она не могла даже протиснуться». Но это еще не самое удивительное. Вот что говорит тот же автор: «Она носила громадные фижмы, по всему периметру которых располагались карманы. В них она укладывала коробочки, в которые прятала сердца своих погибших любовников. Она была чрезвычайно аккуратна, и, по мере того как они умирали, приказывала консервировать их сердца. Каждый вечер эти фижмы запирались в секретный шкаф за спинкой ее кровати».

Муж укорял ее не только за то, что она консервировала сердца своих любовников, но и за то, что она каждый раз бросалась отыскивать их отрубленные головы на Гревской площади.

В качестве слуги при ней находился красивый дворянин по имени Ла Моль, который вступил в заговор с маршалами де Монморанси и де Коссэ. В компании своего друга де Коконнаса он оставил свою голову в Сен-Жане, на Гревской площади. Головы были выставлены на площади. Но как только спустилась ночь, Маргарита, любовница Ла Моля, и мадам де Невер, любовница Коконнаса, явились туда вдвоем, украли головы, увезли их в своей карете и отправились захоронить их своими очаровательными ручками в часовне Сен-Мартен.

Она была в долгу перед Ла Молем, потому что была страстно любима этим прекрасным дворянином. Он вступил в заговор в ее интересах и поднялся на эшафот, осыпая поцелуями муфту, подаренную ею. На его могиле начертана следующая эпитафия:

Счастливцы все завидовали мне!

Удаче, счастью, радостной весне!

Но вот и я в руках у смерти…

Когда упал я с пьедестала,

На свете ничего не стало,

Кто б позавидовал, поверьте!

Ла Моль появился под именем Гиацинта в песенке кардинала Перрона, написанной по заказу королевы Маргариты. И если бы не Сен-Люк, с которым она встретилась в Нейраке и чье нежное обожание тронуло ее сердце, весьма возможно, она нескоро успокоилась бы после этой страшной потери. «Правда, — говорил ее муж, — Бюсси д'Амбуаз пришел на помощь Сен-Люку в этом трудном утешении. Но грусть ее нарастала, и ей пришлось прибавить к ним Мейена».

Несмотря на два недостатка, которые мы в ней отметили, — несколько удлиненное лицо и несколько отвислые щеки, — королева Наварры была необыкновенно красива. Доказательство тому — следующий факт. Через некоторое время после Варфоломеевской ночи герцог Анжуйский был назначен королем Польши. Польские посланники явились в Париж. Глава посольства Ласко после аудиенции у королевы Маргариты заявил:

— После того как я ее увидел, я ничего больше не хочу видеть. Я охотно последовал бы примеру тех паломников в Мекку, которые ослепляли себя после того, как представали перед могилой пророка, чтобы не оскорблять глаз своих более никакими бренными образами.

Несмотря на все эти перипетии, Генрих Наваррский был все же многим обязан Маргарите.

Во-первых, и почти наверняка именно она спасла ему жизнь в Варфоломеевскую ночь. И только то, что он был мужем сестры короля, охраняло его. Правда, однако же, что это звание королева-мать хотела у него отнять. Она отправилась к Маргарите, говоря ей, как обожает ее герцог Гиз, что он в отчаянье после ее свадьбы, и тут же пояснила, что ей не нужно заботиться о том, каким образом можно расстаться с мужем. Ей достаточно заявить, что фактически брак не имел места. Используя это, королева-мать без труда добьется развода.

Но стыдливая принцесса, понимая, что от нее требуют смерти человека, и обладая нежным сердцем, которое не хотело страдать, ответила:

— Я вас умоляю поверить мне, мадам, что я ничего не понимаю в том, о чем вы меня спрашиваете, а поэтому ничего и не могу ответить. Мне дали мужа, и я хочу его сохранить.

«И я ответила так, — рассказывала прелестная принцесса в своих мемуарах, — прекрасно понимая, что расставание имело целью гибель моего мужа».

И порой от беззаботности, порой из благодарности, а иногда, возможно, и из расчета Генрих не только закрывал глаза на более чем легкомысленное поведение своей жены, но даже частенько мирил ее с любовниками. Так было с виконтом де Тюренном, позже с герцогом де Буйоном.

Послушайте, что он сам рассказывает, как за это брался: «Любовники следовали один за другим. Их количество извиняет то, что я не могу их перечислить. Этот здоровенный виконт де Тюренн, которого она вскоре сослала, как и предыдущих, найдя диспропорцию в его сложении… Она сравнивала его с пустым облаком, поражающим лишь внешним видом… Итак, этот плачевный любовник в отчаянье, после полного слез прощания укрылся в глуши. Я знал этот секрет, но… делал вид, что не знаю ничего, и упросил мою целомудренную жену его вернуть. Она сделала это, но очень неохотно».

И он добавляет, наш добрый король Генрих, качества которого мы знаем недостаточно, несмотря на количество его обожателей: «Что скажете вы о моей терпимости, разгневанные мужья? Не боитесь ли вы, что ваши жены оставят вас, чтобы явиться ко мне, ибо я друг природы? Или думаете вы, что с моей стороны это обычная трусость? Вы будете правы, веря в это, а я — веря в то, что, если бы я вел себя иначе, у меня было бы больше носа, чем королевства, и больше болтовни, чем денег!» Потом он добавляет, он, который умел на протяжении своего мудрого гасконского существования так хорошо извлекать из всего пользу: «Достоинства этой дамы, такой, какая она есть, расслабляли ее братьев и королеву-мать, ожесточенных против меня. Ее красота привлекала на мою сторону множество дворян, и красота эта удерживала их при мне. Ибо не было ни одного сына благородной фамилии, ни достойного приятеля, который не был бы однажды поклонником королевы Наварры. Она не отказывала никому, принимая, как придорожное дерево, подношение любого прохожего».

Согласимся, что мы, простые историки, были бы слишком непримиримы и жестоки, называя преступлениями эти очаровательные грешки Маргариты, которые ее муж так рыцарски ей отпускал. И он был прав, наш добрый Генрих, когда говорил, что его жена успокаивает своих братьев и королеву-мать, ожесточенных против него, свидетелей дела Ла Моля и Коконнаса. Ведь тогда, не будь его жены, он свободно мог бы лишиться и своей головы. Вот в нескольких словах в чем состояло это дело, к которому мы возвращаемся.

В Варфоломеевскую ночь Генрих Наваррский спас жизнь, но потерял свободу. Он стал пленником Лувра и очень хотел бежать. Между тем герцог Анжуйский был назначен королем Польши, и было решено, что он отправится из Парижа 28 сентября 1573 года и что его сестра Маргарита и весь двор будут сопровождать его до Бламона. Маргарита в это время была в самых тесных отношениях с братом, и мы склонны думать, что Беарнец сделал по отношению к герцогу Анжуйскому то же, что сделал по отношению к виконту Тюренну. Герцог был любимцем королевы-матери, а значит, прекрасной защитой для пленника. Итак, две причины толкали Беарнца бежать. Первая — то, что герцог Анжуйский, его защитник, удаляясь, не мог уже его оградить, и вторая — когда двор отправится сопровождать герцога, слежка за ним будет ослаблена.

И вот герцог Алансонский, сделавшийся герцогом Анжуйским после назначения брата в Польское королевство, и Генрих, принц Беарнский, решились бежать во время этого путешествия: пересечь Шампань и принять командование над войсками, готовыми сражаться под их знаменами.

Миоссан, который не имел секретов от королевы Наварры с тех пор, как она спасла ему жизнь и сделала эту жизнь более приятной, предупредил ее об этом проекте.

Терпимость Беарнца имела, как мы видим, свою хорошую и плохую сторону.

Возможно, она боялась опасности, которая подстерегала бы двух бежавших принцев, или же она была задета отсутствием доверия. Так или иначе, Маргарита, в свою очередь, рассказала все королеве Екатерине, заранее оговоря, что жизни их ничто не будет угрожать. Но бедная женщина упустила одну мелочь. В надежде не покидать ее пылкий Ла Моль присоединился к заговору и увлек за собой своего друга Коконнаса. В результате жизни Генриха Беарнского и герцога Анжуйского были спасены, но Ла Моля и Коконнаса отправили на Гревскую площадь, где тела их были четвертованы, а головы насажены на колья.

Именно эти головы Генрих Беарнский в момент супружеской мизантропии ставил в упрек своей жене, Маргарите Валуа, и ее подруге, Генриетте де Сов, герцогине де Невер, за то, что они утащили их ночью, где они были выставлены, чтобы захоронить их своими прелестными ручками в часовне Сен-Мартен под Монмартром.

Глава II

Едва бедная Маргарита успокоилась после катастрофы с Ла Молем, как катастрофа не менее ужасная вновь погрузила ее в отчаяние. Бюсси, бравый Бюсси, Бюсси д'Амбуаз, был убит графом Монсоро. Граф, заставив свою жену Диану де Меридор назначить Бюсси свидание, нанял двадцать человек, которые его и убили.

Да, согласимся, такая потеря могла привести в отчаяние женщину, даже если эта женщина — королева. Бедная Маргарита, которая, если верить ее мемуарам, была настолько невинна, что не знала через неделю после замужества, было ли это замужество настоящим. На вопрос Екатерины, был ли Генрих мужчиной, отвечала словами римлянки, у мужа которой был дурной запах изо рта: «Я думала, что у всех мужчин такой, потому что не приближалась ни к кому, кроме вас». И эта бедная Маргарита не нашла в себе сил отстраниться от Бюсси. «Он был рожден, — говорит она в своих мемуарах, — быть ужасом своих врагов, славой своего господина и надеждой своих друзей».

Он со своей стороны питал к ней огромную любовь, к этой королеве Маргарите, которая удостоила его подобных слов. Однажды, в яростной дуэли с капитаном Пажем, офицером отряда Лоску, прижав его к земле и готовясь убить, он услышал крик несчастного:

— Именем той дамы, которую вы любите больше всего на свете, я прошу сохранить мне жизнь!

Крик этот тронул его сердце, и, подняв разом колено и шпагу, он произнес:

— Что же, пройдите весь свет, найдите самую красивую принцессу Вселенной, бросьтесь к ее ногам и благодарите их! Скажите, что Бюсси оставил вам жизнь из любви к ней.

И капитан Паж, не спрашивая, кто эта прекрасная дама и принцесса, направился прямо к Маргарите Валуа и, став на колени, благодарил ее за спасенную жизнь.

Но как эта прекрасная королева обожала своего бравого Бюсси! Она рассказывает в своих мемуарах, как он с двадцатью друзьями вступил в бой с тремя сотнями и потерял только одного друга. При этом, добавляла она, одна рука Бюсси была на перевязи.

Генрих IV, который, казалось, всегда принимал сторону жены, однажды был безжалостен к ней из-за Бюсси. Возможно, он, обладая моральной силой, не мог простить этому герою его храбрость, силу и темперамент. Может быть, из-за того, что тот был более одарен природой.

Маргарита в своих любовных отношениях с Бюсси пользовалась услугами благородной девицы, которая стала не только ее подругой, но и агентом. Это была Жилон Гуайон, дочь Жака де Матиньона, маршала Франции, которую все называли просто Ла Ториньи. Король Карл IX, настроенный Генрихом, воспылал ненавистью к девушке и потребовал ее удаления.

Ла Ториньи была выдворена, несмотря на требования и слезы госпожи, и отправилась к одному из своих кузенов по имени Шател. Бюсси также получил приказ покинуть двор. Сначала он отказался подчиниться, но под уговорами герцога Алансонского, его покровителя, смирился с этой ссылкой. Это обернулось страшной грустью для Маргариты. Посмотрите, что говорит королева Наваррская в своих мемуарах: «Отбросив всякую осторожность, я отдалась тоске и не могу заставить себя встречаться с королем, моим мужем. Таким образом, мы не живем и даже не разговариваем более вместе».

К счастью, это противостояние не продлилось долго.

Пятнадцатого сентября 1575 года герцог Алансонский ускользнул от двора, а некоторое время спустя под предлогом охоты под Сенлиссом Беарнец был счастлив сделать то же самое.

Король Генрих III — это был король Генрих III, вернувшийся из Польши после смерти Карла IX и только начавший править, — король Генрих III был взбешен. Он искал, на кого обрушить свой гнев. Бедняжка Ториньи оказалась под рукой. Под предлогом, — опираясь неизвестно на какие сведения, — что девушка помогла этому двойному бегству, он отправил людей в дом Шатела с приказом утопить виновницу в речонке, которая протекала в нескольких сотнях шагов от замка! Судьба несчастной была решена. Кавалеры, захватив замок, набросились на нее, привязали ее к лошади, но в это время два офицера герцога Алансонского, Ла Фертэ и Авеатиньи, направлявшиеся навстречу герцогу, наткнулись на слуг Шатела, в ужасе бежавших из замка. Слуги рассказали все, и офицеры поскакали во весь опор со своими людьми в указанном направлении. Они примчались в тот момент, когда Ториньи уже сняли с лошади и тащили к берегу речушки. Разумеется, она была спасена. Понятно само собой, что наследник Карла IX не благоволил к Генриху Беарнскому.

Перед смертью Карла IX произошла странная вещь, которая произвела глубокое впечатление на двор.

— Идите искать моего брата! — сказал Карл IX, умирая.

Королева-мать послала за герцогом Алансонским.

Карл IX искоса взглянул на него одним из тех знаменитых взглядов, которые были ему свойственны.

— Я спрашивал моего брата, — сказал он.

— Но разве я не ваш брат?

— Нет! — ответил Карл IX. — Мой брат меня любит, а я люблю его. Это Генрих Беарнский.

Поневоле послали искать того, кого требовал король. Екатерина приказала провести его под аркой, где затаились стражники. Беарнец был страшно испуган, но его толкают вперед, он входит в комнату короля, который протягивает к нему руки. Мы уже упоминали о той легкости, с которой на глаза Генриха наворачивались слезы. Он бросился на кровать, рыдая.

— У вас есть причина плакать, — говорит ему Карл. — Вы теряете хорошего друга. Если бы я поверил тому, что говорили, вас давно не было бы в живых. Но я всегда любил вас. Никогда не доверяйте…

Королева-мать его прервала:

— Не говорите этого, сир!

— Мадам, я говорю так, потому что это правда. Верьте мне, мой любимый брат, я всегда доверял единственно вам, моей жене и моей дочери. Молите Спасителя обо мне. Прощайте.

Тот, которому Генрих Беарнский не должен был доверять, был Генрих Валуа.

Итак, ускользнув из рук Генриха Валуа, Генрих Беарнский единым духом доскакал до Гийены. Прибыв туда, Генрих, забывший предупредить свою жену и проститься с ней, написал ей весьма достойное письмо с просьбой о помощи. Он просил поддержать его в глазах короля, спрашивал о новостях двора, чтобы рассчитать свои действия в зависимости от того, что она ему сообщит.

Добрая королева Маргарита все простила и устроила дела своего брата герцога Алансонского и своего мужа короля Наваррского самым простым способом, приказав убить, как уверяют, их недруга дю Гаста.

Обвинение жестокое, но подобный порядок вещей не был редкостью в эту эпоху, и убийство, как говорят теперь, было в моде.

Вот, наконец, что пишет Маргарита об этом дю Гасте в своих мемуарах: «Дю Гаст мертв, убит повелением Божеским во время диеты. Кроме того, это было тело, изуродованное всеми возможными мерзостями, отданное на гниение, которое давно уже им завладело. И душа, отданная дьяволу, которому он приносил жертвы магией и всеми вообразимыми мерзостями».

Но если верить Брантому, этот дю Гаст был человеком наиболее развитым для своего времени. Правда, дю Гаст был фаворитом Генриха III, и Брантом, воплощенная лесть, льстил фавориту и после смерти. Ведь король-то был еще жив!

Дю Гаст был убит через несколько дней после побега Генриха Беарнского, когда он был болен, Гийомом Дюпра, бароном де Витто.

Де Порт, автор очаровательной песенки, которую напевал герцог де Гиз за пять минут перед тем, как был убит, написал по поводу убийства дю Гаста довольно красивый сонет, оканчивающийся так:

Он ночью окровавленный упал…

И тех бессильной жертвой стал,

Кто днем в лицо взглянуть ему боялся.

Или для того, чтобы вернуться к мужу, или из-за страха быть раздавленной в политических распрях, Маргарита, ко всеобщему удивлению, испросила разрешения воссоединиться с Генрихом в Гийене, что было запрещено ей королем, который не желал, чтобы его сестра жила с еретиком. Но тут королева-мать, решив сама отправиться в Гийену для переговоров с Генрихом, согласилась, чтобы Маргарита сопровождала ее.

Безусловно, королева-мать не рассчитывала особенно на очарование собственной дочери, как бы аппетитна она ни была, так как взяла с собой то, что сама называла своим «летучим эскадроном». Эскадрон этот состоял из самых обольстительных девиц королевства, и ударная сила его, по словам Брантома, переваливала иногда за три сотни.

Про соблазняющую мощь «летучего эскадрона» Екатерины Медичи говорится во множестве мемуаров и памфлетов того времени. Действительно, Александр успешно сопротивлялся жене и дочерям Дария; Сципион — очаровательной испанке, невестке Алютиуса, имя которой история забыла нам сохранить; Октавиан отбился от Клеопатры и Наполеон от прелестной королевы Луизы Прусской. Но при помощи какого средства мужчина, будь он генерал, король или император, воспротивится «эскадрону» из трех сотен женщин, одна другой красивее и соблазнительнее; да еще направляемых таким капитаном, каковым являлась Екатерина Медичи?

Разумеется, человек с темпераментом Генриха, главным достоинством которого никогда не было целомудрие, должен был пасть.

И он пал.

Красавица Дейель пожала лавры триумфаторши.

Это была гречанка с острова Кипр. Остров этот три тысячи лет назад даровал имя Киприды Венере. Совсем ребенком она играла на развалинах Аматонта, Пафоса и Идали. И когда город в 1571 году был взят и разграблен турками, она счастливо спаслась на венецианской галере. Представленная ко двору Екатерины, она покорила ее чудесной красотой. Королева рассудила, что ее красота может пригодиться, и зачислила ее в свой «летучий эскадрон».

«Ее и мадам де Сов, — говорит д'Обинье, — как прелестных и расторопных особ, использовала королева-мать для того, чтобы увлечь Генриха во время ее пребывания в Гаскони в 1578 году».

К счастью для дела гугенотов, Маргарита все еще помогала мужу даже в ущерб своему основному занятию — супружеским изменам. Маргарита решила сбалансировать страсть Генриха к красавице гречанке, соблазнив советника Пибрака, находившегося на волне известности. Известность эту он приобрел, опубликовав четыре года назад свои моральные четверостишия.

Маргарита не забыла услуг, оказанных советником ее мужу. Позже она сделала его президентом судейской коллегии, своим канцлером и канцлером герцога Алансонского.

В истории, не в этой хронике, нужно рассматривать результаты переговоров в Нераке. Вам уже известно, что у нас другие цели.

Договор был подписан, переговоры закрыты, королева-мать направилась в Лангерон, а двор короля Наварры — в По, в Беарн. Мы познакомили вас или попытались познакомить с перечнем любовников Маргариты. Теперь постараемся припомнить любовниц Генриха.

Во время его пребывания в Беарне, до женитьбы, вспоминают лишь одну любовную историйку о девочке и юноше. Все помнят имя Флоретты, не зная о ней ничего, кроме того, что она была дочкой садовника в Нераке, что Генрих Беарнский ее любил и что она любила Генриха Беарнского. Не сохранилось ничего ясного или сколько-нибудь отчетливого об этой любви, включая и имя героини.

«Флоретта, — пишет автор «Анекдотов о королевах и правительницах Франции», — имя верное или вымышленное дочки садовника Неракского замка, достаточно хорошенькой, чтобы привлечь короля Наварры».

Потом появилась мадемуазель де Тиньонвиль, дочка Лорана де Монтюана. Это было не увлечение, а страсть наваррского короля. Никаких препятствий не существовало в это доброе время, когда любовь была третьей религией, а очень возможно, что и первой. Согласимся с этим. История эта была к тому же гораздо более реальна, чем интрижка с Флореттой. Сюлли и д'Обинье тому свидетели.

«Король Наварры, — говорит Сюлли, — отправился в Беарн якобы навестить свою сестру, но на самом деле все склонялись к тому, что привлечен он был юной Тиньонвиль, в которую недавно влюбился. Она яростно отбивала атаки наваррского короля, и этот принц, который возгорался пропорционально встреченным преградам, употребил по отношению к юной Тиньонвиль все ухищрения пылкого любовника».

Каковы же были ухищрения пылкого любовника? Д'Обинье нам расскажет. Итак, говорит он сам: «Здесь начались любовные похождения влюбленного короля и юной Тиньонвиль. Она была девственницей и достойно уклонялась. Король просил вмешаться в это дело д'Обинье, уверенный в том, что для этого человека не было ничего невозможного.

Но тот, достаточно грешный в вещах значительных и кто по собственному капризу не отказал бы своему приятелю, настолько возмутился против имени, которое его хотели заставить принять, и роли, которую ему хотели навязать, что ни преувеличенные ласки его господина, ни бесконечные уговоры, вплоть до того, что перед ним заламывали руки и падали на колени, не могли его растрогать».

Итак, король Наварры отвергнут и вынужден вернуться к мадам де Сов. В конце концов, это был очаровательный афронт.

Шарлотта де Беон де Самблансей, мадам де Сов, была не только одной их самых красивых, но еще и одной из самых соблазнительных игрушек двора. Не следует верить тому, что говорила по ее поводу в своих мемуарах королева Маргарита. Ибо она была двойная ее соперница, во-первых, в ее любовных играх с герцогом Алансонским, а во-вторых, с Генрихом Наваррским. Она была внучкой несчастного Самблансея, казненного Франциском I, и носила свое прелестное имя мадам де Сов по мужу Симону де Физ, барону де Сов. Ей и в голову не приходило сопротивляться, как молодая Тиньонвиль. Чувство противоречия не входило в число привычек этой юной особы. Она была официальной любовницей короля Наварры, когда он был пленником Лувра вместе с герцогом Алансонским. И ее любовь сокращала томительные часы заключения. К тому же, как уверяют, обоим пленникам.

Похоже, этот слух не совершенный навет, так как вот что было написано рукой Генриха IV в мемуарах Сюлли: «Наши первые нелады с герцогом Алансонским начались в то время, когда мы оба были пленниками двора. И, не зная, как себя развлечь, так как выходили нечасто, а в качестве упражнений заставляли перепелок летать по комнате, отвлекались лишь охотой на дам. Таким образом, мы стали поклонниками одной красавицы, мадам де Сов. Мне она изъявляла свою добрую волю, а его одергивала и унижала передо мной, чем приводила в ярость».

Их взаимная ненависть возросла настолько, что они готовы были перерезать друг другу глотки на дуэли без свидетелей, что свободно могло произойти, если бы осторожность Генриха IV не была побеждена герцогом Алансонским, который оказался еще более осторожным.

Эта ненависть произвела забавное действие: смертельно ревнивые друг к другу, они перестали быть друг другу безразличны.

«Вышло так, — говорит Маргарита в своих мемуарах, — что, когда мадам де Сов была любима герцогом Гизом, дю Гастом, де Сувреем и многими другими, любимыми больше, чем король Наваррский и герцог Алансонский, они думали только о том, как бы другому не было отдано предпочтение».

Генрих был в самом разгаре этой страсти, когда бежал из Лувра. Или из-за влияния мадам де Сов, или из-за боязни предательства он отбыл, не предупредив даже свою жену. Он очень хотел забрать с собой любовницу, но это было невозможно.

«Прекрасная Дейель внесла минуты радости в сердце короля, — говорит Маргарита, — в удалении от его Цирцеи, чары которой поблекли с расстоянием. Но когда прекрасная Дейель последовала за королевой-матерью, переписка возобновилась, и на этот раз мадам де Сов сбежала из Парижа, чтобы соединиться с королем в По».

К несчастью, она запоздала. И в путешествии, которое король предпринял в Важан, он влюбился в Катрин де Люк. Это была самая красивая девушка в городе, но красота ее стала причиной несчастья. От Генриха IV у нее была дочь, но события разлучили их. Генрих забыл о своем приключении, а мать и ребенок умерли от голода.

Да, это был любовник, друг, король очень забывчивый, наш Генрих! И — д'Обинье знал кое-что об этом — очень скупой к тому же. Король поручил ему к этому времени определенную миссию в Гаскони. Д'Обинье хотел показаться достойным и хлебосольным сеньором. Кормили короля на убой, и по возвращении д'Обинье ожидал, как бы ни был скуп его господин, получить награду за свою щедрость. Но в качестве награды Генрих подарил ему свой портрет. Под этим портретом д'Обинье написал следующее четверостишие:

Вся жизнь его прекрасный сон…

Он принц как принц: живет не тужит!

Картинками оплачивает он

Тех, кто ему всей жизнью служит…

Покидая Ажан, Генрих IV забыл там не только Катрин де Люк, но и, как говорит д'Обинье, «громадного спаниеля по имени Цитрон, который привык спать в ногах короля» (и часто между Фронтенаком и д'Обинье). Это бедное животное, умирающее от голода, вызвало жалость д'Обинье, и он поместил его на полном пансионе у одной женщины, а на ошейнике приказал вышить такой сонет:

Цитрон мой верный! спал когда-то ты

На простынях святых, — теперь ты на панели!

О если бы предательство от простоты

Свободы дети отличать умели,

Быть может, убежали б от плетей,

От голода и от чумной заразы…

Но что мы зря разбрасываем фразы?

Ведь это плата королей…

А как ты был хорош, как горд, как всем приятен!

Любой любил с тобой бродить, дружок!

Но в пестроте твоих волнистых пятен

Есть философия: где тот порог,

Где ты сегодня гладок и опрятен,

А завтра голоден, как пес, и одинок?

К счастью для бедного Цитрона, Генрих проезжал на следующий день через Ажан. Собаку подвели к королю, «который побледнел, — говорит д'Обинье, — читая эту надпись». Возможно, эта бледность обеспечила пожизненную ренту Цитрону. Д'Обинье больше ничего о нем не говорит…

Генрих IV привыкал понемногу к упрекам такого рода и, после того как побледнел, не давал себе больше труда краснеть из-за подобных мелочей. Правда, через несколько лет произошел анекдот, который мы сейчас расскажем.

«Однажды ночью, — говорит д'Обинье, — я спал в прихожей моего господина с де Ла Форсом, тем самым Комоном, который чудом спасся в Варфоломеевскую ночь, историю которого Вольтер описал такими паршивыми стихами и который умер маршалом Франции в 1652 г. в возрасте 93 лет. Ночь меня застала лежащим в прихожей моего господина с де Ла Форсом, которому я несколько раз повторял: «Ла Форс, наш господин — развратный скряга, самый неблагодарный смертный, которого носит земля!» И он в полудреме спросил: «О чем ты, д'Обинье?» Король, как оказалось слышавший диалог, ответил сам: «Он говорит, что я развратный скряга и самый неблагодарный из смертных… До чего вы крепко спите, Ла Форс!» Отчего, — добавляет д'Обинье, говоря о себе самом, — денщик немного сконфузился. Но на следующий день его господин не выразил ему ни малейшего неудовольствия, но и не прибавил ему и четверти экю».

Вот сторона характера Генриха IV, написанная рукой мастера. Спасибо, д'Обинье!

История интимная и даже политическая Генриха IV есть список его влюбленностей и привязанностей. Только всегда находишь его неблагодарным в дружбе и неверным в любви.

За Катрин де Люк последовала жена Пьера Мартинюса, ее по имени мужа называли Мартин. Ее имя, услужливость ее мужа, громадная слава о ее красоте, покорившей канцлера Наварры Дюфея, — вот все, что от нее осталось.

Следующая, — Анн де Бальзак, дочь Жана де Бальзак, сеньора Монтегю, суперинтенданта дома Конде. Она вышла замуж за Франсуа де Лилля, сеньора де Трени. Но скандальная хроника ограничивается тем, чтобы означить ее под именем де Ла Монтегю.

Затем — Арнодина, о которой можно найти любопытные заметки в «Исповеди Санси».

Следующая — мадемуазель де Ребур, дочь президента Кале. Она очень пострадала от Маргариты. Правда, роман ее имел место во время пребывания Маргариты в По.

«Это, — говорит королева Наварры, — девица хитрая, которая меня совершенно не любила и каждый день готовила мне самые неприятные сюрпризы».

Но царствование де Ребур не было долгим. Король и двор покинули По, а бедная девушка заболела и настолько страдала, что вынуждена была остаться дома. Всеми заброшенная, она умерла в Шенонсо.

«Когда эта девушка заболела, — пишет Брантом, — ее посетила королева Маргарита. И когда она уже была готова отдать душу, успокоила ее, а потом сказала: «Бедная девушка много страдала, но и зла натворила немало!»

Это было надгробное слово.

Франсуаза де Монморанси — Фоссэз, более известная под именем красотка Фоссэз, последовала за ней.

Надобно посмотреть в мемуарах Маргариты на нарисованную ею картину этого очаровательного маленького двора в Нераке. От нее потекут слюнки у самого пресыщенного. Двор был составлен из всего самого прекрасного и галантного в Средиземноморье.

Маргарита Наваррская, Екатерина, сестра Генриха IV, были там королевами. Это было оригинальное смешение католиков и протестантов. Время перемирия в религиозной войне. Одни молились с королем Наварры, другие шли к мессе с Маргаритой, и так как храм был отделен от церкви очаровательным променадом, чем-то вроде рощицы, все соединялись в благоухающих аллеях мирт и лавров, под купами зеленых дубов, и, попадая сюда, забывали молитвы и мессы, Лютера и папу, возносили жертвы, как говорили тогда, единственному божеству — любви. Жертвы красотки Фоссэз были столь хороши и обильны, что она оказалась беременна. К счастью, Маргарита была страшно занята виконтом Тюренном, и ее мало заботило, где развлекался ее муж.

Однако дело становилось затруднительным. Фоссэз принадлежала к дамам королевы. А все дамы королевы спали в так называемой комнате девушек.

Но в конце концов любовники устроились благодаря снисходительности доброй Маргариты. Пусть она расскажет об этом сама:

«Ее прихватило утром, на рассвете, в комнате девушек. Она попросила послать за врачом. Его она попросила предупредить короля, моего мужа, что он и сделал. Мы спали в одной комнате на разных кроватях, к чему уже привыкли. Когда врач объявил Генриху эту новость, он страшно смутился, не зная, что делать, боясь, с одной стороны, ее скомпрометировать, но с другой — лишить ее помощи. Он ее очень любил. Наконец он решился признаться мне во всем и попросить меня, чтобы я ей помогла, прекрасно зная, что бы ни случилось, я всегда готова буду служить тому, что принесет ему удовольствие. Он приоткрыл занавес моей кровати и сказал: «Моя крошка, я скрыл от вас один пустячок, но нужно, чтобы я признался. Прошу вас меня извинить, но сделайте мне одолжение, пойдите помочь Фоссэз, ей очень плохо. Вы знаете, как я ее люблю. Прошу вас, сделайте мне одолжение».

И Маргарита поднялась и помогла бедной Фоссэз, которая родила маленькую девочку, мертвую, потому что мать слишком затягивалась, чтобы скрыть свое положение.

Сразу после родов больную перенесли в комнату девушек. Генрих надеялся, что таким образом никто ничего не заподозрит, и, совершенно естественно, в тот же день весь Нерак был в курсе событий.

Роман Генриха с Фоссэз длился пять лет, а потом они расстались по обоюдному согласию: Генрих — чтобы стать любовником графини де Гиш, а Фоссэз — супругой Франсуа де Врока, сеньора де Сен-Мар.

С этих пор прекрасная Фоссэз исчезает в ночи супружества, почти столь же густой, как смерть. Ибо с этого момента совершенно неизвестно, где она жила и где умерла.

Но перед тем, как перейти к графине де Гиш, более известной под именем Коризанды, скажем еще несколько слов о Маргарите.

Прекрасное взаимопонимание супругов, которое не поколебало даже публичное разглашение любовных тайн, вдруг омрачилось со стороны религиозной.

Двор находился в По, городе полностью протестантском, а поэтому оказалось, что две религии не могли иметь каждая свой храм, как это было в Нераке. Все, что могли позволить Маргарите, это служить мессу в замке, в маленькой капелле, в которой могли поместиться от силы шесть или семь человек. Немногочисленные католики города надеялись по меньшей мере хоть урывками заглядывать к мессе. Но как только королева проходила в капеллу, человек по имени Ле Пен, ревностный гугенот, интендант короля Наварры, приказывал поднимать мост. Однако в Троицын день 1579 года нескольким католикам удалось проскользнуть в капеллу и благодаря таинственному вмешательству небесного слова услышать мессу.

Гугеноты, бывшие у власти, были не менее ревностны, чем католики. Они застали врасплох нарушителей порядка, сообщили Ле Пену и в присутствии самой королевы ворвались в капеллу, арестовали католиков и потащили их, издеваясь, в городскую тюрьму. Маргарита бросилась к своему мужу за справедливостью.

Вмешался Ле Пен и позволил себе свысока разговаривать с королевой, что королева назвала наглостью, а король ограничился словом «нескромность». Королева, чувствуя свою силу, настаивала на освобождении католиков. Ле Пен ее оскорбил, и она потребовала, чтобы его выгнали. Генрих после долгого сопротивления был вынужден удовлетворить ее по обоим пунктам, но из-за этой ее требовательности почувствовал к ней глубокую враждебность (д'Обинье опишет это позже в пьесе «Сатирический развод»). От равнодушия, в котором они пребывали, они перешли к резкому противостоянию.

Королева отправилась в Нерак, и, так как с 1577 года война была возобновлена, она добилась для Нерака нейтралитета как от католиков, так и от протестантов, а вокруг города на три лье прекращались все военные действия. Правда, при условии, что наваррский король там не объявится. К несчастью, очередная любовная интрига привела короля в Нерак. Об этом узнал Бирон, атаковал королевскую свиту, последовал пушечный выстрел, и ядро ударило в стену чуть ниже парапета, с которого Маргарита наблюдала стычку. Маргарита так и не простила Бирону подобной неаккуратности.

Эта седьмая гражданская война утомляла Генриха III невыразимо. Он из всех ленивых королей Франции — а число их огромно — более всего нуждался в отдыхе. Он был тем королем, правление которого, возможно, в отмщение за его странные склонности было очень неспокойно.

В конце концов он отдал себе отчет, что порядка не будет до тех пор, пока Генрих Наваррский и герцог Алансонский снова не станут пленниками, а возможно, кто знает, наконец-то и мертвецами.

И вот он придумал, как завлечь их в Париж. Решил пригласить Маргариту. Наскоро заключили перемирие (этим секретом прекрасно владела королева-мать), и Генрих III письменно пригласил сестру ко двору.

Герцог Алансонский появился в Лувре, но сколько ни упрашивали короля Наварры, не могли уговорить его покинуть свое королевство. Если арестовать или убить герцога Алансонского составляло только половину плана, остальное представляло гораздо больше трудностей.

Генрих III в ярости кусал себе ногти, видя, что лисица никак не хочет попадаться в ловушку.

Но ему не хватало лишь одного случая и лишь одной жертвы. И то и другое вскоре ему представилось.

Жуайёз, нежно любимый фаворит Генриха III, находился с миссией в Риме. Генрих III направил к нему курьера с письмом, содержавшим кое-какие политические и интимные секреты, которые открывает нам «Остров гермафродитов» и некоторые другие памфлеты того времени.

Курьер был убит, депеша пропала. Генрих III заподозрил свою сестру и воспылал гневом. Он атаковал ее в присутствии всего двора, громко обвиняя в беспорядочной жизни, перечислил всех ее любовников, пересказал самые секретные анекдоты (можно было поверить, что он прятался в ее алькове) и кончил приказом убраться из Парижа и очистить двор от ее заразного присутствия.

На следующий день или из-за того, что наваррская королева спешила оставить двор, где ей было нанесено подобное оскорбление, или просто она исполняла приказ, отданный братом, она покинула Париж без свиты, без экипажа и даже без прислуги, в сопровождении всего только двух женщин: мадам де Дюри и мадемуазель де Бетюн.

Но, похоже, король посчитал, что недостаточно ее унизил. Между Сен-Клером и Палезо капитан гвардейцев по имени Солерн в сопровождении отряда стражников приказал остановить носилки королевы, заставил ее снять маску, отвесил по пощечине мадам Дюра и мадемуазель де Бетюн и пленными отправил их в аббатство Ферьер близ Монтаржи. Там они подверглись допросу, крайне оскорбительному для чести королевы.

Мезере и Варила добавляют даже, что при этом допросе присутствовал сам король. Но, опомнившись и усмирив свой гнев, Генрих III оценил всю несоразмерность своих поступков и первым написал Генриху Беарнскому, чтобы тот не обращал внимания на слухи и доверился только ему. Беарнец охотился в окрестностях Сент-Фуа, когда увидел посланника Генриха III, который передал ему письмо.

Там говорилось: «Обнаружив дурное и скандальное поведение мадам де Дюра и мадемуазель де Бетюн, мы решили изгнать из окружения королевы Наварры этих рассадниц нечисти, непереносимых в присутствии принцессы такого ранга».

Но о том, как он их изгнал, об оскорблении, нанесенном самой королеве Наварры, он не говорил ни слова.

Генрих улыбнулся, как привык улыбаться в подобных случаях, приказал достойно угостить посланника короля и, догадываясь, что произошло нечто необычайное, стал ждать новых сообщений. Ожидание было недолгим, прибыло письмо королевы Наварры.

Она ему описывала события в деталях, которые звучали настолько правдиво, насколько фальшиво было составлено письмо Генриха III. Король Наварры отправил тотчас Дюплесси-Морнея ко двору Франции, чтобы от его имени просить Генриха III объяснить причины оскорблений, нанесенных королеве Маргарите и ее дамам, и указать ему, как сюзерен вассалу, что он должен делать.

Генрих III смолчал, и никакого объяснения не последовало. В это время Маргарита продолжала двигаться к Нераку, у ворот которого ее встретил супруг. Но поведение Маргариты Наваррской лишь увеличило озлобление ее мужа. В раздражении он поставил ей в укор ребенка, которого она родила от Жака Шевалона. Маргарита тотчас отправилась в Ажан, в город, который она получила в приданое.

Хуже всего, что ребенок действительно существовал. Это дитя, которого Бассомпьер называл «отец Архангел», а Дюплей «отец Ангел». Он пошел потом в капуцины, сделался управляющим маркизы де Верней и одним из самых яростных участников заговора, в котором Генрих IV чуть не лишился жизни, а граф д'Овернь и д'Антраг были приговорены к смерти. По своей доброй привычке Генрих их простил.

Глава III

В этой круговерти внезапно нашел смерть герцог Алансонский. Никто не сомневался, что он был отравлен. Но почему бы не поверить, что он просто умер от болезни, от которой умерли Франциск II и Карл IX, от которой погиб их дед — Франциск I и дед Лоренцо II Медичи?

Болезнь, привезенная из Америки Христофором Колумбом, безусловно, принесла огромные несчастья. Но мы ей обязаны и огромным облегчением, как подумаешь, что она нас избавила от Валуа…

Герцог Алансонский, по поводу которого было произнесено это рассуждение, был так поражен этой болезнью еще в утробе матери, что явился на свет, как английские собаки, с двумя носами.

Генрих III избежал этой заразы только потому, по всей видимости, что был сыном кардинала де Лоррена.

Кардинал де Лоррен был жестоко наказан за это двойное вторжение в законы церкви и общества.

Его сын приказал его убить в Блуа вместе с его братом, герцогом Гизом, 24 декабря 1588 года.

Вернемся к нашим героям, от которых это небольшое медико-историческое отступление нас удалило.

Война разгорелась с новой силой. На этот раз Генрих Наваррский вел двойную войну — против своего деверя Генриха III и против королевы Маргариты.

Эта дама удалилась в свой добрый город Ажан, как мы уже говорили, но ее поведение, более чем легкомысленное, сделало ее презренной в глазах горожан, а ее вымогательства возбудили их ненависть.

Ажанцы посылали прошения непосредственно королю Наварры, умоляя его послать нескольких капитанов взять их город, и добавляли, что с удовольствием приложат к этому руку.

Тогда Генрих отправил Матиньона, и город был взят, причем настолько проворно, что у наваррской королевы хватило времени только на то, чтобы взобраться на круп лошади позади дворянина по имени Линерак, мадам Дюра ухватилась за другого господина, и они поскакали.

Таким манером они протрусили двадцать четыре льё за два дня, добрались до Карлата, горного укрепления в Оверне, где Массэ, брат Линерака, предложил укрыть королеву.

В этот момент ее преследовали разом и брат, и муж.

Обитатели Карлата, которые не испытывали к ней лучших чувств, чем граждане Ажана, решили выдать ее мужу. К счастью, она вовремя узнала об их замыслах и сбежала.

Спасаясь, она попала в руки маркиза де Канилака, который препроводил ее в замок Юссон у речушки Алье, в шести лье от Клермона. Канилак был молод, Маргарита еще достаточно хороша, и через неделю Канилак стал пленником своей пленной.

Однако, сделав Канилака своим пленником, Маргарита не стала свободной. Клетка расширилась, вот и все, и границы ее свободы были стенами замка. Место было неприступным, но выйти оттуда Маргарита не могла и задержалась там на двадцать лет, с 1585 по 1605 год, когда вновь появилась при дворе.

Оставим ее, однако, в Юссоне и последуем за новыми увлечениями Генриха Беарнского, который приближался к эпохе, когда он станет Генрихом IV.

Мы уже говорили, что в иерархии, или, если хотите, в хронологии влюбленностей нашего героя красотка Коризанда сменила красотку Фоссэз.

Диана д'Антуан, виконтесса де Лувиньи, более известная под именем Коризанды, вышла замуж очень молоденькой за Филибера де Граммона, графа де Гиша, деда того Граммона, который пером своего зятя Гамильтона оставил нам такие очаровательные мемуары. Право, можно подумать, что он свободно мог быть внуком Генриха IV, ибо вот что он пишет по этому поводу:

«Ах ты, дурной шутник! Ты себе вообразил, что я не знал ни Маеридоров, ни Коризанд, или я не знаю, что мой отец сын Генриха IV? Король всеми силами хотел его признать, но этот чудак никогда не хотел на это пойти. Взгляни, что было бы с Граммонами без этого спора. Они наверняка были бы на шаг впереди Цезаря Вандома. Смейся сколько хочешь, но это Евангелие».

Однако по всем приметам кавалер де Граммон бахвалился. Генрих IV действительно увидел Коризанду в первый раз, когда ускользнул от двора в 1576 году. Но он не задержался возле нее достаточно долго, чтобы начало влюбленности, если даже оно существовало, имело какое-либо продолжение.

И только в 1582-м или 1583 году он увидел ее вновь, то есть через два или три года после смерти графа де Гиша, убитого в 1580 году при осаде де Ла Фер. Но пусть кавалер де Граммон остается внуком графа де Гиша, а не племянником Цезаря Вандома.

Что же до даты новой любви, Сюлли нам ее обозначил: «В году 1583-м, во время, когда король Наварры был в пылу страсти к графине де Гиш».

Некоторые авторы, защитники добродетели красавицы Коризанды, которую так легкомысленно компрометирует ее внук, кавалер де Граммон, говорят, что эта добродетель всегда оставалась чиста. Это возможно, все возможно, но маловероятно.

Во всяком случае, вот письмо Беарнца, которое может пролить свет на этот спорный вопрос. Мы даем, разумеется, только те отрывки, которые кажутся нам наиболее компрометирующими:

«Я приехал вчера вечером в Маран, чтобы проверить надежность этого места. Ах, как я вам его рекомендую! Это место, более чем какое бы то ни было, отвечает вашему настроению. И только поэтому я готов его поменять… Здесь самые разнообразные птицы, поющие на все голоса. Я посылаю Вам перья от морских птиц. Необыкновенно огромные и дешевые рыбы, громадный карп — три су и пять на вертеле. А какое здесь движение, особенно морское! Земля полна зерна и прекрасна! Здесь чудесно можно жить в мире и, разумеется, во время войны. Здесь можно радоваться тому, что любишь, и жалеть, что с нами кого-то нет. В четверг я отправляюсь в Пон, где я буду ближе к Вам, но буду только проездом. Душа моя, не покидайте меня своими милостями. Верьте, что верность моя белоснежна и незапятнана. В мире еще не было подобной. Если это доставляет Вам удовольствие, живите счастливо. Генрих».

В Мон-де-Марсане состоялась встреча. Здесь жила прекрасная вдовушка и ежедневно, если верить д'Обинье, «шла к мессе в сопровождении Святого Духа, маленькой Ламбер, мавра, баска в зеленом одеянии, макаки Бертран, английского пажа, собаки и лакея».

Красота ли графини, а может быть, оригинальность ее свиты поразили короля? Факт тот, что он страстно влюбился.

В это время Генрих вынашивал идею развода и решал жениться всякий раз, как кем-нибудь увлекался. Так он чуть не женился на Габриель, ее смерть остановила проект. Он сделал предложение мадам Антраг, которое порвал Сюлли, что мы увидим позже.

Что же до его женитьбы на графине де Гиш, д'Обинье заставил его дважды дать слово дворянина, что он выкинет из головы идею женитьбы на красавице Коризанде. Генрих обещал, оговорив, правда, что через два года он поступит так, как ему захочется, и д'Обинье успокоился. Он был прекрасно осведомлен по поводу длительности любовных увлечений короля.

Д'Обинье ошибся в сроке, но не в силе страсти того, кого он называл «развратным скрягой и самым неблагодарным господином на свете». Два года спустя Генрих был еще любовником Коризанды, но уже не заикался о женитьбе. В момент его самой жаркой страсти он вступил в сражение при Кутра, разбил и убил Жуайёза.

Перед баталией и в момент атаки рядом с ним были сыновья герцога Конде, его дяди, убитого в Жарнаке. Один звался герцог Конде, как его отец, другой граф Суассон.

Воинственный клич наваррского короля был краток. Он обнажал шпагу.

— Не нужно болтать, — сказал он. — Вы Бурбоны, и слава Богу! Я докажу, что я у вас за старшего.

— А мы, — ответил Конде, — мы вам покажем, чего стоят младшие!

Всем известен результат битвы. Победа была полной, оба Жуайёза убиты. Вечером пировали в замке Кутра. Тела обоих Жуайёзов были выставлены, обнаженные, в нижнем зале. Кто-то осмелился пошутить над двумя бравыми дворянами, которые предпочли смерть бегству.

— Тихо, господа, — сказал Генрих сурово, — их обязаны оплакать даже победители.

Затем, как и всегда в подобных случаях, особенно когда бывал в настроении, он показал себя истинным гасконцем. «Сир, сеньор и брат, — писал он Генриху III, — благодарите Бога, я разбил Ваших врагов и Вашу армию».

И что же, вы думаете, стал делать Генрих IV, выиграв баталию? Воспользовался успехом, присоединился к армии протестантов, которая поднялась в Германии, союз с которой обеспечила ему Коризанда? Именно это настойчиво советовали ему д'Обинье, Сюлли и Морней. Но он не слушал их советов. Он захватывает знамена, собранные на поле битвы, отправляется к графине де Гиш, устраивает ложе из знамен, на котором и засыпает с ней в обнимку.

А в это время Генрих Гиз уничтожает его германскую армию. Правда, год спустя Генрих III в благодарность за эту услугу приказывает убить в Блуа герцога Гиза и кардинала Лоррена.

Ничего удивительного в том, что Генрих Наваррский думал о любовнице в минуты победы. Вы увидите, что об этом он думал и на пороге смерти.

В январе 1589 года герцог Невер осадил Гарнаш, маленький городок в нижнем Пуату. Генрих прискакал снимать осаду. Он соскочил с лошади разгоряченный, а холод был страшный, простудился и заболел. Заболел девятого, а тринадцатого уже думал, что умирает. Пятнадцатого он писал графине де Гиш:

«Не дошла ли до Вас весть о моей болезни? Я выбираюсь, слава Богу. Вы услышите обо мне такие же добрые вести, как в Ниоре. Разумеется, я видел, как разверзлись небеса, но, очевидно, я недостаточно хорош, чтобы туда войти. Господь, видимо, решил еще мною попользоваться. Дважды по двадцать четыре часа я лежал, будто завернутый в саван. О, какую жалость я бы вызвал у Вас! Если бы мой кризис продлился на два часа дольше, я стал бы прекрасной пищей для червей. Только что до меня дошли вести из Блуа. Из Парижа вышли две тысячи пятьсот человек, ведомые Сен-Полем, на помощь Орлеану. Отряды короля изрубили их в куски, и надо думать, что Орлеан будет взят через дюжину дней. Кончаю, потому что чувствую себя плохо. Привет, моя душа!»

К несчастью для графини де Гиш, чуть выздоровев, король Наварры встретил мадам де Гершевиль и влюбился.

Красавица Коризанда заметила, что сердце короля охладело к ней. Он внезапно как бы забыл о ней. Она посылает к нему маркиза де Парабера, своего кузена, выяснить, что означает его молчание. Генрих со всегдашним благодушием покаялся в новой любви, признал свои грехи и отказался их исправить, спеша добавить, впрочем, что, если его уважение и дружба могут успокоить графиню де Гиш, у нее не будет причин жаловаться на него.

Графиня де Гиш прекрасно знала Генриха. Она знала, что, если подобные слова сказаны, возврата не будет. Она смирилась, приняла уважение и дружбу, которые предлагал ей наваррский король. Уважение и дружбу он питал к ней всю свою жизнь.

Но случилась с Генрихом новая неприятность с новой любовью. Неверный любовник графини де Гиш встретил в мадам де Гершевиль тот же отпор, с которым столкнулся пятнадцать лет назад при встрече с мадемуазель де Тиньонвиль.

Генрих опять предложил свою руку, как может сделать в наши дни студент, намереваясь соблазнить гризетку. Но маркиза ответила ему, что, будучи вдовой простого дворянина, она ни в коем случае не имеет права претендовать на подобную честь. Таким образом, Генрих, увидев, что укрепление неприступно, отступил. И желая оставить мадам де Гершевиль добрую память о королевской любви, он выдал ее замуж за Шарля Дюплесси, синьора Лианкура, графа де Бомон, ординарца короля, сказав ей:

— Вы действительно дама чести и будете фрейлиной королевы, которую я возведу на трон, когда женюсь.

И он сдержал слово. Маркиза де Гершевиль, сделавшись графиней де Бомон, была первой дамой королевы, которую он представил Марии Медичи, ставшей его женой.

В то время как мадам де Гершевиль вызывала удивление современников, сопротивляясь королю Наварры, он набирался терпения в обществе Шарлотты Дезэссар, графини де Ромарантен. В результате этого терпения на свет появились две девочки. Первая — Жанна Батиста де Бурбон, признанная официально в марте 1608 года, и Мария Генриетта Бурбон, умершая аббатиссой Шелля 10 февраля 1629 года.

Первая была замечательной женщиной. Назначенная аббатиссой Фонтевро в 1635 году, она составила честь ордена своим духом, талантами, твердостью. Она даже добилась указа, предписывающего приорам этого ордена называть ее матерью письменно и устно. Титул этот был большой честью, и она очень им гордилась, так как даже на смертном одре, в 90 лет, когда приор Фонтевро, отпуская ее грехи, сказал: «Сестра моя, примите святые дары», она ответила, глядя ему в лицо: «Называйте меня «мать моя»! Указ вам это предписывает».

Она не всегда так строго следовала указам, выпущенным по ее поводу. Президент де Арлей, как некоторые другие, выпустил один из таких указов, который вызвал у нее сильный гнев. Она побежала к нему, дошла до оскорблений и окончила свою речь следующим образом:

— Неужели вам не известно, что я плоть от плоти и кровь от крови Генриха Четвертого?

— О да, да, мадам, это сразу видно, и притом самой горячей, самой пылкой.

Ее мать вышла замуж в 1630 году, в возрасте сорока лет, за Франсуа д'Опиталя, сеньора дю Алье. Он называл ее, по словам ее историка, вдовой принца.

Вы видите, дорогие читатели, что всегда все можно примирить, и люди, которые противятся естественному ходу вещей, вместо того чтобы просто бросить на них покрывало, отороченное словами, большие недоумки.

Кстати, мы забыли вам сказать, что между разрывом с Генрихом IV и замужеством с Франсуа д'Опиталем она подарила шесть детей кардиналу де Гизу.

Она умерла в июне 1651 года, и в двадцать четвертом письме своей «Исторической музы» Лоре объявляет о ее смерти в следующих строках:

Смерть страшный нанесла удар!

Нам жаль мадам д'Опиталь!

Где бренной жизни дивный пир?

Увы, она умчалась вдаль…

Нет, не желала покидать

Старушка этот шумный свет,

Хотя пришлось ей повидать

Столь многое за столько лет

Она сказала: «О Господь!

Зовешь меня? Мой муж, прощай!»

Ну а его живая плоть

Ему твердила: «Не скучай!»

И вместо жалоб и стенаний

В нем зародился рой желаний.

В бой снова рвется петушок!

Но это небольшой грешок…

Коль хочешь, выбирай, старик!

Так выбор нынешний велик.

Во время бурного цветения любви Генриха IV к Шарлотте Дезэссар в стране произошли политические перемены, о которых мы упомянем в двух словах.

Генрих Беарнский и Генрих Валуа договорились.

Страх, говорится в Писании, есть начало мудрости. Генрих Валуа испугался, увидев своего врага в трех лье от него, и поспешил заверить его в своих добрых намерениях. Генрих Беарнский не посмел отказаться от мира, который предлагал ему король Франции.

Встреча произошла близ Тура, на берегу ручья. Гугеноты и католики, которые сражались друг с другом на протяжении двадцати лет, двадцать лет истребляли друг друга, бросились друг другу в объятия. Отныне существовала только единая Франция. Объединение солдат предшествовало объединению государей.

На какой-то момент все оказалось под вопросом. Козни двора, господа Виллеруа, д'Антраг, заинтересованные в королевских распрях, сделали шаг вперед, вынудив Генриха III отступить на шаг. Наваррский король решительно двинулся к миру.

Он положился на Бога, как делал всегда в опасных ситуациях. Эта дорога могла считаться опасной. Он двинулся по ней практически один. Дорога была узкой и неверной там, где сливались Луара и Шер.

Генрих III находился в Плесси-Ле-Тур. Генрих Беарнец был в священном одеянии, делавшем его уязвимым для врагов. Он шел на риск погибнуть от пистолетной пули, как Гиз, или от пули, пущенной из аркебузы, как Колиньи. Он гордо нес свой белый султан, короткий красный плащ, прикрывавший его кафтан, вытертый кирасой, и штаны цвета осенних листьев; он предпочитал этот немаркий цвет.

Маленький, крепко сидящий в седле, поседевший до времени (ему было всего тридцать пять), с орлиным носом и подбородком Полишинеля, взором живым, беспокойным взором охотника, пронзающим сердца и заросли, он шел на свидание к своему королевству с трепещущим сердцем, но со светлым и улыбчивым лицом.

Генрих III слушал вечерню в Миниме. Его предупредили, что приближается огромная толпа и во главе ее одинокий кавалер громко говорит и смеется.

— Но, черт возьми, — сказал Генрих III, — вы увидите, что это мой наваррский братец. Ему наскучило ждать.

И это был он. Толпа действительно была столь огромна, что оба короля какое-то время не могли приблизиться друг к другу. Они протягивали друг другу руки, но издали. Наконец образовался проход. Генрих Наваррский упал на колени и со свойственным только ему выражением воскликнул:

— Теперь я могу умереть! Я увидел моего короля.

Генрих Валуа поднял его и обнял. Раздавались крики радости, летевшие в небо. Люди взбирались даже на деревья.

Назавтра наваррский король присутствовал при пробуждении короля Франции в сопровождении одного пажа. Для этого требовалась определенная смелость. Кровь герцога Гиза не стерлась еще с паркета замка Блуа.

Было решено осадить Париж. Во время этой осады Жак Клеман под восторженные овации парижан и надеясь свершить святое дело убил Генриха III.

Вы сомневаетесь не в убийстве, а в святости его? Прочтите вот этот куплет:

Наш Жак Клеман, монашек молодой,

Письмишко королю вручил.

А с ним смиренно, как святой,

И ножик в брюхо засадил.

Этот стишок был написан под гравюрой, представляющей «страдание благословенного святого Жака Клемана», погибающего под алебардами слуг короля.

И тогда пришлось Генриху IV — наш герой стал Генрихом IV после смерти Генриха III — снять осаду Парижа и отойти в Дьепп в ожидании помощи, которую должна была ему прислать королева Елизавета.

В этот момент он, наследник французского трона, был очень беден. Выходя из комнаты убитого, он нес на руке фиолетовый плащ, чтобы скроить из него себе позже траурный кафтан.

Когда мы говорим, что он стал Генрихом IV, мы должны были бы сказать, что он назвался Генрихом IV, так как многие не желали признать его королем, признавая в нем генерала.

Хотя Живра и подал знак, воскликнув, бросившись к его ногам: «Сир, вы король храбрых. Лишь трусы вас покинут!», многие из дворян, которые вовсе не были трусами, оставили его.

Как мы уже говорили, он находился в Дьеппе во главе всего трех тысяч человек. Мейен преследовал там его с тридцатью тысячами солдат. Надо было победить или быть выброшенным в море.

Генрих победил в битве при Арке. Победа была полной. Вечером после этой победы он пишет Крийону знаменитую записку:

«Повесься, бравый Крийон! Мы победили в Арке, и тебя там не было. Прощай, Крийон! Люблю тебя вдоль и поперек. Генрих».

Генрих всегда был в настроении, но особенно в дни сражений.

Елизавета отправила Генриху пять тысяч человек. С этими пятью тысячами и двумя с половиной, уцелевшими в битве при Арке, он отбросил Мейена к стенам Парижа.

Но Париж был настолько фанатичен, что оставался по-прежнему неприступным. Чтобы несколько напугать горожан, Генрих разрешил своим легким отрядам атаковать, что они и сделали, дойдя до середины Нового моста. Его построил Дюсерсо в 1578 году, и потому он был действительно новый. Именно на этом месте, где остановилась атака, была воздвигнута статуя Генриха IV.

Д'Эгмонт прибыл с испанской армией. Приходилось отступать.

Мейен и д'Эгмонт объединили свои силы и погнались за Генрихом IV. Они догнали его у долины Иври, вернее, он их там ожидал. И здесь опять великий человек, такой великий перед противником и такой слабый перед любовницами, в момент атаки произнес слова настолько популярные, что в книге, подобной нашей, их нельзя обойти молчанием.

— Друзья мои, — сказал он, — вы французы, а вот враг. Если вы потеряете ваши знамена, обернитесь на белый султан вашего короля. Вы всегда найдете его на дороге чести и победы.

Несколько сильная гасконада, но успех превратил ее во фразу историческую.

Накануне ранив жестким словом одного из самых храбрых своих соратников, полковника Шомбера, в присутствии всей армии он пришпорил коня, подскакал к нему и так, что было слышно всем, сказал:

— Полковник Шомбер, — мы в деле, может случиться, что я умру. Было бы несправедливо унести с собой честь такого храброго воина, как вы. А потому я объявляю, что знаю вас как человека достойного, неспособного на трусость. Обнимите меня.

— Ах, сир, — ответил Шомбер. — Ваше величество ранили меня вчера и убиваете сегодня, так как накладываете на меня обязанность умереть за вас.

И действительно, Шомбер повел первую атаку, врубился в самую гущу испанцев и остался там.

Одно из обстоятельств, которые определяют иногда успех битвы, чуть было не превратило в поражение победу при Иври.

Корнет с белым султаном отступал раненый с поля боя. Его приняли за короля. К счастью, Генриха вовремя предупредили. Он бросился в середину своих, которые начинали сдавать.

— Я здесь! — закричал он. — Я здесь! Обернитесь ко мне, я полон жизни. Исполнитесь чести!

Последним словом дня, когда Бирон, наступая с резервом, предрешил победу, было: «Не трогать французов!»

Две победы, при Арке и при Иври, разоружили Париж. Генрих вернулся к осаде. По дороге он взял Мант.

На следующий день после взятия Манта он был так свеж, что играл в мяч с булочниками, которые выиграли у него все деньги и не пожелали дать ему отыграться. Действительно, от булочника до мельника один шаг. В Гаскони Генриха IV называли «мельником мельницы Бубасты».

И вот у него родилась идея наказать этих игроков. На протяжении всей ночи по его приказанию пекли хлеб, а наутро его продавали по половинной цене. Растерянные булочники явились к Генриху и дали ему отыграться.

Он покинул Мант, к великой радости булочников, и расположил свой командный пункт на Монмартре.

На Монмартре, в ста шагах от его командного пункта, находилось аббатство, а в этом аббатстве — юная девушка по имени Мария де Бовильер, дочь Клода, графа де Сент-Эньяна, и Мари Бабу де Ла Бурдезьер.

Род Ла Бурдезьер, из которого происходила и Габриель д'Эстре, по словам Таллемана де Рео, изобиловал самыми галантными дамами, какие когда-либо расцветали во Франции.

«Их было, — говорит он, — двадцать пять или двадцать шесть, то монахинь, то замужних, обладавших в высшей степени искусством любви. Отсюда тот факт, что все признавали геральдическим знаком семейства де Ла Бурдезьер горсть вики, ибо оказалось, что по приятному совпадению на их гербе была изображена рука, сеющая вику. Сопровождаю герб следующим четверостишием:

Славны любые времена.

Природы щедрости велики.

Но счастлива лишь та страна,

Где вас осыпет семя вики.

Чтобы понять смысл, скрытый в этом четверостишии, поведаем нашим читателям, что слово «вика» и слова «женщина легкого поведения» были в то время синонимами.

Теперь о том, как эта семья, глава которой звался просто Бабу, превратился в семейство Ла Бурдезьер. Мы вам об этом расскажем, потому что склонны вскрывать всю подноготную нашего ближнего.

Вдова де Бурж, бывшая жена прокурора или нотариуса, приобрела паршивенький кафтан. Под оборкой на талии этого кафтана она обнаружила бумагу, на которой были написаны следующие слова:

«В погребе такого-то дома, на глубине шести шагов, в таком-то месте (место было точно обозначено) золота спрятано в горшках столько-то».

Точное количество до сих пор неизвестно, сумма была весьма солидная. Это все, что мы знаем. Вдова задумалась. Она знала, что комендант города был вдов и бездетен.

Она направилась к нему. Рассказала ему все. Как вы понимаете, он ее выслушал с должным вниманием. Правда, она скрыла от него, где именно находились деньги.

— Вам осталось только, — сказал он, — открыть мне маленький пустячок. Где этот дом?

— Идет. Но прежде, чем я вам это скажу, вы мне тоже кое-что пообещаете.

— Что?

— Жениться на мне.

Комендант в свою очередь тоже задумался и внимательно осмотрел вдову. Она сохраняла еще остатки былой красоты.

— Хорошо, пусть будет так, — бросил он.

И две договаривающиеся стороны заключили контракт, по которому, если эта сумма будет найдена в этом подвале, комендант женится на вдове.

Контракт был подписан, и они отправились на поиски. Сумма оказалась точно такой, какая была обозначена в записке. Комендант женился на вдове и на столь необыкновенно найденное приданое купил землю в Ла Бурдезьер. Потому-то Бабу, называвшиеся просто Бабу, с этого времени стали именоваться Бабу де Ла Бурдезьер.

Что же до галантности дам этого семейства, приведем единственный пример.

Существовала одна Ла Бурдезьер, которая похвалялась тем, что была любовницей папы Клемента VII, императора Карла V и Франциска I. Возможно, и правда, что эта дама выполняла некую дипломатическую миссию, возложенную на нее этими тремя сиятельными особами.

Глава IV

Итак, на Монмартре было аббатство, а в аббатстве девица де Бурдезьер.

Эта девица де Ла Бурдезьер, которая к своим геральдическим знакам, среди которых была рука, сеющая вику, добавила в качестве девиза «Хорошая кровь не может врать», эта девица де Ла Бурдезьер по матери и де Бовильер по отцу имела от силы семнадцать лет, родившись 27 апреля 1574 года.

Она была воспитана в монастыре Бомон-ле-Тур под крылом своей тетки Анн Бабу де Ла Бурдезьер, аббатисы монастыря Бомон-ле-Тур. «Ее призванием, — наивно говорит историк, снабдивший нас сведениями об интересной особе, коей мы сейчас заняты, не был монастырь. К моменту смерти ее отца в доме было трое мальчиков и шесть девочек. Бедный ребенок был отдан монахиням, чтобы увеличить ее братьям часть отцовского наследства».

Генрих был достаточно развит для того, чтобы, не напрягаясь, объяснить мадемуазель или, скорее, мадам де Бовильер — монахинь называли «мадам», — что есть в мире вещи более приятные, чем посещение мессы или пение псалмов. Она поверила Генриху и отправилась в Сен-Лис.

Но осада?

А, дьявольщина! Генриху IV было глубоко наплевать на Париж, когда он был занят очаровательной семнадцатилетней девчонкой.

Посмотрите, что пишет почти современный ему автор: «Если бы этот принц был рожден королем во Франции и королем мирным, он никогда бы не стал великим человеком. Он утонул бы в вожделениях, несмотря на все высокие порывы. Он не уставал в погоне за удовольствиями забрасывать самые важные дела. После битвы при Кутра, вместо того чтобы развивать свой успех, он отправляется шалить с графиней де Гиш и привозит ей знамена, которые отбил. Во время осады Амьена он преследует мадам де Бофор, не заботясь о кардинале Австрии, эрцгерцоге Альберте, непрестанно угрожающем его безопасности».

В результате Сигонь пишет на него эпиграмму:

Великий Генрих, наш герой

Испанцев гордых бил не глядя!

Но что нам делать, коль порой

Он был рабом своей же…

Честное слово, дорогие читатели, рифма вам в этом поможет.

Итак, этот добрый Беарнец, одухотворенный Генрих, отправился в Сен-Лис со своей очаровательной монахиней.

Бейль говорит о нем в своем словаре: «Если бы его сделали евнухом, он бы не выиграл битв ни при Кутра, ни при Арке, ни при Иври».

К несчастью для нее, бедная монахиня сдалась слишком быстро, и Генрих IV не оценил ее слабости. Он видел перед собой уже другую даму, тоже происходящую из рода Ла Бурдезьер, и мадам де Бовильер была забыта. Забыта как любовница, но не как подруга, отдадим справедливость Генриху IV, так как в 1597 году издается указ, по которому бывшая любовница победителя Иври возлагает на себя титул аббатисы, дамы Монмартра, Поршерон и Фор-о-Дам.

Она умерла 21 августа 1650 года восьмидесяти лет.

И вот мы подошли к самой популярной любовнице Генриха IV Габриель д'Эстре.

Две вещи способствовали этой популярности. Чудная песенка «Очаровательная Габриель». И плохая поэма «Генриада». Из известной песенки лишь один куплет написан Генрихом IV. Он написал его, отправляясь в одно из своих многочисленных путешествий:

Прощай, красотка Габриель!

Пусть слезки из очей не льются.

Увы, нам не поет свирель, —

Но славы трубы раздаются.

И вот расстаться нам пора!

Но легче с жизнью расстаются.

Зачем дожил я до утра?

С любовью в сердце не дерутся.

Что касается Габриель, то вот ее портрет, данный Вольтером:

Д'Эстре ее звали. Рукой природы

Дано ей с излишком даров, не считая.

Одну только знали такую народы —

Неверную даму царя Менелая.

Пред взором ее египтянка слепа,

Хоть храм благовониями наполняла.

И Рима владыку пленила. Толпа

К Венере, ее увидав, приравняла.

В остальном, если судить по портрету прекрасной Габриель, который нам оставил Гастон, брат Людовика XIII, один из сыновей, так сказать, Генриха IV, или, скорее, Марии Медичи (мы скажем позже, кто мог быть возможным отцом Гастона), Габриель обладала одной из самых восхитительных головок в мире, золотыми густыми волосами, глазами голубыми и ослепительно сверкающими и лицом цвета лилий и роз, как говорили тогда и как кое-кто говорит и в наше время.

Поршерез восславил волосы и глаза, а Гийом де Сабле остальное.

О волосах красавицы д'Эстре:

Оковы принца моего. Ох, попадусь я в сети.

Вам все на свете — ничего! Вы — смех, вы ветра дети!

Но если стану вас хвалить, глядеть мне надо в оба:

Стих, как сообщника, казнят — за оскорбление особы.

Теперь сонет, имевший счастье на протяжении десяти лет пользоваться огромной известностью. Прочтите его, дорогие читатели, и проникнитесь настроениями того времени:

Нет, это не глаза, — два нежных божества, —

Пред ними короли теряют голоса!

Да нет, не божества, а просто — небеса.

В них синевы простор и вешняя роса.

Два солнца в них горят,

Но тут же говорят: —

Мы молний страстный яд,

Да, мы грозы разряд.

Но если божества — откуда этот яд?

А если небеса, то почему — разряд?

Два солнца — чепуха! Одно оно всегда!

Не может долго так светить мне молния.

Чтоб ты ни возражал, я утверждаю! Да!

Что это и глаза, и божества, и небеса, два солнца, молния!

От четверостишия о волосах, после сонета о глазах перейдем к стихам, обобщающим прелести Габриель. Последние строки, как мы и говорили, принадлежат де Сабле:

Что взор мне говорит? Не верю я глазам:

Как влажно свет бежит по дивным волосам!

Как выгнут этот лоб, а брови чернота

Лишь украшает нос в объятье нежном щек.

Посмотришь и готов смотреть еще, еще…

И сознавать, что мир без страсти — пустота.

Как счастлив смертный тот,

Кто поцелуем пьет

Вот этих губ пожар,

Объятий чистый мед.

Но опусти глаза —

Глядеть уже нельзя

На шейки легкий пух,

На грудь, на гибкий стан.

Но если глянешь вниз, ты не поверишь сам!

Ведь ножкам этим лишь

Порхать по небесам.

Габриель родилась около 1575 года. Она не появлялась еще при дворе, когда Генрих встретил ее во время одной из прогулок по окрестностям Сен-Лиса. Она жила в замке Кёвр, и встретил он ее в лесу Виллер-Котре.

Де Мустье запечатлел на буковом дереве, на месте свидания, подобно пастырю Вергилия или герою Ариосто, эти пять строк:

Этот лес — он приют, он волшебник.

Веток шум, щебетание, трель…

И напомнит седой затейник,

Шепчет на ухо: «Это Генрих

Здесь вздыхал возле Габриель».

Я, возможно, сегодня единственный человек во Франции, помнящий эти стихи. А все потому, что в детстве моя мать показывала их мне на том самом дереве, объясняя, кто такой был Генрих, кто Габриель, а кто де Мустье.

Насчет рождения Габриель существовали некоторые сомнения.

Она родилась в то время, когда господин д'Эстре был мужем ее матери, но это произошло пять или шесть лет спустя после того, как мадам д'Эстре сбежала с маркизом д'Аллегром.

Она разделила позже его трагическую участь. Обитатели из Суары, приверженцы Лиги, узнав, что в гостинице проживают господин и дама, близкие к королю, взбунтовались, прикончили кинжалами маркиза и его любовницу и выбросили их из окна.

Эта д'Эстре также происходила из семейства Ла Бурдезьер. У этой мадам д'Эстре было шесть дочерей и два сына. Дочерей звали мадам де Бофор, мадам де Вилар, мадам де Намп, графиня де Сюзей, аббатиса Мобюиссона и мадам де Баланьи. Эта последняя стала Делией в «Астрее».

«Талия ее, — говорит Теллеман де Рео, — была несколько подпорчена, но это было самое галантное создание в мире. Из нее мсье д'Эпернон сделал аббатису Сент-Глюссин в Метце».

Их, сестер и брата (второй сын родился мертвым), называли семью смертными грехами.

На смерть мадам де Бофор мадам де Неви, наблюдавшая за похоронами из окна, написала эти шесть строк:

Сегодня я видела, как под окном

Шесть смертных грехов проходили,

Святоши, ведомые тайным сынком,

И пели они, и кадили.

Надеясь, что в рай проводили седьмой

Из гроба на небо дорогой прямой.

Но как бы ни молода была тогда Габриель, сердце ожило в ней и заговорило, и она подчинилась голосу сердца.

Голос говорил ей о Роже де Сен-Лари, известном под, именем Бельгард. Он был главным конюшим Франции, и благодаря этому званию его называли просто Главный. Обладая прекрасной фигурой, он отличался редкостной привлекательностью. Но несчастьем его стала нескромность. Как король Кандоль, он не мог удержать языка и так нахваливал Генриху IV красоту своей любовницы, что тот пожелал ее увидеть.

Пришел, увидел, полюбил. Подобно «veni, vidi, vici»[1] Цезаря. И первое дитя этой любви было названо в честь победителя в битве при Фарсале, они решили назвать его Александром. Но ревность к Главному мучила Генриха на протяжении девяти или десяти лет его жизни с Габриель.

Мы видели, как Генрих познакомился с Габриель при посредничестве Бельгарда. И первое, что сделал Генрих, он увез ее ко двору, в Мант, запретив при этом Бельгарду там появляться. Несчастный любовник подчинился. Но мадемуазель д'Эстре назвала это тиранством. Однажды утром она заявила своему царственному поклоннику — утверждают, что король не был еще ее любовником, — что его поведение неделикатно. Если он действительно любит ее, он не будет препятствовать ее высокому положению при Бельгарде, который обещал на ней жениться.

После чего она удалилась. Генрих задумался. О чем же он задумался? О том, что он предлагал всем — о женитьбе.

Но предложение никогда не казалось серьезным. Генрих был мужем Маргариты, и в какой бы малой степени он им ни был, степень эта была достаточной, ведь развода еще не было.

Он размышлял о том, что он скажет Габриель, чтобы удержать ее при себе, когда к нему пришли с известием об ее отъезде в Кёвр.

Габриель выбрала именно такой день, когда Генрих — она об этом знала — не мог за ней последовать. Но он отправил ей срочное послание, всего три слова: «Ждите меня завтра».

Отягощенный мыслями, трепещущий, разочарованный, обезумевший от любви, будто двадцатилетний юноша, он решился, чего бы это ему ни стоило, вернуть ее. Но для этого нужно было проскакать двадцать лье и пересечь две вражеские армии.

«Никогда Цезарь, — говорит историк, у которого мы заимствуем эту деталь, — не рисковал так, отправляясь из Апулии в Брундизий, как Генрих по дороге из Манта в Кёвр».

Он отправился верхом в сопровождении всего пятерых друзей. В трех лье от Кёвра, возможно в Вербери, увидев, что дороги Компьенского леса патрулирует враг, он спешился, переоделся крестьянином, водрузил на голову мешок с соломой и отправился в замок. Он миновал около двадцати французских и испанских патрулей, которые и представить себе не могли, что крестьянин с мешком соломы на голове — отчаявшийся любовник. Более того, что любовник этот — король Франции.

Хотя она была предупреждена о прибытии короля, Габриель не верила, что он способен на подобную глупость, не хотела его узнавать, а узнав, вскрикнула и не нашла ничего лучшего, как сказать:

— О, сир! Вы так уродливы, что я не могу на вас смотреть.

К счастью для короля, Габриель была в обществе своей сестры, маркизы де Вилар. Маркиза, когда Габриель убежала, осталась с королем и постаралась его убедить, что единственная причина бегства — страх быть застигнутой ее отцом. Но король скоро понял, чего стоят эти объяснения, так как мадемуазель д'Эстре не возвращалась. Вот таким зеленым и кислым оказался плод, который он сорвал в результате своего самого опасного путешествия, рискуя своей судьбой, судьбой друзей, короной Франции.

«Что удивительнее всего, — говорит Таллеман де Рео, — это то, что он не был человеком дела, а мадам де Верней вообще называла его человеком добрых намерений».

Его отсутствие переполошило двор, особенно когда стали известны подробности его путешествия сквозь вражеские отряды.

Сюлли и Морней ждали его, чтобы дать ему хорошую взбучку. Генрих IV склонил, по своему обыкновению, голову. Но на этот раз вовсе не из-за упреков друзей, а лишь от горечи неудачи.

Выпутался он из этого положения, поклявшись словом дворянина, что не возобновит подобных атак, и действительно принял все меры к тому, чтобы в них не было необходимости.

Чтобы завлечь Габриель ко двору, он вытребовал к себе ее отца якобы для того, чтобы ввести его в свой совет. Но господин д'Эстре явился один. Тут появляется второй претендент и тоже предлагает женитьбу. Это был герцог Лонгвиль. И если Габриель любила Бельгарда из-за него самого, то она сделала вид, что любит Лонгвиля исключительно из амбиции.

Герцог Лонгвиль, обнаружив, с одной стороны, какую игру затеяла с ним Габриель, с другой стороны, силу страсти к ней короля, испугался подобной ситуации. Он вернул ей ее письма, потребовав обратно свои.

Габриель послушно вернула ему письма, с первого до последнего; но, разбирая полученные взамен, заметила, что двух ее писем, самых компрометирующих, не хватает.

К счастью, когда несколькими днями позже герцог въезжал в Дулан, он был встречен приветственным салютом. Совершенно случайно один из мушкетов был заряжен пулей, и случайно пуля эта попала в герцога. Тот упал замертво.

Пример подействовал на Бельгарда. Он ни в коем случае не желал вступать в ссору ни с влюбленным королем, ни с капризной любовницей.

Узнав, что мсье д'Эстре занят замужеством дочери на Никола д'Армевале, сеньоре де Лианкуре, он предусмотрительно стушевался, намереваясь появиться позже.

Говорят, что Габриель истошно кричала при виде претендента на ее руку. Он был духом плох и телом хил. Тут она обратилась к Генриху IV. Она попыталась убедить его в том, что ее отвращение к сеньору де Лианкуру идет от склонности, которую она питает к нему.

Генрих, отнюдь не убежденный в этой склонности, не желал вмешиваться в женитьбу, которая была, по-видимому, так дорога господину д'Эстре. Со своей стороны Габриель продолжала взывать о помощи. Генрих решил держаться середины, пообещав появиться в день свадьбы внезапно, как Бог на античной сцене, и оградить новобрачную от посягательств супруга.

Но обстоятельства сложились таким образом, что в день свадьбы необходимость заставила его отказаться от этого плана. Таким образом, Габриель пришлось самой отбиваться от мужа, в чем она, по всей вероятности, преуспела. По крайней мере она клялась Генриху, что муж от нее ничего не добился. Объяснение происходило, когда Генрих, приблизившись к Кёвру, приказал мсье Лианкуру присоединиться к нему в Шони с его женой.

Муж очень не хотел подчиниться, но, подумав о риске, которому подвергнется, если будет сопротивляться, и о том состоянии, которое он может обрести в будущем, принял это приглашение.

Он привез свою жену в Шони. У короля уже были готовы экипажи: он отправлялся на осаду Шартра.

Не заботясь больше о муже, как будто он и не существовал, не пригласив его даже сопровождать жену, он подсадил Габриель в карету, сел рядом с ней, и они отправились, увозя также добрую маркизу де Вилар, которая пыталась сгладить в Кёвре грубость своей сестры, и мадам де Ла Бурдезьер, ее кузину.

Мадам де Сурди, тетка Габриель, опасаясь новой оплошности своей племянницы, тоже направилась туда.

Советы, данные племяннице этой восхитительной теткой, были небесполезны для счастья Генриха. Но и Генрих не был неблагодарным. И как только город был взят, он отдал его под команду ее мужа.

И все-таки единственное обстоятельство нарушало покой Генриха IV — ревность к Бельгарду. Как бы ни были разделены любовники самым тщательным наблюдением, из потухшего костра любви нет-нет да выскочит искра.

Однажды Генрих IV наблюдал за тем, как они танцевали. Он их видел, они его нет. При виде того, как они подавали друг другу руки, он прошипел сквозь зубы:

— Ventre-saint-gris![2] Все-таки они любовники.

Он пожелал убедиться. Заявив, что он будет отсутствовать всю ночь и следующий день, он выехал в восемь вечера, но в полночь вернулся.

Король не ошибся. К его возвращению Габриель и Бельгард были вместе.

Все, что могла сделать Ла Руссе, компаньонка Габриель, это спрятать Бельгарда в кабинете, где спала сама, рядом с кроватью своей госпожи, пока та открывала дверь королю. После чего она ушла и унесла ключ.

Король заявил, что он голоден, и предложил поужинать. Габриель извинилась, что не ожидала короля и не приказала ничего приготовить.

— Прекрасно, — сказал король, — я знаю, что у вас чудные конфитюры в этом кабинете. Я съем хлеба с конфитюром.

Габриель сделала вид, что ищет ключ, ключ не находился. Генрих приказал искать Ла Русс. Ла Русс нигде не было.

— Ну что ж, — сказал король, — видимо, если я хочу поужинать, мне придется взломать дверь.

И он принялся колотить в дверь ногой. Дверь начала поддаваться, когда вошла Ла Русс и спросила, почему король устроил весь этот шум.

— Я устроил этот шум, — сказал король, — потому что мне нужны конфитюры из этого кабинета.

— Но почему ваше величество, вместо того чтобы взламывать дверь, просто не откроет ее ключом?

— Vente-saint-gris! — сказал король. — Почему? Почему? Да потому, что у меня нет ключа!

— Но вот он, — сказала Ла Русс и, одобренная взглядом госпожи, протянула ключ королю.

Король вошел, кабинет был пуст. Бельгард выскочил в окно. Король вышел, повесив нос, держа по банке конфитюра в каждой руке.

Габриель разыграла отчаяние. Генрих упал к ее ногам и просил прощения. Сцена эта послужила моделью Бомарше для его второго акта в «Женитьбе Фигаро».

Позже, когда Генрих пожелал жениться на Габриель, господин де Праслен, капитан охраны, а впоследствии маршал Франции, чтобы помешать своему господину сделать глупость и потерять уважение всех своих друзей, предложил ему накрыть Бельгарда в комнате Габриель.

Было это в Фонтенбло. Король встал, оделся, взял шпагу и последовал за мсье де Прасленом. Но в момент, когда тот хотел постучать, чтобы им открыли, Генрих IV остановил его руку.

— А, нет! — сказал он. — Это слишком ее огорчит.

И он вернулся к себе. Добрый король! А какой достойный человек, этот бравый и прозорливый беарнец!

Между тем во время этих событий король вошел в Париж после четырехлетней осады.

Все прекрасно знают жуткие детали этой осады, которая явилась ярким примером того, что ненависть религиозная совсем иное, чем ненависть политическая.

Сначала мсье де Немур приказал выслать из Парижа «лишние рты».

Генрих, увидев бедных изгнанников, изнуренных, изголодавшихся, умоляющих, сжалился.

— Пропустите их, — сказал он солдатам, которые их отталкивали, — в моем лагере найдется чем их покормить.

В Париже умирало от голода тысяча человек в день, так как Генрих захватил все окрестности. Пытались делать хлеб из пиленых мертвых костей. Такая пища удвоила смертность.

Генрих приходил в отчаянье, видя, что, несмотря на все эти жертвы, Париж не хотел сдаваться.

Господин де Гонди, архиепископ Парижа, проникся жалостью к своей пастве. Он явился в лагерь короля, нашел его окруженным всей его знатью и сказал Генриху, что за интересами этой знати тот не видит истины.

— Ventre-saint-gris, мсье! — сказал Генрих. — Если бы видели мою знать в битве, вы бы поняли, что она действует на меня совершенно иначе.

Результат этой встречи показывает нам в истинном свете дух и сердце Генриха.

И когда мсье де Гонди, описав ему ужасы голода и тот фанатизм, жертвой которого был Париж, сказал, что он возьмет Париж, только когда последний солдат будет убит и умрет последний горожанин.

— Ventre-saint-gris! — ответил Генрих. — Этого не будет! Я, как истинная мать Соломона, предпочитаю не иметь Парижа, чем разорвать его в куски.

И в тот же день он приказал, чтобы повозки с провизией вошли в Париж.

Фанатизм, как говорил архиепископ, был столь велик, что, несмотря на этот поступок, беспримерный в истории войн и особенно в истории гражданских войн, Генрих только через три года вошел в столицу. Да и вошел-то он туда необычно.

Он расположил к себе коменданта Бриссака, большинство городских старшин и всех, кто оставался в парламенте. Для входа был назначен день 22 марта. Старейшина торговцев д'Юйер и три городских старшины д'Англуа, Нере и Борепер сплотили вокруг себя своих родных и друзей, выгнали испанцев из казарм и овладели воротами Сен-Дени и Сент-Оноре.

Король подал им сигнал выстрелом с Монмартра.

Он вошел в город за два часа до рассвета, не встретив никакого сопротивления.

Королевская армия заняла город и расположилась так, что парижане, даже самые фанатичные, проснувшись, оказались совершенно бессильны.

Однако наиболее упорные молчали и оставались у себя, в то время как на улицах появились люди, несущие белые флаги и шапки в руках. Они обегали все улицы с криками:

— Прощение всем!

И когда по Парижу разнесся единый клич, город взорвался невообразимым криком:

— Да здравствует король!

Генрих согласился сменить религию. Всем известны его слова, ставшие поговоркой: «Париж стоит мессы». Потому его первый визит был в собор Парижской Богоматери. Его сопровождал огромный кортеж. Стража хотела отодвинуть толпу.

— Пускать всех! — кричал Генрих. — Разве вы не видите, что народ изголодался без короля!

И король благополучно добрался до собора и из собора в Лувр.

Габриель, которая сопровождала короля, была помещена сначала в гостиницу дю Бушаж, примыкавшую к дворцу.

И это у нее пять месяцев спустя Генрих чудом избежал смерти от руки Жана Шателя.

Король принимал двух дворян, преклонявших перед ним колени. В момент, когда он нагнулся, чтобы их поднять, он почувствовал сильный удар по губам.

Сначала он подумал, что это дурочка Матюрин, которая его неосторожно задела.

— Чтоб тебя дьявол забрал, идиотка! — сказал он. — Она меня ранила.

Его губы были разбиты, один зуб сломан.

Она бросилась к двери и захлопнула ее.

— Нет, папаша, — сказала она, — это не я, это он.

И указала на молодого человека, прятавшегося за оконными шторами.

Два дворянина бросились на него со шпагами в руках.

— Не причиняйте ему зла, — закричал Генрих IV, — он, наверное, сумасшедший.

Король ошибся самую малость, так как это был фанатик.

Юношу арестовали и нашли у него нож, которым он только что ударил короля. Звался он Жан Шатель, был сыном богатого суконщика и учился в Клермонском коллеже. Он вовсе не отрицал своего преступления, но похвалялся им, заявляя, что действовал по собственной воле и приверженности к религии. Он был убежден, что обязан убить короля, не одобренного папой. Потом он добавил, что должен был искупить грех перед Создателем и что кровь еретика будет искуплением, угодным Богу.

Что это было за преступление? То, которым Господь поразил Онана.

Король был совершенно прав, говоря, что Жан Шатель сумасшедший.

Наказание было ужасным. Иезуиты были изгнаны из Франции как растлители молодежи, нарушители общественного спокойствия, враги короля и государства.

Отец Гиньяр, у которого нашли мятежные рукописи, был повешен. Его труп брошен в огонь, и пепел его развеян по ветру. Жан Шатель понес наказание цареубийц. К его руке привязали нож, которым он воспользовался, чтобы совершить преступление, и рука эта была отрублена. Потом он был привязан к четырем лошадям и разорван ими. Труп его бросили в костер, а пепел развеяли по ветру.

И, наконец, его дом перед Дворцом юстиции сравняли с землей, а на его месте возвели пирамиду, на четырех сторонах которой был выбит указ парламента и надписи на греческом и латыни.

Эта пирамида была разрушена по приказу внука Генриха IV Людовика XIV в 1705 году в ответ на просьбу иезуитов, вернувшихся во Францию. Старшина торговцев Франсуа Миран приказал на месте пирамиды воздвигнуть фонтан, переместившийся теперь на улицу Сен-Виктор.

Со всех сторон на короля посыпались поздравления, речи, приветствия, манускрипты в прозе и стихах.

Среди них был и тот, который заставил короля надолго задуматься. Написал его д'Обинье, оставшийся ярым кальвинистом, несмотря на вероотступничество короля. Вот он.

КОРОЛЮ

Когда отречется твой рот,

Мой Бог не оставит щедрот:

Без гнева его поразит.

Ложь сердце твое обовьет, —

Но взор его бездну пронзит, —

Неверное сердце убьет.

Эта угроза стала пророчеством, которое шестнадцать лет спустя Равальяк решится осуществить.

Закончим анекдотом. Он восхитительно завершает вхождение Генриха IV в Париж.

В первый же день он явился к своей тетке, мадам де Монпансье, яростной стороннице Лиги. Она была страшно удивлена, увидев своего великого врага, без свиты входящего к ней, почтительным племянником, отдающим праздничный визит.

— А, — спросила она его, после того как он уселся, — так что же вы собираетесь здесь делать?

— Честное слово, — сказал Генрих, — у вас были когда-то такие роскошные конфитюры, что у меня слюнки текут уже от того, что я спрашиваю, есть ли они у вас теперь?

— А, понимаю, племянничек. Вы хотите застать меня врасплох, думаете, из-за голода у меня их больше нет?

— Нет, ventre-saint-gris! — ответил король. — Просто я хочу есть.

— Манон, — сказала герцогиня, — прикажите подать абрикосовый конфитюр.

Манон принесла банку абрикосового конфитюра. Мадам де Монпансье открыла ее, взяла ложку и хотела попробовать. В эту эпоху вошло в привычку пробовать все, что предлагалось королю. Но Генрих ее остановил.

— О, тетенька, как вы могли подумать!

— Как? — ответила она. — Разве я не достаточно воевала против вас, чтобы вы меня не заподозрили?

— Я ни в чем не подозреваю вас, тетенька.

И, взяв из ее рук банку, он безо всяких проб опорожнил ее.

— Ах, — воскликнула она, — видимо, сир, придется быть вашей подданной.

И, упав к его ногам, попросила его руку для поцелуя. Но он протянул обе руки и обнял ее.

Кстати, по поводу проб. Вот что произошло на следующий день. Дворянин, который подавал королю за столом, был настолько рассеян, что, наливая ему вино, сделал пробу не из крышки кувшина, как положено, а прямо из кувшина.

Генрих спокойно смотрел, как он это делает, а затем сказал:

— Если вы будете так пить за мое здоровье, я всегда скажу, что вы правы!

Глава V

После возвращения в Лувр настала пора вознаграждений. Была создана целая группа кавалеров ордена Святого Духа.

Граф де Ла Вьевиль — отец, дворецкий господина де Невера, племянника Генриха IV, стал одним из них. Когда пришла его очередь получать этот знак, он преклонил, как обычно, колени и так же, как обычно, произнес известную фразу:

— Клянусь смертью, я не достоин.

— Это, черт возьми, мне прекрасно известно, — ответил король. — Но племянник так упрашивал, что я не мог ему отказать.

Ла Вьевиль рассказывал потом об этом сам, так как не без оснований опасался, что если он будет хранить в тайне этот анекдот, то король с его гасконским характером не преминет его разболтать.

Де Вьевиль был, впрочем, человеком находчивым. Однажды он осмеял одного дуэлянта, неизменно убивавшего своего противника. Осмеянный послал двух секундантов объявить графу де Ла Вьевилю, что будет ждать его назавтра в парке в шесть часов утра.

— В шесть часов? — ответил Ла Вьевиль. — Даже мои собственные дела не заставят меня подняться в такую рань. И я буду круглым дураком, если проснусь в такой час из-за дел вашего приятеля.

И не пошел на свидание, а отправился в Лувр, где рассказал всю историю, чем склонил всех насмешников двора на свою сторону.

Люди типа Генриха IV довольствуются теми, кто их окружает. (Вспомним письмо, написанное Крийону после битвы при Арке.) Крийон присоединился к нему и старался как можно меньше его покидать. Однако, когда Генрих IV входил в Париж, Крийон был в Марселе с юным герцогом Гизом, которого Генрих IV назначил губернатором Прованса.

В Блуа в 1588 году Генрих III предлагал Крийону убить герцога Гиза, но тот бросил в ответ:

— Сир, вы принимаете меня за другого.

И, повернувшись спиной к Генриху III, вышел.

Король отправил его к юному герцогу Гизу, и Крийон сделался настоящим губернатором Прованса.

Между тем испанский флот маневрировал вблизи Марселя.

Однажды ночью, когда юноши выпивали, а Крийон спал, молодые люди решили проверить, насколько Крийон, которого называли храбрым, на самом деле храбр. Они ворвались в его комнату с криками:

— Тревога, тревога!! Враг в городе!

Крийон, разбуженный всеми этими воплями, со своей обычной флегматичностью спросил, что заставило их поднять такой шум. Ему повторили заготовленную басню, продолжая кричать ему в уши, что все пропало, что враг захватил важнейшие пункты.

— Ну и дальше что? — спросил Крийон.

— Мы пришли спросить вас, что следует делать, — сказал герцог Гиз.

— Дьявольщина! — сказал Крийон, спокойно натягивая сапоги, будто собираясь на парад. — Хорошенький вопрос! Да просто умереть достойно.

Итак, проверка не удалась, и герцог Гиз признался Крийону, что это была просто шутка.

Крийон стащил сапоги так же спокойно, как их натягивал, но при этом добавил, обращаясь к молодому герцогу:

— Дьявольщина! Ты играешь в опасные игры, сын мой. И если бы я был послабее, я бы тебя прирезал.

И, завалившись снова на кровать, он натянул на нос одеяло и заснул.

Крийон был гасконцем, как Генрих IV, а возможно, даже еще большим гасконцем, чем сам король. Генрих IV претендовал только на то, что он потомок Людовика Святого, тогда как Крийон, происходивший от Бальбеза де Крийона, заявлял, он происходит от Бальбуса.

Он ни за что не хотел учиться танцевать, так как на первом уроке учитель танцев ему сказал:

— Поклонитесь, отступите!

— Дьявольщина! — сказал он. — Господин учитель танцев, ничего этого я делать не собираюсь. Крийон не кланяется и не отступает никогда.

Он был ревностным католиком и засвидетельствовал это публично. Однажды, в день Страстей Христовых, он находился в церкви. Священник говорил о распятии Христа, и Крийон не выдержал страданий Господа.

— Дьявольщина, — сказал он, — господин Иисус Христос! Какое несчастье для Вас, что там не было Крийона! Вас бы никогда не распяли!

Когда Крийон явился в Лион для торжественной встречи Марии Медичи, король сказал, указывая будущей королеве на Крийона:

— Мадам, я представляю вам первого капитана вселенной.

— Вы изволили соврать, сир, — ответил Крийон. — Первый капитан — это вы.

Второго декабря 1615 года он умер. Третьего его вскрыли. Тело его было покрыто двадцатью двумя ранами, а сердце оказалось вдвое больше, чем у других людей.

Вернемся к королю, которому пришлось упрекать себя, что он не сделал Крийона маршалом Франции. А все из-за того, что вместе с Сюлли Крийон помешал Габриель сделаться королевой.

Мы уже говорили о визите, отданном Генрихом IV мадам де Монпансье, его тетке, по возвращении в Париж. Но был и другой визит, к другой тетке, мадам де Конде, вдове герцога Конде, убитого при Жарнаке.

Она в это время вышла, и, так как никто не мог ему ничего объяснить, ему пришлось войти в ее спальню. Мсье де Ноай выходил в это время оттуда. Он оставил на кровати листок, на котором были начертаны две строки:

Увы! Вдали от божества

Страдаю бесконечно!

Генрих взял перо, закончил куплет, написав две следующие строки под двумя первыми:

Я с Богом не вожу родства,

А тетя очень человечна!

После чего он вышел.

Теперь предстояло наставить короля в истинной католической вере. Это тяжкое бремя было возложено на господина Дюперрона, епископа Эвро. Бремя это было еще более трудным, если учесть, что наставлять приходилось именно Генриха IV.

Епископ начал с того, что объяснил ему, что такое ад. Генрих IV, казалось, внимательно слушал все то, что говорил ему епископ. Это ободрило его.

— Сир, — сказал он, — теперь перейдем к чистилищу.

— Бесполезно, — сказал король.

— Почему бесполезно? — спросил епископ.

— Я знаю, что это.

— Как, сир? Вы знаете, что такое чистилище?

— Да.

— Что же это?

— Монсеньор, — сказал король, — это добыча монахов; не грабить же их…

И дальше наставление не пошло. Может быть, потому Генрих IV так никогда и не стал настоящим католиком. Но случалось и такое. Генрих IV вел войну против герцога Савойского и осадил Монтейан. Король, укрывшись с Сюлли за скалой, руководил артиллерией. В это время ядро, выпущенное осажденными, ударило в скалу, и часть ее раздробило в куски;

— Ventre-saint-gris! — воскликнул Генрих и осенил себя крестом.

— Ах, сир, — сказал Сюлли, — теперь никто не разубедит меня в том, что вы добрый католик.

Но, возвращаясь из этой кампании, Генрих пересекал городок, куда заранее отправил, проголодавшись, каптенармусов приготовить обед, как вдруг был остановлен депутацией во главе с мэром.

— Ventre-saint-gris! — сказал он. — Не хватало еще долгих разговоров. Но что поделаешь, придется терпеть.

И он остановил лошадь. Мэр подошел к его стремени и, держа в руках огромную бумагу с заготовленной речью, опустился на колено; но при этом достойный горожанин немного не рассчитал. Коленом он попал на камень. Это причинило ему такую боль, что он не мог сдержаться и грязно выругался.

— Прекрасно! — воскликнул Генрих IV. — Остановимся на на этом, мой друг! Что бы вы ни добавили, это только испортит то, что вы уже сказали. А теперь — обедать.

Генрих IV отдавал предпочтение кратким речам.

— Длинные речи, — говаривал он, — заставили меня поредеть.

После обеда мэр пригласил его посетить город.

У короля нашелся свободный час, и он принял приглашение. Завернув за угол, он столкнулся лицом к лицу со старухой, сидевшей у стены. При виде короля она захотела подняться.

— Сидите, сидите, мамаша, — сказал ей Генрих IV, — я предпочитаю смотреть на курицу, чем на яички.

Во время осады Ла-Рошели он услышал рассказ о лавочнике, который связался с нечистой силой. От нечистой силы он получил в дар ловкую руку, а при ее помощи приобрел солидное состояние. Это состояние вызвало зависть других коммерсантов, и они намекнули Генриху IV, что неплохо было бы устроить суд над чародеем и сжечь его. При этом репутация беарнца как доброго католика еще более утвердится.

К несчастью, Генрих IV слабо верил в магические истории. Однажды, когда его особенно одолевали требованиями покончить с лавочником, он обещал дать ответ на следующий день. Следующий день настал. Ревнители истинной веры прибыли.

— Что же, ваше величество, теперь вы убедились? — спросили они.

— Да, — сказал Генрих IV, — вчера в полночь я отправил человека постучать ему в дверь и попросить продать свечку за три денье. Он поднялся, открыл дверь и продал свечку. Вот его ловкая рука. Этот человек не упускает случая обогатиться, и потому так хороши его дела.

Генрих IV очень ценил честность других, так как сам был рожден с неодолимой склонностью к воровству. Он не мог спокойно пройти мимо вещей, имевших хоть какую-то ценность, чтобы не сунуть их к себе в карман, касалось ли это драгоценностей, попавших под руку, или даже денег. Правда, в тот же день или самое позднее назавтра он отправлял назад все, что взял.

— Если бы я не был королем, — говорил он обычно, — меня бы точно повесили.

Физиономия его была малопривлекательна и настолько вульгарна, что оправдывала слова Габриель, когда та увидела его в крестьянской одежде:

— О, сир! Вы так уродливы.

Луиза де Л'Опиталь, де Витри, жена Жана де Семера, дворецкого герцога Алансонского, привыкла к приятной мине Генриха III. Когда ее спросили, какое впечатление произвел на нее Новый король, она ответила:

— Я видела короля, но не заметила его величества.

Когда он видел дом, приходящий в негодность, он обычно говорил:

— Это мое или церковное.

Его влюбленность в Габриель, вместо того чтобы охлаждаться со временем, разгоралась с новой силой. Это вселяло в друзей короля страх, как бы он по глупости не женился, В июне 1594 года она подарила ему сына, которого назвали, и не случайно, не Александр, а Цезарь.

Это событие настолько обрадовало короля, что он решил изменить имя своей любовницы, то единственное, что она имела от мужа. Вместо де Лианкур она получила титул маркизы де Монсо.

Именно с этого момента, когда Габриель родила своему Любовнику сына, и явилась у нее мечта стать однажды королевой Франции. Надо сказать, однако, что в надежде этой она опиралась одной рукой на мадам де Сурди, свою тетку, а другой на мсье де Шиверни, канцлера Франции. Ее замужество с господином де Лианкуром казалось поначалу непреодолимым препятствием. Но она добилась сначала объявления о раздельном жительстве супругов, а потом и о недействительности брака. Со своей стороны король предпринимал все возможные усилия, чтобы убедить Маргариту согласиться на развод.

Между тем Цезарь Вандом был законно признан третьего февраля парламентом Парижа.

В награду за такое хорошее поведение короля Габриель окончательно порвала с Бельгардом.

По крайней мере в двух вещах ее влияние было положительным. Именно она убедила короля принять католичество, и она же добилась назначения Сюлли суперинтендантом финансов.

Финансами распоряжался Франсуа д'О. Если верить письму Генриха IV, в его руках они были далеко не в цветущем положении.

Король, находясь под Амьеном, писал Сюлли:

«Мой дорогой Сюлли! Враг передо мной, а у меня нет ни лошади, на которой я мог бы сражаться, ни доспехов, которые я мог бы на себя надеть. Все мои рубашки рваные, все кафтаны с дырами на локтях, котелок часто перевернут, и уже два дня я обедаю и ужинаю то у одних, то у других. Каптенармусы ничего не в силах поставить к моему столу, потому как уже шесть месяцев не получали денег».

И некоторое время спустя Сюлли был назначен суперинтендантом.

Габриель рожает ему еще двух детей: Катерину-Генриетту, признанную позже во Франции под именем герцогини д'Эльбёф, и Александра Вандома, будущего главного приора Франции.

Эта осада Амьена произошла совершенно неожиданно. Двенадцатого марта 1597 года, в то время как король с маркизой танцевали балет, ему доложили, что на Амьен неожиданно напали испанцы. Естественно, эта новость прервала балет. Король на минуту задумался, затем разрешил положение так:

— Ну что ж, поиграли в короля Франции, пора опять становиться королем Наварры!

И, увидев, что маркиза заплакала, сказал:

— Ничего, госпожа моя. Приходится брать оружие и затевать еще одну войну.

Он уехал, а двадцать пятого сентября 1597 года Амьен был отбит.

Во время этой осады, а именно. 10 июля 1597 года, Генрих IV делает Габриель герцогиней де Бофор.

Вот письмо, которое ее любовник написал в это время:

«Этим вечером я вернулся рано… Мы верим в мир и надеемся, что он будет заключен сегодня. Что касается меня, я нахожусь среди членов Лиги Сен-Тома и сегодня утром буду говорить с епископами. Кроме тех, которых я послал вчера Вам для эскорта, посылаю Вам еще пятьдесят стрелков. Надежда видеть Вас завтра удерживает мою руку от более длинных фраз. В воскресенье я сделаю опасный прыжок. В тот час, когда я Вам пишу, сотня нахалов висит у меня на плечах. Они заставят меня наконец возненавидеть Сен-Дени, как ненавидите его Вы. До свидания, сердце мое. Приезжайте завтра пораньше, мне кажется, что я уже год не видел Вас. Миллион раз целую Ваши милые руки, мой ангел, и Ваши губы, моя любовь. 23 июля».

Через несколько дней после рождения Цезаря он пишет Габриель другое письмо:

«Сердце мое! Мне нечего Вам сообщить, кроме того, что я возобновил женитьбу моего кузена и все контракты были заключены. С вечера до полуночи я играл в реверси. Вот и все новости из Сен-Жермена, мой дружок. Страшно хочу Вас видеть, но это случится не раньше, чем Вы оправитесь. Сейчас я занят послом Савойи, который прибыл заключить со мной мир, а заключить его можно будет только в субботу. Возлюбленная моя! Любите меня всегда хорошенько и будьте уверены, что Вы одна владеете моею любовью. На этой правде целую миллион раз Вас и маленького человечка. 14 ноября».

Продолжит представление любовного и эпистолярного стиля Генриха IV еще одно письмо. Право, можно поверить, что оно принадлежит скорее перу господина де Скюдери, а не победителю при Кутра и Иври.

«Сердце мое, я затравил оленя за один час с полным удовольствием и прибыл сюда в четыре утра. Я остановился в моем маленьком гнездышке, где сейчас удивительно прекрасно. Дети явились ко мне, или, скорее, мне их принесли. Моя дочка очень похорошела и становится красавицей, а сын будет красивее старшего брата. Вы меня околдовали, мои любимые, принося мне столько же любви, сколько я Вам оставил. Ах, как Вы мне угодили! Во мне было столько любви, я думал, уезжая, что уношу всю ее с собой, не оставляя Вам ни капли. Увы, я ухожу забавлять Морфея, но если он во сне подменит мне Вас, я вечно буду избегать его компании. Доброй ночи мне и здравствуйте, моя любовь! Миллион раз целую Ваши прелестные глаза».

Еще письмо. Это, наконец, последнее:

«Мое очарование! Через два часа после этого гонца Вы увидите кавалера, который любит Вас страстно, которого называют королем Франции и Наварры. Титул безусловно достойный, но утомительный. Звание Вашего смиренного подданного мне гораздо более соблазнительно. Впрочем, все три достаточно хороши, под каким бы соусом их ни подали, и я не намерен уступать их никому. По Вашему письму я понял, с каким нетерпением Вы направлялись в Сен-Жермен. Мне очень приятно, что Вам полюбилась моя сестра. Это одно из самых верных свидетельств Вашего доброго ко мне отношения, которое я ценю больше моей жизни, хоть и очень люблю ее. Приветствую тебя, моя Вселенная! Целую Ваши глаза миллион раз.

Из нашей очаровательной пустыни Фонтенбло, 12 сентября».

Видно, до какой страсти разгорелась любовь короля к Габриель. Он торговался с Римом по поводу разрыва своего брака с Маргаритой. Он требовал у нее согласия на развод, она упорно отказывалась. Но он был готов перешагнуть через все. Не было недостатка и в предупреждениях ни сверху, ни снизу.

Однажды вечером он возвращался с охоты, одетый очень просто, в сопровождении всего трех дворян. Нужно было пересечь реку с набережной Малаке, в том месте, где сейчас находится мост Святых Отцов, а тогда был паром. Было это в 1598 году, как раз собирались подписывать Вервенский мир.

Увидев, что перевозчик его не знает, Генрих спросил, что он думает о мире.

— Честное слово, — сказал перевозчик, — я не представляю, что это за прекрасный мир, но что я знаю наверняка, это то, что на все существует налог. Даже на эту паршивую лодчонку, которой я зарабатываю себе на жизнь.

— Эй, — продолжал Генрих, — а разве король не собирается привести в порядок все эти налоги?

— Ха! Король довольно хороший малый, — ответил перевозчик, — но у него завелась любовница. Приходится шить ей столько красивых платьев и дарить столько безделушек, что конца этому не видно. А платить-то за все нам. — Потом помолчал и добавил с глубоким пониманием: — Пусть бы она была только его! Но говорят, что у нее много ласкателей.

Король принялся смеяться. От сердца ли он смеялся? Или наперекор ему? Мы недостаточно глубоко проникли в тайны королевской ревности, чтобы судить об этом.

Но, во всяком случае, на следующий день он приказал найти перевозчика и заставить его повторить все это перед герцогиней де Бофор. Перевозчик все повторил, не пропустив ни слова. Герцогиня была взбешена и хотела его повесить. Но Генрих лишь пожал плечами и сказал:

— Вы с ума сошли! Просто бедняга доведен нищетой до такого дурного настроения. Я хочу, чтобы он больше ничего не платил за свою посудину, и с завтрашнего дня, даю вам слово, он запоет: «Да здравствует Генрих Четвертый и милая Габриель!»

И перевозчик покинул Лувр с двадцатью пятью золотыми экю в кошельке и освобождением от налогов для своего парома.

Одно обстоятельство тревожило герцогиню гораздо сильнее, чем то, что могли сказать о ней все лодочники на свете. Обстоятельством этим были гороскопы, которые она приказывала составлять. Все они были безнадежны.

Одни говорили, что она будет замужем только один раз. Другие, что она умрет молодой. Одни — что ребенок заставит ее потерять все надежды. Другие — что человек, на которого она эти надежды возлагает, сыграет с ней дурную шутку: И чем ближе к ней было ее счастье, как казалось со стороны, тем менее верным казалось оно ей самой.

И Грасвен, ее горничная, говорила Сюлли:

— Я не знаю, что с моей госпожой, но она только плачет и стонет ночами.

И тем не менее Генрих наседал на Силлери, своего посла в Риме, угрожая сделать Францию протестантской, если не будет расторгнут его брак, и посылал курьеров за курьерами к Маргарите, угрожая обвинением в супружеской неверности, если она не даст согласия на развод.

Между тем нависла новая туча.

Габриель была в Фонтенбло с королем. Приближались пасхальные праздники. Король упрашивал Габриель провести их в Париже, чтобы народ, который неизвестно почему считал ее гугеноткой, не воспользовался этой ситуацией для новых нападок. К тому же Рене Бенуа, ее исповедник, со своей стороны также убеждал ее уехать по той же причине.

Итак, было решено, что любовники разлучатся на четыре или пять дней и встретятся вновь сразу после Пасхи.

Какой мелочью могла бы казаться столь короткая разлука людям, которые так часто расставались! И, однако, отъезд никогда не был столь горек.

Говорили, что у них было какое-то смертельное предчувствие, будто загробный глас вещал им из глубины сердец, что они не увидятся вновь. Они не могли решиться покинуть друг друга. Габриель отходила на двадцать шагов и возвращалась, чтобы вновь вручить королю заботу о судьбе своих детей, слуг, своего дома в Монсо.

Затем король удалялся от нее и, в свою очередь, звал ее назад.

Генрих провожал ее долго пешком, вернулся в Фонтенбло грустный и заплаканный, тогда как Габриель, не менее грустная и заплаканная, удалялась по дороге к Парижу.

Габриель прибыла наконец в Париж. Ее сопровождал лакей Генриха IV Фуке, по прозвищу Ла Варенн. Это был активный агент королевских забав. Он играл при нем ту же роль, какую Лёбель будет играть при Людовике XV.

Предчувствия Габриель не были лишены оснований. Весь двор сплотился против нее. Генрих IV любил многих и по-разному, но никого он не любил так, как Габриель. Для нее он сочинил или приказал сочинить, скорее всего на мотив старинного псалма, очаровательную песенку, популярную в то время и оставшуюся популярной до нынешних дней, — «Прелестная Габриель».

От всей монархии в языке народа осталось одно имя — Генрих IV и две песенки — «Прелестная Габриель» и «Мальбрук в поход собрался».

Ах да, осталась еще одна фраза: «Курица в супе».

После сорока лет войны страна входила в мирную полосу. Всех мучили жажда и голод. Не пили и не ели на протяжении полувека. Казалось, что даже сам суровый гасконец сделался гурманом. «Отправьте мне жирных беарнских гусей, — писал он, — самых толстых, которых только сможете найти, чтобы они не уронили чести земляков».

Как и всем своим любовницам, Генрих IV обещал Габриель женитьбу. Габриель было 26 лет. Она была полная, дородная, любительница поесть — это для нее, по всей вероятности, Генрих IV выписывал жирных гусей Беарна. На последнем портрете, рисунке, который находится в библиотеке, ее полное свежее лицо распускается, словно букет из лилий и роз.

«Если это не была еще королева, — пишет Мишле, — во всяком случае, это была любовница короля мира — образ и блестящее предзнаменование семи тучных лет, которые должны были последовать за семью тощими и заря которых восходила в Париже».

Она была к тому же матерью детей, которых король очень любил: толстых Вандомов. Слабый со своими любовницами, Генрих IV испытывал к детям слабость другого рода, особенно если он был уверен, что они от него. Он никогда не был слаб с Людовиком XIII, которого письменно советовал тщательно сечь. Но, однако, всем памятна картина, изображающая Беарнца на четырех лапах с оседлавшими его детьми на спине, принимающего посла Испании.

Генриху было сорок пять лет. С тридцати он носил ратные доспехи. Едва сняв их, он тут же протягивал руку, чтобы надеть их вновь. Он подходил к тому возрасту, когда человек нуждается в отдыхе, в спокойном счастье, в семейном гнезде. Как и всякого слабого человека, его одолевало честолюбивое желание казаться всемогущим. Габриель, которая от рождения была хозяйкой, оставляла ему возможность принимать вид хозяина. Это ему подходило.

Тощий, живой, постаревший телом и потасканный в любовных похождениях, он оставался бесконечно юным духом и дух этот своей беспредельной активностью навязывал всей Европе. Никогда его не видели сидящим. Никогда он не выглядел уставшим. Неутомимый ходок из Беарна, казалось, получил во исполнение какого-то греха запрет от неба на малейший отдых. Только стоя он выслушивал послов, только стоя он председательствовал в совете, а потом, выслушав послов и распустив совет, вскакивал на лошадь и становился яростным охотником. Казалось, что он носил черта в теле, а потому народ, такой меткий в своих оценках, прозвал его «дьяволом о четырех ногах».

Вся эта энергия держалась до тех пор, пока длилась война. Но вот пришел мир, и Генрих вдруг обнаружил, что он не просто устал, а изможден.

Через шесть месяцев после заключения мира ужасающее трио, уставшее ждать, обрушилось на него: задержка мочи, подагра, понос. Извини, друг читатель, но мы рассказываем о королях в халатах.

Бедный Генрих IV! Он думал, что умрет от этого. Он столько видел, столько сделал, так страдал!

В одном Генрих IV остался тем, кем был всегда, — большим любителем женщин и даже девочек.

Мадам де Мотвиль жалуется, что в ее время женщины не удостаиваются более такого внимания, как при Генрихе IV. А все потому, что Генрих IV женщин любил, а Людовик XIII их ненавидел. Как, сын Генриха IV ненавидел женщин? Мы никогда не говорили, хоть и занимаемся историей альковов, что Людовик XIII был сыном Генриха IV.

Мы, возможно, скажем совсем противоположное в момент его рождения.

Итак, ситуация была благоприятной для Габриель: она превратилась ценой небольшого волнения в жену утомленного короля. В приданое ему она принесла не золото, не провинции, но нечто не менее драгоценное: готовых детей.

Но разбитая Испания жила надеждой взять реванш, подсунув в постель королю испанскую королеву.

Отсюда и страхи бедной Габриель. Она чувствовала себя препятствием. А перед лицом Испании или Австрии препятствия удерживались недолго.

Король Франции стал единственным королем-солдатом Европы, а Франция — единственной воинственной нацией. Невозможно было завладеть Францией. Нужно было овладеть королем. Нужно было его женить. А если нельзя будет женить — убить. Его женили, что не помешало, впрочем, тому, что вскоре его и убили.

Как политик он также не имел себе равных. В нем одном было больше ума, чем во всех его врагах, вместе взятых. Всячески подчеркивая, что он делает только то, чего хочет Рим, он всегда кончал тем, что поступал по своему усмотрению.

Он обещал папе возвратить иезуитов, но так и не сдержал слова. Возвращение иезуитов, он это прекрасно знал, означало его смерть.

Папа давил на него через посредничество нунция, но он, всегда находчивый, всегда уклончивый, вечно ускользал.

— Если бы я имел две жизни, — отвечал он, — я охотно отдал бы одну за его святейшество, но у меня только одна, и я должен ее хранить, чтобы быть ему покорным слугой, — и добавлял. — А также и в интересах моих подданных.

Итак, нужно было женить короля или его убить. Надо отдать справедливость папе, он был за женитьбу.

За женитьбу итальянскую или испанскую; за женитьбу тосканскую, например Медичи, были одновременно итальянцы и испанцы.

Король был и оставался довольно бедным. В своей нужде он обращался неоднократно к принцу-банкиру, деспоту Флоренции. Вошло в привычку наших королей протягивать руку через Альпы, и Медичи носили на своем гербе цветы лилии, которыми Людовик XI оплатил свои долги. Но в качестве банкиров Медичи приняли свои предосторожности. Генрих занимал у них под будущие налоги, и они имели во Франции двух агентов, которые собирали налоги непосредственно и от их имени: Гонди и Замет.

Заметьте, что именно у этого последнего скоро умрет Габриель. Умрет у человека герцога Фердинанда, который год спустя выдаст замуж свою племянницу за Генриха IV, вдовца Габриель.

На всякий случай герцог Фердинанд отправил Генриху IV портрет Марии Медичи.

— Вы не боитесь этого портрета? — спрашивали Габриель.

— Нет, — отвечала она, — у меня нет страха перед портретом, у меня страх за казну.

Габриель поддерживало то, что для такого человека, как Генрих IV, — все чувствовали это — подходила только французская королева.

Противником же ее был человек, у которого трудно было добиться сочувствия. Это был Сюлли. Генрих IV не предпринимал ничего без согласия Сюлли. Д'Эстре совершили большую ошибку, настроив против себя злопамятного финансиста.

Сюлли хотел быть начальником артиллерии, а д'Эстре отвоевали этот высокий пост для себя.

Этот великий астролог в делах житейских видел своим расчетливым взглядом, что Габриель не добьется своего, если даже за нее и король.

Что значит король в таких делах?

Он может отдать за нее все свое тело, только не свою руку.

И вдруг не осталось ни су. Сюлли только начал великую реставрацию финансов, которая через десять лет вместо дефицита в 25 миллионов даст превышение бюджета в тридцать. Итальянка была богата. Сюлли, прежде всего финансист, был за итальянку.

Генрих IV всегда имел при себе двух людей, которые пользовались полным его доверием, — Ла Варенн, бывший капеллан, и Замет, бывший сапожник. Оба были весьма странные типы, король об этом знал, но не мог обойтись без них, так же как и без любовниц.

Мы займемся теперь Заметом.

Обрисовав ситуацию, перейдем к драме.

Глава VI

Приехав в Париж, неизвестно почему, вместо того чтобы остановиться у себя, — великие катастрофы хранят свои тайны — Габриель остановилась у Себастьяна Замета. Дом его находился под Бастилией, как раз на том месте, где теперь улица Вишневого сада. Вишневый сад, фруктовый сад наших древних королей, составлял тогда часть сада Замета.

Рассказывая об интимной жизни короля, как мы могли не упомянуть об этом щедром друге? Мы сами теряемся в догадках.

Себастьян Замет, отец маршала королевских войск и епископа Лангра, при Генрихе III был сапожником. Ему единственному удалось удобно обуть изящную ножку его величества. Родился он в Люке. Его веселый характер и флорентийские шутки открыли ему путь к Генриху IV. Он был тем, что в Париже тогда называли «сторонник», некогда в Иерусалиме звали «фарисеем» и что теперь во всех странах зовется «ростовщик».

При подписании свадебного контракта одной из его дочерей растерянный нотариус спросил, как он хотел бы именоваться в этом документе. Замет ответил:

— Поставьте «сеньор семнадцати сотен тысяч экю».

Как мы уже говорили, король его любил, часто ходил к нему ужинать со своими друзьями и любовницами и звал его просто Бастьян.

Габриель, вместо того чтобы остановиться в своем отеле, где ее ждали, остановилась у Себастьяна Замета.

Сюлли сам рассказывает, что, когда он пошел туда повидать ее, она была очень приветлива с ним. Тогда он послал к ней свою жену. Это испортило все. Габриель, желая быть любезной, сказала мадам де Сюлли, что она может рассчитывать на ее дружбу и что Габриель всегда примет ее во время своего утреннего туалета или отхода ко сну.

Эти замашки королевы выбили мадам де Сюлли из колеи. Она вернулась в замок Росни разъяренная, но Сюлли успокоил ее, сказав:

— Не волнуйтесь, моя крошка, дела не зайдут так далеко.

Замет казался очарованным огромной честью, которую оказала ему Габриель. Он приказал подать самый изысканный обед и лично наблюдал за приготовлением блюд, которые, по его наблюдениям, особенно нравились герцогине.

Она причастилась утром, в четверг Святой недели.

Любительница поесть, довольная тем, что исполнила докучную обязанность, Габриель, несмотря на беременность, ела вдоволь. После полудня герцогиня отправилась слушать музыку в церковь Пти-Сент-Антуан. Она двигалась в носилках в сопровождении капитана гвардейцев. Для нее открыли карету, она вошла туда, чтобы не быть в толпе. Ее сопровождала мадемуазель де Гиз, и герцогиня во время службы дала ей прочесть письма из Рима, в которых ее уверяли, что развод короля с Маргаритой решен, а также два письма, полученные в этот день от короля.

Эти письма были, возможно, самыми живыми и страстными изо всех, которые он когда-либо ей писал. Он уверял герцогиню де Бофор, что неустанно погоняет господина де Фресна в Риме все новыми приказами.

Выходя из церкви, она оперлась на руку мадемуазель де Гиз, сказав:

— Не понимаю, что со мной, но мне плохо. — И, поднимаясь в носилки, добавила. — Приходите развлечь меня вечером, прошу вас.

Она приказала доставить себя к Замету, где почувствовала себя лучше и попыталась погулять по саду.

Но посреди прогулки последовал новый приступ, и словно молния промелькнула в ее сознании. Испустив громкий крик, она стала лихорадочно просить, чтобы ее вызволили от Замета и отвезли к ее тетке, мадам де Сурди, в монастырь Сен-Жермен.

«Что мы и вынуждены были сделать, — рассказывал Ла Варенн Сюлли, — потому что она требовала во что бы то ни стало покинуть дом господина Замета».

По приезде к мадам Сурди герцогиня приказала себя раздеть. Она жаловалась на сильную головную боль.

Мадам де Сурди не оказалось на месте, и герцогиня осталась наедине с Ла Варенном. Он всячески старался ей помочь, но за врачом не посылал. За ним послали только тогда, когда приступы стали частыми и устрашающими.

Когда больную раздевали, по телу ее пробежала страшная конвульсия. Как только ей стало легче, герцогиня потребовала перо и чернила, чтобы написать королю. Но следующая конвульсия помешала ей.

Оправившись от нее, герцогиня взяла письмо, только что прибывшее от короля. Это было уже третье письмо с момента их разлуки. Она хотела его прочесть, но третья конвульсия настигла ее, и положение стало ухудшаться.

Прибыл врач, но он заявил, что ничего не может прописать беременной женщине, что природа должна справиться сама.

В пятницу у нее случился выкидыш. Ребенку было четыре месяца. Врач опять ничего не мог сделать. Хотя это и был Ла Ривьер, врач короля. В пятницу вечером она потеряла сознание. К одиннадцати часам она скончалась. Она умирала буквально на глазах у врача. Так сбывались четыре предсказания. Первое, что она будет замужем только один раз. Второе, что она умрет молодой. Третье, что ребенок заставит ее потерять сознание. Четвертое, что человек, которому она полностью доверится, сыграет с ней дурную шутку.

«После ее смерти, — говорит Мёзерей, — она выглядела столь ужасно, лицо так изменилось, что при взгляде на нее охватывал ужас. Ее враги воспользовались случаем, убеждая народ в том, что это дьявол привел ее в такой вид, потому как, добавляли эти же враги, она предалась ему, чтобы одной пользоваться всеми милостями короля, и теперь этот дьявол сломал ей шею».

Дьявол, разумеется!

Почвой для этой сказки было то, что тот самый Ла Ривьер, который спокойно смотрел, как она умирала, неосторожно бросил, выходя:

— Так оставляет Господь!

Впрочем, нечто подобное в то же время рассказывали о Луизе де Бюд, второй жене Генриха Монморанси. Вот что говорит о ней Сюлли в своих мемуарах: «Она находилась, как говорят, в компании, когда ей доложили, что дворянин, красивый, но смуглый и с черными волосами, хочет поговорить с ней о важных вещах. С выражением настороженным и испуганным она приказала передать ему, чтобы он пришел в другой раз. Он ответил, что, если не придет она, он придет за ней. Ей пришлось оставить компанию, и со слезами на глазах она сказала «прощай» своим трем подругам, будто отправлялась на верную смерть. И в самом деле она умерла несколько дней спустя, а лицо и шея ее были страшно искажены. Вот рассказ, — добавляет Сюлли, — трех дам, которым мадам де Монморанси сказала «прощай».

Вернемся к Генриху IV. Он был в Фонтенбло, как мы уже говорили. При первых же новостях он прыгнул в седло и пустился вскачь. В Вильжюифе он встретил курьера, направлявшегося к нему с вестью о смерти герцогини. Д'Орнано, Рокелёр и Фронтенак, сопровождавшие его, поддерживая, отвели Генриха в аббатство де Соссэ перед Вильжюифом, где он бросился на постель в полном отчаянии. Несколько часов спустя из Парижа прибыла карета, и в этой карете он вернулся в Фонтенбло, куда собирались все его приближенные. Но как только он прибыл туда и вошел в главный зал замка, он сказал:

— Господа, я прошу всех вернуться отсюда в Париж и молить Бога даровать мне утешение.

Дворяне поклонились и вышли. С королем остались только Бельгард, граф де Люд, Терм, Кастельно, де Шалёсс, Монгла и Фронтенак.

И когда Бассомпьер, который провожал герцогиню из Фонтенбло в Париж, выходил вместе с другими, король его задержал.

— Бассомпьер, — сказал он. — Вы последним видели ее, останьтесь со мной и поддержите меня.

«Таким образом, — говорит Бассомпьер, — мы оставались в той же компании на протяжении пяти или шести дней, разве что несколько посланников присоединялись к нам и после краткого разговора с королем тотчас отправлялись назад».

Прошла неделя, Генрих IV удерживал подле себя только Бюсси, Замета и герцога де Ретца.

Герцог однажды, выслушав жалобы короля, сказал ему, почти смеясь:

— Честное слово, сир, в конце концов, эта смерть мне кажется даром небес.

— Даром небес? И почему? — спросил Генрих IV.

— Но подумайте о громадной ошибке, которую вы могли сделать, сир!

— Какой ошибке?

— Жениться на этой женщине. Сделать из мадемуазель д'Эстре королеву Франции. О, я еще раз клянусь Богом, что судьба проявила к вам благосклонность.

Король уронил голову на грудь и задумался. Потом, подняв голову, сказал:

— Может быть, в конечном счете вы правы, герцог. Благосклонность или испытание; думаю, что на всякий случай я должен поблагодарить Бога.

«И он благодарил Бога и успокаивался столь смиренно, — пишет автор «Любовных похождений великого Александра», — что три недели спустя влюбился в мадемуазель д'Антраг».

Что не помешало королю три месяца ходить в трауре. Он ходил в черном, против обычая, так как траур королей — фиолетовый.

Что же до бедной Габриель, о ее смерти ничего более не узнали. Остался только слух, что она была отравлена.

Велика была радость в Росни. Габриель умерла в субботу утром, но еще в пятницу вечером Ла Варенн отправил гонца в Росни.

Таким образом, в тот самый час, когда Габриель умирала, Сюлли обнимал свою жену в постели, говоря:

— Моя девочка, вам не придется появляться на утренних туалетах герцогини. Струна лопнула.

Что же до Замета и Ла Варенна, они остались в милости у короля — Замет называл свою денежную сумму «Мост покаяния королей», а Ла Варенн, закладывал церковь де Ла Флеш.

Глава VII

Вечером Генрих и Сюлли беседовали с глазу на глаз в спальне короля, положив ноги на подставку для дров в камине. Точь-в-точь два простых буржуа с улицы Сен-Дени. Это было три или четыре месяца спустя после смерти Габриель и шесть недель с того времени, как мадемуазель д'Антраг заменила герцогиню де Бофор.

— Сир, — говорил Сюлли, — наконец мы имеем согласие Маргариты на развод, и вскоре ваш брак будет расторгнут в Риме. Надо подумать о том, чтобы найти жену среди царствующих принцесс. Не сочтите, что я с дурным умыслом напоминаю вам ваш возраст, сир, но тринадцатого декабря вам исполнится сорок шесть лет, и пора жениться, если вы хотите увидеть совершеннолетие вашего дофина.

Генрих на минуту задумался, потом встряхнул головой.

— Друг мой, — сказал он, — жениться вторично — вещь серьезная, учитывая то, что в первый раз жену звали Маргарита Валуа; потому как, если я соединю в одном существе всю красоту и все достоинства всех моих любовниц, я бы пожелал еще одного качества.

— Но чем же все-таки должна обладать женщина, сир, чтобы вы были довольны?

— Мне нужно найти красоту тела, целомудренность в жизни, услужливость в характере, проворство ума, плодовитость в браке, высоту в происхождении и большие площади в имении. И, друг мой, я думаю, что эта женщина еще не родилась и не готова родиться.

— Ну что ж, — сказал Сюлли, — поищем что-то реальное.

— Поищем, если это доставит тебе удовольствие, Росни.

— Что вы скажете об испанской инфанте, сир?

— Я сказал бы, что она уродлива и стара, насколько это возможно. Но мне бы она подошла, если бы в придачу к ней отдали Нидерланды.

— А не видится ли вам какая-либо принцесса в Германии?

— Не говори мне о них, Сюлли. Королева этой нации едва не сгубила все во Франции.

— Сестры принца д'Оранж?

— Они гугенотки и рассорят меня с Римом и верными католиками.

— А племянница герцога Фердинанда Флорентийского?

— Она из дома королевы Екатерины, а эта дама наделала столько зла Франции и в особенности мне.

— Ну, тогда посмотрим в самом королевстве. Что вы скажете, например, о вашей племяннице де Гиз?

— Она из хорошей семьи, красотка, высокая, ладно скроенная, немного кокетлива и любит петушков в любом виде. Славная, сообразительная, приятная. Пожалуй, она мне очень нравится. Но я боюсь ее страсти к возвеличиванию ее братьев и вообще ее рода. Старшая из дома Мейенов, хоть и чернушка, мне по вкусу, но слишком молода. Есть девчонка в доме Люксембургов, одна моя кузина Катерина де Роган, но эта опять гугенотка. Что до остальных, то все они мне не нравятся.

— Но, сир, — сказал Сюлли, как бы подводя итог, — вам нужно жениться. На вашем месте я остановился бы на женщине, у которой будет мягкий характер и услужливость, которая дала бы вам детей и которая будет в состоянии вести королевство и семью, если вы умрете, оставив слишком молодого для правления дофина.

Генрих IV вздохнул. Сюлли увидел, что надо идти на взаимные уступки.

— Ну что ж, — сказал он, — вы найдете в любовнице качества, которых не будет в вашей жене.

Эта фраза, казалось, тронула Генриха IV.

— Любовница-то у меня есть, — ответил он, — остается жена.

— Хорошо, сир, поищем.

— Я вижу только тех, которых я тебе перечислил.

— Ну что ж, поищем среди тех, которых вы перечислили.

Оба принялись искать. Наконец после долгих поисков, дебатов, дискуссий предубеждение против имени Медичи было отклонено, и выбор пал на Марию Медичи, племянницу Фердинанда Медичи, герцога Флоренции, дочь Франсуа Медичи, последнего герцога, и Жанны Австрийской. Когда Генрих IV подумал о женитьбе на ней, она была уже не девушка, а женщина двадцати семи лет. Все восхваляли ее красоту. Посмотрим, с достаточным ли на то основанием.

«Лоб ее был высок, — говорит история, — волосы с прекрасным темным оттенком, восхитительно бледное лицо, глаза живые, с гордым взглядом, идеальный овал лица, шея и грудь восхитительные, руки, достойные служить моделью великим художникам и скульпторам ее отчизны. Все дополнялось прекрасным ростом и пропорциональным сложением».

Посмотрим, что говорит реальность.

Взгляните на полотна Рубенса. Рубенс поддался реальности. «Разлука» с черными волосами, с трепещущим телом, с ее глазами-молниями ослепительна; «Нереида», блондинка, чаровница, это сон любви, усыпанный лилиями и розами. Но королева среди всего этого — толстая торговка, как называли ее наши французы — жирная и здоровенная баба, дебелая, с красивыми руками и роскошной грудью. В этом окружении она особенно вульгарна, настоящая дочь добрых торговцев, ее предков.

Вот и все о физических данных.

Что до моральных качеств, то скажем, что Генрих IV нашел в ней гораздо меньше того, что искал. У нее было доброе сердце, даже щедрое, душа отличалась определенной деликатностью, но у нее было больше претензий, чем способностей, и больше упрямства, чем истинного достоинства.

Упорно следуя своим чувствам или желаниям своих советчиков, она проявила вкус к интриге, инстинктивно проводя итальянскую политику, состоящую в создании партий, а затем в удалении их друг от друга.

Раз создав и разведя в стороны эти партии, она не умела впоследствии объединить их в свою пользу и извлечь из этого какие бы то ни было блага, а, напротив, почти всегда становилась их жертвой. Король в моменты дурного настроения обвинял ее в излишней гордыне, честолюбии, заносчивости, любви к пышности и мотовству, считая ее ленивой и мстительной. Он добавлял только, не в противовес ее недостаткам, а, может быть, стремясь еще и подчеркнуть их, что она излишне скрытна и никогда невозможно узнать, что она скрывает.

Что касается свадебных контрактов, то они несли в себе определенные надежды. Во-первых, обещание поддержки папы. Пожалуй, вот и все о жене.

Что до любовницы, которой предусмотрительно запасся Генрих IV (мы говорим о Генриетте д'Антраг), она была (расскажем сначала о ее происхождении) дочерью Мари Туше и Франсуа Бальзака, сеньора д'Антраг де Маркуси и дю Буа де Мельзерб, сделанного Генрихом III кавалером его ордена в 1573 году.

Рожденная в 1579 году, она была младшей сестрой знаменитого графа д'Овернь, ставшего позже герцогом Ангулемским. Он был незаконным сыном Карла IX, и если бы ему пришлось быть сыном законным и признанным, то, прожив семьдесят восемь лет, то есть до 1659 года, он бы предотвратил царствования Генриха III, Генриха IV, Людовика XIII и Людовика XIV.

«Вдова» Карла IX, жена Франсуа де Бальзака, была строгой хранительницей чести своей дочери. Однажды, когда один из пажей осмелился возвыситься до нее, она убила его собственной рукой. Ее дочери, мадемуазель д'Антраг, было всего девятнадцать лет, когда умерла Габриель.

Вот что говорит Берто в одном из своих сонетов:

Как две звезды в кромешной тьме,

Ее глаза сулят нам беды.

Им покоряются вполне

Не раз вкушавшие победы!

А сети чудные волос?

О, скольких вы уже украли!

А сколько грешников мечтали,

Чтоб в вас им сгинуть привелось!

В изгибе этом столько грез, —

Я был бы глуп, коль не поднес

Его к своим устам!

Лишь камень в силах не хотеть.

Зато, я знаю сам, —

Лишь ангел мог бы вас воспеть!

Не знаю, заметили ли наши читатели, что тремя поэтами, писавшими в то время стишки этого сорта, восхваляющие прелести, видимые и тайные, любовниц короля, были аббат де Порт, епископ Берто и кардинал дю Перрон.

Вернемся, однако, к мадемуазель д'Антраг. Она звалась Генриетта. Это был искрящийся дух, более чем дух — пламя; она была горда, строптива, желчна, утонченна и очень молода. Девятнадцати лет, как мы сказали. А ее талия нимфы контрастировала с полной талией Габриель.

Подобно Генриху IV, она обожала отпускать то, что тогда называли «штучками», а сейчас мы называем остротами. «Это, — говорит Сюлли, — был заостренный клювик, который своими прикосновениями к королю делал ее компанию сверхпривлекательной для него». Ей хватало и эрудиции, если верить Эмери д'Амбуазу. Одной из своих прелестных ручек она листала «Поучение святого Августина», а другой — «Любезных дам» Брантома.

Но она была зла, заносчива, мстительна и гораздо более честолюбива, чем нежна. Генрих IV весьма сомневался, что она любила его, и с гораздо большим основанием сомневаемся в этом мы..

Чтобы увлечь короля, она из расчета делала то же, что мадемуазель Тиньонвиль и Антуанетта де Пон сделали из целомудрия.

«Люди, — говорит Сюлли, — которые, чтобы заставить себя уважать, способны были только на интриги, на грациозно рассказанную королю историйку, на восторженное восклицание при первом королевском слове и, разумеется, на присутствие на вечеринках, где принцы забываются, подобно простым смертным, — люди эти так восхваляли очарование, жизнерадостность, дарование и живость мадемуазель д'Антраг, что они возбудили в нем желание ее видеть, потом видеть вновь и, наконец, любить».

Отвращение Сюлли к мадемуазель д'Антраг было чисто инстинктивным, но оно превратилось в ненависть тотчас, как только Генрих IV попросил своего суперинтенданта финансов выплатить сто тысяч экю мадемуазель д'Антраг.

Это была сумма, в которую она или, скорее, ее отец оценили ее любовь.

Сюлли, который играл при Генрихе IV роль резонера, заметил королю, что в тот момент, когда он просит подобную сумму, Сюлли нужны четыре миллиона для возобновления союза со швейцарцами.

Несмотря на все протесты, Сюлли был вынужден отдать сто тысяч экю. Но как только мадемуазель д'Антраг получила их, она подумала, что ее отказ может теперь показаться королю подозрительным. Пора было вмешаться отцу и матери. В таком настроении она пишет Генриху:

«Мой великий король! За мной наблюдают так пристально, что мне совершенно невозможно принести Вам все доказательства благодарности и любви, в которых я не могу отказать самому великому королю и самому очаровательному из мужчин. Требуется хотя бы какая-нибудь возможность, а разве у меня не отнимают их все с почти непобедимой старательностью и жестокостью?

Не будем тешить себя иллюзиями, у нас никогда не будет свободы, если мы не получим ее от мсье д'Антрага. Мое расположение к Вам не зависит от меня. Я даже слишком к Вам привязана. Вы овладели моим сердцем. Так не вправе ли Вы требовать его у меня?»

Понятно, что средством добиться свободы у мсье и мадам д'Антраг было обещание мадемуазель д'Антраг жениться на ней.

Сначала Генрих отказался. Но мадемуазель д'Антраг была так хороша!

Генрих предложил дать словесное обещание родственникам.

Мадемуазель д'Антраг ответила:

«Мой дорогой сир! Я говорила с мсье и мадам д'Антраг. Похоже, что надеяться не на что. Я ничего не понимаю в их делах, но могу сказать Вашему величеству, что они не сдадутся, если Вы, соблюдая их честь, не соблаговолите дать им обещание жениться. И то, что они не удовлетворяются словесным обещанием, совершенно от меня не зависит. Они вбили себе в голову требовать письменного обещания. Напрасно я им возражала, говоря, что бесполезно и несправедливо требовать этого, что никакие документы не имеют силы в сравнении со словами человека, обладающего такой доблестью, славным мечом и имеющим всегда в своем распоряжении сорок тысяч отлично вооруженных людей и сорок заряженных пушек.

И все-таки, сир, если они так настойчиво требуют соблюдения этой пустой формальности, что за риск снизойти к их ребяческой прихоти? И если Вы меня любите так, как люблю Вас я, не можете ли Вы преодолеть эти мелкие трудности и удовлетворить их? Поставьте любые условия. Меня удовлетворит все, что подтвердит верность моего любимого».

Генрих был заядлым игроком в этих опасных любовных играх. И у него просто было выманить что угодно, когда он выигрывал, и ничего, когда он терял.

«И, — говорит Сюлли, — эта вздорная и хитрая бабенка сумела так убаюкать и заласкать короля баснями и сказками, нашептывая их ежедневно ему в уши, чтобы он согласился на это обещание, без которого, как его убедили, он никогда не добьется того, за что уже так дорого заплатил».

К счастью, Сюлли был на месте. А Генрих IV ничего не делал без его совета.

Итак, Генрих IV был в Фонтебло, и перед тем, как вскочить на лошадь и отправиться на охоту, послал за Сюлли. Взяв его за руку, он обвил его пальцы своими. Эта привычка всегда проявлялась у него, когда ему нужно было задать вопрос, который его тревожил.

— Что такое, сир? — спросил Сюлли. — Случилось что-нибудь?

— Случилось, мой дорогой Сюлли, — сказал король, — что я привык делиться с тобою всеми моими секретами и раскрою тебе еще один, чтобы показать тебе, на что я готов пойти в погоне за сокровищем, которого, быть может, не найду.

И, протянув бумагу Сюлли, отвернулся, будто стыдясь того, что там написано.

— Читай это, — бросил он, — и скажи свое мнение.

Сюлли прочел. Это было обещание жениться на мадемуазель д'Антраг. Обещание предполагало, однако, что оно будет выполнено при одном условии.

Там говорилось, что Генрих обещает жениться только в том случае, если в продолжение года мадемуазель д'Антраг произведет на свет ребенка мужского пола.

Сюлли, прочитав, обернулся к королю.

— Ну, — спросил Генрих, — как тебе кажется?

— Сир, — ответил суперинтендант, — я еще недостаточно обдумал положение, которое вас так сильно волнует, чтобы высказывать свое мнение.

— Да, да! — подхватил Генрих. — Говори просто, мой друг, и не секретничай. Твое молчание обижает меня больше, чем любые обсуждения и осуждения. По этому поводу я жду твоего одобрения, хотя знаю, что те сто тысяч экю еще держат тебя за сердце. Позволяю говорить все, что тебе захочется. Клянусь, что не буду злиться. Говори, наконец, свободно! И скажи мне все, что ты думаешь. Я так хочу, я приказываю.

— Сир, вы правда этого хотите?

— Да.

— И что бы я ни сказал и ни сделал, вы не разозлитесь?

— Нет.

— Сир, — сказал тогда Сюлли, разрывая пополам обещание, — вот мое мнение, если вы хотели его знать.

— Ventre-saint-gris! Что вы себе позволяете, мсье? — сказал Генрих. — Мое мнение, мое личное мнение! Что вы сумасшедший!

— Да, сир, — ответил Сюлли, — я сумасшедший, я даже полный идиот и хочу им остаться, но только, чтобы я был один такой во Франции.

— Я вас выслушал, — сказал король, — не хочу задерживать вас долее, чтобы не нарушить слова, которое вам дал.

И на этом он оставил Сюлли. Но, оставив Сюлли, он зашел в кабинет, спросил бумагу и чернила у Ломини и своей рукой составил новое обещание, которое было отослано. После чего он встретил Сюлли на лестнице, молча прошел мимо него и отправился на два дня охотиться в Буа де Мальзерб.

Вернувшись в Фонтенбло, Генрих нашел сто тысяч экю, сваленных на пол в его кабинете.

Он приказал вызвать Сюлли.

— Что это такое? — спросил он.

— Сир, — сказал Сюлли, — это деньги.

— Я прекрасно вижу, что это деньги.

— Угадайте, сир, сколько?

— Как это я угадаю? Единственное, что я вижу, это то, что их много.

— Нет, сир.

— Как — нет?

— Всего каких-то сто тысяч экю.

Генрих понял и после мгновенной паузы сказал:

— Ventre-saint-gris! Дорогая ночка!

— Не считая обещания жениться, сир!

— Ну, что до обещания жениться, — сказал Генрих IV, — оно законно лишь при условии, что будет ребенок, а это зависит от меня.

— От вас одного, сир?

— Да, но мужского пола, мужского. Нужно, чтобы ребенок был мужского пола.

— Понадеемся на Бога, сир. Господь велик.

— А в мое отсутствие, — спросил Генрих, — ничего нового не было?

— Было, сир. Ваш развод высочайше утвержден в Риме.

— Ах, дьявол! — бросил Генрих, несколько отрезвев. — Но это же многое меняет.

Через несколько дней после этой новости, которая действительно многое меняла, Генрих и Сюлли, помирившись, сидели, положив ноги на подставку для дров в камине, и вели утренний разговор, описанный в начале этой главы.

Глава VIII

Как мы уже говорили, выбор остановился наконец на Марии Медичи. И все-таки Генрих еще сомневался.

Сюлли, сознавая, какое влияние он имеет на своего господина, взял все на себя и подписал с Виллеруа и Силлери свадебный контракт. Так как на протяжении этой операции король дважды его вызывал, он отправился к королю.

— Чем, к дьяволу, ты занимался, Росни? — спросил король, увидев его.

— Увы, — ответил Сюлли, — я вас женил, сир.

— А-а, — бросил Генрих, — меня женил?

— Да, и вы уже ничего не можете на это возразить. Контракт подписан.

Генрих полчаса хранил молчание, скреб голову и грыз ногти. Наконец он прервал молчание, ударил кулаком по ладони.

— Хорошо, пойдет! — сказал он. — Женимся, если для блага моего народа нужно, чтобы я был женат. Но я боюсь столкнуться с дурной головой, которая опять втянет меня в домашние распри. А их я боюсь больше неудобств войны и политики, вместе взятых.

О какой дурной голове говорил король? Принадлежала она Генриетте де Бальзак д'Антраг или Марии Медичи?

Как бы там ни было, а все вышло так, как хотел Сюлли. Именно так почти всегда складывались отношения между министром и королем.

Скажем несколько слов о Сюлли, человеке, после Генриха IV, самом популярном в эту эпоху.

Его превосходительство достаточно неизвестен, а потому совсем неплохо будет рассмотреть и его, каков он в халате.

Воспользуемся моментом, пока Генрих IV выясняет отношения со своей любовницей (она только что узнала о предстоящей женитьбе), и займемся его министром.

Вы легко можете догадаться о том, что они могут сказать друг другу, но никогда не догадаетесь, что я могу поведать нам о Сюлли.

Сюлли претендовал на то, что является потомком дома графов де Бетюн во Фландрии, тогда как его враги утверждали, что он наследник простого шотландца по имени Bethun.

В действительности его блестящая карьера после короля началась при осаде Амьена. При поддержке Габриель д'Эстре он прошел через департамент Арлей де Санси, тогдашнего суперинтенданта.

Арлей де Санси оказал большие услуги Генриху IV. В поисках средств он заложил у евреев в Метце замечательный алмаз, присоединенный ныне к бриллиантам короны под названием Санси. Но однажды, когда Генрих IV обсуждал с ним возможность жениться на Габриель д'Эстре, он сказал королю:

— Честное слово, сир, что та шлюха, что эта. Мне так же нравится дочь Генриха Второго, как и дочь мадам д'Эстре.

Генрих IV любезно простил Санси этот оригинальный ответ: он его любил и уважал.

Но Габриель не простила и поставила Санси на его место. Сюлли упорно ухаживал за Габриель, но, сделавшись суперинтендантом, он совершенно естественно перешел в стан ее врагов.

Мы видели, какое горе он испытал в момент ее смерти. Что до Санси, то он был настолько же честным человеком, насколько Сюлли оказался хищником. Он вернулся к частной жизни и умер в страшной бедности, преследуемый долгами, сделанными на королевской службе. Генрих даже вынужден был выпустить особый указ, запрещающий кредиторам угрожать Санси тюрьмой и запрещавший стражникам его туда препровождать. Бедняга никогда не выходил на улицу без этого указа, нося его в специальном бумажнике на цепи. Его часто хватали сержанты. Он позволял проводить себя до дверей тюрьмы, где показывал свой указ, после чего они вынуждены были освобождать его. Когда его спрашивали, зачем он это делает, он отвечал, смеясь весело и грустно:

— Я так беден, что это единственное развлечение, которое я могу себе позволить.

Еще одно слово о мсье де Санси (под его именем появился «Сатирический развод» д'Обинье) или, скорее, о его детях; потом мы вернемся к Сюлли и после Сюлли к Генриху IV.

У мсье де Санси было два сына. Один был пажом из свиты Генриха IV. Устав носить пешком светильник перед королем, он счел за лучшее купить иноходца и разъезжать перед королем верхом. Король решил, что подобная роскошь — слишком большая честь для простого пажа. Он спросил, кто это, узнал, что это сын де Санси, и приказал, чтобы по приезде в Лувр его высекли.

Во время экзекуции паж орал «par la mort!»[3], но он картавил, и вместо «par la mort!» у него выходили «pa-la-mort!» Кличка прижилась, и с тех пор его звали Паламор.

Это был приятный человек, говорит Таллеман де Рео. Однажды он встретился с мадам де Геменэ на Орлеанской дороге. Она возвращалась в Париж, а ему надоело скакать верхом, потому что погода была отвратительная. Он приблизился к карете мадам де Геменэ и остановил ее.

— А, мадам, — сказал он, — разве вы не знаете, что в долине Торфу полно бандитов? А вы едете в одиночестве. Я буду вашим защитником.

— Благодарю вас, — ответила она, — но я не боюсь.

— А, мадам, — подхватил Паламор, — пусть никогда не скажут, что я бросил вас в беде.

И, сказав это, открыл дверцу и, уже не обращая на нее внимания, уселся в карету, предоставив своей лошади бежать за ними, будто собачонка.

В Риме в день, когда мадам де Бриссак, жена посла, должна была посетить виноградники Медичи, он отправился вперед проверить, нет ли в чем недостатка. Вдруг он увидел пустую нишу. Накануне из нее убрали на реставрацию статую.

— Нет, это нехорошо, — сказал он. Быстро разделся, спрятал свой костюм и занял место в нише в позе Аполлона.

К пятидесяти годам его называли «папаша Паламор». Имя Санси было окончательно забыто.

Поведение его было безупречно. Только в комнате его все святые были обязательно на конях и со шпагами, как святой Морис и святой Мартин.

Второй сын господина де Санси был послом в Константинополе, после чего постригся в монахи. Но вернемся к Сюлли. Его первой служебной обязанностью было проверять пропуска при осаде Амьена. В финансах он разбирался слабо. И, едва сделавшись суперинтендантом, он приблизил к себе некоего Анжа Копеля, сеньора де Люа. Этот сеньор был одновременно писателем. Он, верный своему господину (случай редкий), опубликовал во время опалы Сюлли маленькую книжечку, полную восхвалений суперинтенданта, озаглавленную «Наперсник».

Де Люа был арестован и посажен в тюрьму из-за этой книжки. Когда судебный следователь задал ему обычный вопрос:

— Обещаете ли вы говорить правду?

— Чума вас раздери! — ответил он. — Нет! Теперь-то я поостерегусь. Ведь я сейчас перед вами только из-за того, что ее говорил.

Хотя Сюлли и был суперинтендантом финансов, кареты у него не было, и он отправлялся в Лувр «на чепраке», как говорили тогда, что означает верхом. Было ли это из-за скупости или потому, что Генрих IV, не желавший, чтобы его паж имел иноходца, не хотел, чтобы его министр ездил в карете?

Маркиз де Кёвр и маркиз де Рамбуйе первыми приобрели кареты. Второй оправдывался плохим зрением, а первый слабостью ахиллова сухожилия. Король всегда недовольно ворчал, когда речь заходила о них, и они прятались, если попадались ему на дороге.

Людовик XIII также терпеть не мог, когда его сеньоры позволяли себе подобную роскошь.

Однажды он встретил господина де Фонтеней-Марей в карете.

— Почему мальчишка в карете? — спросил он.

— Он едет жениться, — ответили ему. И соврали.

Во времена Генриха IV было редкостью даже то, что лошади шли иноходью. Один король имел иноходца, а за ним следовали приближенные как попало.

Когда король сделал Сюлли суперинтендантом, тот последовал обычаю королей Франции, призванных к власти, — он составил список своих владений и отдал его королю, поклявшись жить только на жалованье и на доход со своих земель в Росни. Король, как настоящий гасконец, страшно хохотал над его гасконадой.

— А я еще сомневался, — говорил он, — шотландец он или фламандец. Ну конечно, он шотландец.

— Но почему, сир? — спрашивали его.

— Потому что шотландцы — это северные гасконцы.

Генрих IV не видел того, чего не желал видеть. Доказательство тому день, когда мсье де Праслен хотел показать ему Бельгарда у Габриель. Потому королю и понравилась в Сюлли его напускная скромность. Однажды он с балкона смотрел, как подъезжает Сюлли. Сюлли приветствовал его и во время приветствия чуть не свалился с лошади.

— О, не удивляйтесь, — сказал король окружающим. — Если бы самый заядлый пропойца из моих швейцарцев опрокинул столько же стаканов, он давно бы валялся на земле.

Глава IX

Сюлли, столь популярный после смерти, не пользовался особенной любовью при жизни, что объяснялось его резкостью и отталкивающим видом.

Однажды вечером, после обеда, пять или шесть сеньоров явились засвидетельствовать ему свое почтение в Арсенал. Их имена не позволяли выставить их за дверь. Имея свободный доступ к королю, они, несомненно, могли позвонить себе войти и к нему.

И он их принял, но с обычным для себя мрачным видом.

— Что вам надо, господа? — спросил он.

Один из них, надеясь на лучший прием, решил предупредить суперинтенданта, что ни он, ни его друзья ничего от него не хотят, и потому сказал:

— Успокойтесь, мсье, мы зашли только для того, чтобы вас повидать.

— Ну, если только за этим, — сказал Сюлли, — мы это быстро устроим.

И, повернувшись к ним лицом, а потом спиной, дал себя осмотреть, после чего вернулся в кабинет и захлопнул дверь.

Один итальянец из свиты Марии Медичи явился к нему, желая получить деньги, но в ответ услышал грубый крик и отказ. Возвращаясь из Арсенала, он проходил через Гревскую площадь как раз в тот момент, когда там вешали трех или четырех мошенников.

— Счастливые висельники! — вскричал он. — Вам и дела нет до этого Росни!

Его упрямое нежелание расставаться с деньгами чуть было не обернулось против него. Старый дворецкий маршала Бирона, хорошо известный королю, — звали его Прадель — никак не мог добиться у Сюлли выплаты жалованья. Однажды утром он пробрался даже в столовую. Сюлли хотел заставить его выйти. Прадель настаивал на том, чтобы остаться. Сюлли хотел вытолкать его за дверь, но Прадель схватил нож со стола и заявил Сюлли, что если тот тронет его хотя бы пальцем, то он всадит нож ему в живот. Сюлли вернулся в свой кабинет и приказал слугам выставить его. Прадель бросился к королю.

— Сир! — сказал он. — Я предпочитаю быть повешенным, чем умереть с голоду. Это быстрее. Если через три дня мне не заплатят, я буду вынужден с прискорбием сообщить вам об убийстве суперинтенданта финансов.

И он бы сделал, как говорил, но по особому распоряжению короля Сюлли заплатил. Но все-таки Прадель осуществил свою угрозу, и вот каким образом. У него родилась идея, в сущности неплохая идея, посадить вязы вдоль больших дорог, чтобы украсить их. А вязы тогда называли «росни».

Суперинтенданта так ненавидели, что крестьяне срезали их со злорадством.

— Это Росни, — приговаривали они.

— Сделаем его Бироном.

Бирон, хочу напомнить, был обезглавлен в 1602 году.

А теперь об этом Бироне, к которому мы совершенно естественно возвращаемся, как ко всем людям царствования Генриха IV.

Сюлли пишет в своих мемуарах: «Мсье де Бирон и дюжина самых галантных сеньоров двора никак не могли поставить балет. Потребовалось для успеха, чтобы король приказал явиться мне и приложить к этому руку».

Вы что, не видите в Сюлли мастера балета, дорогие читатели? И, однако, это занятие было если не его призванием, то по крайней мере его гордостью. В противоположность Крийону, не желавшему танцевать потому, что при этом требовалось кланяться и отступать, Сюлли танцы любил безумно. Каждый вечер до смерти Генриха IV лакей короля по имени Ларош поднимался к Сюлли, играл ему на лютне самые модные танцы, а Сюлли танцевал в гордом одиночестве, водрузив на голову фантастический чепчик, который носил только в кабинете. Единственными свидетелями спектакля были Дюрэ, позже президент Шиври, и его секретарь Ла Клавель. Однако в праздничные дни случалось, что туда доставляли дамочек, и спектакли разыгрывались с ними.

После смерти своей первой жены, Анн де Куртеней, он женился вторично на Рашель де Кошефиле, вдове Шатонера. Это была бойкая бабенка, не лишавшая себя любовников. Сюлли не был слепцом, и, чтобы его не обвинили в незнании того, что всем хорошо известно, он в денежных счетах своей жены отмечал:

«Столько-то на Ваш стол; столько-то на Ваш туалет; столько-то на Вашу прислугу; столько-то на Ваших любовников».

Он приказал построить вторую лестницу в комнату своей жены. Когда лестница была закончена, он передал ключ графине.

— Мадам, — сказал он, — прикажите известным вам людям подниматься по этой лестнице. Пока они будут подниматься по ней, я молчу. Но предупреждаю: если я встречу одного из этих господ на моей личной лестнице, он пересчитает все ступени.

Он был кальвинистом и хоть убеждал короля перейти и католичество, сам никогда не изменял веры.

— Спастись можно в любой религии, — говорил он.

В момент смерти он приказал, чтобы на всякий случай его похоронили в освященной земле.

Несмотря на то, что уже четверть века никто не носил цепей и орденов с бриллиантами, он их нацеплял на себя ежедневно и, пестро изукрашенный ими, шел гулять на Королевскую площадь, благо что она была рядом с его домом. На закате жизни он удалился в Сюлли, где содержал нечто вроде швейцарской гвардии, которая проводила полевые учения и салютовала ему, когда он проходил мимо.

«Кроме того, — говорит Таллеман де Рео, — при нем всегда находились пятнадцать или двадцать старых служак и семь или восемь старых солдафонов из дворян. Они при звоне колокола становились в строй, чтобы отдать ему честь, когда он отправлялся на прогулку, а после составляли его кортеж».

Наконец он умер в своем замке в Вильбон тридцать один год спустя после смерти Генриха IV.

Людовик XIII сделал его маршалом в 1634 году.

Земли Росни в 1817 или 1818 году были куплены за два миллиона герцогом дю Берри.

Мсье Жирарден торговался однажды с герцогом насчет покупки Эрменонвиля.

— И во сколько ты оцениваешь земли Эрменонвиля? — спросил его герцог во время охоты в Компьене.

— В два миллиона, монсеньор.

— Как — два миллиона?

— Конечно. Разве не такую цену ваша светлость заплатили за Росни?

— А призрак Сюлли? Ты что думаешь, он ничего не стоит? — ответил герцог.

Господин де Жирарден мог только сказать: «Ваша светлость, разве тень Жан-Жака Руссо стоит меньше, чем тень министра?»

Вернемся к Генриху IV.

Глава X

Мы покинули его в споре с мадемуазель д'Антраг в тот самый момент, когда она узнала о предстоящей свадьбе с Марией Медичи. Она была тем более разгневана, что имела обещание (вы, конечно, помните), что Генрих женится на ней, если в продолжение года она явит миру ребенка мужского пола. А мадемуазель д'Антраг была беременна. Вопрос, таким образом, состоял в том, девочка это будет или мальчик.

Двор находился в Мулене, мадемуазель д'Антраг — в Париже. Она прилагала все усилия, чтобы король явился в Париж и присутствовал при родах. Но судьба решила не ставить Генриха в новую затруднительную ситуацию. Разразилась гроза. Молния ударила в комнату, где лежала мадемуазель д'Антраг, прошла сквозь кровать, не причинив ей вреда, но так напугала ее, что она преждевременно родила мертвого младенца. Король примчался тотчас же, как только узнал об этом, и постарался окружить ее всеми возможными заботами. Мадемуазель д'Антраг начала с упреков и обвинений в клятвопреступлении, но вовремя поняла, что долгая настойчивость с ее стороны только утомит короля-любовника. Она убедилась наконец, что не может заставить его вернуться к идее супружества, и приняла как вознаграждение за понесенные утраты титул маркизы де Верней. В заключение, перейдя от высшего высокомерия к нижайшему смирению, просила сохранить по крайней мере звание любовницы, коли не смогла добиться звания жены. Но что послужило решающим обстоятельством при согласии короля на брак, так ловко устроенный Сюлли, это подозрения короля по поводу Бельгарда. Этот Бельгард, бывший, по всеобщему убеждению, другом сердца герцогини де Бофор, не был забыт, говорили, также и мадемуазель д'Антраг.

Несколько слов об этом сопернике. Генрих IV постоянно встречал его на своем пути, или, скорее, на пути в спальню своих любовниц. Роже де Сен-Лари, герцогу де Бельгарду, главному конюшему Франции, во время, к которому мы подошли, то есть к 1599 году, было всего тридцать шесть лет.

Ракан говорил, что господина де Бельгарда ценили за три качества, которых он не имел: первое — храбрость, второе — галантность, третье — щедрость. Он был очень красив, и его, естественно, обвиняли в эту эпоху, когда красота была сильным средством для создания карьеры, в использовании этого средства. Он был фаворитом Генриха III, и в то время о нем говорили ужасные вещи.

— Посмотрите, — указывали неудачному придворному, — как продвигается мсье де Бельгард, а вы ничего не можете достичь.

— Черт возьми, — отвечал тот, — никакого чуда в том, что он продвигается, нет, если учесть, какой напор он имеет сзади.

Благодаря красивому голосу он хорошо пел, чисто одевался и был элегантен в разговоре. Но, несмотря на эту элегантность и чистоплотность, из-за чрезмерной привязанности к табаку «к тридцати пяти годам, — говорит Таллеман де Рео, — на носу у него постоянно висела сопля».

С годами эта неприятность усилилась. Людовик XIII, который сделал Сен-Симона герцогом за то, что тот не брызгал слюной в его охотничий рог, жутко ненавидел эту соплю Бельгарда. Однако не осмеливался ничего ему сказать. Он слишком уважал в нем друга покойного короля, его отца.

— Маршал, — обратился он однажды к Бассомпьеру, — сделайте мне одолжение, поставьте в известность Бельгарда, что его сопля меня стесняет.

— Ради Бога, сир, — сказал Бассомпьер, — я умоляю ваше величество, если ему будет угодно, возложить на кого-нибудь другого эту честь.

— Тогда найдите средство достичь моей цели.

— Но это очень просто, — сказал Бассомпьер, — как только Бельгард появится при вашем утреннем туалете, вам остается приказать всем высморкаться.

Король не преминул последовать совету.

Но Бельгард, заподозрив, что ему приготовили подножку, сказал:

— Сир, я действительно обладаю пороком, который вы ставите мне в укор, но не можете ли вы потерпеть его, ведь терпите же вы ноги господина Бассомпьера?

Шутка чуть было не привела к ссоре между Бассомпьером и Бельгардом, но король вмешался, и дуэль не состоялась. Что до упрека в том, что он якобы не был храбрым, то это не так. По этому поводу герцог Ангулемский, незаконный сын Карла IX и Мари Туше, — этим мы сейчас займемся — отдает ему полную справедливость в своих мемуарах: «Среди тех, кто при осаде Арка проявил наибольшее количество достоинств, следует назвать мсье де Бельгарда, главного конюшего. Храбрость его сочеталась с такой скромностью, а душевный настрой с такой легкостью в разговоре, что среди боя никто не проявлял большей уверенности, а при дворе большей любезности. Он увидел кавалера, изукрашенного перьями, провозгласившего, что стреляет в честь дам. А так как Бельгард считал себя их любимцем, он сообразил, что вызов относится к нему. Без рассуждения он бросился на лошадку по имени Фригуз и атаковал с такой смелостью и напором, что кавалер, стреляя издалека, промахнулся, а Бельгард, налетев на него, сломал ему левую руку, так что противник вынужден был обратиться спиной и искать защиты среди своих».

Он не мог отвыкнуть волочиться за любовницами и женами королей. Побывав в любовниках у герцогини де Бофор и мадемуазель д'Антраг, а возможно, и Марии Медичи, он начал строить глазки Анне Австрийской, и это в возрасте пятидесяти или пятидесяти пяти лет.

Он привык говорить по любому поводу: «Ах, я умираю!»

— Что сделаете вы с человеком, который признается вам в любви? — спросил он супругу Людовика XIII.

— Я его убью! — ответила суровая королева.

— Ах, я умираю! — вскричал Бельгард и плашмя грохнулся на пол, будто был мертв на самом деле.

Итак, как мы уже сказали, пошли слухи, достигшие Генриха IV, о близости этого дворянина и мадемуазель д'Антраг. Мадемуазель д'Антраг, которой они стоили короны, отнесла их к чванливой болтовне Бельгарда. И тогда она обратилась к Клоду де Лоррену, герцогу де Жуанвилю. Он вроде бы тоже был в неплохих отношениях с ней. Она попросила его освободить ее от мсье де Бельгарда. Герцог, видя в нем соперника, лучшего и желать не мог. Затаившись перед домом Замета вблизи Арсенала, где ночевал король, герцог напал на Бельгарда. Застигнутый врасплох, Бельгард был ранен, но тут прибежали его люди, бросились вдогонку за герцогом, и он был бы убит, если бы ему на помощь не кинулся маркиз де Рамбуйе, который в этой стычке был опасно ранен.

Об этом узнал король и пришел в сильный гнев против герцога Жуанвиля. Он давно подозревал, что тот не был ненавидим прекрасной Генриеттой д'Антраг. И понадобились мольбы его матери и мадемуазель де Гиз, чтобы смирить королевский гнев. Но, наконец, крупное событие отодвинуло в сторону все склоки и дрязги. Что же это было за событие? Это была война с Шарлем-Эммануэлем, герцогом Савойским. Герцог Савойский во времена Лиги, когда каждый откусывал от Франции, сколько мог, укусил со своей стороны. Но ему удалось отхватить кусок.

Этим куском оказался Салюс, итальянский порт; ключи от него мог оставить в савойских руках Генрих III, но не Генрих IV.

В 1599 году, вскоре после смерти Габриель, герцогу Савойскому пришла фантазия наведаться в Фонтенбло.

Его приезд произвел сенсацию: он оказался копией своего герцогства — горбатый и пузатый. Вместе с тем сердце его было наполнено желчью, а голова хитростью. Он не переварил еще подвох, который устроил ему его тесть, Филипп II, смертельно разозленный в предыдущем году оттого, что вынужден был подписать мир с Генрихом IV.

Что же за подвох приготовил Филипп II своему зятю?

Он завещал жене герцога Савойского роскошное распятие, тогда как другой дочери завещал Нидерланды, или по крайней мере все, что от них осталось, — девять южных провинций.

Горбун приехал посмотреть Францию, но умолчал о том, с какой целью он намерен ее осмотреть.

Взглянем на это дело в связи с Бироном. Герцог усыпил короля (страшно усталый в то время король не требовал ничего лучшего, как поспать) обещаниями вернуть Салюс или Бресс, но как только он покинул Францию, сделав, как мы увидим позже, из Бирона предателя, заявив, что не отдаст ни Салюс, ни Бресс. Это была война. Но Франция была разорена, и у Генриха IV не было ни су. Если бы король женился на Марии Медичи, приданое принцессы оплатило бы издержки войны. Но как быть с обещанием жениться на Генриетте д'Антраг? А впрочем, недостатка в бумаге у Генриха не было.

Но только Генрих IV продавался дорого. Ему нужно было приданое в миллион пятьсот тысяч экю. Это было невозможно, как бы ни был богат Фердинанд. После долгих торгов и споров Генрих IV сдался на шестистах тысячах.

Нужно было убедить флорентийских торговцев, что они заключают выгодную сделку, иначе они вряд ли расстались бы с подобной суммой.

Приданое ему нужно было немедленно, он спешил, а со свадьбой можно было и подождать. Генрих IV со своим подразделением любовниц гораздо меньше нуждался в жене, чем в деньгах. Ах, если бы они согласились так же, как Генриетта д'Антраг, получить лишь обещание жениться. Но ничего не поделаешь, герцог ответил, что деньги он получит только вместе с женой.

Сюлли творил чудеса. Перед смертью Габриель он был суперинтендантом финансов. После ее смерти — начальником артиллерии.

В действительности артиллерия была создана при Людовике XI. Ее изобрел Жан Бюро. В Мариньяне ее с успехом применил Франциск I. При Арке Генрих IV снабдил ее крыльями. Именно с битвы при Арке началась история подвижной артиллерии. Чтобы продвинуться с артиллерией, Сюлли остановил все выплаты и направил все деньги Франции на войну.

19 октября 1599 года Генрих IV узнал в Шамбери, что его женитьба чествовалась во Франции. В этот день он был вместе с Генриеттой д'Антраг, потерявшей всякую надежду иметь ребенка и стать королевой Франции. При этом новом ударе она разразилась целым потоком слез, и Генрих, чтобы ее успокоить, вручил ей письмо, которым уполномочивал ее послать специального агента в Рим с целью объявить недействительным тосканский брак. Оправдание, данное самим Генрихом IV, состояло в том, что он был помолвлен с Генриеттой д'Антраг и его министры не имели права вступать в переговоры о браке с Марией Медичи. Этим посланником стал капуцин по имени отец Илер. Его чуть было не повесили в Риме. Возможно, этого и желал Генрих IV. Генрих IV не мог себе позволить терять присутствия духа в любой ситуации и догадывался, что существует какая-то тайная связь между горбуном и Бироном. Вследствие чего он послал Бирона против горбуна. Но сам отправился в Бресс, чтобы не терять из виду своего генерала.

А теперь немного о Шарле де Гонто, герцоге де Бироне.

Глава XI

Бирон был на год старше Бельгарда, среднего роста, с лицом смуглым, глубоко посаженными глазами и мрачным взглядом. Храбр он был до безрассудства. После казни палач насчитал на его теле двадцать семь ран. Бирон, казалось, был рожден на поле битвы, настолько он с самой ранней юности казался приспособленным к войне. При осаде Руана, когда ему было всего лишь четырнадцать лет, он сказал своему отцу, глядя, как масса осажденных шла на грабеж:

— Отец мой, дайте мне лишь пятьдесят человек, и я расправлюсь со всей вражеской сворой. Они так заняты, что не смогут защищаться.

— Я это вижу не хуже, чем ты, — ответил ему отец, — но это может положить конец войне, а на кой черт мы будем нужны, если войны не будет?

Первые свои шаги он сделал в рядах армии Лиги, и мы уже видели, как была рассержена королева Маргарита, что он явился виновником беспокойства, причиненного ядром, ударившим всего в четырех шагах от нее.

После смерти Генриха III он присоединился к Генриху IV, показав примерную доблесть при Арке и Иври, при осаде Парижа и Руана, в битвах при Омале и Фонтен-Франсез, где Генрих IV спас ему жизнь.

Так, в четырнадцать лет стал он полковником швейцарцев, а в двадцать пять, в 1592 году, генерал-лейтенантом. После смерти его отца король дал ему титул адмирала Франции, а в 1594 году заменил его на титул маршала Франции. И, наконец, в 1595 году Генрих назначил его губернатором Бургундии. К несчастью, Бирон был безмозглым и настолько же заносчивым, насколько храбрым. Несмотря на все вознаграждения, он бесконечно жаловался, говоря, что все эти ублюдки-принцы годны только на то, чтобы их утопить, и что без него Генрих IV имел бы лишь терновый венец. Жадный до восхвалений гораздо более, чем до милостей и денег, он находил, что король превозносил только себя и не сказал доброго слова о его, Бирона, храбрости. Без сомнения, он забыл фразу из письма, которое передал королеве Елизавете от Генриха IV: «Посылаю Вам самый грозный инструмент моих побед».

При этом Бирон был образован, более даже образован, чем подобало в эту эпоху воину, а потому он стыдился своей учености с той же силой, как гордился своей храбростью.

Однажды Генрих IV был во Фресне. Король спросил, как переводится греческий стих, выбитый на галерее. Те, к которым он обращался, были докладчиками государственного Совета; не зная греческого, они сделали вид, что не расслышали. Но маршал, который проходил мимо, услышал вопрос короля.

— Сир! — сказал он. — Вот что говорит этот стих.

Сказал и скрылся, застеснявшись того, что знает больше советников. Если он и любил деньги, то только для того, чтобы их тратить, и в этом был великолепен и человечен. Его интендант Саран долго докучал ему по вопросу об изменении его свиты и однажды принес ему список тех, кто был для него бесполезен. Маршал взял список, изучил его и сказал:

— Значит, это те, без которых, как вы говорите, я могу обойтись? Но… надо узнать, могут ли они обойтись без меня.

И, несмотря на настояния Сарана, никого не выгнал. Однако, отбросив все, чем он был обязан Генриху IV, Бирон пошел на союз с Шарлем-Эммануэлем и испанским королем.

Вот заговор в двух словах. У Генриха IV не было законного наследника. По смерти Генриха испанский король должен был стать королем Франции. Герцогу Савойскому в этом случае достались бы Прованс и Дофинэ. Бирон, женившись на одной из его дочерей, получил бы во владение одну из французских провинций. Дворянин, приближенный к Бирону, которого тот обидел в порыве гордости, открыл все Генриху IV. Генрих IV удовлетворился тем, что лишил Бирона звания главнокомандующего и отправил послом в Англию «самый грозный инструмент своих побед».

После чего, встав во главе своих войск, он наголову разбил герцога Савойского. В это время Мария Медичи высаживалась но Франции. 13 октября 1599 года она прощалась со своими близкими. Последние слова герцога племяннице были:

— Будьте беременны.

Он вспоминал долгую бесплодность Екатерины Медичи и постоянную угрозу развода по этой причине.

Этот предусмотрительный дядюшка, герцог, сделал все, чтобы его рекомендация была исполнена. Невеста отправлялась в окружении целой армии услужливых кавалеров. Среди этих услужливых кавалеров, этих чичисбеев, как их тогда называли, трое выступали на первый план. Первым был кузен невесты, Вирджинио Орсини, герцог Браччиано. Вторым — Паоло Орсини. Третьим — Кончино Кончини. Дурные шутники, которые находятся повсюду, даже в кортежах невест говорили, что это прошлое, настоящее и будущее.

Вирджинио Орсини был в прошлом, Паоло Орсини — настоящим, Кончино Кончини — будущим. Мария Медичи явилась с тремя флотами — тосканским, папским и мальтийским. Всего семнадцать галер. На этих семнадцати галерах прибыло от шести до семи тысяч итальянцев. Это походило на нашествие. 17 октября они погрузились в Ливорно и только 3 ноября прибыли в Марсель. Дорога заняла семнадцать дней. Малерб придумал причину. По его версии, Нептун, очарованный будущей королевой Франции, задержал ее на десять дней.

Не уставая обожать,

Глядел на прелести девицы,

Намереваясь исхитриться,

Хоть на неделю удержать.

И сейчас мы можем увидеть это ленивое судно, задержанное любовью Нептуна, в окружении Нереид на прекрасном холсте Рубенса. Скандальная хроника того времени говорила несколько другое. Она утверждала, что поход был намеренно задержан, так как предусмотрительная Мария желала убедиться перед высадкой во Францию, что она не будет подвергнута разводу из-за бесплодия. Не было ничего великолепнее галеры, на которой Мария Медичи достигла Франции. Она была семидесяти шагов в длину, с двадцатью семью гребцами с каждой стороны. Весь интерьер был позолочен, на корме была индийская деревянная мозаика из граната, черного дерева, перламутра, слоновой кости и лазурита. Она была украшена двадцатью переплетенными железными кольцами, осыпанными топазами, изумрудами и другими камнями, с большим количеством жемчуга. У Медичи всегда был абсурдный вкус к неоправленным камням. Внутри, напротив кресла принцессы, были изображены геральдические знаки Франции, причем цветы лилии были сделаны из бриллиантов сбоку знаки Медичи, составленные из пяти огромных рубинов и сапфира. Оконные занавески были из золотой парчи с бахромой и обивка стен из той же материи. На берегу будущая королева была встречена коннетаблем Франции. Четыре консула Марселя вручили ей ключи от города. Затем ее проводили под балдахином из серебряной парчи во дворец. Она была одета по-итальянски — в платье, расшитое золотом по синему фону, причесана очень просто, без пудры и с полностью закрытой грудью.

В Авиньоне ее встретил Сюарес, заседатель Авиньона. Он приветствовал ее, преклонив колени, тогда как три самые красивые девушки города, представлявшие три грации, вручили ей ключи от городских ворот.

Архиепископ принял ее в храме, где благословил ее и потомство. Знал ли он уже тогда, что за потомство он благословляет? Консулат города поселил ее в большом дворце и поднес ей сто пятьдесят золотых медалей, где были портреты ее и короля, а на реверсе город Авиньон.

Наконец, в субботу, второго декабря, она прибыла в Лион и вошла в город при факелах через ворота Дофина, над которыми можно было прочесть такую надпись:

Сегодня рады мы открыться,

Чтобы принять к себе девицу.

Защитой верной будем принцу.

Принцесса неделю ожидала приезда короля. Король, отправившийся из Савойи, был задержан плохими дорогами и Генриеттой д'Антраг. Супруги стоили друг друга. Если она явилась со своими любовниками, то и он ехал ей навстречу в сопровождении подружки.

Король подъехал к одиннадцати часам вечера и вынужден был долго ждать перед Лионским мостом. Ему не желали открывать шлагбаум, так как он не хотел назвать себя.

Мария Медичи ужинала после бала, данного в ее честь.

Генрих, смешавшись с толпой, пошел взглянуть на нее и нашел ее малопривлекательной. Ее портрету, которым его одарили, было десять лет. Она, здоровая, дородная, круглая, с видом унылым и грубым, не знала к тому же французского языка, языка еретиков, как она его называла.

И тем не менее король выказал ей свою привычную галантность, весело воскликнув:

— Вот и я, мадам! Я явился верхом и не захватил постели, а потому, учитывая жуткий холод, умоляю уделить мне половину вашей.

Мария присела в глубоком поклоне, хотела встать на колени, чтобы поцеловать руку короля, но Генрих этого не снес: поднял и поцеловал ее в лицо с той очаровательной воспитанностью, которой умел так хорошо сопровождать свои комплименты.

Позже, после краткого рассказа о задержках, которые он терпел в пути, несколько слов об успехах его армии против герцога Савойского, он, в свою очередь, отправился ужинать, но четверть часа спустя он входил в комнату принцессы. Скажем походя, что если бы кто-нибудь прошел мимо этой комнаты, он увидел бы, что она охраняется маленькой уродиной с глазами, будто раскаленные угли, вроде тех, которые Данте дал своему Карону.

Это была молочная сестра принцессы, дочь плотника, гордо называвшая себя Элеонора Галигаи. Именно она держала нити, приводившие в движение тяжеловесную глупую куклу, прибывшую из Флоренции.

Услужливые кавалеры весьма не понравились Генриху IV. Молочная сестра не понравилась, возможно, еще больше. Она, казалось, была здесь для того, чтобы охранять дверь спальни своей госпожи от того единственного, кто имел право туда войти.

Генрих IV вошел, хотя никто его туда не гнал. Той же ночью, говорит история, брак стал свершившимся фактом.

Двор остался в Лионе, чтобы покончить савойские дела и заключить мир. Все было закончено в шесть недель. Королева, беременная дофином Людовиком XIII, прибыла в Париж в марте 1601 года, остановилась у мсье де Гонди, своего первого придворного кавалера, провела некоторое время в роковом доме Замета, где бедную Габриель настигла смерть, покинула наконец и этот дом, чтобы занять свои апартаменты в Лувре. Из Лувра в начале весны король увез свою жену в Сен-Жермен, где велел построить новый дворец, сам же отправился праздновать свой юбилей в Орлеан, а заодно заложил первый камень собора Святого Креста.

Королева приняла довольно холодно, это и понятно, приезд маркизы де Верней, представленной ей по приказу короля старой герцогиней Немур. Впрочем, одна женщина взялась примирить жену и любовницу. Это была Элеонора Галигаи. Мария Медичи хотела пожаловать ей титул дамы, ведающей одеванием королевы, но король не соглашался.

Элеонора, заметив, что не может ничего добиться с этой стороны, отправилась к маркизе де Верней и обещала ей, что, если та поможет в достижении этого титула, объекта ее вожделений, она со своей стороны расположит к ней королеву.

Союз был заключен на этих условиях и благополучно исполнен с обеих сторон.

Элеонора была назначена дамой, ведающей одеванием королевы, а маркиза де Верней была гораздо лучше принята королевой.

Генрих IV воспользовался улыбкой Марии Медичи, обращенной к мадам де Верней, чтобы поселить ее в Лувре.

Так оказались под одной крышей две беременные дамы — королева и любовница. Это совпадение вызвало определенную ревность Марии Медичи, но мадам де Верней оказала ей новые услуги.

Элеонора желала женить Кончини, к тому времени маршала д'Анкра. Этому всячески мешал король. Он ненавидел обоих итальянцев. Вмешалась маркиза де Верней, и свадьба состоялась, к огромному удовлетворению Марии Медичи. Двадцать седьмого сентября 1601 года королева родила дофина Людовика XIII. Он родился на исходе девяти месяцев и десяти дней, на десятой луне.

Этьен Бернар, королевский судья окружного суда Шалона, составил по поводу этого рождения следующий дистих, указывающий день недели, знак Зодиака, месяц и час рождения Людовика XIII:

LVce JoVis prIMA, qVa soL sVB LanCe refVLget

nata saLVs regno est JVstitlae qVe CapVt.

Буквы-цифры дистиха составляют год 1601-й.

Первый стих говорит о том, что дофин родился в среду сентября месяца. Второй — что он родился под знаком Весов.

Обстоятельство, наивно добавляет историк, из-за которого он получил прозвище Справедливый. Лицо ребенка ни малейшей чертой не напоминало его отца, и в характере, как выяснилось впоследствии, не было никакого сходства. Ничего со стороны Бурбонов, ничего со стороны Валуа. Ничего от Франции. Что до маркизы де Верней, она родила без всякого шума к концу октября мальчика, получившего при крещении имена Гастон-Генрих, ставшего сначала епископом Менца, а затем герцогом де Верней.

По случаю благополучного разрешения состоялся шумный праздник, балет (мы не знаем точно, по поводу этого ли балета консультировались с Сюлли) составлял его главную часть. Для исполнения этого балета королева выбрала пятнадцать самых очаровательных женщин двора. Маркиза де Верней была в их числе. Епископ Берто сложил поэму об этом балете, где поведал зрителю, что королева и пятнадцать дам представляли шестнадцать добродетелей. Аполлон с лирой в руке в сопровождении девяти муз входил под пение стихов, рефреном которых было:

Слава, слава человеку,

Королю и чуду века!

Восемь девушек королевы танцевали во втором выходе балета, а в третьем появлялась сама королева и ее свита, разделенная на четыре кадрили. Бриллианты и другие камни, которыми были усыпаны дамы, составлявшие кадриль, бросали столь ослепительный блеск, подобного которому никто еще не видел.

Сам король, ослепленный этим спектаклем, обратился к папскому нунцию.

— Монсеньор, — спросил он, — видели ли вы когда-нибудь более блистательный эскадрон?

— Ослепительно, — ответил тот, — и очень опасно!

К несчастью, гармония, царившая между королем, супругой и любовницей, длилась недолго. Мадам де Вилар, сестра Габриель, которая еще при жизни мадам де Бофор была на примете у короля, видела в маркизе де Верней соперницу и непрестанно думала о мщении. Она сошлась с королевой. Та под маской дружбы питала чисто флорентийскую антипатию к маркизе. А потому королева от всей души присоединилась к этой мести. Как же они отомстят? Средство было найдено. Жуанвиль, как мы уже сказали, был на хорошем счету у маркизы. У него хранилось несколько писем, носивших чисто интимный характер. Но из страха впасть в немилость при дворе он рассорился с ней и сблизился с мадам де Вилар. Мадам де Вилар удалось выудить у него письма маркизы де Верней. В них упоминалась королева весьма неуважительно, под именем «Толстая банкирша». Не жалели в них и короля, а все ласковые имена отдавались другому. Письма представили королеве. Ее первым криком было:

— Нужно, чтобы король их увидел!

Мадам де Вилар не желала ничего лучшего. Тут же было решено, что король их увидит. Но это решение было принято без Элеоноры Галигаи. Она была слишком предусмотрительна, чтобы позволить им пойти на такой опасный шаг, и воспротивилась бы ему. Мадам де Вилар попросила у короля личного свидания. Король согласился дать аудиенцию. Мадам де Вилар начала с заверений в уважении и преданности, которые явились причиной невозможности скрыть от короля нанесенного ей оскорбления. Она считала бы себя преступницей, скрыв это. Она предала бы этим самого великого из королей, достойнейшего из сеньоров, самого благородного человека в мире. При этом мадам де Вилар подсунула королю маленькую связку писем.

Генрих IV прочел их и пришел в ярость от ревности. Он поблагодарил мадам де Вилар и в нетерпении мести прервал аудиенцию. Как только мадам де Вилар вышла, он вызвал графа де Люда, своего доверенного, и поручил ему отыскать маркизу и объявить ей от его имени, что она коварна, что она самая опасная из всех женщин, что она чудовище, наконец, и что он отказывается ее видеть.

Маркиза позволила посланнику справиться с его трудной миссией и выслушала его с улыбкой на устах.

— Передайте королю, — ответила она, — что я никогда ничего не делала такого, что могло бы оскорбить его величество, и потому не могу понять, почему он обращается со мной столь невежливо. Я не сомневаюсь, что кто-то возвел на меня напраслину. Но правда за меня отомстит.

С уходом посланника она удалилась в кабинет глубоко взволнованная, сознавая, что сама она далеко не без греха.

Послали за герцогом Жуанвилем, мадемуазель де Гиз и герцогом де Бельгардом. Герцог де Жуанвиль признался, что передал письма мадам де Вилар. Теперь было ясно, откуда нанесен удар. Отвести этот удар было невозможно, он попал в цель, а значит, необходимо было его смягчить. Посоветовались. Решено было свалить все на вмешательство секретаря герцога Гиза, способного имитатора любых почерков.

Ловушка была грубой, но они знали главное — Генрих IV всегда предпочитал обман беспокойству. Цель была поставлена, секретарь предупрежден, снабжен обещанием солидной ренты. Он должен был отрицать все настолько, чтобы позволить себя уличить. Маркиза написала Генриху IV, попросив дать возможность оправдаться. Час спустя король был у нее. Результатом оправдания был дар в шесть тысяч ливров и изгнание виновницы. Мадам де Вилар была выдворена и, разумеется, рассорилась с Жуанвилем. Мсье де Жуанвиль был отправлен воевать в Венгрию, секретарь посажен в тюрьму. Занавес притворной дружбы королевы к маркизе упал. Ненависть вышла на свет. Две соперницы стали лицом к лицу.

Со своей стороны король не был слеп. Маркиза не могла уже разыгрывать невинность перед ним. К несчастью, несмотря на ее неблагодарность, коварство и неверность, она день ото дня становилась для него все более притягательной.

Пытаясь бороться против нее, он разыгрывает влюбленность в мадам де Сурди (позже графиня д'Эстанж), мадемуазель де Бепль, вышедшую позже замуж за мсье де Шовалона, известную под именем графини де Морэ, возобновил отношения с мадемуазель де Гиз, тщетно пытался вызвать любовь герцогини де Монпансье и герцогини де Невер.

Это заставило задуматься мадам де Верней. Она поняла, что капризная судьба, а также характер и темперамент короля предоставляют возможность какой-нибудь сопернице отнять его. В голове ее зародилась мечта о странном заговоре, но сколь он ни был странен, он имел под собой почву. Он состоял в том, чтобы, опираясь на обещание жениться, полученное от короля, объявить недействительным брак с Марией Медичи, заставить признать себя как законную жену, а ее детей как законных наследников короны.

Было ли это так безумно, как кажется с первого взгляда? Нет, если вспомнить письмо, отправленное Генрихом IV в Рим в тот самый день, когда оформлялся его брак во Флоренции.

Граф д'Овернь, сын Карла IX и Мари Туше, а значит брат маркизы де Верней, и король Испании Филипп III считали такой оборот событий возможным и присоединились к заговору. Граф д'Антраг, отец маркизы, старый дворянин семидесяти трех лет, и два англичанина, которых звали Фортан и Морган, увеличили число заговорщиков.

Скажем несколько слов о графе д'Оверне, позже называвшемся мсье д'Ангулем.

«Если бы мсье д'Ангулем мог усмирить душу шулера, данную ему Богом, — говорит Таллеман де Рео, — он мог бы стать одним из самых великих людей своего века. Он был ладно скроен, храбр, сообразителен, имел опыт, умел воевать. Но он всю свою жизнь мошенничал, чтобы тратить, а не стяжать».

«Мошенничать», это старое вежливое слово поставлено здесь, чтобы не сказать «воровать».

К тому же у него была мастерская для изготовления фальшивых денег. Не то чтобы он пользовался ей сам, для этого он был слишком большой сеньор, он просто закрывал глаза на то, что там происходило.

— Сколько вы зарабатываете фальшивками? — спросил его однажды Генрих IV.

— Честное слово, не могу вам в точности ответить, сир, — сказал он, — правда, я сдаю комнатку Мерлену в моем замке Гробуа и получаю за нее четыре тысячи экю.

Как видим, сдавал он довольно выгодно. К несчастью, предприятие длилось всего год или два. Генрих IV отдал приказ арестовать Мерлена, но граф д'Овернь был предупрежден и предоставил ему возможность скрыться.

Однажды он спросил мсье де Шевреза:

— Какое жалованье вы даете вашим секретарям?

— Сто экю.

— Это немного, — сказал он, — я моим даю двести… Правда, я им не плачу.

Когда эти люди требовали у него свое жалованье, он пожимал плечами.

— Вы сами, — говорил он, — можете прекрасно его себе выплатить. Четыре дороги проходят через мой дом. Вы на прекрасном месте, пользуйтесь этим.

Кардинал Ришелье, отдавая под его командование армию, сказал:

— Король дает вам эту армию, мсье, и надеется, что вы удержитесь от…

Последовал выразительный жест, изображавший загребущую руку. Другой бы возмутился, но он, улыбнувшись и пожав плечами, ответил:

— Каждый делает что может, на благо его величества, мсье.

В семьдесят лет, весь согнутый, изуродованный подагрой, он женился на двадцатилетней девушке, очень приятной, с отличной фигурой. Звали ее мадемуазель де Наргон. Она пережила его на шестьдесят пять лет. В результате при дворе Людовика XIV в 1715 году, на закате его царствования, присутствовала герцогиня д'Ангулем, невестка Карла IX.

«Так, — говорит Бурсо в своих мемуарах, — с первых дней мира, когда люди жили так долго, не видали невестки, подобной мадам д'Ангулем. Она была в полном здравии через сто двадцать лет после смерти своего тестя».

Вернемся к заговору маркизы де Верней. Он был раскрыт. Граф д'Антраг был препровожден в тюрьму Консьержери, граф д'Овернь — в Бастилию, а для мадам де Верней в качестве тюрьмы был назначен ее дом. В этот момент ждали громкого судебного процесса, вроде дела Бирона, но эта перспектива нисколько не пугала маркизу.

— Смерть, — говорила она тогда, — совсем меня не страшит. Напротив, я хочу ее. Если король заставит меня умереть, скажут по крайней мере, что он убил первую жену, чтобы без зазрения совести жить со второй. Я была королевой раньше итальянки, а от короля мне нужно только три вещи: прощение для моего отца, веревка для моего брата и справедливость для меня.

Граф д'Овернь, как настоящий шалопай, как только он был взят, сразу во всем сознался. Он был арестован в Эгеперсе. Нерестан, арестовывая его, потребовал шпагу.

— Плевать, — сказал он, отдавая ее, — небольшая потеря. Она мне служила только при охоте на кабана.

Когда он ехал в Париж, где его должны были судить, у него был вид человека, отправлявшегося на бал. Правда, тогда он был еще молод, от силы тридцать лет. На протяжении всего пути он забавлял всех рассказами о своих удачах и приключениях, самых озорных в его жизни. Ночью после ареста он спал прекрасно, и когда его разбудили, воскликнул:

— А, черт возьми, что, вы не могли арестовать меня раньше? Это избавило бы меня от лишних волнений.

А когда Ла Шевалери, лейтенант Сюлли, оказавшийся среди конвоиров, увидел, что он весел по-прежнему, прыгает и пританцовывает по привычке, он удивленно сказал ему:

— Пора забыть о балете. В вашем деле есть нечто более серьезное.

Этим он ничего не достиг. Граф, посаженный в Бастилию, получает весточку от своей первой жены, Шарлотты, старшей дочери Генриха де Монморанси. Она не могла добиться у короля свидания с мужем и спрашивала, что она могла бы для него сделать.

— Во-первых, чтобы она не волновалась, — ответил он. — И пусть посылает мне регулярно, каждую неделю, сырку и баранинки.

Приговор был оглашен первого февраля 1605 года. Д'Овернь и д'Антраг были приговорены к смерти. Что до маркизы, то мы располагаем более полной информацией на ее счет. Именно в этом деле брат Аршанж, незаконный сын Маргариты, став монахом и исповедником мадам де Верней, играл роль советника.

Неделю спустя после приговора смертная казнь графа д'Оверня была заменена на пожизненное тюремное заключение. Маркиза получила помилование и свободу удалиться в свой замок де Верней. Ее отец был заключен — воспользуемся современным словом — в его собственном доме в Мальзербе. Граф д'Овернь остался в Бастилии. Ему пришлось арендовать там место на протяжении двенадцати лет. Через три месяца король стал жить с мадам де Верней, будто ничего и не случилось. Он только скрывал это он жены. Но, как каждый понимает, это не могло продолжаться долго без того, чтобы двор чего-нибудь не пронюхал. Обычно король разделял постель с королевой, но, чтобы наведываться к Верней, он вынужден был отсутствовать. Королева установила слежку за мужем и узнала, куда он ездит. Разгневанная королева при этом новом известии еще больше ожесточилась.

В 1606 году король и королева направлялись в Сен-Жермен в сопровождении герцога де Монпансье и герцогини де Конти и чуть было не стали жертвой случая. Во время паромной переправы лошади испугались и перевернули карету в реку. Еще немного, и королева бы утонула. На обратном пути король заехал повидать маркизу.

— Ах! — воскликнула она, узнав о случившемся. — Почему меня не было там?

— Ну и что, моя крошка? — спросил Генрих IV. — Если бы вы были там, что бы изменилось?

— Я бы страшно волновалась до момента, пока вас не спасли.

— Но потом?

— Потом?

— Да.

— Хорошо, потом, признаюсь вам, я бы с легким сердцем закричала: «Не мешайте, королева пьет».

Генрих не мог удержаться и разболтал шутку, которая, естественно, дошла до королевы.

Если связь королевы с Бассомпьером имела место, то это было примерно в это время.

Мы расскажем позже, к какому времени относится связь королевы с Кончини.

Глава XII

В то время, к которому мы подошли, а именно к 1606 году, Бассомпьер был красивым дворянином двадцати семи лет. Он родился 12 апреля 1579 года и носил имя своей родной земли, расположенной между Францией и Люксембургом. У земли этой было два имени, немецкое и французское. Она называлась Бельштайн по-немецки и Бассомпьер по-французски.

В семье его матери сохранялась странная легенда. Сеньор д'Оржевильер был женат на графине Киншпайн и имел он нее трех дочерей. Однажды, возвратясь с охоты, он искал что-то в комнате, расположенной над главной дверью дома. В эту комнату давно никто не входил, и вот, к своему изумлению, он увидел необычайно красивую женщину на дубовой кровати с великолепной резьбой. Это было в понедельник. Женщина эта оказалась феей. С тех пор на протяжении пятнадцати лет граф д'Оржевильер проводил ночь с понедельника на вторник в этой маленькой комнате. И когда ему случалось поздно возвратиться с охоты или если на следующий день ему нужно было встать рано, он также проводил ночь там, чтобы не будить графиню. Но частые отлучки мужа взволновали ее. Она разведала, где ночует граф; ей указали на эту маленькую мансарду. Она решила выяснить причину его затворничества и приказала сделать второй ключ.

И вот в понедельник в полночь она на цыпочках вошла в таинственную комнату и нашла своего мужа, лежащего рядом с феей. Они оба спали. Тогда она сняла с головы легкий шарф, уронила его возле кровати и бесшумно удалилась. На следующий день, проснувшись, фея увидела, что их секрет раскрыт. Она сказала графу, что не может видеться с ним более ни здесь, ни в другом месте. Пролив много слез, она сказала ему, что судьба повелевает ей удалиться от него более чем на сто лье. Но в залог своей любви она оставляет ему, в приданое его трем дочерям, бокал, кольцо и ложку. Каждый из этих подарков станет талисманом и принесет счастье семье, в которую он войдет. Но если кто-нибудь украдет талисман, подарок, вместо того чтобы принести ему счастье, станет для него роковым.

Три дочери вышли замуж: старшая за дворянина из дома де Круай, вторая за дворянина из дома де Сальм, третья за дворянина из дома Бассомпьер. Круай получил бокал, Сальм кольцо, Бассомпьер ложку. Три аббатства стали хранителями трех подарков, пока дети были несовершеннолетними: Нивель для семейства Круай, Ременкур для семьи Сальм и Эпиналь для Бассомпьеров.

Однажды маркиза д'Аврэ из дома Круай, показывая чашу, уронила ее и разбила. Она подняла осколки и, собрав их в чехол, сказала:

— Если я не могу иметь целого бокала, пусть останутся хотя бы осколки.

Но на следующий день, раскрыв чехол, она увидела, что бокал совершенно цел, будто ничего и не было.

Вы помните, что сказала фея:

— Кто украдет один из подарков, будет проклят.

Мсье де Панж не побоялся этой угрозы и украл кольцо у герцога де Сальма вечером, когда герцог крепко уснул после пирушки. Мсье де Панж имел сорок тысяч экю дохода и четыре великолепных поместья. Он был интендантом финансов у герцога де Лоррена. Ну что ж, с этого момента все для него пошло прахом.

Отправленный посланником в Испанию сватать у короля Филиппа одну из его дочерей для своего господина, он провалил все дело. А возвратившись домой, узнал, что его жена забеременела от иезуита. Наконец, три его дочери, до той поры счастливо жившие в замужестве, оказались брошенными мужьями.

Отец маршала, нашего героя, был ярым сторонником Лиги. Герцог Гиз не только считал его товарищем, но, обращаясь к нему, называл его исключительно «сердечный друг». Он был человеком высокого разума, что не помешало ему подхватить болезнь вроде той, от которой умер Франциск I.

— Ах! — вскричала его безутешная жена. — А ведь я так молила Бога, чтобы Он вас хранил!

— Ну что ж, — ответил Бассомпьер-отец, — Он внял вашим молитвам, моя крошка… Он меня сохранил для вас и самым хитрым образом.

Он был красивый малый и имел такую важную физиономию, что о нем говорили, будто он играет при дворе ту же роль, какую Белакей играл в «Романе Розы».

Бассомпьерами называли все красивое, галантное, изощренное в элегантности. Одна очень красивая куртизанка заставила называть себя Бассомпьерша. Юноша, носивший путешествующих дам в носилках по горам Савойи, был назван Бассомпьером за то, что за время трехдневного вояжа в Женеву ухитрился завоевать любовь двух очаровательных девиц и сделать каждой по ребенку. Наконец, однажды Бассомпьер во время прогулки по Луаре, с весьма галантными намерениями направляясь к каюте, где расположилась прекрасная путешественница, услышал крик капитана, обращенный к рулевому:

— Поверни руль, Бассомпьер.

Бассомпьер подумал, что он раскрыт и что ему следует повернуть руль в другую сторону, и пристыженно отступил в свою каюту.

На следующий день он узнал, что капитан обращался к парню, державшему руль. Его прозвали Бассомпьер, потому что он был самым красивым матросом на реке. Репутация галантного кавалера не была узурпирована маршалом. Она была настолько реальна, что распространилась и на его слуг.

Один из его лакеев, увидев, что графиня Ла Сюз пересекает двор в Лувре и никто не поддерживает шлейф ее платья, бросился к ней, схватил шлейф и нес его, приговаривая:

— Никогда не скажут, что лакей мсье де Бассомпьера увидел даму в затруднительном положении и не помог ей.

На следующий день графиня рассказала анекдот маршалу. Тот, не сходя с места, возвел лакея в гардеробщики. К тому же он был очень щедр. Однажды вечером в Лувре он играл с Генрихом IV, который, в противоположность ему, был скряга и плут. Вдруг король сделал вид, будто заметил, что в банке пистоли смешаны с полупистолями.

— Эй, эй, — сказал он Бассомпьеру, — а это что такое?

— Черт возьми, — сказал Бассомпьер, — это полупистоли.

— А кто их поставил на кон?

— Вы, сир.

— Я?

— Да, вы.

— Нет, это ты, Бассомпьер.

— Разве я?

— Конечно, клянусь тебе.

— Хорошо, — сказал Бассомпьер.

И, заменив все полупистоли пистолями, он забрал все полупистоли и выбросил их в окно пажам и лакеям, игравшим во дворе, после чего спокойно уселся на свое место.

А когда он исполнял эту роль большого сеньора, Генрих IV и Мария Медичи не спускали с него глаз.

— Ну вот, — сказала Мария, — если король играет в Бассомпьера, Бассомпьеру остается только играть короля.

— О да, — подхватил Генрих, — вам бы хотелось, чтобы он был королем!

— Это еще почему?

— Потому что вы бы получили мужа гораздо моложе и красивее.

Нет, никогда не говорили о Бассомпьере, что он плут, но в игре ему неизменно везло. Он постоянно выигрывал у мсье де Гиза, и когда сумма подошла к пятидесяти тысячам экю, мадам де Гиз предложила ему десять тысяч экю пожизненной ренты, если ему будет угодно обещать не играть больше против ее мужа.

Бассомпьер задумался на мгновение и решил.

— И все-таки нет, — сказал он, — я на этом слишком много потеряю.

Несколько раз Генрих IV использовал его в качестве посла. По возвращении из одного из своих посольств в Испанию он рассказывал королю, как въезжал в Мадрид на крошечном, но самом красивом муле в мире.

— А! — воскликнул Генрих IV. — Вот это спектакль! Увидеть осла верхом на муле!

— Это было впечатляюще, сир, — сказал Бассомпьер, — ведь я представлял ваше величество.

Он был великолепен, как мы уже говорили. И даже настолько, что взялся на свои средства содержать Монсо только для того, чтобы принимать там двор.

Мария Медичи заметила по этому поводу:

— Вы будете заманивать сюда девиц, Бассомпьер.

— Я спорю, мадам, — ответил он, — что вы заманите сюда гораздо больше, чем я.

— Ах так! Послушать вас, Бассомпьер, — бросила королева, — выходит, все женщины шлюхи?

— Не совсем все, мадам, — подхватил Бассомпьер, не желая продолжать спор.

— Ну хорошо, а я? — спросила она.

— Вы, мадам, — отозвался Бассомпьер, кланяясь, — вы королева.

Но этого ему было мало, и он купил еще и Шайо. Королева, которую всегда забавляло искать ссоры с Бассомпьером, хоть он и отвечал ударом на удар, бросила ему вызов по поводу нового приобретения.

— Бассомпьер, — сказала она, — почему это вы купили этот дом? Это дом для пьяниц.

— Что вы хотите, мадам, я немец.

— Но Шайо не деревня, это пригород Парижа.

— Мадам, я так люблю Париж, что никогда не хотел бы выезжать отсюда.

— Это место пригодно только для того, чтобы водить сюда распутниц.

— Именно их я сюда и вожу, мадам, — ответил Бассомпьер, изгибаясь в глубочайшем поклоне.

Он был любовником и, возможно, даже мужем герцогини де Конти.

Мсье Вандом сказал ему как-то:

— В подобных обстоятельствах вы становитесь членом партии Гизов.

— Это еще почему?

— Ведь вы любовник его сестры.

— Ну и что? — ответил Бассомпьер. — Я был любовником всех ваших теток, что не заставило меня любить вас.

Он был также любовником мадемуазель д'Антраг, сестры мадам де Верней, и это как раз в тот момент, когда Генрих IV влюбился в сестру своей любовницы. Шевалье Тестю был в это время любовным курьером Генриха IV.

Однажды Бассомпьер был у мадемуазель д'Антраг. Вдруг появляется Тестю. Она прячет Бассомпьера за гобелен. И когда Тестю высказывал ей ревнивое недовольство Генриха IV по поводу Бассомпьера, она воскликнула:

— Какой Бассомпьер? Запомните, я забочусь о нем столько же, сколько об этом.

И хлыстиком ударила по гобелену как раз в том месте, где находился Бассомпьер.

Отец Коттон, исповедник короля, упрекал его в том, что он не властен над своими страстями.

— Ах, отец Коттон, — сказал Генрих IV, — хотел бы я посмотреть, что бы сделали вы, если бы вас уложили в одну постель с мадемуазель д'Антраг.

— Я знаю, что я должен делать, сир, — ответил иезуит, — но не знаю, что бы сделал.

— Я знаю, — сказал, входя, Бассомпьер. — Вы исполнили бы долг мужчины, а не долг отца Коттона.

Бассомпьер так ревностно исполнял свой долг Бассомпьера при мадемуазель д'Антраг, что она родила ему сына. Его долго называли аббат де Бассомпьер, и уже гораздо позже стали звать аббат де Ксент. Она также старалась заставить Бассомпьера жениться на ней, как ее сестра мадам де Верней старалась женить на себе короля.

Когда об этом заговорили у королевы, канцлер Ботрю, ставший одним из первых членов Французской академии, хотя никогда ничего не писал, развлекался тем, что сзади показывал Бассомпьеру рожки.

— Чем это вы там занимаетесь? — спросила королева.

— О, не обращайте внимания, мадам, — ответил Бассомпьер, который видел все в зеркале, — просто Ботрю демонстрирует мне свое украшение.

Состоялся процесс, но мадемуазель д'Антраг его проиграла.

Вы помните тот знаменитый балет, во время которого папский нунций выразил свое мнение по поводу женского эскадрона. Спрашивал его Генрих IV, а нунций ответил, что эскадрон этот очень опасен. Так вот, в нем принимал участие и Бассомпьер.

В момент, когда он одевался, ему доложили, что умерла его мать.

— Вы ошибаетесь, — ответил он, — она умрет, когда мы закончим балет.

С сердцем столь послушным, что оно могло подождать со слезами по матери до конца балета; с желудком столь выносливым, что Бассомпьер уверял за месяц перед смертью, что он не знает, где этот желудок находится, Бассомпьер имел все, что требовалось для веселой жизни и спокойной кончины. Он и умер спокойно, после того как весело пожил. Он возвращался в Париж и, проезжая Прованс, скончался там, причем так мирно и тихо, что его нашли в той же позе, в какой он имел обыкновение спать. Рука его была под головой и колени согнуты. Агония не смогла даже заставить его протянуть ноги.

Перед тем как вернуться к любовным приключениям его величества Генриха IV, скажем несколько слов о Кончини.

Он находился на гребне успеха, а королева была беременна мсье Гастоном д'Орлеан, который позже задаст перцу своему дорогому братцу Людовику XIII.

Кончини, как мы уже видели, женился не совсем по собственной воле на Элеоноре Дози по прозвищу Галигаи. Ему, молодому, красивому, элегантному, было не очень приятно стать мужем этой смуглой и сварливой карлицы, верившей всем приметам и постоянно носившей вуаль против дурного глаза. Правда, ему дали почувствовать, что при поддержке этой королевской фаворитки он сможет без всяких опасностей и неудобств сам сделаться фаворитом. И он им стал.

Его положение было солидным, но недостаточно. Реальность милостей нарушали взрывы скандалов. Ревность мучила его. Ревность к Вирджинию Орсини, ревность к Паоло Орсини, ревность к епископу де Люсону.

За эту ревность ему пришлось дорого заплатить. Ришелье, предупрежденный накануне, что Кончини будет на следующий день убит, положил себе под подушку письмо, проговорив: «Ночь принесет совет».

Но на другой день он проснулся только в одиннадцать часов, то есть когда Кончини был уже убит.

Кончини, явившийся во Францию беднее Иова, уже через четыре года отложил три или четыре миллиона. Разумеется, эти миллионы он получил не от Генриха IV. Король мог спокойно смотреть, как его любимый пес помирает от голода, и позволять д'Обилье называть себя «игривым скрягой». Эти миллионы не были пожалованы ему Генрихом IV. Он из экономии мог дарить бриллианты Габриель Марии Медичи. На один из этих миллионов Кончини хотел купить герцогские земли де Ла Ферте. Король горько сетовал на эту чрезмерность. Конечно, не королеве, черт возьми, он бы не осмелился. Он знал, что она холодная и упорная брюзга, а для него не было ничего более антипатичного, чем нахмуренные лица. Жаловался он мадам Сюлли, а та обсудила это с королевой. Королева в свою очередь со своим верным кавалером.

Верный кавалер вошел в раж. Чтобы муж восставал против любовника? Это было настолько противно итальянским нравам, что Кончини крепко намылил голову королеве, прибавив, что, если Генрих IV шевельнет хоть пальцем, он будет иметь дело с ним. Фраза дошла до короля, и тот, вместо того чтобы его покарать, грустно отправился к Сюлли со словами:

— Этот человек мне грозит. Ты увидишь, Сюлли, со мной произойдет какое-нибудь несчастье. Они меня убьют.

Бедный король! Он все видел ясно, и он не хотел быть убитым. Не то что боялся смерти, а потому, что столько вещей еще нужно было сделать не только во Франции, но и в Европе. Но пока, чтобы развеяться, Кончини устроил праздник.

Вкус к турнирам прошел. Последний, проходивший во Франции, дурно обернулся для Генриха II, его главного участника. На этот раз на том же месте торжествовал сеньор Кончини. Он бросил вызов всем принцам, всем высшим сеньорам, французским и зарубежным.

Королева, будучи королевой и дамой турнира, возложила венец на голову победителя: победителем был светлейший олух.

Король взбесился от подобной наглости. Ему писали письма, говоря, что по первому его знаку убьют Кончини.

И что же этот знак? Он его не подал. Он искал забвения в двух вещах — в романтическом проекте выборной республики и наследственной монархии (проект Сюлли) и в новых влюбленностях.

Несмотря на свои пятьдесят восемь лет, король оставался последним неутомимым любовником, по крайней мере на французский манер, так как на итальянский манер любили теперь едва ли не все. Его милый маленький Вандом в свои пятнадцать лет имел самые странные привязанности, и после смерти Генриха IV говорили, будто он ходил к мадемуазель Поле, львице, чтобы она исправила этот порок в юном принце.

Конде в двадцать лет ненавидел женщин, и ему потребовалось ни больше, ни меньше, как трехлетнее заключение в Бастилии, чтобы заставить его спать со своей женой, мадемуазель де Монморанси. Так, случайно родился великий Конде. Итак, король решился искать новой любви.

Все эти споры, которые он должен был терпеть каждую минуту с маркизой де Верней, понемногу охладили его к ней. Нужен был лишь повод, чтобы эта любовь, столь богатая печальными событиями, совершенно улетучилась из его сердца. Удобный момент не замедлил представиться.

В феврале 1609 года королева-мать устроила балет. К участию в нем она привлекла самых красивых дам двора.

Среди них была Шарлотта-Маргарита де Монморанси, очаровательное дитя четырнадцати лет.

«Никогда еще под небесами, — говорил Бассомпьер в своих мемуарах, — не являлось ничего прекраснее мадемуазель де Монморанси. Не было ничего изящнее, ничего совершеннее».

Она была дочерью коннетабля де Монморанси, второго сына известного Анн де Монморанси, пленника в баталии при Сент-Квентине и нашедшего смерть в битве при Сент-Дени. Этот Монморанси был особенно знаменит своей верховой ездой; он клал мелкую монету на планку стремени, сверху ставил ногу и полчаса мог гарцевать на лошади так, что монета не падала.

Жизнь он вел беспорядочную. О нем и о его дочерях можно было услышать довольно забавные суждения.

Таллеман де Рео подытожил их таким образом:

«Он брал на себя труд продырявить бочку, прежде чем дать напиться своим зятьям».

К пятнадцати годам на Шарлотту был уже большой спрос. Маркиз де Сурди предлагал свою руку, затем Бассомпьер делал все возможное, чтобы его считали ее избранником. И как раз в тот момент, когда встал вопрос о свадьбе Бассомпьера и мадемуазель де Монморанси, королева отобрала ее для балета. Этот балет стал поводом для ссоры между ней и Генрихом. Генрих желал, чтобы туда попала Жаклин де Рей, графиня де Морэ, его новая любовница. Но королева не хотела этого и предлагала заменить ее на мадам де Вердекон, жену президента счетной палаты. Королева восторжествовала: графиня де Морэ была исключена, и мадам де Вердекон заняла ее место. Королева торжествовала всегда; как можно было отказать такой плодовитой королеве!

Итак, репетировали балет, не задумываясь о мадемуазель де Монморанси, а во время репетиции танцовщицы проходили мимо двери короля. Король захлопнул дверь. Но вот однажды он закрыл ее не столь плотно, чтобы не заметить мелькнувшую фигурку мадемуазель де Монморанси. Тогда, вместо того чтобы закрыть, он распахнул дверь. На другой день он пошел еще дальше — сам явился на репетицию. Дамы были одеты нимфами, с позолоченными дротиками в руках.

В определенный момент, исполняя одну из фигур балета, они поднимали дротики, будто желая их метнуть. И мадемуазель де Монморанси оказалась как раз перед королем, когда поднимала свой дротик. Создалось впечатление, будто она хотела его пронзить.

Король признавался позже, что она проделала этот жест столь грациозно, что ему показалось, будто сердце его и в самом деле разбито, и он чуть было не лишился чувств.

С этого момента король не закрывал больше дверь своей комнаты. Вопрос о графине Морэ больше не поднимался. Он позволил королеве делать все, что она пожелает.

Балет состоялся и стал одним из самых прекрасных зрелищ. Он был исполнен двенадцатью дамами, что подтверждается этой строфой Малебра:

Двенадцать красавиц пленяли

Так нежно, что сердце отняли!

А это уже не смешно.

Пусть ласково глазки глядят,

Удачи желать им грешно!

Того небеса не хотят!

Мадемуазель де Монморанси не только привлекла взоры короля, но и возбудила воодушевление поэта.

Вот две строфы Малерба о ней в оде, которая начинается словами: «Оставь меня, докучный разум». Эти две строфы — живой портрет мадемуазель де Монморанси.

Я знаю, роза устыдится

С подобной свежестью равняться,

А грудь и шея не боятся

Лебяжьей белизной гордиться.

Огнем любые небеса

Затмят небесные глаза.

Пусть слышу я, пока не глух,

Простой напев ее речей!

Пусть красота среди ночей

Мне зренье обострит и слух!

Но то, что Бог лишь может дать,

Мне песнями не воссоздать.

Понятно, что король Генрих IV с его способностью возгораться не мог пройти мимо такой красоты и не влюбиться. И он страстно влюбился в мадемуазель де Монморанси. Но нужно было соблюсти приличия. Она должна была выйти замуж за Бассомпьера, и говорили, что это с обеих сторон брак по любви. По крайней мере Бассомпьер со своей стороны, не задумываясь, громко об этом заявлял. Король желал, чтобы совесть его по отношению к мадемуазель де Монморанси была чиста. Он устроил встречу с ней в обществе своей тетки, мадам д'Ангулем, дочери Генриха II, и как бы невзначай заговорил о свадьбе мадемуазель де Монморанси и Бассомпьера.

— Мадемуазель, — спросил король красавицу Шарлотту, — по душе ли вам эта свадьба?

— Сир, — ответила она, — я всегда счастлива подчиняться моему отцу. И этим подчинением ограничиваются мои амбиции.

Ответ был настолько покорный, что у короля не осталось ни малейшего сомнения, что эта покорность неприятна юной красавице.

Король понимал, однако, что слишком любимый муж способен развеять все надежды любовника. И тогда он послал за Бассомпьером. Бассомпьер явился с видом настоящего покорителя сердец, подбоченясь, с носом по ветру и подкручивая ус.

— Бассомпьер, — обратился к нему король, — я посылал за тобой, чтобы поговорить о вещах серьезных. Сядь сюда, мой друг.

Король был так очарователен, признавался Бассомпьер, что такое начало сразу испугало его.

Он сел туда, куда указал король, и заявил, что он к его услугам.

— Бассомпьер, — сказал ему король, — я думал о том, как укрепить твое положение при дворе.

— И как же, сир? — спросил Бассомпьер.

— Женив тебя на мадемуазель д'Омаль, мой друг.

— Как, сир? — ответил Бассомпьер. — Вам угодно дать мне двух жен?

— Каких двух жен?

— Да, ваше величество изволили забыть, в каких я отношениях с мадемуазель де Монморанси.

— А, — вздохнул король, — именно теперь, Бассомпьер, я должен понять, друг ли ты мне на самом деле. Я не только влюбился, я в горячке, я вне себя от мадемуазель де Монморанси. Если ты на ней женишься и она тебя полюбит, я тебя возненавижу. Если она полюбит меня, ты меня возненавидишь. Лучше будет, если у нас не будет никакой причины, способной нарушить наше согласие. Ведь я тебя люблю и сердцем и умом.

Но тут король заметил, что Бассомпьер слушает его как-то нетерпеливо.

— Погоди, — сказал ему король, — я решил ее выдать за герцога Конде, и пусть они будут рядом с моей семьей. Это станет успокоением и забавой старости, в которую я отныне вхожу. Я дам своему племяннику — он в тысячу раз больше любит охоту, чем дам, — сто тысяч ливров в год на развлечения. А от нее я не потребую никаких даров, кроме доброго отношения, не претендуя на большее.

Бассомпьер, оглушенный ударом, сначала повесил голову; но он был слишком опытным придворным, чтобы, поднимая ее, не изобразить на лице улыбку.

— Разумеется, сир, — сказал он, — что до меня, пусть все будет так, как желает ваше величество. Здесь не о чем разговаривать. Подданный ни в коей мере не должен противиться желаниям своего короля.

Тогда король, испустив крик восторга, бросился, рыдая от радости, на шею Бассомпьера. А несколько дней спустя о женитьбе герцога Конде на мадемуазель де Монморанси было официально объявлено при дворе. Обручение состоялось в начале марта 1609 года.

Хотите ли вы знать, что представлял собой отец великого Конде? Это совсем неинтересно, я знаю, но не важно. Это был двадцатилетний юноша, ненавидевший женщин (мы об этом уже сказали), этот кошмар он передал сыну. Неискренний, неразговорчивый, угодливый, маленький и бедный. Он даже не был Конде, как уверяли. До него Конде были весельчаками, а начиная с него их души принимали выражение трагических масок. Он родился, когда его мать находилась в тюрьме за отравление. За отравление кого? Возможно, ее мужа, умершего слишком поспешно, чтобы его смерть сочли естественной, особенно притом, что эта смерть совпала с бегством юного пажа-гасконца, которого так и не поймали. Вот при каких обстоятельствах родился наш Конде. Отсюда и сомнения. Расчет короля был верен. Находясь рядом с этим угрюмым, тусклым типом, мадемуазель де Монморанси неизбежно будет искать утешителей. Король не был уже молодым утешителем, он это знал. Но знал он и то, что основной чертой характера мадемуазель де Монморанси было честолюбие.

Глава XIII

Теперь оглянемся назад и обратимся к одному из важнейших событий царствования Генриха IV, к процессу и казни Бирона. Мы говорили, что он был отправлен к королеве Елизавете в качестве посла. Без сомнения, она знала то, что знал и весь свет, а именно о заговоре Бирона с герцогом Савойским против Генриха IV, так как часто поучала его, много говорила ему о Генрихе IV как о лучшем и величайшем короле, когда либо существовавшем, ставя ему в упрек лишь то, что он был слишком хорош. Она сделала больше. Однажды она показала ему из окна голову Эссекса, того молодого красавца, которого так любила. Она, как говорили, умирала от горя из-за того, что приказала его убить.

Эта голова на Лондонской Башне спустя год после расставания с телом все еще служила грозным напоминанием предателям.

— Взгляните на голову этого человека, казненного в тридцать три года, — сказала она, — гордыня погубила его. Он считал себя незаменимым для короны, и вот чего он достиг. Если мой брат Генрих мне поверит, он сделает в Париже то же, что я сделала в Лондоне, — снесет головы предателям с первого до последнего.

К возвращению Бирона во Францию у короля не осталось ни малейшего сомнения в его виновности. Он узнал все от одного из своих агентов по имени Лёфэн. Бирон находился в своем поместье в Бургундии. Требовалось его разоружить.

Сюлли написал ему о необходимости замены его устаревших пушек на новые. Он не осмелился отказаться. Тогда король пишет ему: «Приезжайте меня повидать. Я не верю ни слову из того, что говорят против Вас. Считаю эти обвинения лживыми. Я люблю Вас и буду Вас любить всегда».

Это была правда.

Бирон не мог отсидеться в своих землях без пушек. Безусловно, он мог бежать, но трудно было отказаться от того блестящего положения, которое он занимал во Франции. К тому же он не верил, что король мог быть обо всем осведомлен. По крайней мере он не верил в существование доказательств.

Испанец Фуэнтес и герцог Савойский советовали ему, как говорят, взять быка за рога и отрицать все наотрез.

У ворот Фонтенбло его ожидал предавший его Лёфэн. Надо было окончательно столкнуть его в пропасть, иначе Лёфэн сам мог поплатиться.

— Мужайтесь, мой господин, и не вешайте носа, — шепнул он ему тихо, — король ничего не знает.

Он уже был во дворце, когда многие еще утверждали, что он не покажется. Сам король говорил то же утром тринадцатого июня 1602 года, гуляя в саду Фонтенбло. Вдруг он его увидел. Первым движением короля было броситься к нему и обнять.

— Хорошо, что вы приехали, — сказал он. Потом добавил весело и грозно — Иначе я бы отправился вас искать.

С этими словами он увлек его в комнату и здесь, один на один, спросил его, глядя в глаза:

— Вам нечего мне сказать, Бирон?

— Мне? — спросил Бирон. — Разумеется нет. Я прибыл узнать моих обвинителей и покарать их, вот и все.

Король, очень откровенный на этот раз, желал спасти Бирона. Генрих лгал только женщинам. Он никогда не был загадкой для того, кого любил, оставляя им, напротив, слишком ясно видеть все, что в нем происходило. Днем король увел Бирона в закрытый сад Фонтенбло. Отсюда ничего невозможно было услышать, но видели их хорошо.

Бирон, по-прежнему горделивый, высоко задирал голову и, казалось, высокомерно отвергал свою вину. После обеда та же прогулка и та же пантомима. Король хорошо видел, что с этим человеком сделать ничего нельзя. Он закрылся с Сюлли и королевой. Всё, что узнали об этом секретном совещании, это то, что король по-прежнему защищал Бирона. Вечером королю сообщили, что Бирон собирается бежать ночью. И если король собирается арестовать его завтра, то это будет слишком поздно.

Играли до полуночи. В полночь все откланялись, кроме Бирона. Его задержал король.

Генрих во имя их старой дружбы убеждал его признаться в предательстве. Было очевидно, что признание спасло бы его. Бирон раскаявшийся был бы спасен. Но он был тверд и все отрицал. Генрих проявил огромную терпимость. Имея все доказательства, он трижды пытался его спасти.

Король вернулся в кабинет со стесненным сердцем, но, войдя, он не мог там оставаться и распахнул дверь.

— Прощай, барон де Бирон! — воскликнул он, припомнив титул, который дал ему в юности.

Не действовало ничего, даже этот зов золотых дней молодости.

— Прощайте, сир, — сказал Бирон.

И он вышел.

Бирон захлопнул дверь. Это был конец. В прихожей он оказался лицом к лицу с Витри, капитаном гвардейцев. Он был отцом того Витри, который позже убил Кончини.

— Вашу шпагу, — сказал ему Витри, взявшись за рукоять.

— Что?! Ты смеешься, — ответил Бирон.

— Король так хочет! — сказал Витри.

— О, мою шпагу! — воскликнул Бирон. — Моя шпага всегда ему служила!

И он отдал шпагу.

Доказательства были настолько ясными, что парламент осудил его единогласно ста двадцатью семью голосами.

Тридцать первого июля, в момент, когда он менее всего этого ожидал, он увидел, как во двор его тюрьмы входит весь судебный синклит — канцлер, секретарь и их свита.

В это время он сравнивал гороскопы, вглядывался в расположение звезд, луны, дней, пытаясь угадать будущее.

Будущее, убегающее от других, шло ему навстречу — видимое, осязаемое, жуткое.

Это была смерть предателя. Единственное, что король мог ему обещать, что он встретит ее во дворе тюрьмы, а не на Гревской площади. Перед тем, как зачитать приговор, канцлер потребовал вернуть крест ордена Святого Духа. Бирон вернул.

Канцлер сказал:

— Докажите великую храбрость, которой вы похвалялись, мсье, умерев спокойно, как подобает христианину.

Но тот, ошеломленный, потеряв голову, стал оскорблять канцлера, называя его бессердечным идолом, ищейкой, размалеванной маской. И, выкрикивая это, он бросался из стороны в сторону, разыгрывая шута, но со страшно искаженным лицом.

— Мсье, — получил он в ответ на оскорбления, — подумайте о вашей совести.

После целого потока бессвязных слов, почти безумных, в которых он говорил о том, что должен, о том, что должны ему, о своей беременной любовнице, он наконец пришел в себя и продиктовал завещание.

В четыре часа его повели в часовню. Он молился около часа, после молитвы вышел. В это время во дворе возвели эшафот. Увидев его, он с криком отступил. Потом, заметив в дверном проеме незнакомца, который, казалось, его ожидал, спросил:

— Кто ты?

— Монсеньор, — ответил униженно тот, — я палач.

— Уйди, уйди, — вскричал Бирон, — не касайся меня до того момента. Если ты приблизишься раньше, я тебя удавлю. — И, повернувшись к солдатам, охранявшим дверь, сказал: — Друзья мои, мои добрые друзья! Прострелите мне голову, умоляю!

Его хотели связать.

— Не сметь! — сказал он. — Я не вор.

Потом, обернувшись к редким свидетелям, которых набралось человек пятьдесят во дворе, крикнул:

— Господа, вы видите человека, которого король приказал убить за то, что он добрый католик.

Наконец он решился взойти на эшафот. Но и здесь он придирался ко всему. Сначала он пожелал быть казненным стоя, потом не хотел, чтобы ему завязывали глаза, потом захотел, чтобы ему завязали их его платком, но оказалось, что платок очень короткий.

Люди, пришедшие смотреть, как он умирает, раздражали его.

— Что делает здесь вся эта сволочь? — сказал он палачу. — Я не понимаю, что мешает мне взять твой меч и броситься на них.

Он был способен так сделать, и, случись это, при его силе и мощи двор превратился бы в бойню. Те, кто расслышал его слова, уже направились к дверям. Палач, видя, что этому не будет конца, понял, что нужно действовать неожиданно.

— Монсеньор, — сказал он, — так как час вашей казни не настал, у вас есть время произнести «In manus…»[4].

— Ты прав, — ответил Бирон.

И, сложив руки и склонив голову, начал молитву.

Палач воспользовался моментом, зашел сзади и с удивительной ловкостью отделил голову от тела. Голова покатилась с эшафота. Обезглавленное тело стояло, хватая руками воздух, и упало наконец как подрубленное дерево.

В это время король так изменился, что, по словам испанского посла, казалось, что казнили его. Через неделю он думал, что умирает от поноса.

В будущем его ругательством стало:

— Правда, как то, что Бирон предатель.

Но вернемся к принцу. Принц, как называли уже герцога Конде в это время и как называют с тех пор старших в этой семье, был беден. От своих земельных владений он получал десять тысяч ливров ренты, и тем не менее было великой честью стать его тестем.

Мсье де Монморанси дал сто тысяч экю приданого своей дочери. И король определил, как и обещал, сто тысяч ливров ренты своему племяннику.

Свадьба сопровождалась празднествами, как женитьба короля. В скачках участвовал король с надушенным воротником и в рубахе из китайского атласа.

К несчастью, вечером венценосного любовника прихватила подагра. Теперь это была его личная королева. И этой королеве он вынужден был дать место в своей постели. Чтобы немного развлечься, он приказывал читать ему вслух, а так как он не мог заснуть, чтецы сменяли друг друга. Потребовалось политическое событие, чтобы оторвать его от постели.

Двадцать пятого марта 1609 года умер герцог Клевский. Встал вопрос о Рейне. Обострились отношения Франции и Австрии. Король объявил, что он выздоровел, поднялся, показался в Париже, охотился на сорок в Пре-о-Клэр и заказал себе новые доспехи.

Свадьба красавицы Шарлотты еще увеличила королевскую влюбленность. Он так обхаживал принцессу, что однажды она выскочила на балкон в растерзанном виде. Король, увидев ее, с прекрасными волосами, падающими до земли, едва не лишился чувств от счастья.

— Ах, Иисус! — сказала она. — Бедняжка, он сошел с ума!

Это сумасшествие, каким бы смешным оно ни было, почему-то всегда трогает женщин. Так король добился у принцессы ее согласия на то, чтобы очень известный художник по имени Фердинанд тайком написал с нее портрет. Бассомпьер в тайной надежде ухватить что-нибудь для себя сделался доверенным и посланником этой яростной любви. Бассомпьер унес портрет совсем еще влажный, так что его пришлось даже покрыть свежим маслом, чтобы он не стерся. Этот портрет окончательно свел короля с ума.

Но что привело короля в полное помешательство, так это ситуация около королевы. За некоторое время перед его влюбленностью в мадемуазель де Монморанси он был на грани того, чтобы пообещать Марии Медичи, если она пожелает отослать Кончини, никогда больше не иметь любовницы. А чтобы дать ей доказательство того, что он может еще любить, он сблизился с ней. Результатом этого сближения была беременность.

На свет явилась дочь, уж она-то наверняка была от Генриха IV: королева Англии.

Это супружеское сближение явилось следствием большой политической ссоры: король наотрез отказывал своим детям в супружестве с испанками, боясь влияния иезуитов. Он хотел женить своих детей в Лотарингии и Савойе, а эти альянсы королева рассматривала как недостойные. Эта близость больно ранила Кончини. Он не мог простить королеве ее неверности. Она была не дальнего ума, и ее легко убедили, что Генрих сблизился с ней, чтобы ее отравить и жениться на мадемуазель д'Антраг. Королева поверила, прекратила есть с королем, ела только у себя, отказываясь от блюд, которые король посылал ей со своего стола.

Между тем из Италии прибыл новый человек, нечто вроде нормандского кондотьера, по имени Лагард. Он возвращался с войны с турками и останавливался проездом в Неаполе. Там он видел Гизов, близко сошелся со старыми убийцами Лиги и с секретарем Бирона Эбером. Этот Лагард рассказывал, как, обедая однажды у Эбера, он познакомился с человеком высокого роста, одетым в фиолетовое, который во время обеда говорил, что отправляется во Францию, чтобы убить короля. Разговор показался достаточно важным упомянутому Эберу для того, чтобы поинтересоваться именем этого человека. Ему ответили, что его зовут Равальяк.

Он принадлежал к людям д'Эпернона и привез его письма в Неаполь. Лагард добавлял, что его водили к иезуиту по имени отец Алагон, дяде первого министра Испании, и там его уговаривали убить короля вместе с Равальяком. Нужно только было выбрать время, когда король отправится на охоту. Лагард, не отвечая ни «да», ни «нет», отправился во Францию. По дороге он получил новое письмо, в котором его вновь призывали убить короля.

Прибыв в Париж, первое, что сделал Лагард — попросил аудиенции у короля. Добившись ее, он рассказал все и показал ему письмо. Все это настолько совпадало с предчувствиями Генриха IV, что король задумался.

— Храни хорошенько твое письмо, друг мой, — сказал он, — оно мне еще понадобится. Но в твоих руках оно будет в большей безопасности, чем в моих.

Все совпадало. Ко двору явилась монашенка, которой были видения. Смысл видений был в том, что необходимо короновать королеву.

Зачем короновать королеву? Ответ был прост. Необходимо было короновать королеву, потому что с часу на час король мог быть убит.

Король никому не говорил о признании Лагарда и видении монашенки. Он только покинул Лувр и отправился в Иври, где поселился в доме, принадлежавшем его капитану гвардейцев. И все же однажды утром, не выдержав, сорвался с места, чтобы рассказать обо всем Сюлли.

Еще раз заглянем в его мемуары:

«Король явился ко мне рассказать, что Кончини сговаривается с Испанией, что Парите, устроенная Кончини возле королевы, уговаривает ее короноваться, что он очень хорошо видит, что их проекты могут исполниться только с его смертью. Наконец, что у него есть признание в том, что его должны убить».

В заключение этого признания король просил Сюлли приготовить ему небольшие апартаменты в Арсенале. Ему хватит четырех комнат. Все это происходило как раз в тот момент, когда Бассомпьер нес королю портрет мадам де Конде. Но как будто все сговорились не оставить ни минуты покоя этому бедному королю — ни в политике, ни в любви.

Мсье де Конде, шесть недель оставлявший жену в покое, совершенно забыв о своих супружеских правах, но подталкиваемый своей матерью, которая всем была обязана Генриху IV, крадет свою жену и прячет ее в Сен-Валери. Эта супружеская оппозиция мсье де Конде возвышала его до соперника политического. Противники рассчитывали на то, что король наделает глупостей: этого человека достаточно знали. Наделав глупостей, он станет доверчивым, а доверчивого легче убить.

И действительно, король отправляется переодетым один. По дороге его останавливают. Он вынужден, чтобы пройти, открыть, что он король.

Мсье де Конде узнает об этом, бежит снова и увозит свою жену в Мюрэ близ Суассона.

Король не может сдержаться. Он узнает, что принц должен со своей женой отправиться на охоту. Он прицепляет фальшивую бороду и едет. Но принц вовремя предупрежден и откладывает охоту. Через несколько дней после этого принц с женой приглашены на обед к соседу-дворянину. Они едут туда.

Дворянин оказывается сообщником короля, и через дыру в гобелене, за которым он прячется, король может сколько угодно наблюдать за той, из-за которой наделал столько глупостей.

По дороге на этот обед принцесса повстречалась с мсье де Бено, чья невестка жила неподалеку. Он якобы ехал ее повидать. Мсье де Бено ехал в почтовой карете, управляемой форейтором, половина лица которого была залеплена пластырем. Этим форейтором был король. Принцесса и ее теща прекрасно его узнали. Королю казалось, что он сходит с ума, жгучая ревность мучила его. Он отправился на поиски коннетабля, обещал ему исполнить все его желания, если он убедит свою дочь подписать требование развода. Со своей стороны коннетабль отправился на поиски дочери и добился этого от нее.

Бедное дитя убедили, что она будет королевой.

Принц узнает о том, что происходит. Убедив ее, что он везет ее в Париж, он сажает жену в карету, запряженную восьмеркой лошадей, но направляется вместо Парижа в Брюссель. Они не останавливались нигде, ели и спали в карете. Они выехали первого и прибыли в Брюссель третьего декабря.

Король играл в своем кабинете, когда вдруг эта новость дошла до него с двух сторон одновременно — от Дельбена и офицера караула.

Тотчас он бросает игру и, оставив свои деньги Бассомпьеру, шепчет ему на ухо:

— Ах, мой друг, я погиб! Принц украл свою жену. Он завезет ее в лес и убьет. Во всяком случае, он ее увозит из Франции.

Немедленно король собирает свой совет, чтобы выяснить его мнение по поводу этих важных обстоятельств.

Президент Жаннен, Сюлли, Виллеруа, канцлер Бельевр составляли этот совет и были выслушаны. Один предложил королю издать эдикт. Это был канцлер Бельевр. Второй посоветовал уладить дело при помощи депеш и переговоров. Это был Виллеруа. Третий выразил мнение, что это событие может служить поводом к войне с Нидерландами. Это был президент Жаннен. Четвертый был того мнения, что нужно хранить молчание и ничего не предпринимать. Это был Сюлли.

Наконец Бассомпьер, опрошенный в свою очередь, ответил:

— Сир, беглый подданный очень скоро оказывается всеми покинутым, если господин не заботится о том, чтобы его погубить. Если вы выразите малейшее намерение вновь видеть принца, ваши враги получат громадное удовольствие. Они постараются огорчить вас, хорошо принимая его и оказывая ему помощь.

Сначала попробовали договориться с эрцгерцогом, но министр Испании и маркиз Спинола опрокинули все проекты.

Соблазнили пажа принца, которого называли маленький Туара, — он впоследствии будет маршалом Франции. Маркиз де Кёвр, посол в Брюсселе, получил от короля полномочия украсть принцессу и возвратить ее во Францию. Похищение было намечено на субботу 13 февраля 1610 года. Принцесса, никогда не имевшая большой склонности к мужу, на все согласилась.

Но за день до похищения все тайные намерения были раскрыты, и заговор рухнул. Принц вопил во всю глотку. Министры Испании протестовали. Но никаких доказательств у протестующих не было. Маркиз де Кёвр все отрицал.

«Обычное поведение министров, которые не преуспели», — наивно замечает историк, у которого мы заимствуем эти детали.

Не чувствуя себя в безопасности в Брюсселе, принц удаляется в Милан, а жену оставляет инфанте Изабелле, которая приказывает охранять ее как пленницу.

Король совершенно теряет голову. Он пишет принцу, обещая ему полное прощение, если тот вернется, и угрожает своим негодованием в случае, если он не вернется. Тогда он будет объявлен «упорствующим в бунте и виновным в оскорблении его величества».

Принц ответил, что он по-прежнему предан и невиновен, но возвращаться не намерен.

Король, получив сведения, что принцесса осталась в Брюсселе, развернул свои войска в этом направлении.

Он посылает мсье де Прео от имени коннетабля и мадам д'Ангулем с приказом вытребовать принцессу. Коннетабль и мадам д'Ангулем заявляли о своем желании, чтобы принцесса присутствовала при короновании королевы, которое должно было состояться 10 мая. Но испанский двор наотрез отказался возвратить принцессу.

Король решается объявить войну Австрии и Испании. Поводом должна была служить поддержка курфюрста Бранденбурга против императора Рудольфа. Великий успех для Конде и для врагов Генриха IV! Его разрыв с королем, война, начатая из-за него, сделали его испанским кандидатом на французский трон.

Хотели провозгласить королем маленького незаконнорожденного д'Антраг.

Теперь объявляли войну старому распутнику Беарнцу, Людовика XIII объявляли незаконным, плодом адюльтера, приводили доказательства и выбирали Конде.

Существовал претендент Карл X от сторонников Лиги.

Испания, получив в руки такой козырь, не могла упустить этой поддержки Провидения.

Вот те причины, из-за которых 14 мая 1610 года в четыре часа пополудни Генрих IV был убит.

Дадим по поводу этой катастрофы все детали, которые нам удалось собрать.

Глава XIV

Мы уже говорили о странных вкусах юного герцога Вандома, и насколько эти вкусы огорчали Генриха IV.

Король рассудил, что в Париже есть только одна женщина, способная его излечить, и, как добрый отец, решил сам уладить это дело.

Этой женщиной была знаменитая мадемуазель Поле.

Анжелика Поле родилась около 1592 года. Ко дню смерти короля ей едва исполнилось восемнадцать лет. Сомез уделил ей место позже, под именем Партени, в своем объемистом историческом словаре «жеманниц». Она была дочерью Шарля Поле, домашнего секретаря короля, изобретателя налога, названного по его имени. Этот налог состоял в ежегодной плате, которую вносили служащие юстиции и финансов для того, чтобы в случае смерти сохранять для их наследников право распоряжаться этими должностями.

Мадемуазель Поле была живого нрава, с тонкой талией, очаровательная, прекрасно танцевала, восхитительно играла на лютне и пела лучше, чем кто бы то ни было в то время.

Это о ней сложили сказку о соловьях, умерших от зависти при звуках ее пения: «Только волосы у нее были рыжие».

Заметьте, что не я жалуюсь на это. Это Таллеман де Рео. Но этот рыжий цвет волос был так красив, что только прибавлял ей очарования. А впрочем, взгляните, что пишет по этому поводу Самез:

«Рыжие, вот ваше утешение. Партени, о которой я говорю, имела волосы этого цвета, и все же была жеманницей. Ее пример достаточен, чтобы понять, что и вы так же способны внушить любовь, как брюнетки и блондинки».

Она участвовала в балете, в котором мадемуазель де Монморанси завладела сердцем короля. Она появлялась на дельфине и была так прелестна, что о ней сложили такой куплет:

В балете не было милей

Поле! И не было смелей!

Под ней дельфин резвится, бьется;

Но, наконец, кто на нее взберется?

Волшебным голоском она пела стихи Ланжанда, которые начинались так: «Я тот самый Амфион…»

Генрих IV, не сумев овладеть прекрасной танцовщицей, которую звали мадемуазель де Монморанси, хотел, чтобы по крайней мере у его сына была прекрасная певица по имени мадемуазель Поле.

Это была первая женщина, получившая прозвище «львица». Прозвище, возрожденное в наши дни и дающееся в наши дни за те же качества.

Судите сами. «Страсть, с которой она любила, — говорит Таллеман де Рео, — ее отвага, ее гордость, ее живые глаза, ее волосы, более чем золотые, повелели дать ей прозвище «львица».

Уверяют, что именно по дороге к мадемуазель Поле, к которой он направлялся с чисто отцовскими чувствами, Генрих IV был убит.

Несколько слов об убийце.

«Был в Ангулеме, — говорит Мишле, — образцовый человек, содержавший мать своей работой, живший в почтении к ней. Звали его Равальяк. К несчастью для него, физиономия его была зловещая, что вызывало к нему недоверие». Зловещая физиономия появилась у него от его личных несчастий. Его отец разорился, мать разошлась с ним. Чтобы поддержать свою мать, он сделался лакеем судебного советника, судебной ищейкой. Но когда процессов не было, не было и работы. Тогда он брал учеников, плативших ему продуктами в зависимости от коммерции, которой занимались их родители.

В городе произошло убийство. Вид Равальяка был настолько мрачный, что взяли его. Большой и сильный, с грубыми руками и тяжелыми кулаками, он был желт лицом и натурой желчен, рыж волосами и бородой, рыжиной темной, как медь. Как видим, все это не очень привлекательно. И тем не менее он нисколько не был виновен в убийстве, в котором его обвиняли. После года заключения в тюрьме он вышел оттуда, полностью оправданный, но более желчный, чем когда-либо. Кроме того, он был весь в долгах, так что, выйдя из тюрьмы через одну дверь, он вернулся в нее через другую. Именно в этом заключении за долги помутился его разум. Он принялся писать плохие стихи, плоские и претенциозные, как у Ласенера, потом начались видения. Однажды, зажигая огонь, он увидел виноградную ветвь, которая вытягивалась, меняла форму, превращалась в трубу. Он поднес эту трубу к губам, и она зазвучала фанфарой войны. И в то же время, как он возвещал так священную войну, потоки жертв убегали направо и налево от его рта. С тех пор он увидел, что предназначен для великого дела, для святого деяния, а потому принялся изучать теологию. В теологии его интересовал в особенности тот вопрос, который так занимал средневековье: «Позволено ли убить короля?» Равальяк добавлял: «Когда этот король враг папы». Ему подсунули писания Манария и других казуистов, рассматривавших этот вопрос.

Или его долги были оплачены, или его кредитору или кредиторам надоело его кормить, но из тюрьмы он вышел и рассказал о своих видениях. Слух о них распространился. Тотчас же дали знать герцогу д'Эпернону, этому бывшему фавориту Генриха III, что в городе на площади, носящей его имя, появился святой человек, посещенный духом Господним. Герцог д'Эпернон повидал Равальяка, выслушал его вздор и понял, какую пользу можно извлечь из человека, который ходит, вопрошая весь свет: «Можно ли убить короля, врага папы?» Он попросил его следить за процессом, который вел в Париже, снабдил его письмами к старику д'Антрагу, осужденному на смерть, как вы помните, в результате заговора против Генриха IV, а также и к Генриетте д'Антраг, этой немилосердной любовнице короля, все еще воевавшей с ним. Отец и дочь приняли его чудесно, снабдили его лакеем и адресом женщины из свиты Генриетты, чтобы ему было где остановиться в Париже. Звали ее мадам д'Эскоман.

Мадам д'Эскоман сильно испугалась при виде мрачного персонажа. Ей показалось, что вошло олицетворенное несчастье. В этом она не ошибалась. Но Равальяк был так хорошо рекомендован, что она приняла его, а потом, заметив, насколько он тих и религиозен, дала ему занятие во дворце.

Но Равальяк не остался в Париже. Герцог д'Эпернон питал к нему такое доверие, что отправил его в Неаполь. Здесь, обедая у Эбера, он заявил, как мы говорили, что убьет короля.

Действительно, это был самый подходящий момент, чтобы убить короля. Он собирался гарантировать мир Голландии и запретить двойную испанскую женитьбу. Итак, Равальяк спешно вернулся в Париж, чтобы осуществить свой замысел. Остановился у той же хозяйки и, зная, что она доверенная врагов короля, открыл ей свой проект.

Бедная женщина была легкомысленна и галантна, но сердце у нее было доброе — французское сердце. План ее испугал, она решила спасти короля.

А в это время Генрих IV был в самом разгаре своей страсти к мадемуазель де Монморанси. Он не мог думать ни о чем другом, как о бегстве в Испанию своего племянника Конде. Правда и то, что тот старательно напоминал ему о том, что обитает у его врагов.

Он собирался выпустить манифест против короля, разумеется, в интересах народа. Этот манифест эхом отозвался среди знати и среди членов парламента, двух классов, недовольных королем.

Вслух говорили, что ни один из детей короля не был его ребенком, а потому лучше пусть наследует Конде, чем незаконный сын.

Все, будто сговорившись, забыли, что и сам Конде, по всей вероятности, был незаконнорожденным.

Между тем Генрих 10 февраля 1609 года заключает военный союз с протестантскими принцами. Он атакует Испанию и Италию и входит в Германию. Во главе всех трех нападавших армий стояли протестанты.

Что до герцога д'Эпернона, генерал-полковника от инфантерии, преданного слуги иезуитов, против которых на самом деле затевалась вся кампания, то его оставили в Париже.

Король приказал отрубить голову одному из своих людей за то, что он нарушил эдикт против дуэлей.

И в то же время непредусмотрительный король позволил унизить человека не менее опасного, чем герцог д'Эпернон. Им был покорный слуга королевы Кончино Кончини.

Однажды члены парламента шествовали в своих красных одеяниях, и все по этикету снимали перед ними шляпы. Он один оставил свою шляпу на голове.

Президент Сегье, проходя, протянул руку, ухватил шляпу и бросил ее на землю. На другой день тот же Кончино Кончини, игнорируя привилегии парламента, вошел в зал заседаний в сапогах со шпорами и шпагой. Голову его украшала шляпа с султаном.

На этот раз он имел дело с клерками. Они набросились на него, и, хотя фанфарон был в сопровождении дюжины слуг, его хорошенько отколотили, оттрепали, в общем, ощипали всерьез, так что люди, которые пришли к нему на помощь, имели время только на то, чтобы спрятать его в печи, откуда он осмелился выйти только к вечеру.

Кончини пожаловался королеве, королева — королю. Но, как вы догадываетесь, король стал на сторону президента Сегье и даже мелких клерков.

Королю доложили, что Кончини грозил членам парламента шпагой.

— Прекрасно, пусть грозит, — ответил король, — их перья поострее шпаги итальянца.

Королева была в отчаянии.

И как раз на самый пик этого отчаяния пришелся визит мадам д'Эскоман. Она явилась сделать заявление, чрезвычайно важное для безопасности короля. Чтобы получить доказательства, она предлагала на следующий день перехватить определенные письма, прибывшие из Испании. Королева три дня отделывалась обещаниями ее принять и выслушать и в конце концов этого не сделала.

Тут д'Эскоман, напуганная таким молчанием королевы, в то время, когда дело шло о безопасности ее мужа и ее короля, побежала на улицу Сент-Антуан, дабы открыть все отцу Коттону, королевскому исповеднику.

Она не была принята. Тогда она стала настаивать и была принята отцом прокурором. Тот отказался предупредить отца Коттона, и ей пришлось довольствоваться таким ответом:

— Я испрошу у неба, что я должен сделать.

— Но если в это время убьют короля?! — закричала д'Эскоман.

— Женщина, занимайся своими делами, — ответил иезуит.

На следующий день д'Эскоман была арестована. Согласимся, что она по праву это заслужила.

Но слухи об этом аресте могли достичь ушей короля. Хорошо. Но прежде чем он распространится, король будет убит.

Бедная заключенная была так далека от мысли о том, от кого шел приказ об ее аресте, что и из тюрьмы она продолжала обращаться к королеве.

Со своей стороны королева пустила в дело все средства, чтобы стать регентшей. Отъезд короля, опасности, которым он подвергался в армии, служили достаточным предлогом. Им пользовались настолько упорно и хорошо, что король, устав, согласился на эту коронацию. Она произошла в Сен-Дени и сопровождалась великолепным шествием.

Но, как настоящий гасконец, король хоть от одной вещи, да уклонился. Он позволил ее короновать, но не сделал регентшей, дав ей всего лишь один голос в своем совете.

Это было одновременно и больше, и меньше того, чего она требовала. Король же был грустен, как никогда. Это ясно видно по мемуарам Сюлли. Сюлли пишет: «Король ожидал от этой коронации самых больших несчастий». Все лица вокруг него были хмурые, а веселый гасконец любил только веселые лица. Он любил народ и чувствовал необходимость в народной любви. А народ не был счастлив.

Однажды, когда он проходил, возможно, в ста шагах от места, где был впоследствии убит, человек в зеленой одежде крикнул ему:

— Сир, именем нашего Господа и Пресвятой Богородицы, мне надо с вами поговорить!

Этот человек был Равальяк. Он говорил, что окликнул короля, чтобы его предупредить, хотел спросить его — действительно ли он хочет объявить войну папе.

Безусловно, смерть короля находилась в полной зависимости от ответа. Он хотел узнать от короля, правда ли, что гугеноты готовили резню католиков.

Несчастный был как одержимый, не мог удержаться на одном месте. Он хотел укрыться в монастыре ордена фельянов, но те не хотели его у себя оставить.

Он постучался в монастырь иезуитов. Иезуиты оттолкнули его под предлогом, что он шел от фельянов. В конце концов он начал обсуждать свой проект со всеми, у всех прося совета. Дело дошло до того, что люди, встречаясь, говорили друг другу:

— Вы знаете, убийца короля в Париже.

Однажды он покинул Париж и вернулся в Ангулем. Как видим, он колебался. Но святое причастие, по его словам, вернуло ему силы.

В апреле 1610 года он снова в Париже, готовый нанести удар. В трактире, где он остановился, он взял нож и спрятал его в рукав. Затем под властью новых угрызений совести он еще раз покидает Париж, чтобы вернуться в Ангулем. Он сделал больше — из страха, что вид ножа его соблазнит, он отколол его на дюйм о проходящую повозку.

Но в Этампе вид распятия вернул ему присутствие духа. Ему виделся уже не Христос, распятый евреями, а религия, поднятая на крест протестантами.

Исполнясь яростью, он вернулся в Париж.

Но, однако, и бедная д'Эскоман не уставала настаивать на своем. Через мадемуазель де Гурней, приемную дочь Монтеня, ей удалось передать сведения о готовящемся убийстве одному из друзей Сюлли. Друг Сюлли побежал в Арсенал. И он, Сюлли, и его жена обдумывали, что им следовало делать. Признание передали королю, но слабо, не настаивая, сказав, что, если он хочет, к нему приведут этих двух женщин.

Но Генрих, казалось, уже устал бороться, чувствуя, против кого он борется. К тому же через три дня он уезжал.

Он даже не вспомнил, что Колиньи также был убит за три дня до отъезда.

Однако в ночь с тринадцатого на четырнадцатое он никак не мог обрести покой. Скептик поднялся, преклонил колени, пытался молиться. Были ли это предчувствия? Почему бы и нет?

И вправду, недостатка в предсказаниях и предзнаменованиях у него никогда не было. Во-первых, одно из предсказаний, которые ему были сделаны, уже дважды едва не исполнилось, а именно, что он погибнет в карете.

Первый раз он думал, что погибнет таким образом во время осады де Ла Фер. Он сопровождал герцогиню де Бофор из Травени в Муи. Лошади споткнулись в узком проходе и увлекли карету в пропасть. Карета была разбита, лошади или убиты, или покалечены.

Мы уже говорили о другом случае. Рассказывали, как, пересекая переправу в Нейи, карета упала в реку. В королевской карете было пять человек — король, королева, принцесса Конти, герцог Монпансье и герцог Вандом.

Король и герцог Монпансье выпрыгнули через дверцу до того, как карета оказалась в воде. Но королева, принцесса Конти и герцог Вандом не были столь счастливы. Первой вытащили принцессу Конти, она оказалась возле тонущей кареты. Карета продолжала погружаться. Ла Шатенере нырнул и вытащил королеву за волосы. Оставался герцог Вандом. Ла Шатенере еще раз нырнул и, к счастью, спас юного принца. Ла Шатенере был вознагражден, если предположить, что подобные услуги могут быть вознаграждены, особым знаком, осыпанным бриллиантами стоимостью в четыре тысячи экю, и назначением на место капитана гвардейцев королевы.

Итак, как мы сказали, король уже дважды чуть не погиб в карете.

К тому же в Германии для него составили гороскоп. По этому гороскопу жизнь его должна была оборваться внезапным ударом на пятьдесят седьмом году жизни.

Более того, знаменитый математик опубликовал, что Генрих IV счастливо и триумфально станет во главе монархии Европы, если ужасный случай, угрожающий ему, не остановит его на середине этого славного пути.

Тот же человек, который предсказал герцогу Гизу его убийство в Блуа и герцогу Мейену неудачу в баталии при Иври, сказал, что в этот 1610 год король умрет насильственной смертью.

На алтаре Монтаржи было найдено предсказание об этом гибельном дне, а в Булони видели плачущий лик Богоматери.

Супруга маршала де Ретца рассказывала, что королева Екатерина, желая узнать, что станет с ее детьми, нашла колдуна. Этот колдун показал ей зеркало, в котором можно было увидеть просторную залу, где каждый из ее сыновей проделывал столько же танцевальных туров, сколько лет ему суждено было прожить.

Франциск II появился первым и сделал один тур. Карл IX появился вторым и сделал четырнадцать туров. Генрих III явился третьим и сделал пятнадцать туров. Наконец, Генрих Беарнский появился четвертым, сделал двадцать один и исчез.

Во время церемонии коронования королю показали предсказание, полученное из Испании. В нем говорилось, что великий король, бывший пленником в молодости, умрет в мае. Король тряхнул головой.

— Не следует доверяться ничему, — сказал он, — что идет из Испании.

И, однако, обернувшись к Сюлли, добавил:

— Сюлли, что-то мешает моему сердцу веселиться.

Деревце, посаженное во дворе Лувра в первый день мая, упало само собой на девятый день того же месяца.

Бассомпьер и герцог Гиз прислонились в это время к решетке перед комнатой королевы. Бассомпьер склонил голову и указал на упавшее дерево герцогу Гизу.

— Если бы мы были в Германии или в Италии, — сказал он, — нужно было бы считать это падение дурным знаком, намеком на то, что рухнет дерево, в тени которого покоится мир.

Они не заметили короля, стоявшего за ними. К их громадному удивлению, он просунул между ними голову.

— Вы слышали, сир? — спросил Бассомпьер.

— Увы, да, — сказал король, — но вот уже двадцать лет, как мне забивают уши этими предсказаниями, а сбудется лишь то, что угодно Богу.

Королева со своей стороны сочла, что кстати были увидены два сна, сгущавшие все эти смутные страхи, которые, казалось, витали над Лувром.

В первом сне она увидела, что в момент, когда ювелиры завершали ее корону, все бриллианты, данные на украшение этой короны, превратились в жемчуг. А на языке сновидений жемчужины означали слезы.

Она вновь уснула. Но полчаса спустя вздрогнула и с криком проснулась.

— Что с вами, моя крошка? — спросил ее король.

— О! — воскликнула королева. — Какой отвратительный сон!

— Что же вам приснилось?

— О, ничего. Каждый знает сам, что не должен верить снам.

— Скажите все-таки!

— Мне приснилось, что вас ударили ножом.

— К счастью, это только сон, — сказал король.

— Но, может быть, все-таки, — настаивала королева, — я прикажу подняться Ла Ренуйер?

Ла Ренуйер была первой камеристкой королевы.

— О, — сказал король, — зачем из-за такой малости?

И он тотчас заснул. «Ибо, — говорит Матье, его историк, — он был принцем так хорошо устроенным, что имел две вещи в своем распоряжении — бодрствование и сон».

Девятого вечером Генрих играл в триктрак. Несколько раз ему казалось, что он видит капли крови. Сначала он молча старался стереть их платком, но не сдержался и спросил у партнера, не видит ли тот кровавых пятен.

Повторилось предзнаменование, которое являлось ему перед Варфоломеевской ночью. Тогда он вышел подышать. Зрение и ум его были затуманены.

После игры королева ужинала в своем кабинете. Прислуживали ей дочери.

Король вошел туда, сел подле нее и не из жажды, а из своего рода супружеской любезности отпил два раза из ее бокала. Потом решительно встал, вышел и отправился спать. Именно в эту ночь он не смог заснуть и вставал, пытаясь молиться.

Попробуем минута за минутой проследить за деталями этого последнего дня 14 мая 1610 года.

Король проснулся раньше обычного. Тотчас же он прошел в свой кабинет, чтобы одеться. Там, одеваясь, он приказал позвать мсье де Рамбюра, приехавшего накануне вечером. Позже, к шести часам, он кинулся на кровать, чтобы более спокойно отдаться молитвам. Во время молитвы он услышал, что кто-то скребется в дверь.

— Пусть войдут, — сказал он, — это должен быть мсье де Виллеруа.

Так и оказалось. Его послал Ла Варенн.

Они долго говорили о делах. Потом, отправив его в Тюильри, попутно попросил его задернуть штору и снова обратился к Богу.

Окончив молитву, он просмотрел свои послания герцогу Савойскому и сам скрепил их печатью. Затем отправился в Тюильри. Более получаса гулял с дофином. Разговаривал с кардиналом Жуайёзом и некоторыми другими сеньорами. Советовал погасить ссору, возникшую между послами Испании и Венеции при коронации.

Оставив дофина, он отправился к фельянам, где слушал мессу. Иногда он приезжал туда после полудня. В таких случаях он просил прощения у святых отцов за опоздание, говоря по привычке:

— Простите мне, отцы мои, я работал. А когда я работаю для моего народа, я молюсь. Заменять молитву работой — значит оставлять Бога для Бога.

Он вернулся в Лувр. Но вместо того, чтобы сесть за стол, он пожелал видеть Декюра, который по его приказу производил разведку переправы Семуа.

Переход был удобный и охранялся жителями Шато-Рено, находившимися под управлением мадам де Конти.

Король очень обрадовался, узнав эти новости. Он слышал, что маркиз де Спинола захватил все проходы, а рапорт Декюра не только все это отрицал, но и сообщал ему, что армия находится в лучшем положении под началом де Невера, что присоединились швейцарцы, войска и артиллерия находятся в полной готовности.

Затем пообедал, а во время обеда приказал вызвать мсье де Нерестана. Поблагодарил его за отличное состояние его соединения, за быстроту экипировки и уверил, что все затраты будут возмещены.

— Сир, — ответил мсье де Нерестан, — я лишь ищу средств служить вашему величеству, не думая о компенсациях. Я уверен, что никогда не обеднею под властью такого великого и щедрого короля.

— Да, вы правы, мсье де Нерестан. Дело подданных забывать об их услугах, а дело королей помнить их. Пусть подданные полагаются на меня, я должен заботиться о них. Правда, что те, для которых я сделал гораздо больше, чем для вас, не столь охотно признают это. Великие благодеяния рождают великую неблагодарность.

Когда он заканчивал эту фразу, вошли мадам, ставшая позже мадам Генриеттой, мадам Кристина, будущая герцогиня Савойская, и мадемуазель де Вандом. Король спросил, обедали ли дети.

Мадам де Монгла, их гувернантка, ответила, что принцессы обедали в Сен-Дени, где они осматривали реликвии и сокровища.

— Вы развлеклись? — спросил король.

— Да, — сказала мадемуазель де Вандом, — только герцог Анжуйский много плакал.

— Почему это? — спросил король.

— Потому что он спросил, кто похоронен в той могиле, на которую он смотрит, а ему ответили, что это вы.

— Как он меня любит, бедный! — сказал король. — Вчера во время церемонии он меня не видел и все кричал: «Папа!»

После обеда он долго разговаривал с президентом Жанненом и интендантом финансов Арно. Он говорил, что решил работать над реформой государства, чтобы облегчить несчастья и угнетения своего народа; что он не желает больше терпеть во Франции иной власти, кроме добродетели и достоинства; не снесет более взяточничества чиновников, профанирующих святыни; заклинал своих добрых сторонников достойно и смело поддержать его начинания.

Потом проследовал в апартаменты королевы в сопровождении маркиза де Ла Форс. Королева в своем кабинете отдавала распоряжения насчет того, что было необходимо для великолепия и величественности ее выхода.

В момент, когда Генрих показался на пороге, она предлагала епископу де Безье, своему главному духовнику, отправиться в Консьержери, встретиться там с двумя судебными чиновниками по вопросу об амнистии. Герцогиня де Гиз заявила, что поедет в город.

— Не уходите, кузина, — сказал король, — мы посмеемся.

— Невозможно, сир, — сказала она, — я созвала несколько адвокатов парламента.

— Ну хорошо, — сказал он, — а я схожу повидать герцогиню де Конти. Очень хочется зайти в Арсенал, но если я туда явлюсь, то непременно разозлюсь.

— Так не ходите туда, сир! Останьтесь с нами и оставайтесь в добром настроении! — сказала королева.

Но, несмотря на это приглашение, он вышел из кабинета королевы, вернулся к себе и сел писать. Он был под тяжестью возбуждения, будоражащего людей на пороге большого несчастья, которое они инстинктивно пытаются избежать.

Он присел к столу, взял перо, бумагу и принялся писать. Но на пятой строчке он остановился, приказал позвать Ла Клавери; тот вернулся от посла Венеции, с которым говорил о ссоре с послом Испании во время коронации. Король побеседовал с ним и продолжил писать. Дописал, передал письмо тому, кто его ожидал, подошел к окну. Поднеся руку ко лбу, проговорил:

— Мой Бог, что же так меня тревожит?

Потом вышел из кабинета, вернулся в комнату королевы. Там, встретив канцлера, говорил с ним долго о своих проектах на будущее, как будто прощаясь с миром, спешил посвятить своего первого приближенного в свои последние намерения.

После этого разговора они расстались.

— Сир, — сказал канцлер, — я иду исполнять ваши советы.

— А я, — ответил король, обнимая его, — иду прощаться с женой.

На этом он снова вошел в кабинет королевы и принялся играть с детьми.

— Я не знаю, что со мной сегодня, мадам, — сказал он королеве, — но я никак не решусь выйти от вас.

— Так оставайтесь! — сказала королева. — Кто заставляет вас выходить?

Повернувшись к Витри, своему капитану гвардейцев, король сказал:

— Витри, ступайте во дворец и приведите все в порядок к королевскому празднику. Я буду там в шесть часов и все проверю.

— Сир, — сказал Витри, — я повинуюсь вашему величеству, но мне бы хотелось остаться здесь.

— Почему это?

— Сир, я не могу быть одновременно в двух местах. А когда я вижу вас на охоте или во время прогулки без охраны, у меня нет ни минуты покоя. Судите о моих страхах в этот момент, в этом огромном городе с невообразимым количеством иностранцев и проходимцев.

— Ну, ну, — подхватил король. — Вы соблазнитель, Витри. Вы хотите немножко поболтаться среди дам. Делайте, что я вам говорю. Пятьдесят лет я охраняю себя без капитана, и сегодня постараюсь охранить себя сам.

— О, что до этого, — ответил Витри, — нет никакой необходимости, чтобы ваше величество охраняли себя. У меня внизу дюжина молодцов к вашим услугам. Они сопроводят вас, куда вы пожелаете.

Витри вышел. Тогда король ступил за порог комнаты королевы и спросил, внизу ли его карета.

Ему ответили, что да.

Эти слова услышал человек, сидевший на камне у ворот Лувра, где лакеи ожидали своих господ. Никто не обратил на него внимания. Этот человек встал и ждал короля между двумя воротами. Король вновь вернулся в кабинет. Трижды простился с королевой, обнимая ее, чувствуя, что его сердце не хочет расстаться, оторваться от нее.

— Сир, — сказала жена маршала де Ла Шастра, заметив эту нежность, — мне кажется, что ваше величество с каждым днем все больше влюбляется в королеву.

Король в третий раз обнял Марию Медичи и вышел. Встретив маршала Буа-Дофена, он приказал ему быть готовым к отъезду в армию. Уже во дворе, увидев герцога Анжуйского, король спросил, указывая на Бассомпера:

— Знаешь ты этого господина?

Наконец в три часа сорок пять минут он поднялся в карету, но, заметив герцога д'Эпернона и зная, что у того дело в городе, усадил его справа от себя. У дверцы с той же стороны стояли маршал де Лаверден и мсье де Рокелор. С другой стороны герцог де Монбазон и маркиз де Ла Форс. Спереди Лианкур, его первый конюший, и маркиз де Мирабо.

Кучер спросил, какие будут указания.

— Для начала выедем из Лувра, — ответил король.

Потом под сводами первых ворот он приказал открыть окна с обеих сторон кареты.

Человек, который ожидал между двумя воротами, был на страже. Увидев, что герцог д'Эпернон сидит рядом с королем и услышав слова: «В Арсенал!» — он понадеялся отыскать по дороге удобный случай для исполнения своего замысла и, скользнув между каретой и стеной, пошел ожидать короля у одной из маленьких лавчонок на улице де Ла Феронери.

Перед домом Лонгвиля король приказал остановить карету и освободил всех, кто его сопровождал.

Тогда кучер второй раз спросил, куда он должен ехать, как будто раньше не расслышал.

— Круа-дю-Трауар, — сказал король.

— А оттуда?

— Оттуда? Скажу позже.

И кучер остановился у Круа-дю-Трауар. Король колебался минуту, отправиться ли ему к мадемуазель Поле или в Арсенал. Решил поехать сначала в Арсенал, а на обратном пути к мадемуазель Поле.

Просунув голову через дверцу, он громко сказал:

— В Арсенал через кладбище Сент-Инносан. И, так как было жарко, он скинул плащ и положил его на колени. Прибыли на улицу де Ла Феронери. При въезде в улицу король увидел мсье де Монтиньи в его карете. Еще раз высунувшись из кареты, он ему крикнул:

— Сеньор Монтиньи, ваш слуга! — И карета короля въехала в улицу.

Улица была запружена ярмарочными палатками и лавочками, прилепившимися к стене кладбища Сент-Инносан. Четырнадцатого мая 1554 года, ровно за пятьдесят шесть лет до этого, король Генрих II, находясь в Компьене и рассудив, что улица де Ла Феронери является привычной дорогой, которой следуют короли Франции, чтобы попасть из Лувра в их замок Турнель, выпустил эдикт, по которому эти лавки должны были быть разрушены и снесены.

Эдикт был ратифицирован парламентом, но с исполнением его не спешили.

Среди этих-то палаток и лавок человек, поднявшийся с камня у входа в Лувр, ждал короля. И, как будто идя навстречу дурным намерениям этого человека, случилось так, что, въезжая в улицу, карета короля натолкнулась на две повозки, одну груженную сеном, другую — вином. Повозка с сеном, занимавшая середину улицы, была причиной того, что кучер завернул направо. Пешие слуги из-за этой преграды пошли через кладбище. Прохожие начали протискиваться между каретой и лавчонками, о которых мы говорили.

Человек, в свою очередь, последовал тем же путем. Плащ на левом плече скрывал кинжал. Голова короля была повернута вправо. Он говорил с д'Эперноном, которому хотел вручить бумагу. Правая рука короля лежала на воротнике герцога, левая сжимала плечо герцога де Монбазона, отвернувшего голову, чтобы не слышать того, что король говорит д'Эпернону и маршалу Лавардэну.

А он говорил:

— Когда вернемся из Арсенала, я прикажу показать вам планы, сделанные Декюром для прохода моей армии. Вы будете так же довольны, как и я. — Неожиданно замолчав, он сказал:

— Ах, я ранен. — И тут же добавил — Пустяки.

Но в это время у него вырвался скорее вздох, чем крик, и кровь хлынула изо рта потоком.

— О, сир! — закричал д'Эпернон. — Думайте о Боге!

Король слышал еще эти слова, соединил руки и поднял глаза к небу. Но почти тотчас же его голова упала на плечо герцога. Он был мертв.

Вот что произошло.

Человек с плащом и ножом воспользовался моментом, когда единственный пеший слуга, оставшийся подле короля, наклонился подтянуть подвязку. Он проскользнул между ним и каретой, над колесом протянул руку через дверь и нанес королю два удара ножом. Он нанес и третий, но его герцог де Монбазон отклонил рукавом своего камзола.

Первый удар, который заставил короля вскрикнуть: «Я ранен», был нанесен между вторым и третьим ребрами, не проник в грудную клетку, скользнув под грудной мышцей. Второй удар был нанесен немного ниже, в бок, между пятым и шестым ребрами, проник в грудь, пересек одну из долей легкого и перерезал артерию над левым предсердием. Это из-за него кровь хлынула горлом.

Смерть была почти мгновенной. При этом крике и движении, происходившем внутри кареты, народ сгрудился вокруг нее, помешав таким образом убийце бежать. Кучер так растерялся, что даже и не пытался двигаться ни вперед, ни назад. Сен-Мишель, один из простых дворян, двигавшийся за каретой, видел удар, но слишком поздно, чтобы помешать.

Он бросился на убийцу, выхватив шпагу, но д'Эпернон закричал на него:

— Под страхом смерти не трогайте его! С королем все в порядке.

Затем, схватив руки убийцы, он вырвал у него нож. В то же время граф де Курсон ударил его по горлу эфесом шпаги, тогда как Ла Пьер, один из офицеров охраны, схватил его и передал в руки пеших слуг.

Тотчас же мсье де Лианкур спрыгнул на землю, чтобы бежать в ратушу. Мсье де Ла Форс побежал в Арсенал, чтобы оповестить Сюлли. Другие наконец поспешно направились в Лувр, чтобы обеспечить безопасность дофина.

В конце концов Кончини вбежал в комнату королевы и через приоткрытую дверь бросил ей эти слова:

— Е ammazzato![5]

Карету развернули и направили к Лувру. При входе во двор раздался крик, звучавший в трагических ситуациях:

— Вина и хирурга!

Но то и другое было уже бесполезно.

Уже знали о ране, но о смерти узнали только тогда, когда короля вынесли из кареты. Он был перенесен на кровать его малого кабинета герцогом де Монбазоном, де Витри, маркизом де Нуармутье и двумя или тремя конюшими, которые случились при этом.

Пети, его первый медик, явился на зов. Потом он заявлял, что король испустил последний вздох уже на кровати, что он, заметив в нем остатки жизни, сказал: «Сир, вспомните Бога! Говорите в сердце вашем: «Иисус, сын Давида, сжалься надо мной!» И что король три раза открыл глаза.

Другой дворянин утверждал то же самое Матье, историку короля. Наконец поинтересовались убийцей, кто он такой и какие причины толкнули его на это убийство.

В тот же день президент Жаннен допрашивал преступника. Выяснили, что звался он Франсуа Равальяк, что родился в Ангулеме в 1579 году и, следовательно, был в возрасте тридцати одного года.

Убийца был препровожден в дом де Ретца. Чтобы расположить его к откровенности, президент Жаннен, допрашивая его первым, сказал ему, что король не умер. Но тот, мотнув головой, ответил:

— Вы меня обманываете, нож вошел так глубоко, что я пальцем коснулся камзола.

Среди бумаг, найденных при нем, было стихотворение в форме стансов, написанное для человека, ведомого на казнь. Его спросили, откуда оно взялось. Он ответил:

— От аптекаря из Авиньона, который балуется стишками и спрашивал мнения об этих.

Д'Эпернон заволновался и под предлогом, что убийца недостаточно хорошо охраняем в доме де Ретца, приказал перевезти его к себе. Он оставался там до понедельника семнадцатого. Семнадцатого его перевели в Консьержери.

Без всякого сомнения, ему была обещана жизнь, так как убийца упорно утверждал, что не имел сообщников, что он повиновался голосу свыше; узнав, что король хочет объявить войну папе, он хотел быть угоден Богу, убивая того, кто грозил Его наместнику на земле.

Но, несмотря на ясность и четкость его ответов, ему не хотели верить. Каждый предлагал новый метод пытки, чтобы заставить его сказать правду.

Королева письменно рекомендовала одного мясника, готового содрать с живого убийцы кожу, причем с такой ловкостью, чтобы у него, уже ободранного, остались силы назвать своих соучастников и претерпеть казнь.

Двор был восхищен этим предложением королевы, желавшей, чтобы каждый знал, что судебная власть не упустила ничего для утоления народного гнева. Суд восславил подобную заботливость вдовы и матери, но не посчитал обязательным принятие этого предложения.

Архитектор по имени Бальбани, изобретатель современных городов, предлагал пытку на свой манер: это должна была быть дыра в земле, имеющая форму перевернутого конуса. Стенки его должны были быть гладкими и скользкими, без малейшей шероховатости, за которую тело могло бы зацепиться. Туда следовало опустить виновного, который под собственной тяжестью соскользнет вниз и согнется таким образом, что плечи его соприкоснутся с пятками. Это должно вызывать страшные муки, но не лишать тело его сил. В результате его можно было при желании вытащить, а через четыре часа опустить обратно, подвергнув той же пытке, и так до тех пор, пока он не заговорит.

Но суд не стал принимать во внимание никаких пыток, кроме тех, которые обычно употреблялись. Лишь на мгновение суд был в сомнении. Должен ли преступник быть подвергнут допросу перед тем, как быть приговоренным к смерти?

Обычные формы не позволяли этого, так как допрос делался лишь в двух случаях: перед судом, чтобы получить доказательства преступления, или после, чтобы раскрыть сообщников и подстрекателей.

Для первого случая допрос не требовался, потому как преступник, схваченный в момент убийства, не только не отрицал его, но ставил себе в заслугу. В поисках решения суд натолкнулся на приговор, выводивший его из затруднения.

Человек, при помощи яда покушавшийся на жизнь Людовика XI, несколько раз подвергался пытке до приговора. Парламент не требовал ничего больше. По прочтении этого документа суд постановил, что убийца будет подвергнут пытке трижды в три разных дня.

Но он выдержал первую же пытку с таким великим терпением, ответы его настолько совпадали с уже сделанными, что побоялись отнять у него силы. Силы должны были быть тщательно сохранены, чтобы он мог до конца выдержать наказание.

Генеральный прокурор Ла Гесль был болен, но, преодолев свое недомогание, потребовал отнести себя в заседание, чтобы посовещаться с адвокатами короля. Приняв во внимание, что подобное преступление должно было быть наказано более строго, он потребовал к раздиранию щипцами и расчленению добавить новую деталь, а именно, что раздирание должно было производиться щипцами, раскаленными на огне докрасна, и чтобы в раны, сделанные ими, лили расплавленный свинец, кипящее масло и горячую смолу и смешанные друг с другом воск и серу. Подобное предложение было сделано впервые. Оно было принято. Вследствие этого приговор был составлен в следующих выражениях: «Объявляется. Обвиняемый в покушении и уличенный в преступлении оскорбления Величества Божественного и человеческого, прежде всего в сверхзлобном, сверхмерзком, сверхгнусном отцеубийстве, совершенном над особой короля, достославной и достохвальной памяти. И в искупление греха приговаривается убийца к публичному покаянию перед главной дверью церкви Парижа, обнаженным, в рубахе, держа горящий факел весом в два фунта, произнести и заявить, что он несчастно и мерзко согрешил и убил короля двумя ударами ножа в тело. Оттуда проведен он будет на Гревскую площадь и на эшафот, где да будут рвать его щипцами за сосцы, руки, ляжки, икры ног, правую кисть руки, державшую нож, которым совершено отцеубийство… В разорванные места польются расплавленный свинец, кипящее масло, горящая смола, расплавленные вместе воск и сера. По совершении сказанного тело его да будет растянуто и разорвано четырьмя лошадьми, его члены и тело да будут поглощены огнем, превращены в пепел, брошены по ветру. Имущество конфисковано, дом рождения его разрушен, его отец и его мать выгнаны из королевства Франции, его другие родственники да будут принуждены сменить имя».

Приговор был исполнен в тот же день, в который произнесен, и, чтобы увидеть казнь, все принцы, сеньоры, офицеры короны и Государственного совета собрались в ратуше, тогда как весь Париж устремился на Гревскую площадь.

Сначала думали сжечь руку приговоренного на том же месте, где было совершено убийство, но потом решили, что место было настолько узким, что только несколько человек от силы могли бы присутствовать при прологе казни. К тому же такое начало экзекуции может уменьшить силы, которые потребуются преступнику, чтобы выдержать наказание.

Перед тем как вести приговоренного на Гревскую площадь, прибегли к последней пытке — испанскому сапогу. Первая попытка вырвала у него ужасающий вопль, но никакого признания.

— Мой Бог, — кричал он, — сжальтесь над моей душой и простите мое преступление. Но накажите меня огнем вечным, если я сказал не все.

На второй пытке он потерял сознание. Продолжать было сочтено бесполезным, и палач завладел им.

Как все фанатики, он судил о своем преступлении через призму собственного мнения и верил, что народ отдаст ему должное за его посягательство. Тем большим было его удивление, когда, выйдя из Консьержери, он был встречен гиканьем, угрозами и проклятиями.

Так, под вопли народа, он прибыл к собору Парижской Богоматери. Там, бросившись лицом на землю, он поцеловал основание своего факела и показал великое раскаяние.

Это было еще более замечательно, если учесть, что перед тем, как покинуть тюрьму, он еще проклинал короля и прославлял свое преступление.

Изменение, совершившееся в нем за краткий путь от тюрьмы до эшафота, было поистине велико. Перед тем как сойти с повозки, отец Тильсак, сопровождавший его, желал дать ему отпущение, сказав, чтобы он поднял глаза к небу. Но он ему ответил:

— Я не сделаю ничего, отец мой. Я недостоин на него смотреть.

А когда отпущение было дано, он сказал:

— Отец мой, я допускаю, что ваше отпущение превратится в вечное проклятие, если я утаил что-либо из правды.

Получив отпущение, он поднялся на эшафот, где его уложили на спину. Потом привязали лошадей к ногам и рукам.

Нож, которым пронзили его руку, не был орудием преступления, так как тот показали народу. Вид его вызвал крик ужаса. Палач бросил его своим прислужникам, те уложили его в мешок. Заметили, что приговоренный, когда рука его горела, имел мужество поднять голову, чтобы посмотреть, как она горит.

Когда рука была сожжена, в ход пошли клещи. Тогда он закричал. Немного погодя полились расплавленный свинец, кипящее масло, горящая смола, воск и сера. Палач тщательно следил за тем, чтобы они проникали в живую ткань.

«Это была, — говорит Матье, — боль самая чувствительная и самая пронзительная из всей казни. Это было видно по тому, как поднималось все его тело, бились ноги, дрожала плоть. Но это не было способно подвигнуть народ к жалости. Он хотел, когда все уже было кончено, чтобы все начали сначала».

И это было так. Когда юноша, смотревший из окна ратуши, вместо того чтобы сказать: «Великий Боже, какое мучение!», имел неосторожность воскликнуть: «Великий Боже, какая жестокость!», на него посыпались угрозы, и он вынужден был затеряться в толпе, иначе его бы разорвали в клочки.

Подойдя к этому моменту, сделали паузу. Теологи приблизились к пациенту и заклинали его сказать правду. Тогда он заявил, что готов говорить. Позвали писаря. Он поднялся на эшафот и стал писать.

К несчастью, у писаря был такой плохой почерк, что хорошо можно было различить имена королевы и мсье д'Эпернона, но невозможно было прочесть остальное. Этот документ, написанный непосредственно на эшафоте, долго находился в руках семьи Жоли де Флёри.

Но вот прозвучал приказ, и лошади начали тянуть. Но так как они, на вкус толпы, были недостаточно жестоки, толпа впряглась сама.

Барышник, увидев, что одна из лошадей, участвовавших в казни, теряет дыхание, спрыгнул на землю, расседлал свою лошадь и впряг ее на место уставшей.

«И, — говорит поверье, — эта лошадь тянула свою часть настолько лучше других, так сильно дергала за левое бедро, что тотчас его вывернула».

Путы были слабыми, несчастный столько раз был растянут, раздерган во все стороны, его бока ударялись о столбы эшафота, и с каждым ударом ребро изгибалось или ломалось.

Но он был так силен, что мог, раз согнув ноги, заставить отступить лошадь, которая была к нему привязана.

Наконец палач, видя, что все его члены были вывернуты, поломаны, скомканы, что он был в агонии и что лошади уже ничего не могли, сжалился (возможно, и над лошадьми) и хотел было четвертовать преступника. Но толпа, угадав его намерение, захлестнула эшафот и вырвала тело из его рук. Лакеи нанесли ему сотни ударов шпагами, каждый рвал свой кусок плоти, так что вместо четвертования он был разорван на сотню кусков. Женщина рвала его ногтями, но увидев, что так она ничего не добьется, впилась в него своими красивыми зубками. Его растащили по кускам, так что, когда палач хотел исполнить ту часть приговора, где говорилось, что останки убийцы должны быть брошены в огонь, от убийцы оставалась только его рубаха. Тело было сожжено по частям на всех площадях и во всех кварталах Парижа.

Еще и сегодня, два с половиной века спустя, убийство остается тайной, известной лишь виновным да Богу.

Подозревают, доказательства моральные есть. Но доказательства материальные отсутствуют. И, воспользовавшись дворцовыми определениями, история вынесла предписание о прекращении уголовного дела.

Но взгляните на королеву, оскорбленную, презренную, ненавистную.

Посмотрите на Кончини, вырытого из могилы, расчлененного, растерзанного, повешенного.

Все это сделано народом.

Почему?

Потому что народ остался убежден, что настоящие убийцы были флорентиец и флорентийка — Кончини и королева.

Примечания

1

Пришел, увидел, победил (латин.).

2

Французское ругательство.

3

Клянусь смертью! (Итал.)

4

Начало молитвы (латин.).

5

Он убит! (Итал.)

Content

Александр Дюма
Генрих IV

Великие люди в домашних халатах

Генрих IV Историческая хроника

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Примечания