Жозефен Пеладан

Любопытная

«Любопытная» Жозефена Пеладана: Femme fatale или «материя для идеальной страсти»?

ФРАНЦУЗСКИЙ писатель-оккультист, идеолог мистического начала в искусстве и основатель Католического Ордена Розы-и-Креста Жозеф(ен) Пеладан (1858–1918) появлялся на публике в тунике венецианского дожа, называл себя Сэром (Волшебником) и неизменно оказывался центральным персонажем собственных «литературных фантазий».

Пеладан родился в Лионе в семье журналиста и стал известен в парижских литературных кругах после выхода в свет своего первого романа «Высший порок» (Le Vice suprême; 1884), – рамки жанра не помешали писателю подвергнуть тщательному анализу дьявольскую природу роковой женщины. Эротико-идеалистическая этопея [1] «Закат латинского мира» (La Décadence latine, буквально – «Латинский декаданс»; 1884–1905) составила впоследствии 21 роман – в Древней Халдее математическая пропорция выступала одним из принципов эстетики, а протагонисты «Декаданса» носили имена халдейских богов: Самас (Шамаш) – бог Солнца, Син – Луны, Адар (Ану) – Сатурна, Меродак (Мардук) – Юпитера, Нергал – Марса, Иштар – Венеры, Небо́́ (Набу) – Меркурия.

Творчество писателя условно можно разделить на две параллельные серии: написание каждой книги «Декаданса» сопровождалось подготовкой теософского трактата или искусствоведческого эссе. Романы были адресованы широкой публике – «профанам», теоретические и критические сочинения предназначались для интеллектуалов или «посвященных».

Усматривая в науке «преграду, надевающую – вместо того, чтобы сорвать – завесу тьмы на реальность мира» [2] , Пеладан призывал к познанию сверхъестественного начала и создал собственный «Амфитеатр мертвых наук» (L’Amphithéâtre des sciences mortes ; 1891–1901) – цикл трактатов об этике («Как стать Волшебником» ( Comment on devient Mage ; 1891)), эротике («Как стать Волшебницей» (Comment on devient Fee ; 1892)), эстетике («Как стать Художником ( Comment on devient Artiste ; 1894)), политике («Книга скипетра» ( Le Livre du sceptre ; 1895)), мистике («Католический оккультизм» ( L’Occulte catholique; 1898)), метафизике («Трактат об антиномиях» ( (Traité des antinomies; 1901)).

Автор цикла критических работ, объединенных под названием «Эстетический декаданс» (La Décadence esthétique ; 1881–1906), Пеладан находил искусство «великим чудом» и «великой тайной», а «начертавшего безупречную линию» художника – посланником небес [3] . Выступая с резкой критикой «охлократического искусства», Пеладан возлагал надежды на «традицию, идеал, иерархию» как три основополагающие ценности французского искусства [4] . Малоизвестен вклад Пеладана в дело охраны исторического и культурного наследия – составление, отдельно для каждого департамента, перечня церквей, подлежащих включению в число исторических памятников [5] .

Пеладан вошел в историю и как предводитель художников-символистов, практиковавших «мистическое искусство» и стремившихся раскрыть на холсте идеальное начало мироздания [6] . Более шестидесяти мастеров «живописи души», среди которых были Гюстав Моро и Пьер Пюви де Шаван, выставляли свои работы на Салонах Розы-и-Креста, организованных Пеладаном и проходивших в Париже с 1892 по 1897 год.

Литературное наследие Пеладана насчитывает не менее сотни книг – десятки романов, критические статьи о живописи, трактаты по теократии, христианскому эзотеризму, искусству любви и даже «практическое руководство по самовозвеличиванию». Пеладан был также одним из первых исследователей и переводчиков рукописей Леонардо да Винчи, удостоившись в 1908 году премии Шарля Блана – за «Идеи, теории, предписания, басни и сумасбродства Леонардо да Винчи» ( Léonard de Vinci. Textes choisis. Pensées, théories, préceptes, fables et facéties, traduits dans leur ensemble pour la première fois d’après les manuscrits originaux et mis en ordre méthodique par Péladan ; 1907).

Пеладан хорошо известен исследователям европейского эзотеризма, читателям – почти незнаком. Тем не менее, в предисловии к роману «Высший порок» Жюль Барбе д’Оревильи сопоставил «фреску, синтезирующую закат латинского мира», с наследием Бальзака [7] . Жорж Роденбах упоминал об аллегории «зонта в портупее» [8] , которую писатель-эксцентрик практиковал преднамеренно, заслоняя перед публикой свои идеи «карнавальной маской». Действительно, открыв «Нью-Йорк Таймс» от 28 июня 1918 года, мы можем прочитать о смерти в Париже «необычного персонажа», посвященного в «тайну оккультного знания» и обладавшего «самой необузданной шевелюрой в Латинском квартале» [9] .

Роман «Любопытная» ( Curieuse!; 1885) – вторая книга «Декаданса». Интрига – проста. Философ и волшебник Небо́ пишет карандашный портрет русской принцессы Поль [10] – «материи для идеальной страсти» – и приглашает девушку на прогулки-по-порочному-парижу, призванные «заполнить ее душу бесчисленными извращениями» и «потопить в разочаровании всплески любопытства». Путешествие-инициация начинается в парке-пустыре («зажатый между железными рельсами парк знал, что дни его сочтены – мрачный массив разрезали мосты и тоннели, паровозный дым чернил яркую зелень деревьев»), состоит из «пятнадцати ночей без сна» и завершается оргией-фантасмагорией, инсценированной философом.

Отправной точкой повествования служит миф об андрогине: убежденный в незыблемости абстрактного идеала, Небо́́ предлагает Поль – андрогинной девственнице – платоническую любовь («плод пустит сок в моих ладонях, не коснувшись ее губ»). Философ-неоплатоник выступает «избранным» среди «недостойных», ополчается на нравы «конца века» и социальную жизнь парижан (всему виной оказывается то обстоятельство, что «вино в трактире слаще домашнего», а «для поцелуя желанны живые, мягкие губы»), ведет принцессу в кафе, где стоят «гроб из сосновых досок» и «ящик с мумией», и предлагает задушить Оффенбаха струной виолончели.

Перед глазами философа и принцессы появятся и исчезнут «предусмотрительные Улиссы», проститутки «с преувеличенно сложными прическами», «талантливый автор поэм о насилии», порочная девственница «в ночной сорочке и со спутанными волосами», сутенер, куртизанка, колдунья, грабитель-убийца. Непризнанный поэт лишится чувств «подле листка бумаги, исписанного строками равной длины», священник – прочтет «трехминутную молитву, целиком состоящую из бранных выражений». В эпизоде промелькнет и сам Пеладан – как «бессмертный автор “Форм и идей” [11] », чей костюм окажется «дурно скроен», виски – «тронуты сединой».

Подобно осколкам разбитой принцессой чаши (ритуал розенкрейцеров —?), на гладкой (линейное повествование, всезнающий автор-волшебник) поверхности романа возникают, тем не менее, элементы параллельной интриги [12] . Небо́, «избегавший общения с женщинами даже в публичных домах», непричастен к «порочной страсти». При этом он знает о разврате все до мельчайших подробностей – разве «соглядатай не уподобляется участнику»? Небо́ не тщеславен и уступает место другим, когда «возникают и сталкиваются притязания». Но он желает управлять судьбой принцессы («оглянувшись, она увидит лишь Небо́»), Наконец, философ безразличен к альковной любви – и женственности Поль. Тем не менее, он скрывает свое эротическое прошлое (о бывших возлюбленных Небо́ расскажет в последней части трилогии, когда Поль обнаружит в ящике его стола «засохшие цветы, перчатки, фотоснимки, пачки писем») и испытывает принцессу разлукой (обещанный новый опыт – посвящение в чувственность – состоится лишь «будущей весной»).

Образ Поль написан в становлении: интрига «Любопытной» не нарушает равновесия между фигурами потенциальной femme fatale («его влекла таившаяся в ней опасность») и терпеливой, преданной, женственной спутницы. Писатель-монархист, считавший революционеров преступниками, восхищается «мятежной, рожденной для непослушания, истинно русской» принцессой. Культивируя в сознании Поль андрогинное начало, Небо́ называет принцессу мужским вариантом ее имени (Раи!) и женскими версиями имен «гениев» (Горация, Алигьера). Перевоплощение принцессы (в русского графа) позволяет философу экспериментировать с ее идентичностью, балансируя на недвусмысленных гранях (в переодетую Поль время от времени влюбляются женщины). Стремясь же поразить воображение принцессы картинами разврата и злодеяний, Небо́ (Пеладан) иной раз достигает неожиданного эффекта, возникающего если не в сознании принцессы, то в воображении читателя: в финале одного из пятнадцати эпизодов неторопливое повествование неожиданно ускоряется, творящееся вокруг зло сгущается до гротеска, а добродетельная Поль выхватывает нож и закалывает одного из злодеев. Принцесса, похоже, не верит в свое идеальное предназначение даже тогда, когда рефлексия Небо́ обрывается на полуслове, а в дверь дома автора стучит судебный исполнитель: Поль желает «быть счастливой» здесь и теперь, «в водовороте жизни». Но опытная куртизанка предупреждает Поль – любовь к «мужчине, одержимому несбыточной мечтой» едва ли принесет счастье («когда женщина бросит к его ногам свою красоту, доброту, молодость, он выпьет все в одно мгновение, словно раскаленная на солнце земля – первую каплю дождя»), Пеладан не скрывал, что его тексты походят на книги «лишь тем, что имеют переплет» [13] , и «Любопытная» – задолго до «нового романа» – становится примером смешения жанров. Так, метафизическая рефлексия о происхождении человека, судьбе христианства и месте художника в обществе помещается в контекст оргии в парижском особняке: принц, сожительствующий с проституткой, ностальгирует о былой славе своего титула и пытается выяснить, отчего талантливый портретист Небо́ прячет ото всех свои рисунки.

Рисунки Небо́ – поиски формы – выполнены карандашом или куском угля. Атмосфера романа – тьма, со скользящими по ней отсветами и бликами («тусклый свет висевшей над дверью лампы тонким лучом разрезал темную гравюру»), Париж – современный Вавилон, символ «конца века» – предстает средоточием порока, городом-оргией, но также серией внезапных, таинственно-прекрасных, оккультных эскизов:

...

«Внезапно, словно из-под ладони дискобола-великана, разорвавшего тяжелые облака, в небе засияла полная луна, рассыпав над Парижем серебряный дождь. Выступили контуры куполов, побледнели красные пятна уличных фонарей, рассеялся туман, и в бесконечную даль растянулся чудовищный город, спящий беспокойным сном, тревожимым видениями».

В Париже Пеладана площадь Пигаль – место легкомысленных удовольствий – называлась площадью Мартир, Внешние Бульвары были границей города, а базилика Сакре-Кер – еще только деревянными строительными подмостями на земляном полотне. Но художник (писатель?), «непостоянный в любви и мятежный душой», стремился запечатлеть фрагмент уходящего столетия, придав ему «самую отчетливую форму, самое красноречивое выражение».

Елена Быстрова

Любопытная Второй роман этопеи «Закат аатинского мира»1

МОЕМУ БРАТУ И УЧИТЕЛЮ, ДОКТОРУ АДРИАНУ ПЕЛАДАНУ МЛАДШЕМУ2,

отравленному 29 сентября 1885 аптекарем Вильмаром Швабе из Лейпцига, отославшему ему, вместо одной тысячной, одну десятую стрихнина – дозу, достаточную, чтобы убить 1 250 человек

Посвящение

ИТАК, изведав грань между добром и злом, ты проник сквозь завесу, отделяющую жизнь от смерти. Сейчас ты на пути к истине, милый брат, дорогой учитель! Лечивший болящих, ты излечился от суеты и обрел вечный покой. Вечный любопытствующий, ты познал мир и отправился познавать вечность.

На этой книге стоит твое имя – доброе имя нашего отца, которое я уберег в наше преступное время. Мой голос не слышен в пустыне – чтобы говорить о добродетели, я принужден надеть маску порока. Философ-контрабандист, я несу между страниц романа частицу поведанной тобой тайны. Я – лишь самая известная из твоих идей.

Страшная смерть избавила тебя от страшной жизни. Среди варваров – своих и чужих, военных и их ружей, буржуа семьдесят второго и их гильотины нет безопасного места для человека думающего, ставшего главным обвиняемым и всеобщим врагом. Забрав тебя в семьдесят первом, воинская повинность настигла меня в восемьдесят пятом. Француз и католик, ты погиб от руки немца-протестанта, я же пишу эти строки, подвергаясь смертельной опасности – в тюрьму меня бросили закон и французская армия. На земле никогда не будет ни свободы, ни справедливости, ни прогресса. Бои за правду непременно будут проиграны. Наш долг, тем не менее, – сражаться без устали, словно не надеясь на победу. Бог обещал нам идеальный мир – вечность исполнит наши желания. Человечеству останется лишь час: молящейся – прочесть молитву, художнику – окончить творение.

Твоя жизнь указала мой долг – я стану преследовать божьих врагов. Повинуясь зову пророков, я пойду по следам твоих ран, по земле поверженной Франции.

Тебя не приняли и осмеяли ученые мужи – я не признаю их сообществ: у закона, у шедевра – один автор. Тебя пытали военные – я не подчинюсь кровавому долгу, оспорю славу оружия, отвергну патриотизм. Тебя обманули и предали монархисты – я посмеюсь над их титулами и властью. Тебя терзали провинциальные буржуа – я расскажу правду об этих лживых глупцах. Я стану прославлять гуманизм и личность.

Я открою для всех книгу Еноха3 и прилюдно прикоснусь губами к туфле папы – единственного земного владыки, которого я признаю.

Дай мне знание, как давал всегда, милый брат, воплощение разума, волшебник, ставший святым. Когда я стану просить тех, кто любит меня, помолиться о спасении ждущих Суда, пусть мои книги станут книгами милосердия. Пусть несколько написанных мной страниц прочтут твои новые братья – ангелы.

Жозефен Пеладан

Париж, тюрьма Белmшас

15 ноября XIV года ВОЕННОГО ТЕРРОРА

Пролог

I. Платонический флирт

– ВЫ СЛИШКОМ пристально смотрите на меня, мсье.

– Я недостаточно учтив?

– Вы чересчур учтивы, говорю же вам!

– Подобно солнцу, вы притягиваете взгляд.

– Солнце ослепляет того, кто поднимет на него глаза.

– Мой восторженный взор ослепил бы и вас, если бы вы могли читать мои мысли… Я думаю, что вы…

– Я?..

– Андрогин4!

– Андрогин – это вы, мсье!

Резко отвернувшись, она стала наливать чай. Необычный поклонник вернулся в кресло и вновь стал разглядывать собеседницу.

Он и в самом деле смотрел на нее слишком внимательно – неподвижным, не моргающим взглядом старых портретов, проникающим в самые сокровенные уголки души. Это не был обволакивающий, искоса смотрящий взгляд священника, ни трепещущий взор художника, стремящегося впитать и в подробностях запомнить красоту, ни восторженно-безумный взгляд любовника, ни исполненный желания взор поклонника, ни мельком брошенный взгляд любопытного, ни приводящий в оцепенение взор покорителя – Моисея, Наполеона, Аттилы. Расширенные движением мысли зрачки были подобны глазам Эдипа, стремящегося разгадать тайну Сфинкса5. Его взгляд был сосредоточен, преисполнен усилия, словно перед ним задрожал мираж истины. Увидев принцессу, Небо́ будто отведал любовного напитка – он стал невидим, словно надел волшебный перстень. Он укрылся в дверном проеме и погрузился в мысли о девушке, уподобившись художнику, поглощенному созерцанием «Тайной Вечери» на стене монастыря Санта-Мария-делле-Грацие6. Небо́ смотрел на принцессу, позабыв обо всем. Забеспокоившись вдруг о том, чтобы его поведение не показалось непристойным, он задумался о силе ее очарования.

Когда она вернулась к столу, на котором стоял самовар, он выпрямился во весь рост – он наверняка был очарован, при этом, он очаровывал сам. Медленно, будто во сне, он подошел и встал рядом, не произнося ни слова.

Поглощенная занятием Гебы7, принцесса ощутила его присутствие, не успев увидеть. Она нахмурилась, на лбу появились складки досады; подвинув вдруг неловкими движениями чашки, она окликнула его. Их взгляды встретились, и она увидела сильное волнение, передававшееся ей.

Принцесса тотчас поняла, почему вот уже целый час ощущает какую-то неловкость, раздражение, желание обернуться, словно кто-то идет за ней следом, то дотрагиваясь до платья, то прикасаясь к плечу. Это невидимое внимание мужчины, чьего имени она не знала, и чьи черты едва заметила при официальном знакомстве, приводило ее в еще большее негодование. Подобно оскорбленной Семирамиде, она бросила на наглеца один из тех придуманных Бальзаком испепеляющих взглядов, которые «окинув мужчину с головы до ног, низвергают его до дна и превращают в ничтожество». Однако смельчак принадлежал к числу тех, чей ум превосходит самолюбивый нрав Растиньяков8. Он отвечал ей с прежней улыбкой и странным спокойствием, и она растерялась, словно королева, чей жезл, в самую минуту приказания, раскололся на части.

Женская интуиция подобна вспышке молнии: с быстротой электрического разряда она пронизывает размытые контуры женской души, открывая перед ней истину, для доказательства которой мужской проницательности требуется время. Наделенный рассудком мужчина предугадывает, женщина – интуитивно ощущает с животной точностью и, обладая большей чувствительностью, внезапнее осознает силу влечения.

Волна чувств всколыхнула сердце принцессы – она была возмущена, польщена, заинтригована. К слову, которое она ему вернула, не поняв смысла, словно приклеился раздражавший ее знак вопроса. Зал тем временем опустел, и она осталась наедине с мужчиной, не дрогнувшим перед ее гневом. Между ними, казалось, возникло нечто особенное – не любовь, но чувство, которого она пытливо желала и страшилась одновременно.

Вечер был окутан очарованием русских парижских салонов, где все – от изысканной атмосферы до женской красоты – наполняет французский стиль сладким ароматом экзотики. Пол и потолок широкого, как галерея музея, зала были отделаны многоцветной тканью, стены – обтянуты кожей, тронутой позолотой. Картины современных художников в не сочетавшихся друг с другом локальных тонах чередовались, словно метопы с триглифами, с развешанными на стенах черкесскими ружьями, украшенными золотыми и серебряными узорами.

Предметы обстановки подтрунивали друг над другом: рядом с тяжелым сервантом изогнулся хрупкий столик для писания писем, византийские покрывала тонули в глубоком кресле, полосы гладкого паркета зигзагами прорисовывали табуреты в стиле ампир. Непоследовательное нагромождение старых предметов, которое ныне можно видеть всюду, осложнялось в особняке княгини Вологда своеобразием азиатской России. Зал оканчивался эстрадой, поднятой на пять ступеней и залитой светом из широкого сводчатого окна, выходившего в парк Монсо9. На этом возвышении принцесса расположила мольберт, папки с рисунками и книги, разбросанные с мальчишеской неаккуратностью. На противоположном конце зала, у монументального камина, зябко кутаясь в меха, не умолкала, с живостью и остроумием светской дамы ушедшего века, старая княгиня с густо запудренными седыми волосами:

– Моя племянница – истинная русская! Я хочу сказать, что Москва должна всерьез обеспокоиться, как бы она не задумала взорвать Кремль! Я могу понять мужчин, которые мечтают на ней жениться, но, как и граф Ростопчин10, не стану рекомендовать ни повара, ни невесту, а эту – в особенности.

В ответ на протесты графа Норудина, блестящего посольского советника, она добавила:

– О, я не менее вас очарована ею! Но моя племянница – необузданна, неудержима, неукротима, никаких слов с приставкой «не» не будет достаточно, чтобы описать ее мятежную натуру, воспитанную для неповиновения. Принцесса Рязань никогда не уронит своей гордости; остальное – в руках Бога, дьявола или ее собственных фантазий.

– Пожалуй, после исчезновения д’Эсте11 она станет самой эротичной парижанкой. Ее очарования следует страшиться.

Эти слова Антара, мучимого непреодолимым желанием рассказать о своем наваждении, вывели Небо́ из его мечтаний.

– Я восхищен таинственной силой вожделения, приведшей меня сюда, – продолжал скульптор. – Я стал приходить к старой вдове, чтобы хоть мельком видеть племянницу. Увы, мне не сбросить с плеч туники кентаврессы! Меня влечет андрогинная красота, как героя греческой трагедии – его участь. Но и ваш взгляд – не взгляд вежливости, вы не сводите глаз с этой девушки.

Приятная и едва ощутимая истома наполняла беседы хорошо знакомых людей, создавая атмосферу доброжелательности и умиротворения.

Принцесса угощала всех чаем с непринужденностью юного пажа, переодетого девушкой.

Ее тело было гибким, движения – уверенными и внезапными, но слаженными. Сложением она походила на моделей Мантеньи12, стройность не портила красоту ее плоти. Ослепительно-белая кожа была такой тонкой, что проявлявшиеся при малейшем волнении вены проступали сквозь молочную гладь бледнолазоревой сеткой – эти рассыпавшиеся бело-голубые нити значили, что она краснеет. Для ее высокого роста лицо казалось миниатюрным, как у статуй Микеланджело: черты осложнялись неожиданными гранями, напоминая лица на портретах да Винчи. Ее волевой профиль, напоминавший профиль юного Салаино13, мог бы изобразить Пасторино ди Сиенна14. Глаза сверкали как изумруды, усыпанные золотыми блестками. Веки бросали тень густых ресниц, затушевывая взгляд волнующим полусветом. Нос был безупречной формы, но чуть широкие ноздри беспокойно поднимались, безошибочно указывая на чувственность. Лоб, недостаточно высокий, чтобы красиво выглядеть открытым, замыкал игру света. Чуть круглый в покое рот в улыбке обозначал изгибы изысканного соблазна.

На ней было черное бархатное платье, с неглубоким вырезом и без рукавов – ни цветов, ни украшений. Высокая пройма обнажала великолепные руки. Собранные в простой узел и поднятые на макушке волосы походили на золотой нимб. Изо всех хвалебных речей лишь мадригал Гете подходил идеально: «Вы – женщина, но способны вскружить им головы».

Прохаживаясь по залу, принцесса незаметно изучала отражавшееся в зеркалах лицо Небо́ и находила в его чертах некоторое сходство с собственными.

В отличие от характерной внешности, навязчивой для глаз и исполненной безудержного высокомерия, его красота была поблекшей. «Когда-то он был красив», подумала она, и это восхищение чем-то безвозвратно ушедшим из облика еще молодого мужчины объясняло былое очарование его лица.

Жизнь отесала и стерла его черты, сделав их изысканными и печальными. Коротко состриженные русые волосы, должно быть, когда-то были белокурыми. Бледность и потухший, но по-прежнему волевой взгляд; губы, мягкие от страстных поцелуев и гримас бессилия; осанка – все, даже манера держаться, указывало на усталость. Под фраком угадывались контуры тела – безукоризненные в юности, теперь они почти шокировали женственностью изгибов. Форма носа, линия лба, изломы скул отражали животворящее влияние солнца и неземных существ, заключающих в своей двойственной природе четыре части божественного и одну – земного.

Принцесса смеялась, вокруг нее собрались поклонники. Казалось, она от чего-то отказывается. Небо́ увидел, как она подняла тяжелый стул, взяв его за спинку – двуглавая мышца выступила под гладкой кожей, очертив плечо. Непривлекательное у мужеподобной циркачки или крестьянки, это напряжение плоти было необычным для тонкой женской руки. Такая демонстрация силы словно раздевала принцессу перед глазами Небо́, обнажая упругую подколенную впадину, тугую плоть лодыжки, указывавшие на силу в сочетании с изяществом. За взглядом скульптора последовал взгляд психолога – осознание, при виде напряженной мышцы, столь же внезапной силы чувств заставило его вздрогнуть. Он представил себе, как в минуту альковной страсти русская принцесса доводит до изнеможения своего покорителя. Ее привлекала в нем тайна – его влекла таившаяся в ней опасность. Они то сближались, то избегали друг друга – он страшился ее красоты, она опасалась его слов, и в их сердцах не было любовного волнения. «Андрогин! – Андрогин – это вы, мьсе!». Они судили друг о друге по единственному слову – принцесса мучительно не понимала его и сердилась.

Княгиня заметила дурное настроение племянницы:

– Некто или нечто беспокоит вас, Поль?

– Слово, которым назвал меня мсье…

Не зная имени, она показала рукой в его сторону.

– Вам не дозволено, мадемуазель, забывать имена моих гостей… до тех пор, пока они не покинули дом. Каким же дурным словом, мсье Небо́, вы обидели мою чувствительную племянницу?

– Изысканным словом из кельто-пеласгической загадки – похвалой художника. Красота принцессы состоит из двух равных частей – грациозности девушки и очарования юноши, стало быть, ее душа также заключает эту двойственность. Я приветствовал гармонию ее природы, обладающей очарованием мужского и женского начал, и заметил тем самым, сколь тщетны любые ухаживания – самодостаточным андрогинам чужда любовь.

– Вы, должно быть, необычайно интересный собеседник, мсье Небо́, – сказала княгиня, удивившись его интеллектуальному превосходству

– Ваша обидчивая племянница думает иначе. Посчитав себя оскорбленной моим хвалебным сравнением, она не угостила меня чаем.

– Неужели? – рассмеялась герцогиня. – Тогда суд отказывает истице в удовлетворении ее требований и велит ее напоить мсье Небо́ чаем.

Поль с обиженным видом направилась к столу, где стоял самовар; Небо́ последовал за ней.

– Вы наябедничали тете, словно маленькая девочка.

– Я хотела посмотреть, как вы станете оправдываться. Весьма непорядочно – обращаться к девушке со словами, которых она не понимает. Герцог Шуази сказал однажды в мой адрес дурное слово, значение которого я узнала лишь много погодя.

– Стало быть, женская справедливость предписывает умным людям расплачиваться за проступки глупцов? Я встречал этого герцога – он глуп, как принц.

– Я – принцесса, мсье Небо́.

– Если бы вы были только принцессой!

– Я была бы еще и принцессой!

– Вы были бы никем. Быть принцессой – значит держать палача на клочке земли. А есть ли в Рязани виселица, на которой, чтобы вам угодить, раскачивается тело врага? Нет. Стало быть, не имея земли, вы – принцесса красоты, вы можете стать принцессой добродетели или даже порока, но титул без власти смешон! Сумасшедший, сбежавший из Бисетра15 и назвавшийся греческим правителем, не будет выглядеть нелепее Нимского герцога – разбив уличный фонарь, и тот, и другой окажутся за решеткой.

– Стало быть, вы – нигилист, поборник равенства?

– Я – сторонник неограниченного неравенства, но верю лишь в индивидуальные заслуги. Титулованные аристократы, когда-то совершавшие Крестовые походы, ныне занялись ростовщичеством; вельможи-католики увлечены поиском не Святого Грааля, но золотых монет в навозе конюшен. И это не мешает им продолжать величать себя вельможами-католиками и титулованными аристократами. Называть мошенника верноподданным, что за абсурд! Слава предку, бывшему героем, но позор потомку, ставшему алчным глупцом! Неужели следует прославлять интеллект двадцати поколений идиотов лишь оттого, что прапрадед был умен! Подобно тому, как в религиозном ордене надо всем главенствует солидарность, личность должна стоять выше всего в светском обществе, а титулу положено умереть вместе с тем, кто его заслужил. По-вашему, любой из племянников Бальзака вправе присвоить себе авторство «Человеческой комедии»16 – титул, который стоит короны Карла Великого?

– А что же порода, мсье Небо́?

Он снял перчатку:

– Сравните вашу руку принцессы с рукой простого человека.

Без перчатки кисть его руки казалась неестественно длинной; запястье было узким, ногти – выпуклыми, пальцы – столь тонкими, что показались бы ненастоящими даже на руках флорентийской мадонны. Смутившись, Поль постаралась переменить тему разговора.

– Даже монахиней я бы предпочла называться принцессой, само слово возвышает нас во многих отношениях.

– Я с вами согласен! Разумеется, я не стану отрицать очарования слов – символических звуков и букв. Принцесса – это слово означает красоту и власть, являя взору почести, эскорт из пажей и великолепно одетую девушку, на лице которой – высокомерие и скука. Но это лишь литературный образ – сегодня прекрасных дам можно встретить лишь на полотнах художников и страницах романов.

– Вы забыли выпить свой чай.

К ним подошел виконт д’Астиош.

– Принцесса, не сыграете ли вы со мной в маленькие бумажки?

Ничего не ответив, Поль оставила гостей. Прошла минута.

– Мадам, не окажите ли вы мне любезность, позволив нарисовать портрет принцессы Рязань и подарить его вам? – обратился Небо́ к княгине.

– Я была бы рада, если бы принцесса сама этого захотела, мсье, но сложившиеся между вами отношения… Более того, на вас обидятся мои гости, которых вы лишите удовольствия общаться с моей племянницей: они приходят в мой дом для того, чтобы ее повидать.

– Я согласна, – сказала появившаяся вдруг Поль. – При условии, что мсье Небо́ закончит рисунок до того, как пробьет полночь.

Небо́ сдержанно поклонился:

– Принесите две лампы и поставьте на этот стол – он послужит преградой между рисовальщиком и моделью. Никто не должен приближаться к эстраде.

Антар лихорадочно теребил свою шляпу.

Принцесса, внезапно превратившись в озорного мальчишку, побежала устанавливать лампы, с шумом перевернула стол и, спустившись с эстрады, с церемониальной грациозностью подала Небо́ карандаш для рисования.

Тот взял карандаш и, театральным жестом бросив шляпу через плечо, дал клятву матадора, превратив это пугающее заклинание в поэтичную насмешку.

– Клянусь в присутствие ваших подданных завершить портрет принцессы Рязань до полуночи, вложив в него все свое мастерство!

Восхищенная Поль захлопала в ладоши.

– Садитесь, держитесь прямо, руки сложите под подбородком, смотрите на меня… Прекрасно.

– Отчего прямо?

– Чтобы нам было удобнее общаться!

– Для чего же нам общаться?

– Чтобы лучше узнать друг друга!

– Лучше узнать друг друга?

– Разве оказался бы в моей руке этот карандаш, не будь он волшебной палочкой? Благодаря ему вы – во власти моих слов. Подумайте только, какие немыслимые усилия нужно приложить, чтобы добиться двухчасового свидания с вами! Ухаживать за вами, писать письма, говорить слова любви и прочий вздор! Предположим, вы согласились бы на встречу. Где? В фиакре, в меблированной комнате, волнуясь о том, как выйти из дому, как вернуться, опасаясь всего на свете, в самой уродливой обстановке и, наконец, при самых ужасных подозрениях! Здесь же все окружение – на нашей стороне. Рискуя лишь мыслями, мы – в идеальном положении. Признайтесь, Поль: если бы в девять вечера вам сказали: «Через час вы согласитесь на двухчасовое свидание с незнакомцем», вы возмутились бы, посчитав это решительно невозможным! Тем временем…

– Неужели вы заключили пари? Поспорили с Антаром, что добьетесь со мной свидания?

Поль привстала с места, но успокоилась, увидев выражение его глаз.

– Гнев делает вас божественно красивой, но неужели вы не видите, сколь велико мое уважение к вам?

– Вначале вы уверяли меня в своем восхищении. Теперь вы говорите об уважении.

– Я уважаю идеальное начало и вашу невинность17, целомудренная принцесса!

– Вы приготовили красивое признание в любви. Несмотря на оригинальную форму, ваши слова повторяют тирады юнцов, которым глоток крепкого напитка добавил отваги.

– Маленькой девочкой вы наверняка разгадывали загадки. Вы часто находили правильный ответ?

– Всегда! Что вы хотите сказать?

– Дети сказали бы «холодно».

– Разве вы не устроили свидание, чтобы признаться мне в любви?

– В любви? Нет. Я хотел признаться вам в родстве наших душ.

Принцесса была восхитительна в своем изумлении.

– Поднимите немного подбородок… Прекрасно! Стало быть, вы подумали, что я стану флиртовать за мольбертом, обманом приглашая вас к порочной страсти? И вместе с тем, принцесса, едва ли хоть один мужчина был вам ближе, чем я в этот вечер. Если бы мне вздумалось поцеловать вас, взбунтовалась бы ваша гордость, но вы не ощутили бы ни неприязни, ни разочарования. Прикосновения моих рук и губ не вызвали бы влечения, но и не отвратили бы вас. Я скажу больше: лишь я один смог бы доставить вам иллюзию наслаждения. Я хочу, чтобы вы отдали мне драгоценный ключ, отворяющий двери к вашему сердцу. То краткое мгновение, которое мы проведем наедине, считайте меня своим старшим братом, который странствовал по далеким краям и вскоре вновь отправится в путь. Рисуя ваши черты, он стремится запечатлеть их в своей душе и поведать вам часть великой загадки, которую Бог позволил ему узнать. Вы читали «Серафиту»? Представьте: я – Серафитус, вы —

Минна, наши стопы касаются гладкого холода горы Фальберг…18

– Я хотела бы прежде услышать признание в родстве душ, – перебила Поль.

– Слушайте внимательно. Давным-давно существовало три начала. Мужское начало произошло от Солнца, женское было рождено от Земли, Андрогинное начало было создано Луной и заключало в себе первое и второе. Однажды гармоничные андрогины стали представлять опасность – будучи равнодушными к любви, занимавшей жизнь мужчин и женщин, они пожелали развлечься и попытались взобраться на небо, чтобы свергнуть бессмертных богов. «Разделите их надвое!» приказал Зевс, и всякий андрогин оказался разделенным на мужчину и женщину. С тех пор каждый устремился вслед за второй половиной, тоска же по ней воплотилась в альковной любви – попытке на мгновение, слившись воедино, вернуться к первоначальному состоянию. Но тогда как тела превратились в мужчин и женщин, души остались андрогинными. Таковыми были гении – Платон, Святой Иоанн, Леонардо, Шекспир, Бальзак, Юдифь, Жанна Д’Арк. Их талант или подвиги обладали силой и красотой в равной пропорции. Гении и герои всегда андрогинны, обладая сердцем женщины и разумом мужчины. Не все андрогины непременно совершают великие деяния или создают прекрасное. Они, тем не менее, неспособны к низким страстям и равнодушны к заурядным радостям. Подобно вдохновителю Прометею, они несут в себе огонь великих замыслов – встретившись, они тотчас узнают друг друга.

– Каким же образом? – спросила Поль.

– Их встреча есть встреча душ, при которой плоть умолкает. Когда внезапно стихает влечение, они вновь становятся примитивными андрогинами, чьи тела не стремились друг к другу. Несколько часов назад, не будучи знакомыми, вы и я не желали, но искали друг друга.

Принцесса слушала с невыразимым удивлением – от чрезмерного внимания ее глаза покраснели. Небо́ заговорил вновь – его тон становился все серьезнее:

– Мы, андрогины, приходим в этот мир с обремененным разумом. Природа требует, чтобы в определенном возрасте мы дали жизнь, но мы неспособны сделать это вульгарно. Увидев мою радость, восторг, возрождение разума при встрече с вами, вы можете судить о том, сколь часто претило мне уродливое! Я уходил, отвратившись, не дав жизнь. Я продолжал мучительно нести в себе плод, которым не смог разрешиться. Я торопливо и беспокойно стремился к прекрасному. Встретив вас, я тотчас обрел то, что искал – создав свой лучший рисунок, я воплотил сокровенную мечту. Вообразите на мгновение, что нас связывает высокое чувство, что я веду вас по пути к высшему состоянию так же, как вы меня. Предположите, что я вдохновляю вас столь же сильно, сколь вы меня. Мы можем повторить платоновское кредо: «Вместе или порознь, мы будем помнить о том, что вдвоем создали это творение любви. Эта связь отлична от той, что роднит родителей и детей, но столь же тесна! Нас объединяет нерушимая любовь, рожденная для прекрасных чувств и бессмертных идей».

Карандаш сломался в дрожащих пальцах Небо́. Сухой звук заставил Поль вздрогнуть, словно пробудив ото сна. Ее лицо зарделось, мочки ушей порозовели, от напряженной сосредоточенности сквозь кожу лба проступили вены – она старалась понять эти необычайные идеи. Откровения платонизма наполняли ее религиозным чувством. Поль гордилась тем, что к ней были обращены трансцендентальные речи, но едва ли была к ним готова.

Продолжая рисовать, Небо́ заговорил вновь:

– Если бы вы знали, сколь прекрасен идеал, воплотившийся в вашей красоте… Не опускайте ресниц, это меняет выражение глаз… Считайте меня единомышленником, которому вы можете рассказать обо всем – я готов предпринять столь многое… Я читаю в ваших глазах недоумение: «Что ему нужно от меня?» Я отвечу вам – последний штрих в моем рисунке станет соглашением между нами.

– Соглашением?

– Как брат и сестра, мы должны защитить друг друга от животного начала, притаившегося внутри нас, и глупости, нас окружающей. Я знаю, я чувствую, как тесное платье благопристойности рвется на вашем теле повсюду – страсть к приключениям, жажда неизведанного, желание запретного стремятся из глубин вашего существа. Стало быть, чья-то рука должна остановить вас у края обрыва и увести в безопасное место, не позволив запачкаться.

– Вы предлагаете мне платоническую любовь? – отважилась принцесса.

– Истинную любовь – она позволит двум сердцам дать жизнь в идеальном единении, вне альковной страсти.

– Между вашими словами и моими понятиями лежит пропасть.

– Ее заполнят размышления – мои слова останутся в вашей памяти, Поль.

Услышав свое имя, Поль вздрогнула.

– Оставим геральдику глупцам: для меня вы – Поль, наследница мегарийки Диотимы19. Зовите меня Сократом и станьте моим Алкивиадом20 – я научу вас вольнодумству.

Эту необычную беседу то и дело прерывали паузы. Художник спешил, бросая на свою модель быстрые взгляды.

– Ваши речи удивительны, но я не представляю себе их воплощения. Даже если бы я согласилась с вашими словами о родстве наших душ, вы не сможете приходить и писать мой портрет бесконечно. Ребяческую идею переписки, даже платонической, я не допускаю ни на минуту. Жаль, что вы не состоите в числе тетиных знакомых.

– Я принадлежу к людям, с которыми возможно встречаться лишь тайно. Когда в вашей жизни наступит время любопытства, час Евы, вы придете ко мне и скажете: «Небо́, я чувствую, как становлюсь Пандорой, откройте же ящик, но не прищемите кончики моих пальцев!». Я его открою – ни один из ваших молочно-розовых ноготков не потускнеет.

– Вы уверены, мсье Небо́, что в мыслях брата не окажется кровосмесительных фантазий?

– Никогда. В качестве любовницы принцесса Рязань меня не интересует. В постели, одержимая животной страстью, женщина превращается…

– Мсье!

– Доложите об этом тете. Но прежде послушайте одну историю. Давным-давно, в античные времена жила девушка, служившая моделью художникам. Она была столь красива, что другой такой модели нельзя было найти. Однажды она забеременела, и опечаленные художники позвали врача, который избавил ее от нежеланного плода. Это преступление позволило художникам и дальше создавать шедевры. Андрогинная девушка не должна давать жизнь физически, она может зачать лишь в душе. В день, когда вы забеременеете, оказавшись во власти животного начала, забыв о своем предназначении в объятиях Ловеласа21, не зная о разочаровании, на которое он обречет вас, когда вы обовьете руками шею гнусного Фавна, я нанесу удар в самое ваше лоно. Оно откроется, явив посвященным целомудренный тайник андрогинного начала. Я стану врачом, который исторгнет из вас вожделение, лишит альковную страсть поэзии и смоет пятна низких желаний. Когда ваш разум, вслед за моим, возобладает над телом, я возьму вас за руку. Вместе мы отправимся на поиски истины!

Пробила полночь, и гости устремились к эстраде.

– Подождите! – решительным жестом приказала Поль. – Чего же вы хотите от меня, мсье Небо́?

– Я хочу, чтобы вы не наделали глупостей и всегда оставались восхитительной.

– Вы не спрашиваете, согласна ли я.

– Девушку следует спрашивать лишь о том, что она знает. Вы еще не знаете.

Он встал и протянул ей рисунок.

– О! – воскликнула Поль. – Вы идеализировали меня.

Она побежала через весь зал, по-мальчишески перепрыгивая через ступеньки.

– Взгляните! – она протянула рисунок тете. Княгиня надела пенсне – вслед за ней, на мгновение забыв о рисовальщике, гости вытянули головы, чтобы посмотреть на портрет.

– Мсье Небо́, это настоящее перевоплощение! – сказала княгиня, не отрывая глаз от рисунка.

Обращаясь к племяннице, она добавила:

– Позировать для такого рисунка – все равно, что стать бессмертной, моя милая. Но где же вы, мсье Небо́?

– Он ушел, – сказал Антар.

Княгиня покачала головой.

– Талантливый рисовальщик может позволить себе нарушить правила. Я готова разрешить каждому преподнести шедевр вместо прощального поклона.

– Княгиня, этот рисунок уникален! – воскликнул Антар, запинаясь от волнения. – Сам Леонардо не создал бы… Я пошел бы на воровство, чтобы обладать им! Принцесса, я готов изваять вашу статую – отдайте мне рисунок!

Поль выхватила рисунок у него из рук.

– Скорее я отдамся сама! – воскликнула она.

За этими словами последовала тишина – княгиня не верила своим ушам, а собравшиеся переглянулись, поразившись столь сильному волнению принцессы. Лишь благодаря своей красоте Поль не оказалась в смешном положении. Едва она ушла, унеся с собой рисунок, гости торопливо стали прощаться.

Их светские умы отказывались функционировать в атмосфере, наполнившейся метафизической рефлексией. Пустоголовые материалисты чувствовали, что кто-то словно выставляет их за двери. Дух Платона, вызванный Небо́, действительно выгонял их на улицу.

II. Небо

– ЭТО необычный человек, но кто он? Мы никогда этого не узнаем. Однажды, случайно встретившись с ним в довольно позднее время, я спросил его «Кто вы?». «Вы столь уверены в моей добродетели, что решились задать мне такой вопрос?» ответил он с боддеровской улыбкой на лице22. Художник? Никто не видел его картин. Модели говорят, что он – сумасшедший: то он велит им одеться, едва увидев обнаженными, то подолгу смотрит на их тела, не прикасаясь к холсту… Небо́ часто выходит в свет, объясняя это так: «До тех пор, пока я остаюсь у себя, мне никто не нужен, и люди докучают мне. Когда я теряю к себе интерес, я иду в свет и становлюсь общительным». Ходили слухи, что он прячет у себя темнокожую подружку Жерара де Нерваля23, водит дружбу с блестящими умами вроде Берюгье и, словно Элифас Леви24, – в вечных поисках философского камня. О нем столько всего говорили, что теперь уж нечего добавить. Едва ли найдется дипломат, под чьим одеянием скрыто столько тайн.

Это было все, что смог ответить Антар на расспросы принцессы, и едва ли кому-либо было известно больше. Даже консьерж ничего не мог сообщить. Небо́ жил один в небольшой гостинице на улице Гальвани, между площадью Перейре и крепостной стеной. Его слуга был стар и молчалив, поэтому никогда не разговаривал с торговцами. Один лишь почтальон смог помочь расследованию, сообщив две интересные подробности. Небо́ получал письма, написанные всегда одинаковым – мужским – почерком. Из периодических изданий ему приходили два – библиотечный бюллетень и судебный вестник. Стало быть, у него был лишь один близкий друг и два увлечения – новые книги и недавно совершенные преступления. Кроме этих сведений, слишком разных, чтобы складываться в цельную картину, жизнь Небо́ характеризовала одна черта – одиночество. Праведник, поглощенный мыслями о Творце; гений, влюбленный в свои творения; крестьянин, порабощенный природой и уподобившийся животному; сумасшедший, одержимый навязчивой идеей – не единственные изгои этого мира. Под действием закона сходства и борьбы противоположностей никто не чувствует себя столь отрезанным от окружающего мира, как житель современных Вавилона или Лондона. Любой из обитателей городских квартир может оказаться отшельником.

Металл ценен своей плотностью, душа человека – благородством, закрытым для светской суеты. Вдыхая дурман декаданса в компании самых развратных парижан на протяжении всей молодости, Небо́ сохранил твердость кристалла, которую ничто не могло разрушить. Он был хладнокровен и непоколебим, и эта стойкость в водовороте столичной жизни объяснялась некой необычной силой. С равнодушием буддистского монаха, вынужденного жить в европейском демократическом обществе, носить фрак и тонко разбираться в современной жизни, он прятал свое презрение к эпохе под маской вежливого интереса. Встретив его в одном из лондонских салонов, недалекие умы были бы восхищены тем, с каким безупречным вкусом одет этот привлекательный щеголь.

Внешне похожий на красавца Браммела25, он использовал имидж денди, чтобы оставаться в стороне, не привлекать внимания, затеряться среди светских статистов, скрывая свое превосходство подобно филантропу, снимающего золотые часы перед тем, как отправиться проведать бедняков. Он владел искусством жить в мире с людьми, уступая им место всюду, где возникают и сталкиваются притязания. Он избегал производить на других впечатление и еще менее стремился удивлять, сам удивляясь тому, что иногда этого подсознательно требовало тщеславие. Благодаря великодушию, заменявшему ему тщеславие, этот замкнутый молодой мужчина, которого никогда не видели ни веселым, ни грустным, ни захмелевшим, который никогда не произносил ни слова своих мыслей, был вхож во все дома. Его охотно приглашали – его манера носить фрак сочеталась с салонной модой. Повсюду его встречали со спокойным радушием и ценили, как ценят в театре статиста, играющего на сцене роль настоящего актера.

Это был художник, чьих полотен никто не видел, и богач, о состоянии которого никто не знал. Он волновал женщин истинно женским искусством ускользать от них. Он никогда не отказывался от приглашения на поздний ужин, где ел и пил за общим столом, с видимым интересом слушая собеседников. Он способствовал всеобщему веселью, никогда в нем не участвуя.

«Улыбнитесь же, мсье! сказала ему однажды одна актриса. Ваша улыбка вскружила бы головы стольким женщинам!» Когда оргия становилась фаллической, Небо́ удобно устраивался в кресле: казалось, он испытывает особое удовольствие, сохраняя трезвость и ясность ума среди опьяневших и оскотинившихся сотрапезников. Однажды во время позднего ужина, который граф де Нонанкур давал в честь предстоящей женитьбы, гости зашли далее обычного. Заглянув в восемь утра в Английское кафе, герцог де Нуармутье увидел, как собравшиеся предаются непристойным утехам прямо на полу, в то время как Небо́, при безупречно повязанном галстуке, задумчиво курит в своем кресле. Он не изменял своему поведению, избегая общения с женщинами даже в публичных домах, которые посещал в компании любителей плотских удовольствий. Однажды он до боли сжал запястье одной распутной женщины, попытавшейся развратить его поцелуем. Повстречав его в церкви, женщины говорили о его благочестии, мужчины, разделив с ним застолье, – о его веселом нраве. Он пользовался уважением и тех, и других.

Чуть более долгий взгляд прочитал бы в его глазах грусть – в ней не было и призрачной тени надежды.

Небо́ был слишком горд, чтобы считать себя неудачником, и слишком сдержан, чтобы бороться. Он не выглядел пресыщенным. Воображение принцессы окружило его ореолом таинственности – самым редким очарованием в эпоху обыденности.

III. Зашифрованное письмо

. . . придуманный мною план.

. . узнать людей, изучив их досконально. . . . . . . .

. . . . . выяснить, о чем они говорят между собой и чем занимаются поздним вечером, покинув светские гостиные и театральные ложи. . .

что они делают. . . . . все тайные и порочные стороны. . .

. . . . . я провела целый год, наблюдая и подслушивая, сама оставаясь невидимой. . . . .

выхватывая в день по часу из их разговоров. . . . . . . . .

. . . . . . любовник. .

. в какой манере он хвастался своими победами перед опьяневшими и развращенными друзьями, в самом разгаре оргии. . . . . . .

. . . узнать человека как можно лучше, подвергнув тщательному изучению каждый участок его тела, все приближая безжалостный скальпель к живой и трепещущий плоти. Для этого необходимо было встретиться с ним с глазу на глаз, застать его раздетым в спальне, следовать за ним, когда он отправится по питейным заведениям и прочим местам. . . . . .

. . . . . . . .

добродетель влечет порок. . . .

. то, что позорит женщину, мужчину приводит в восхищение. . . .

. . . . . . молодой мужчина, который волен делать, что хочет,

. . который выходит из дому утром и возвращается утром следующего дня. . . у которого достаточно денег, чтобы тратить их, как ему заблагорассудится.

. . . . . . . . . он готов рассказать о своих занятиях в мельчайших подробностях.

Небо́ улыбнулся, небрежно роняя на стол страницы «Мадемуазель де Мопен»26: строки, подлежавшие чтению, были зачеркнуты. Он был восхищен этой хитроумной выдумкой, позволившей сообщить столько непристойностей, не написав письма. Он взял со стола конверт, в котором оказалось еще одно письмо: на нем стояли реквизиты портного. Небо́ вновь улыбнулся и, склонившись над столом, написал решительной рукой:

Госпожа принцесса,

Платье, которое мне выпала честь шить для Вас, по форме напоминает рисунки к поэмам Данте.

Что же касается вышивки эпохи Людовика XIII, то у Вашего Высочества слишком изысканный вкус, чтобы следовать давно ушедшей моде.

Ваш рисунок подойдет для изготовления восхитительного платья, но оно более пригодится для альковных свиданий, нежели для прогулок по городу.
Я остаюсь в Вашем распоряжении, госпожа принцесса, и прошу назначить мне время, в которое Вам будет угодно принять меня для необходимых разъяснений.
С глубочайшим почтением,

W. & Со

IV. Принцесса Поль

ОБЕР-КАМЕРГЕР императора Александра I князь Владимир Рязань погиб в 1866 году, упав с лошади. Несколькими годами ранее он взял в жены польскую графиню Крюковецку, двадцатилетнюю аристократку сказочной красоты, но ужасного нрава, превратившую их союз в круглосуточный ад, заключавший в себе не меньше мук, чем флорентийская геенна. Не случись «счастливого несчастья», как она называла смерть мужа, произошла бы другая драма, коль скоро в самый разгар траура по ушедшему супругу в ее сердце вспыхнула страсть к красавцу-графу Печерскому, затмив своей неистовой силой, как это всегда происходит в русской душе, все иные чувства. Даже княгине Вологда, которая была вольтерьянкой, сделалось не по себе, когда молодая вдова сообщила ей: «Мы с Печерским – без ума друг от друга и завтра же уезжаем в его поместье на Волге. Между альковными утехами и верховой ездой у нас едва ли найдется время для этой маленькой девочки. Я знаю наперед все ваши возражения, но не могу любить дочь, не любив ее отца. Поль дорога вам – позаботьтесь о ней».

Княгиня согласилась. Эта странная худая женщина, утратившая женственность в атмосфере идей восемнадцатого века, была когда-то дамой полусвета; состарившись, она предпочла дипломатию молитвам. Заинтересовавшись политикой, она собрала в своей гостиной всех опальных деятелей, потворствуя вольнодумствам, которые на берегу Невы называли французскими. В душе она насмехалась над нелепой идеей прогресса, но ей непременно хотелось занять себя чем-то особенным, и она чересчур увлеклась ролью конспираторши. Приняв всерьез ее тайные дела, ревностные слуги закона отослали ее из Петербурга, но смиренно понести наказание претило нраву княгини – к тому же, в действительности она была бесконечно предана своему императору. Прихватив с собой маленькую Поль, она уехала в Париж, где для нее был построен изящный особняк в ренессансном стиле, окна которого выходили на улицу Рембрандта и парк Монсо; вскоре особняк превратился в крыло российского посольства. Император Александр нередко спрашивал у своих министров: «О чем говорят у княгини Вологда?» И все же он не мог простить ей слов: «Не безумец, но русский готов возвеличить императора до святого, соединив два жезла в одной руке, чтобы вернее погибнуть». Убийство императора княгиня встретила со слезами на глазах – она любила спорить с властью, но ужаснулась заговору народовольцев, бросивших бомбу27. «Бедный государь, если бы он мог знать сейчас, как я благоразумна. Его гибель побудила меня встать на сторону самодержавия – такая перемена в сердце старой княгини Вологда равносильна чудотворению, достойному причисления к лику святых». Утратив вкус к политике, она стала искать новую прихоть и внезапно заметила подле себя Поль, которую до той поры опекала прислуга. Девочка пришлась княгине по душе и превратилась в чудесную игрушку: «Она шумит, перечит, не слушается, мешает людям и портит вещи – у нее столько недостатков, что ее невозможно не полюбить».

Не будь Поль похожа на мальчишку-сорванца, княгиня, чьи гневные попреки наводили ужас на гостей, быстро бы заскучала: «Сколько кукол ты сегодня поломала, маленькая проказница? Ни одной. Если завтра в зале не окажется обломков игрушек, ты будешь наказана». В ответ на приготовленный Поль урок княгиня говорила: «Безупречно, мадемуазель, а теперь сделайте из этого шапку комиссара». Когда Поль исполнилось двенадцать, княгиня устроила вечеринку, где гостям досталась стая бумажных журавликов и флотилия корабликов, изготовленных из ученических тетрадок и книжек принцессы: «Я хочу, чтобы все приобщились к обучающим методам княгини Вологда и выбросили из головы мадам де Ментенон28 – она не единственная во Франции воспитательница благородных девиц».

Поощряя племянницу за лень и всевозможные проделки (урок игры на фортепиано, по совету тети, завершался энергичным ударом ноги по клавишам), княгиня практиковала принцип неприменения наказаний, бесполезных перед неотвратимой силой инстинктов: воспитание оказалось эффективным, и удерживаемая от учебы Поль ревностно взялась за науку. Княгиня, более всего любившая превращать любое дело в абсурд, загромоздила особняк всевозможными приспособлениями для постижения знаний и отдала Поль в распоряжение легиона учителей. Лекторы из Эколь Нормаль29, учителя из лучших коллежей и профессора Сорбонны ежедневно толпой приходили в дом и называли Поль «мадемуазель Журден30». В соответствии с одним из требований княгини, Поль запрещалось читать, чтобы не переутомить глаза: одна из учительниц читала ей вслух, пока та не выучит урок наизусть. Чтобы завести подруг среди сверстниц, Поль пожелала отправиться в пансион, где стала вести себя, как мальчишка, и пристрастилась к гимнастике – неутомимой княгине пришлось оснастить особняк трапециями и гантелями.

В пятнадцать лет принцесса узнала о существовании великого множества полезных развлечений и записалась одновременно на все курсы для барышень – в Коллеж де Франс, Сорбонну, Школу Лувра и Высшие женские курсы. Она возвращалась домой поздно вечером и, измученная и без единой мысли в голове, за ужином передразнивала своих учителей, копируя деланное добродушие мсье Ренана31, взгляд мсье Каро32, манеру пышнотелого Шарля Блана33, начинающего лекцию со слов: «Ах! уважаемые дамы, что за чудный художник Пинтуриккио34!» и властный тон Ледрена35. Терминологическая путаница, смешение сюжетов и категорий, клинописи и химических соединений, толкований древних текстов и ксилографий, хартий и цилиндров, чистого разума и гравюр по дереву, Столетней войны36 и вивисекции, Мальтуса37 и Батибуса и, наконец, непередаваемые бредни некой мадемуазель Пекюше38 заставляли княгиню смеяться до слез и являли ее взору падение с пьедестала знаний.

На смену науке пришел театр – Поль посещала все утренние спектакли39. Княгиня даже позволила ей смотреть вечерние представления в сопровождении гувернантки Петровны, которая боготворила молодую госпожу и без колебаний пригласила бы в ложу бенуара юного Линдора40.

Из театра принцесса направилась в церковь – увлеченная мистикой, но более всего – благотворительностью, она за четыре месяца раздала одиннадцать тысяч франков милостыни. «Мадемуазель Сен-Венсан41, сказала на это тетка, пожалейте бедную княгиню, которая до сих пор не привела в порядок опекунские счета».

В семнадцать Поль стала выходить в свет, выезжая на балы и приемы со страстью, свойственной ей во всем. Однажды в салоне герцога Керси ей представилась возможность доказать аристократизм своей души.

Окруженная докучливыми поклонниками, она вдруг заметила неловко державшегося поодаль мужчину. Его костюм был дурно скроен, виски – тронуты сединой. Заметив ее взгляд, компания щеголей изрешетила чужака колкостями дурного тона. Осознав, что над ним насмехаются, унылого вида мсье испуганно взглянул на Поль, улыбавшуюся грубым шуткам. Увидев выражение лица осмеянного, принцесса направилась прямо к нему и громко произнесла: «Есть лишь один достойный человек, способный спровоцировать насмешки стольких глупцов. Окажите же мне честь!»

Этим патетическим персонажем был бессмертный автор «Истории форм и идей»42. Взяв философа под руку, Поль повела его к гостям, представила всем присутствующим и привлекла к нему всеобщее внимание. Используя все существующие приемы изысканной благосклонности, она принялась его угощать, расспрашивать о его трудах и, наконец, проявила любопытство: «Уважаемый философ наверняка пришел сюда не ради развлечения?». Нет, он надеялся встретиться с министром просвещения и ходатайствовать о скромной должности библиотекаря. С поистине королевской отвагой Поль направилась к герцогу, которого без объяснений увлекла в кабинет, велела тотчас же распорядиться о назначении и вручила бумагу изумленному философу, свободной рукой протягивая ему цветок, мгновение назад украшавший ее волосы. В глазах ученого заблестели слезы: «Принцесса, я обязан вам лучшей минутой своей жизни – красота и доброта соединились воедино, отдав дань науке в моем скромном обличье. Этот вечер я провел в обществе платоновской Диотимы. Мужчина, которого вы полюбите, непременно будет философом и объяснит вам значение этого комплимента».

Поль вспомнила об этом предсказании, когда Небо́ назвал ее наследницей мегарийки Диотимы: «Мужчина, которого вы полюбите, непременно будет философом и объяснит вам…» Разумеется, она его не любит и никогда не будет любить, но он все же объяснил ей значение таинственного комплимента.

Небо́ прочел в душе принцессы знак судьбы. Он был ей предсказан, и, признаваясь в родстве их сердец, был необычайно взволнован. Неведомые нам первопричины решают судьбу всякой встречи. Воспоминания обезоруживают застенчивость, и поцелуи смешиваются с картинами прошлых волнений. Воля отступает перед сиюминутностью ощущений, заставляющих забыть о смутных предсказаниях и знаках-предвестниках, подготавливающих сердце к внезапной встрече с весной чувств.

Стало быть, умелые слова Небо́ были обращены к подготовленной слушательнице, отличавшейся несвойственной женщинам прямотой и уважением к уму прежде всех других качеств; чувство справедливости диктовало ей быть доброй к некрасивым и защищать отсутствовавших. Не вызвав ни одной дурной мысли, Небо́ удалось завоевать доверие девушки, которая дралась с мальчишками по дороге домой, вступаясь за младших.

Прошел месяц. Как всякая молодая девушка, от чьего взгляда ничто не ускользает, Поль обнаружила на обратной стороне рисунка адрес Небо́. Коль скоро время Евы наступило в ее жизни до знакомства с философом, она, промедлив лишь столько, сколько потребовалось на обдумывание мер предосторожности, приобрела привычку уходить из дому рано, в дни, когда княгиня не принимала гостей.
Ежедневно общаясь с представителями высшего общества, Поль быстро поняла еретическую и малодушную природу персонажей Бальзака и д’Оревильи43 и невероятным образом перенесла свои заблуждения на простой люд. Вначале она грезила о приключениях Родольфа из «Парижских тайн»44, затем «Мадемуазель де Мопен», описав прогулки по порочному Парижу, предвосхитила замысел Небо́. Поразмыслив, она написала ему письмо – в надежде, что он похитит ее из башни условностей, где злая фея держала ее в плену, вдали от запретной тайны мужского начала.
V. Замысел Небо

КОГДА семя редкого цветка подхватывает ветер, как знать, что за почва ему уготована – плодородная или стерильная? Сила страсти, убогость нищеты, враждебная среда одинаково способны лишить душу творческого дара. Человеческая память преклоняется лишь перед гениями, породившими шедевры, Церковь же обещает алтарь только праведникам. Но расточительная память чувствительных сердец по-прежнему будет обращена к сыновьям, чей путь не был увенчан.

Не выносившая плод женщина-наполовину мать, а потерпевший неудачу – герой наполовину. Они не смогли дать жизнь, но были ею полны, и в этом – немалая доля их славы. Каждая слеза бессилия падет в ладони ангелов и превратится в бриллиант – драгоценный кристалл, ограненный страданием, однажды искупит наши грехи.

Ничто не остается напрасным – ни желание, ни даже мечта не уходит в небытие, но превращается в тайну.

Венец достается осуществившему задуманное, но лишь жалость ждет неудачника, исчезнувшего во тьме на пол-пути к славе.

В Лионе одна верующая поклонялась неизвестным святым – забытым и не признанным Церковью. Это трогательное отступничество походило на культ неизвестных богов у древних мыслителей – они восхваляли Прометея, не успевшего похитить пламя вечного огня; Просперо, забывшего волшебную формулу и плененного Калибаном45; отчаянного доктора Фауста, чью душу проиграл незнакомец, бросив кости наугад; всех тех, наконец, чей прах белеет на пороге пещеры Сфинкса. Проигравшие нередко сражались отважнее победителей – тот, кто носит в себе жизнь, но не увидит появления ее на свет, несказанно несчастен. Для христианина же несчастье есть величие.

Не всякого героя ждет судьба Ахилла, не всякому гению уготована дорога Данте. В их руке нет ни меча, ни книги, но тем величественнее их деяния и поэмы, известные одному только Богу. Нет более эпичного пути, чем дорога сомнения, для святого же нет более драматичного испытания, чем искушение. Обреченная попытка увидеть красоту и найти добро – прекрасное устремление сердца.

Душа – средоточие мира – населена чувствами, нравами, идеями. Они рождаются, живут и умирают, подобно живым существам. Разум человека вызывает бури страшнее шторма в океане, сердце же способно биться с тем же неистовством, что сердце Иакова, борющегося с ангелом.

Небо́ обладал величием избранного – в его душе таился героизм, в сердце же был скрыт замысел. Явись ему великие прошлых столетий, он мог бы сказать, подобно Вергилию: «Отдав мне должное, они будут правы». Услышав признание в родстве душ, просвещенный подумал бы о верности в любви и о Россетти – поэте-художнике46. Сердце Небо́ таило нечто большее, чем просто желание. Созидательная сила его замысла раскрылась лишь однажды – в строках, написанных по возвращении от княгини и адресованных Меродаку47:

«Торжество человека, сдвинувшего грани невозможного; ликование мореплавателя, услышавшего, как вперед смотрящий кричит «Земля!»; восторг Архимеда, ухватившегося за рычаг; радость Фламеля48, изготовившего драгоценный сплав! Наступил и мой черед испытать счастье открытия. Мне встретилось существо, безупречное душой и телом, истинный андрогин – материя для идеальной страсти.

«Кто же сохранит чистоту от порока? На зов Нова я отвечу исполнением самого большого чуда, на которое способен человек – я встретил ждавшую меня душу. Она – в моей власти, словно любопытная Ева, ждущая змея-искусителя. Но в моем лице соблазн таит божественную суть: плод пустит сок в моих ладонях, не коснувшись ее губ. Мне под силу отвратить ее от всех сущих мерзостей, стоит только вовлечь ее в их вихрь. Мне лишь следует искусно растолковать ей природу развратных зрелищ, и ее сердце, пробудившись от безумной ночи, преисполнится презрением к мужчинам и ненавистью к альковной любви. Я освобожу Еву от пут плотских желаний, и, оглянувшись, она увидит лишь Небо́49 – он станет ей одновременно Адамом и Богом. Я совершу с ней прогулку по порочному Парижу и потоплю в разочаровании последние всплески ее любопытства! В ее нежном сердце останется место для меня одного – соскользнув вниз, ее душа окажется в плену моей души. В эту минуту она превратится в Беатриче, по-женски нежную и по-мужски рассудительную, сестру последователей неоплатонизма – ей будут чужды альковные фантазии. Брат мой! Прекрасное тело, неподвластное инстинктам! Страсть, свободная от одержимости! Сила чувств, не перерастающая в безумие! Ясный разум, независящий более ни от капризов вдохновения, ни от минут восторга! Вообрази – яркий свет словно готов ослепить меня изнутри. Не позволяй мне ни в чем усомниться. Эта девушка таит в себе идеальное начало – я превращу ее в зеркало, которое отразит идеал. Я заполню ее душу бесчисленными извращениями, и она устремится к идеальному как к глотку чистого воздуха.

Мне чужды плотские желания и безразличны альковные удовольствия. Гусенице предстоит стать восхитительной бабочкой – я сию минуту требую крылья! Если же мне суждено оступиться, поднимаясь на вершину священной горы Табор, стало быть, моего падения пожелал Бог».

VI. Парк Монсури

ПАРИЖСКИЕ пустыри – любимые места художников, разбойников и героев популярных романов середины века – давно не существуют – на их месте высажены деревья и построены дома. Превратившись в аллеи и улицы, куски этой земли по-прежнему несут проклятие: трава кажется смятой, небо – пасмурным. Выровненная почва хранит следы насилия – в парк более не приходят гуляющие и не заглядывают настоящие горожане. Дух постоялого двора воспротивился османовским улицам и высаженным вдоль деревьям, дома на равнине Монсо не смогли приноровиться к земле, на которой стоят. Скамейки парка Сен-Виктор всегда пусты – невзирая на ухоженные песчаные аллеи, он остается пустырем между набережной Жавель и Севрскими воротами. Ни один парижанин не осмелится отправиться и в парк Монсури – пустошь, имеющую с городом не больше общего, чем Солонь или Кро, Небо́ выбрал для свидания с Поль. Место было подходящим – едва ли кто-то мог застать их здесь вдвоем. Безобразие же заброшенной земли как нельзя лучше предваряло сошествие на девять кругов порочных нравов декаданса.

Улица Монсури всей длиной от вокзала Со проваливается между железнодорожными путями и опорной стеной резервуара Ван, укладываясь в огромный параллелограмм, похожий на двор пенитенциарной колонии. Несмотря на два тротуара и земляную насыпь, засаженную адамовыми деревьями, этот тюремный коридор хранит атмосферу пустыря, напоминая унылые городские окраины – чтобы защититься от безмолвной угрозы бедноты, буржуа окружили свои кварталы и жилища белоснежными стенами казарм и широкими выездами. Зажатый между железными рельсами парк знал, что дни его сочтены – мрачный массив разрезали мосты и тоннели, паровозный дым чернил яркую зелень деревьев. Тунисский павильон Бардо, где изучают капризы Борея и Посейдона, кричит назойливо-белым и синим цветами на фоне низкого серого неба. Колесо анемометра, обреченно вращаясь вокруг мачты, нависает над парком – по-прежнему диким, несмотря на причесанные лужайки и садики на каменных горках, своей пустоголовой цивилизованностью ранящие душу сильнее вытоптанного и бугристого дерна, застроенного бараками, в которых когда-то теснились недобрые, но свободные люди с непокорным сердцем.

Одетый в наглухо застегнутый редингот Небо́ курил, неподвижно стоя у входа в парк. Из ресторана на улице Нансути доносились звуки духового оркестра – рабочий люд играл свадьбу.

Из подъехавшего фиакра вышла Поль. Переговорив с гувернанткой, сидевшей в экипаже, принцесса подала руку подошедшему к ней Небо́.

– Ваша гувернантка сопровождает вас всюду, принцесса.

– Решись я на убийство, она была бы на моей стороне. Это не должно беспокоить вас, Вергилий.

Они зашагали бок о бок.

– Милая Алигьера, – заговорил Небо́. – Вообразите себе гибкую, быструю пантеру с пятнистой шкурой – хранительницу наслаждений; льва – гордого демона и высокомерного упрямца, воплощающего зло; волчицу, чьи выпирающие кости выдают ненасытность и одержимость тысячами желаний. Представьте себе этих трех чудовищ прежде, чем сбиться с пути – будь вам знаком их лютый нрав, у вас бы перехватило дыхание.

– Я почитаю Данте дома, мсье Небо́. Мы встретились не для того, чтобы декламировать поэмы.

– Я обязан, Алигьера, прочесть вам предупреждение, предваряющее вход в амфитеатр Зла, прежде чем вы преступите черту добродетели! Эти чудовища – отнюдь не плод вашего воображения. Они последуют за вами по пятам. Соблазн, вызывавший прежде отвращение, преломляется сквозь зеркало памяти, впоследствии превращаясь в искушение. Толкающая к запретным наукам гордыня препятствует раскаянию, а новые распутные деяния заглушают стыд. Однажды распаленное любопытство не затухает и, все глубже утопая в грязи, никогда не будет удовлетворено. Я поклялся, что ваше путешествие будут безопасными – позвольте мне добавить к ним немного спасительного беспокойства.

Жестом Поль велела ему замолчать.

– Нам не следует заходить далее условий моего письма.

– Что может быть очевиднее письма напечатанного? – Небо́ достал из кармана страницы «Мадемуазель де Мопен».

– Будьте любезны, помогите мне расставить точки над г. Узнать людей, изучив их досконально. Каких именно людей? Художников, ломовиков, спортсменов? Всех, если хотите, но мне непонятно слово досконально: нечасто встретишь человека, готового открыть тайны своей души. Выяснить, о чем они говорят между собой : разговоры в питейном заведении, на литературном сборище, в клубе, на бирже и скачках расскажут вам о многом. И чем занимаются поздним вечером, покинув светские гостиные и театральные ложи? Как поется в песне Мальборо, одни проводят время со своими женами, другие – с чужими или в одиночестве, ужинают, встречаются с проституткой, садятся за партию в баккара или сочиняют стихи. И вновь вам станет многое известно! Ах да! все тайные и порочные стороны – вспомним хотя бы пресыщенных завсегдатаев клубов, готовых целовать красные руки Мариторны50, или всевозможных Рюбампре и маркизов де Трай51, торгующих любовью женщины. А что говорить о подобных Анри Мопрену52, побывавших в спальне матери прежде, чем добраться до дочери? Вульгарнее же всех – не книжные злодеи, но самодостаточные безумцы. «Я провела целый год, наблюдая и подслушивая» – достаточно было бы купить за сто тысяч франков свежий выпуск «Парижской жизни»53. В какой манере любовник хвастался своими победами: господа, которых Теодора принимает у себя на постоялом дворе – наивные глупцы в сравнении с нынешними образованными юнцами. Последние охотно бы похвастались тем, что побывали в постели принцессы Рязань, но устыдились бы роли ее возлюбленного. Вы удивлены? Да будет вам известно, наивная барышня, что в наши дни мужчина находит любовь позорным чувством – если только объектом его страсти не становится актриса или дорогая проститутка. В этом случае все по-иному – за нее пристало бороться и гордиться своей победой. Узнать человека как можно лучше, как пишет книга, проще, чем переплыть мелководную бухту у берегов Португалии. Вы увидите лишь животные инстинкты, тщеславие, слабоумие и страдание – философы, равно как и священники, испытывают к человеку не презрение, но жалость. Встретиться с ним с глазу на глаз – вы увидите, как живут свободные мужчины всех сословий; застать его раздетым в спальне неопасно для ваших чувств. Следовать за ним, когда он отправится по питейным заведениям и прочим местам – особенно прочим местам, не правда ли? Молодой мужчина, который выходит из дому утром и возвращается утром следующего дня: вы увидите собственными глазами, чем заняты молодые мужчины днем и ночью.

Таков наш план, принцесса. Если он будет выполнен, если вашему взору предстанут все грани отнюдь не волшебного фонаря, вы будете удовлетворены. Потребуется совсем немного времени, чтобы открыть вам всю правду, и тогда вы спросите «И это все?». Ваше разочарование будет огромным, как башня Сен-Жак, и вы пожалеете, что не потратили эти часы, украшая вышивкой домашние туфли идеального возлюбленного.

– Мне во всем свойственна серьезность, и ваш сарказм задевает меня.

– Ирония моих слов вызвана сочувствием к вам, дорогая принцесса: вы приняли всерьез лживую книгу, выдающую альковную страсть за истинное счастье. Но я лучше понимаю Мопен: она стремится вслед за тем, кому желает отдаться.

– Разумеется, я не хочу никому отдаваться.

– Вы хотите видеть! И вы думаете, что видеть можно безнаказанно, что каждая часть вашего тела способна лишиться невинности отдельно одна от другой, что ваши глаза, потеряв целомудрие…

Она прервала его, взяв под руку:

– Сядьте рядом и взгляните на меня. Вы рады меня видеть и в моем обществе чувствуете себя легко. Думая обо мне, вы приходите в волнение. Я вдохновляю вас и наполняю энергией. Для чего же отговаривать меня отправляться в путешествие – не имей я такого намерения, вы лишились бы возможности быть со мной рядом!

– Я думаю не о своем благе, а о вашем, и пересиливаю себя, увлекая вас вниз по течению – столь же неприятным мне было бы участие в оргии с цветком лилии в петлице.

– Но разве не вы сказали, что утрата иллюзий неизбежна на пути к идеалу?

– Меня страшит непредсказуемость ваших чувств, узнай вы правду.

– Прежде убедитесь в незыблемости ваших собственных и дайте обещание.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Посвящая вас в тайны мужского бесчестия, я ни на мгновение не забуду, что между нами нет вожделения. Вы сможете без опасения прижаться ко мне всем телом, если почувствуете, что вам холодно, и лишиться чувств в моем доме, если вам будет слишком горячо. Даю вам слово!

Принцесса нахмурилась, услышав эту смехотворную клятву. Увидев это, он добавил:

– Обещаю быть вам как брат, на словах и на деле.

– Я же… – начала Поль.

Чтобы сгладить неловкость, возникшую от ее замешательства, она торопливо заговорила:

– Я пришла сюда для того, чтобы не быть далее обманутой – ни измышлениями поэтов, маскирующих порочную страсть, ни речами моралистов, стремящихся ее оклеветать! Поэты говорят устами шекспировского Антония: «Нет более достойного деяния, чем поцелуй». Священники же, словами Масильона54, предупреждают: «Сладострастие таит в себе разочарование – удовольствие тщетно и несет проклятие». Я чувствую, что и те, и другие говорят неправду. Если нет ничего прекраснее поцелуя, для чего его запрещать, если же он столь отвратителен, для чего за него наказывать? Я хочу своими глазами увидеть, как люди разных сословий предаются пороку, считая его добродетелью. Я хочу знать о жизни то, что известно мужчине-наблюдателю, чтобы не спутать альковный светильник со звездой пастуха, а Основу – с Обероном55. Когда поклонник, пригласив меня на вальс, говорит: «Я не переставал думать о вас после последнего бала», я хочу знать его мысли. Если мне суждено полюбить, я хочу в точности представлять, чем занят мой избранник днем и ночью. Женщин, гуляющих в Булонскому лесу, называют недалекими, но они желанны мужчинам! Я хочу знать, в чем заключается тайна их привлекательности. Я вижу вокруг себя маски заговорщиков – мне это невыносимо; вы, Небо́, тоже обманываете меня. Я чувствую: не решись я увидеть порочную страсть своими глазами, меня побудила бы предвзятость добродетели. Никто не желает говорить мне правду – я узнаю ее сама.

–  Alas, poor curious! [14] – вздохнул Небо́.

– Чем бы ни завершилось это путешествие, я предпочитаю разочарование действительностью абстрактным домыслам. «Андрогин!» – сказали вы – мне вот-вот исполнится девятнадцать девичьих лет, не пришло ли время узнать о желаниях моего второго начала? Ощущения, которые я испытаю, переодевшись в мужской костюм, будут иными, нежели те, что я чувствую в платье. Более того, вы – художник! Представьте: живя в Риме, вы довольствуетесь созерцанием копий Сикстинской мадонны, до оригинала же – два шага. Неужели вас остановят дождь или грязь под ногами? Если верить моралистам, моя душа надежно защищена – я избавлюсь от химер порока в одно мгновение. Не вы ли предсказали мой путь, положив ему начало? Теперь я жду, когда вы претворите свой план в жизнь.

– Я пригласил вас к разочарованиям, порождающим отвращение к страсти, уподобив эту метафизическую операцию исторжению плода. Но творить зло во благо – искушать Бога! У вас есть вера, убеждения и правила, разве могу я скрывать от вас, что любопытство – смертный грех. Вам следует отказаться от путешествия.

На мгновение посерьезнев, принцесса внезапно рассердилась:

– Я ненавижу вас за эти слова – я пришла сюда неосознанно…

– Откажитесь от путешествия!

– Откажитесь от наших встреч!

– Я готов никогда более не видеть вас, – Небо́ вновь зажег погасшую сигарету.

Поль в смятении стучала носком туфли по земле.

– Но ведь вы – пособник порочной страсти, без вас она невозможна, разве нет в этом еще большей вины?

– Упрекая меня сейчас, что же вы станете говорить далее? Я готов сопровождать вас, мадемуазель, но не стану делить с вами угрызения совести.

– Вы говорите, что в нашем путешествии не будет ничего физического.

– Стало быть, вас привлекает осязаемая страсть – страсть диких существ? Физическая любовь – проклятие для андрогинов.

Небо́ коснулся ладонью лба.

– Никогда не поздно покаяться и получить отпущение грехов, – решилась принцесса.

– А если вы погибните во время путешествия?

– Я буду часто исповедоваться…

– Наутро каждой ночи, проведенной вне дома? Едва ли вы на это осмелитесь! Довольно клятв и разговоров о спасении души, пойдемте! Но не станем креститься, искушая Бога.

– Я не могу решиться…

– Не решившись довериться мне и отказавшись от путешествия, вы сохраните себя для Иисуса. Я не только не хочу разуверять вас в правильности вашего выбора, но я убежден, что «Подражание»56 по значимости превосходит «Пир», и что чувства Святого Франциска Ассизского более возвышенны, нежели рассуждений моего учителя Платона. Отправляйтесь в монастырь – лишь там вам откроется истина.

– Вы живете в миру, но мне советуете постричься в монахини? Отчего же вы сами не дадите монашеский обет? Никогда не поверю тому, кто расхваливает достоинства блюда, ни разу его не попробовав.

– Возможно, и меня ждет этот путь. Но хотя мой разум способен постичь благородство служения Богу, в сердце двадцатипятилетнего мужчины еще слишком много человеческого.

– Коснитесь моей руки, преподобный! Как и вы, я осознаю величие веры, но мне нет еще и девятнадцати – я должна узнать земную жизнь прежде, чем откажусь от нее. Подумайте о печальной участи девушки, уносящей в келью искаженную тень этого мира.

– Вы не находите, что в эту минуту мы исповедуемся друг другу?

– Отчего вы потешаетесь надо мной и возводите передо мной стены, которые меня не остановят?

– Заблаговременное искупление вины указывает на предусмотрительность. Волнение, предшествующее проступку, зачастую есть самый очевидный знак раскаяния.

Оба замолчали, не глядя друг на друга.

– Давайте наберемся дерзости и взглянем на порочную страсть вместе, – сказала Поль, поднимаясь со скамьи.

– Для этого нам понадобится ловкость, принцесса. Вам же, коль скоро вы решились отправиться в путешествие, потребуется оснащение – парик, мужской костюм, сюртук, пиджак и блуза рабочего57. Помимо этого, вам нужны туфли, приличествующие случаю, как говорят немцы. Пришлите мне с Петровной необходимые мерки.

– Это несложно сделать.

– Как вы станете покидать дом ночью?

– Через маленькую дверь, выходящую на улицу Рембрандта. Вечерами, когда моя тетка не принимает гостей, она рано поднимается в свои комнаты. К десяти часам я смогу выйти незамеченной. Но что я должна буду делать, выбравшись из дому?

– Я буду ждать вас на углу улицы Курсель. Затем мы подымемся ко мне, где вы переоденетесь.

– Но что скажут соседи и другие жильцы дома, увидев, как к вам заходит женщина, но выходит мужчина?

– Я живу один в маленьком доме, и поблизости нет соседей.

– Вы правы! – рассмеялась Поль. – Дурное дело оказывается совсем несложным! Когда же состоится наша первая прогулка?

– Как только вы этого захотите. Но прежде вам следует прийти ко мне днем и примерить мужское платье. Учтите, что ночные прогулки могут быть опасными – необходимо прятаться одновременно от жандармов, злодеев и любопытных.

– Опасными? Вы хотите сказать, что сон может обернуться кошмаром? Нет, я намерена веселиться! Мне пора идти – Петровна показывает, что время истекло. До встречи, Небо́, – Поль сняла перчатку.

Он коснулся губами ее руки.

– До встречи, Поль, – сказал Небо́.

Глядя фиакру вслед, он тихо добавил:

–  Alas, poor curious!

VII. Андрогин

В ДЕНЬ, когда Поль позвонила в дверь Небо́, в воздухе звенело веселье. Эта легкость, омрачающая душу в минуты тягостных раздумий, вонзилась в сердце принцессы необъяснимыми опасениями, усилив беспокойство о последствиях грядущего шага. Она была слишком горда, чтобы бояться себя скомпрометировать, и доверяла себе и Небо́. Поль Рязань знала – она всего лишь пришла навестить друга. Не осознавая самой опасности, она была встревожена. Ее тяготили будущие угрызения совести – невзирая на их необоснованность и на уверенность в том, что она ни в чем не провинится, что ничто дурное не коснется даже ее пальцев в перчатке. Когда дверь открылась, она отступила, словно призрак целомудрия унылым жестом преградил ей дорогу. Поль остановилась, не осмеливаясь совершить шаг, изменяющий жизнь. Она ощутила испуг, будто очутилась перед переправой через Рубикон или в Бирнамском лесу58, бесконечно мучительную нерешимость Евы, протягивающей и отдергивающей руку перед плодом, таящим смертельную опасность. Время неодинаково отмеряется для души и для плоти – вечность ее волнения равнялась для вальсирующей пары трем четвертям такта. Порог тайны Поль перешагнула с полузакрытыми глазами, словно ее решение – пропасть, отделившая прошлое от будущего – было неровностью дороги, через которую требовалось переступить.

Благодаря своей восприимчивости женщины, очутившись в новом месте, тотчас чувствуют его природу Принцессе было достаточно одного взгляда на тихие ступени и седого слугу, безмолвно шедшего впереди с непокрытой головой. Удивившись, что Небо́ не вышел ее встретить, Поль поднялась наверх. Ее изумление было столь сильным, что она прошла вперед, не заметив темной комнаты – внезапно в ней загорелся свет. Слуга, по-прежнему не произносивший ни слова, исчез за портьерой. Поль остановилась на пороге, не зная, как далее держать себя. Небо́ был погружен в чтение.

Он поспешил встать, взял ее за руки, усадил в кресло, положил под ноги подушку, опустил занавески, чтобы ее не тревожил солнечный свет.

– Я не думала, что вы способны на эти маленькие знаки внимания.

– По отношению к вам они значительны.

– Какой необычайный комплимент!

– Уважать того, кого любишь, значит уважать самого себя. Ничтожен мужчина, считающий ничтожной свою любовницу. Много достойнее оказалась галантная дама Брантома59, которую застали с собственным кучером. В ответ на упреки в том, как низко она пала, она ответила: «На него пал мой выбор – это делает его мне ровней».

– Стало быть, это делает меня вам ровней?

– Мы не похожи, но равны – вы удостоили меня своей нетронутой красотой, я же устремляю к вам свои мысли.

– Покажите мне ваши работы – я не могу вообразить картин, которые бы соответствовали вашим речам.

– Я не пишу картин. И не могу показать вам рисунки обнаженных фигур – мои поиски формы едва ли будут вам интересны.

Поль настояла на своем, и Небо́ вышел, чтобы принести рисунки. Оглядевшись вокруг, она увидела на окнах комнаты соположения фрагментов старых витражных стекол: голова девы покоилась на теле дракона святого Георгия, крылья ангела выделялись среди узоров в серых тонах. Два гобелена, сотканные на Мортлейке по картонам Рафаэля60, мебель расцвета итальянского ренессанса, ни одной безделушки – кабинет походил на коридор музея или дальний зал средневекового замка.

Небо́ вернулся с папкой рисунков. Это были фикции обнаженных фигур – их анатомическая точность подчинялась поиску идеального слияния изящества и силы, соединяющего мужское и женское начала. Фрагменты тел, обнаженные по пояс девы ночи, тонкие и сильные лодыжки моделей Мантеньи, ошеломляющие благородной красотой руки, стройные и гибкие предплечья, упругие округлости были прорисованы с такой навязчивой андрогинной эстетикой, что принцесса смутилась. В ответ на удивление Небо́ она сказала:

– Ваши рисунки словно раздевают меня.

Небо́ овладела еще большая неловкость – оба на мгновение замолчали. Внезапно Поль нарушила тишину.

– Расскажите мне о своей жизни.

– Моя жизнь не имеет практической ценности. Я ничего не создал, я лишь размышлял.

Он зажег сигарету и замолчал. Поль отодвинула в сторону папку с рисунками, вызывавшими смущение у обоих.

– Прежде, чем я окажусь в амфитеатре Зла, научите меня элементарным понятиям порочной страсти.

– Порочная страсть, Поль, не такова, какой вы себе ее представляете. Вам видится чаша забвения; соль, заживляющая шрамы воспоминаний и стирающая залегающие на сердце складки; спасительный дурман среди мирских мучений, уносящий вас на огненной колеснице скверного Илии; раскаленные угли тоски; напиток забытья; восторг чувственных удовольствий. Нет, Поль, страсть – парадоксальна в замыслах и обманчива в реальности. Подобно большинству людей, вы думаете, что порочная страсть есть вожделение. Вожделение же стремится к вину, хлебу и наслаждениям тела – стало быть, страсть – не что иное, как неутоленный голод, ограниченный судорожными восторгами плоти и разрешаемый облегчением. Поэты говорят неправду – сверкающих девичьих грудей и лишающих разума поцелуев не существует. Вначале есть мираж, затем – напряжение, после – отвращение. Оловянный кубок или хрустальный бокал, изысканные кушанья или бобовая похлебка, кожура или мякоть, убогость или роскошь, улица Крульбарб или улица Прони – суть неизменна, разнятся лишь обстановка и детали. Роскошные ковры или меловая краска, кружевной пеньюар или хлопчатая сорочка, альков с балдахином или настил из соломы – неважно, сколько поставить на карту наслаждения – пять су или пять миллионов. Жизнь молодого мужчины непременно приходит к трем страстям – вину, застолью и разврату.

– Вы хотите заставить меня поверить, что в Париже, где есть все, нет любви? – воскликнула принцесса.

– Отчего же? По аллеям Парижа прогуливаются ангелы. Пьянство, чревоугодие и блуд суть элементарные понятия порочной страсти.

– Вы несправедливы, Небо́, но я не понимаю ваших намерений.

– Милая принцесса, неужели вы станете отрицать, что мои описания совпадают с тем, что вам известно о людях вашего круга?

– Да, но они относятся к студентам и простому люду.

– Сколько же золотых песчинок упадет с ваших прекрасных глаз! Ваш костюм готов – вам следует его примерить.

– Нет, – сказала она, охваченная внезапным недоверием.

– Милая принцесса, если вам теперь недостает смелости, появится ли она у вас в Больших Карьерах?

Поль на мгновение задумалась, затем взяла одежду и направилась в спальню Небо́. Она не торопилась раздеваться, в задумчивости вспоминая строки из «Мадемуазель де Мопен»: Сбросив платья и юбки, я перестала быть женщиной. Но затем она подумала, что сможет беспрепятственно превращаться в мужчину ночью, днем оставаясь женщиной – двойная жизнь показалась Поль заманчивой. Надевая пиджак, она нащупала в кармане письмо и прочла его:

Приветствую тебя, милый брат! Я по-прежнему ищу великого алхимика Идеи. Твой замысел сверхъестественно прекрасен, но остерегайся его воплощения – своего тела. Мы должны осуществить наши мечты. Ты желаешь любви вне чувственности, я стремлюсь к познанию первопричин вне опыта. Сегодня мы – и монахи – герои этого мира.

С верой в тебя,
Меродак
Записка, словно талисман, развеяла сомнения девушки. Она разделась, затем примерила мужское платье, неторопливо изучая в большом напольном зеркале свое новое очарование. Внимательно поправив все детали мужского костюма, принцесса взяла со стула цилиндр и бросила последний взгляд в зеркало: превращение оказалось настолько привлекательным, что она коснулась губами своего отражения. Не произнося ни слова, она подняла портьеру – Небо́ протягивал ей парик.

– Мсье Фигаро? – спросила она.

Небо́ вскрикнул и побледнел.

– Как я выгляжу? Что с вами, мсье Небо́?

Он не ответил и отстранил ее движением руки.

– Вам нехорошо, мсье Небо́?

Тот молчал, дрожащей рукой вытирая лоб, на котором блестели капли холодного пота; неловкость, возникшая из-за папки с рисунками, превратилась в невыразимое смущение. Философ Небо́ ощутил дрожь Пигмалиона, увидевшего, как с пьедестала спускается его Галатея: перед его глазами была сама цель его жизни. Смятение, которое принцесса приняла за волнение плоти, в действительности было минутным помутнением разума перед осуществлением его мечты – более полным, чем он когда-либо осмеливался мечтать. Овладев собой, он заговорил, но голос его изменился:

– Вашему облику потребуется ретушь – костюм чересчур вам подходит.

– Мое перевоплощение слишком значительно – я пугаю вас!

– Меня пугает ваш новый облик. Я поведу вас в дурное место, где вас станут осаждать женщины!

Поль не поняла его, и эта наивность растрогала Небо́.

– Я кажусь вам глупой? – спросила она.

– Всего лишь еще невинной, и я не решаюсь запачкать вашу душу.

– Запачкать?

– Соглядатай оргии уподобляется участнику, Поль – у вас есть еще время пощадить себя. Ваши ступни слишком изящны, чтобы идти вперед – делая шаги, вы испытаете боль! Форма вашего лба слишком совершенна, чтобы размышлять – раздумья принесут вам страдания! Не снимайте белого венца неведения – его легче нести, чем бремя осознания!

– Как же неразумно я поступила, доверившись проповеднику!

– Вы сами этого пожелали, Поль, – сказал Небо́.

– Да, – сказала Поль с настойчивостью. – Даже если померкнет блеск моих глаз, я хочу видеть.

Небо́ поднял хрустальную чашу и протянул Поль:

– Разбейте чашу – символ неведения!

Принцесса бросила чашу в стену, и та разбилась – разлетевшись, осколки почти коснулись их тел.

–  Virginitas jacta est! [15] – торжественно произнес Небо́.
КОНЕЦ ПРОЛОГА

Прогулки по порочному Парижу

I. Дорога из трактира в кабаре

– Для чего я привел вас в трактир? Для того, чтобы познакомить с современными нравами. Нравами принято называть занятия, которым люди предаются, выйдя из дому. Трактир – первая остановка каждого француза, первое самостоятельное приключение школьника на каникулах, целая жизнь для провинциала и парижанина.

Обнаружив, что вино в трактире слаще домашнего, первый горожанин сказал, подобно халдею «Я построю дом, где уединюсь от прислуги и домочадцев». В трактире обедали путешественники и веселились вместе люди одного ремесла… На вашем лице – выражение Анжелы Дони, супруги Вандинелли61… Послушайте меня, Поль62! Ваши родители отправили вас сдавать на бакалавра в Париж, желая похвастаться перед соседями, что сын держал экзамен в столице, и в награду за белые шары63 кузен Небо́ отведет вас в трактир «Черный шар»… По-прежнему гримаса красавицы Дони! Неужели она была срисована с ваших губ? Быть ангелом в наши дни сложнее, чем во времена Бомарше.

Non piu andrai, farfaglione amorose

Notte et giorne d’intorno girande;

Delle belle, turbando il rispose,

Narcisseto, adoucino d’amore! [16]

Разве эти чудесные стихи не лучше нюхательной соли! Povermo64! Не имея мачехи, для какого синего чулка вы споете? Сюзанна, за которой вы броситесь вслед, окажется распутной женщиной, юная Фаншетта65 – проституткой. В былые времена жилось много лучше, но Сганарель66, лекарь нравов поневоле, все испортил! Теперь недостаточно обвиться вокруг дерева, и для поцелуя желанны живые, мягкие губы. Стало быть, кузен Небо́ поведет вас как к порядочным, так и к скверным людям. Непоколебимый перед соблазнами Дежене67, он не станет изображать ни знатока, ни Лусто68, несмотря на близость Люксембургского сада. Более того, тоскуя о прекрасном – единственном сожалении шекспировских героев, он ни на что не решится. Хорошо ли это? А не все ли равно? Главный вопрос в том, красиво ли это… Однажды я гулял в саду в компании молодой девушки, которая желала отдаться мне, но я не осмелился – передо мной был великолепный цветок лилии.

– Вы обманули меня, Небо́. Стоило ли требовать от меня так неосторожно покидать дом, чтобы заставить умирать со скуки?

– Возвращайтесь же в свою спальню, в особняк княгини, и обрывайте лепестки с маргариток жены садовника, думая о прекрасном Галаоре69, который умчит вас, словно Ленору70, в голубые дали. Займитесь смешением акварельных красок, флиртуйте с вельможами, носите модные платья – «Эко де Пари»71 напишет о новом крое ваших нарядов. Отряхните, светская Психея, частички блеска ваших крыльев на латы дуэлянтов! Затем пойдите замуж и посвятите жизнь младенцу, как предписывают легитимисты, или – в услужение к грубияну-радже, сойдитесь с брахманами, станьте поводом к священной войне – вы увидите, как бездыханные тела красных казаков с дырой в груди качаются на водах Ганга! Или – примите предложение первого же мужчины и займите место пса на диване его рабочего кабинета! Я могу понять страсть к впечатлениям, платьям, благам и приключениям, но поиск в современной жизни смысла насмешит даже стены и мостовые.

– Вы непереносимо красноречивы, Небо́. Я не прошу невозможного, но хочу лишь познать неизвестное. Мне неизвестно ничего – вам будет несложно выполнить мою просьбу.

– Да станет вам известно, что именно благодаря трактиру появились три символа нашего времени – сообщество, клуб и всеобщее прямое голосование. Сообщество занимает в жизни де Марсе72 то же место, что трактир – в жизни Годиссара73. Возможно, вы не знаете о том, что этот увалень, читающий «Сьекль»74, играет в судьбе Франции не меньшую роль, чем д’Оревильи. Где, как не здесь, зарождаются убеждения избирателя? В иные дни трактир превращается в клуб, становясь трамплином для будущих адвокатов. Некий диктатор выступал вначале перед завсегдатаями некоего трактира, а хмельные оргии суть помазание для молодых революционеров. Вижу, вы зеваете… Даже Леонардо снисходил до карикатур – их можно увидеть и сегодня, более того, лишь гротеск способен передать безмятежность. Вы ходите на уроки пешком и должны были заметить, что в Париже прохожие всегда чем-то озабочены, даже праздный гуляка имеет обеспокоенный вид. Научитесь же видеть то, что вас окружает… В трактире вы увидите шесть десятков простых смертных, восторгающихся отличной едой. Сорочки всех этих счастливцев останутся накрахмаленными до конца их дней – мелкие рантье, стареющие клерки, прилежные приказчики живут на банковские проценты или взятки и не испытывают угрызений совести. Но человек наделен чувствами и не может довольствоваться радостями моллюска – он жаждет острых ощущений. Императоры и полководцы разыгрывают захватывающие партии в шахматы, переставляя миллионы человеческих фигур по доске величиной с земной шар. Буржуа играют поодаль, в пять ходов с реваншем, и надежда, что платить будет противник, вызывает у них в теле дрожь Наполеона накануне битвы при Аустерлице.

Люди из низшего сословия, подобные животным и пытающиеся приблизиться к идеалу, вызывают восхищение! Будучи толстокожими и тем самым надежно защищенными, эти пауки, пронзающие нашу жизнь и ужасающие наш разум, с удивительным чутьем придерживаются древнего принципа, предписывающего точно определять свои потребности. Звенья административной цепи или винтики промышленной машины от зари до захода солнца, они приходят в трактир в восемь вечера и становятся самими собой. Здесь они найдут вино по деньгам, противника по росту и чтение по уму. Эти карикатурные герои эпичны в своей убежденности – они уверены, что представляют собой гордость и лучшую часть цивилизованного мира. Перед принципом всеобщего равенства они абсолютно правы – сегодня Великих Буржуа и Злодеев-Солнце75 можно встретить всюду… Взгляните на эту восхитительную лакированную трубку и на физиономию, от нее прикуривающую, на этот расстегнутый жилет на груди – какое довольство жизнью! Взгляните на мужчину, который улыбается патере76, опершись обеими руками о выпуск «Дебатов»77 – с таким видом едва ли возможно иметь озадаченный разум или обремененную совесть! За бильярдным столом двое обсуждают поправку к закону – разве не заняты их мысли чужим кошельком? Не находите ли вы любопытным сборище шести дюжин представителей цивилизованного мира, не мучимых ни мыслью о самоубийстве, ни желанием сделать мир лучше, принимающих жизнь с ее уродствами и бездушными людьми?

– Меня не привлекают поверхностные люди, – ответила Поль.

– Они поверхностны оттого, что лишены воображения… Взгляните на молодых людей, сидящих напротив: светловолосому – семнадцать, темноволосому – девятнадцать. Последний хорош собой и стоит большего, чем те, с кем вы танцуете на балах, он одет почти как они и, похоже, имеет необычный опыт. В его возрасте еще рвутся в бой и читают Дюма; представьте, что какая-нибудь мадам Ютен…78

– Надо думать, вы шутите!

– Нисколько. Этот молодой клерк много достойнее ваших виконтов – он еще не утратил порядочности. Все собравшиеся здесь буржуа, Поль – и господин с красивой трубкой, и поклонник патеры, и два любителя политики – были молоды и выглядели так же. Они прожили жизнь, потакая инстинктам, но остались верными трактиру – своей единственной любви.

А теперь снова обратите внимание на эфебов из «Бон Марше», только что игравших в карты: оба – вновь с газетой в руках, и вновь – политика! Светловолосый – на третьей странице, читает о происшествиях; темноволосый начинает с редакторской статьи… несчастный! Светловолосый сообщает приятелю биржевые котировки – это уже лучше. Что вы думаете об этих детях конца века? Вы наверняка не помните, Алигьера, разношерстной толпы, жившей в смутном волнении, не знавшей ни похвал, ни проклятий. Несчастные буржуа, им неведомо даже проклятие!

Небо́ поднялся.

– Наконец-то! – воскликнула Поль. – Куда же мы отправимся теперь? – спросила она, вдыхая прохладный ночной воздух.

– В замок света, – ответил Небо́, устраиваясь рядом в фиакре.

– До чего же меня угнетают ваши непрекращающиеся цитаты из книг. Не затруднит ли вас изъясняться более современным языком?

– Я много общался с эрудитами и скверно владею жаргонами. Современная же речь есть сплав профессиональных жаргонов: «ужас» на светском жаргоне означает скверно выполненную стрижку, «пристойный» значит «потерявший честь» на языке политиков; герцогиня сплетничает, а школьник не умолкает; определение «коронованный» одинаково применятся к королям и к лошадям; эпитет «странный» употребляется в отношении как любезного, так и порочного человека. Сегодня ваши нервы чересчур напряжены, чтобы изучать синонимы – под замком света я понимаю интеллектуальное кабаре, где не играют в карты и не читают газет, где напротив стойки бара расположилась фисгармония, стены расписаны фресками и за столиками сидят поэты.

– Такое место на самом деле существует? Вы познакомите меня с поэтами, собравшимися вместе за столиком кафе?

– Они покинули башню из слоновой кости, чтобы вести провокационные речи, как и подобает образованным злодеям. Если страсть к вину не поглотила поэта целиком, он окажется скверным молодым мужчиной. Он увлечен вином, публичными женщинами и боится слежки.

– Я представляла себе поэта высшим существом, неспособным опуститься до вульгарных занятий.

– Иными словами – избранным, обладающим большей чувствительностью, нежели простой смертный, и способным передать свои ощущения в произведении искусства. Если обычный человек говорит «Мне невыносимо скучно», поэт восклицает «Мою душу терзает печаль».

О constellations, vous voyez que je souffre,

Flambeaux de l’éther ayez pitié de moi! [17]

He думайте, тем не менее, что поэт обладает поэтической душой. Таковою обладал лишь Ламартин. Ступни тех, кто сегодня играет на лире, вылеплены из твердой глины. Среди трех сотен сочинителей, убежденных в своих талантах и известных на весь Париж, не найдется ни единой поэтической души! Ни одно время не знало так много картин и речей и так мало настоящих художников и истинного красноречия. Чаяния эпохи обернулись против нее самой: на Капитолийский холм поднялся каждый желающий. На следующий день, заполнившись целой толпой, Капитолийский холм, превратился в публичное место. Теперешние стихи грубо сколочены, арабески и арии – лишены содержания.

– Поэт представляется мне серафимом в двадцать лет и патриархом в шестьдесят.

– С серафимами я вас познакомлю. Патриархом же был Гюго – апостол простолюдинов, Беранже79 и кондитеров.

Фиакр выехал на бульвар.

– В «Трактир бродяг»! – сказал Небо́ кучеру.

Вскоре Поль заметила жестяную вывеску в форме виселицы.

– Наконец, жестокий Вергилий, наше путешествие становится интересным. По дороге, в окнах таверн, я заметила умные лица и отдала бы год своей жизни, чтобы попасть внутрь и услышать, о чем они говорят.

– Отдав год, чтобы подслушать разговор двух мужчин, еще один – чтобы побывать в кабаре, вы отдадите два, чтобы бежать без оглядки. Поставив жизнь против шагреневой кожи, вы рискуете умереть юной.

Густые клубы дыма, плотно окутывавшие газовые горелки, покачнулись от потока воздуха, устремившегося в открытую дверь: они напоминали туманы над Роной. Вначале Поль увидела лишь фигуры с нечеткими контурами – запотевшие стекла зеркал ничего не отражали. Приглушенный гул был непонятен и непривычен ее слуху – куплеты песен, выкрики имен, колебания напевов, подхваченный органными аккордами смех, громкий хохот посреди глухого рокота полутонов.

Она шла между рядами столиков вслед за Небо́, касаясь спин и колен едва ощутимыми движениями, судорогой отдававшимися в ее теле. Почувствовав головокружение и дурноту, она без сил опустилась на ступеньку стремянки, подставленной Небо́. Терпкий воздух и приторный запах крепких напитков затуманивали ее рассудок.

– Я бы отдала все, что угодно, за веер, – вздохнула она.

– Этот аксессуар не дозволяется в путешествиях.

– Две кружки вина, мсье, не так ли? – громко выкрикнул хозяина трактира. Это был художник, однажды испугавшийся нищеты и теперь подсчитывающий, под видом радушного хозяина, сколько раз ему еще придется величать «Его Высочеством» художника-любителя с Монмартра прежде, чем отправиться в деревню ухаживать за садом.

Разговоры становились все тише, идо Поль донесся насмешливый отрывистый голос, допевавший песню:

… J\'ai trouvé votre père

Couche avec une autre mere.

Y fait bien – dirent les enfants

De coucher avec la femme qu’il aime.

Et quand nous serons grands

Nous ferons tous de même. [18]

Придя в себя и немного привыкнув к обстановке, Поль осмотрелась. Стены украшали фрески, прославлявшие изуверства средневековья. На них были изображены схоласт, сжигающий статую Аристотеля; колдунья, перерезающая веревки повешенных; обитательницы замков в длинных конусовидных головных уборах, аплодирующие участникам немыслимых турниров; пиршества на манер полотен Хальса80; Рабле, возникающий из «божественной бутылки»; покровитель бродяг Вийон в сопровождении кортежа оружейниц и колбасниц. На потолке – коллекция набитых соломой чучел сов и котов; в самом центре, на месте люстры – голова крокодила. По одну сторону стойки расположился ящик с мумией, по другую – гроб из сосновых досок. Ножи чередовались с сухими ветками и курительными трубками.

Эта эклектика вызвала у принцессы улыбку.

– Не снимайте шляпы, – сказал ей Небо́. – Ваш парик в беспорядке, а здесь есть глаза художников.

– Прошу тишины, господа! Смена декораций! – объявил хозяин трактира. – «Трактир бродяг» превратится в Сикстинскую капеллу, и зазвучит «Магнификат» Палестрины81.

Зазвучал священный гимн, наполняя душный трактир великолепием литургии и напоминая о величии веры в рациональный век.

Чистый и сильный голос певца, обладателя высшей награды в Риме, вызывал в памяти протяжные псалмы и величественные грегорианские песнопения. При первых аккордах Поль закрыла глаза и, несмотря на продолжавшие вокруг разговоры, на мгновение словно перенеслась в храм во время молебна. Но выкрик трактирщика «Четыре кружки вина, господа?» вернул ее к действительности, внезапно явив всю гнусность окружавших ее людей. Разумеется, она немало читала и слышала о безумцах, называющих себя врагами божьими, и о том, что самые бесчестные из них не признают Создателя. Атеизм представлялся ей поэтическим гневом Манфреда82 и богохульством мильтоновского Сатаны83; она не удивилась бы, хотя и испытала бы отвращение, услышав брань Ришпена84, коварные речи Ренана или несерьезность Вольтера. Но безразличие образованных людей перед мелодичным звучанием молитвы, ноты которой лились подобно четкам, рассыпающимся в ладонях верующей, поразило ее. «Что же может значить любовь к женщине для мужчин, не слышащих Господа?», – подумала она.

Небо́ курил, догадываясь о чувствах Поль, но не произносил ни слова. Изучая окружавшие ее лица, принцесса с удивлением отмечала в глазах мужчин ум, не сочетавшийся с их непристойными позами. Безошибочно отражая характер, их поведение указывало на отсутствие воли и принципов – сплав, уничтожавший аристократизм и лишавший будущего целую эпоху.

Неискушенный человек, будь то дикарь или варвар, краснокожий или гунн, поступками не опровергает своих чувств: гармония рассудка и действий стремится в нем к совершенству. Декадент же, напротив, восприимчив ко всяким изломам – его разум зыбок, как и его жизнь.

Даже полное преступных рук и повинных голов общество остается жизнеспособным. Но когда среди нравов появляется скептицизм, начинается эпоха вымирания и торжества евнухов.

Поль не задумывалась о причинах вульгарного поведения этой своеобразной элиты – она не знала, что оскопленный не имеет почвы под ногами и что представшие ее взору скептики были либо беспомощны и нездоровы, как говорили в Голубой гостиной, либо неполноценны от рождения, либо осознанно искоренили в себе стремление к идеалу.

Кабаре – идеальное место для простодушных голландцев, чванливых солдат и головорезов. Талейран выглядел бы здесь нелепо. Несмотря на пристойный вид и безупречно повязанные галстуки молодых мужчин, некое очарование, приписываемое им воображением Поль, таяло с каждой минутой. Доносившиеся до нее обрывки их речей лишь добавляли к складывавшемуся впечатлению – эти люди были поверхностны. Она слышала грубые шутки и солдатские непристойности, лишенные как остроумия, так красноречия. Они говорили о ближайших выставках, ценах, тиражах, перестановках в редакциях, рекламных трюках, давали друг другу дельные советы рисовальщиков и копировальщиков. Но более всего поражали неприкрытая ложь, вопиющая клевета, безудержное злословие, болезненное хвастовство.

Чуть более пристальное внимание к этому отвратительному зрелищу превращало его в глупое ребячество; оскорбления заходили так далеко, что никто не верил тому, что слышал. Каждый знал: завистник не станет утруждать себя подлостью, хвалящегося же без умолка гордеца не следует принимать всерьез. Разговоры на подобных сборищах являют собой неряшливо выполненную копию официальных речей на лекции Агессо85 – здесь никому нет дела до истины среди скверных слов и низких поступков. Политики – болтуны вроде Анри Мопрена, и самозванцы, подобные Тартюфу. Писатели же беспринципны, как Лусто.

Им подобны гримасы судей, надевающих на время заседания маску радетелей за благо общества. Их противники – пародия на Симпозиум – оглашают непристойности и гордятся пороками, которыми не обладают. Кабаре – ничейная земля: о чем бы вы здесь ни говорили, вы не рискуете опозориться. Помимо литературной богемы, превосходящей пишущую для журналов молодежь, в кабаре приходит самая разная публика – встретившись на улице, эти люди не узнают друг друга. В кабаре окажется милленарий, не довольный Искупителем и ждущий пришествия Илии и Еноха. Лицемер надевает куртку якобинца, чтобы походить на Робеспьера. В кабаре приходят художник, усматривающий провокацию в дыму своей трубки, и писатель на полпути к славе и в надежде заполучить читателей, наполняя их бокалы. Обычные горожане с любопытством наблюдают Кабриона86 в своей стихии. В кабаре не дозволяется приходить лишь женщинам. Изредка какая-нибудь парижанка сопровождает сюда художника, написавшего ее портрет, или два или три завсегдатая приходят с любовницами, надевшими синие чулки87.

– Случай благоволит к вам, – сказал Небо́, увидев на пороге четверых мужчин, чье появление вызвало восторженные возгласы. – Свободен лишь один столик – тот, что перед нами. Вы сможете услышать разговор избранных – или тех, кого таковыми считают. Светловолосый еврей – это Талагран, сегодняшний Проперций88. Высокий и худой – сентиментальный садист Сен-Мейн. Изысканная манера держаться принадлежит непревзойденному мыслителю Линею. Невысокий мужчина, который зашел последним – Малосен, реалист и хулитель прошлого.

– Ты немного опоздал, Малосен, – закричали из зала. – Приди чуть раньше, услышал бы Палестрину!

Малосен усмехнулся.

– Палестрина, Данте, Микеланджело суть три недоразумения эпохи Ренессанса! Гомер, Вергилий и Аристотель – три недоразумения античности! Но Палестрину никто не слышал! Среди выпускников Эколь Нормаль лишь итальянцы по происхождению говорят, что понимают Данте! Микеланджело – заурядный купальщик! Я говорю вполне серьезно. «Святое Семейство» в Уффици – школа плавания, Сикстинская капелла – творение борца, «искусство ради тела». Ум заменяют мускулы, искусства – полураздетые фигуры.

– Идиот! – бросил художник Эрлон.

– Ты наивен, – возразил Малосен. – Ты по-прежнему молишься на школьных идолов. Благословенная душа! Ты веришь в идеи Паскаля – жалкие заметки на полях – и безумные речи Боссюэ89 – компиляцию Библии и Тертуллиана! Ты веришь глупостям Горация, Маро и Менандра90? Признайся, что веришь Менандру и Мольеру! Мольер был самой продажной душой своего времени. Мольер отвратителен!

Вначале приняв мужчин за сумасшедших, принцесса была возмущена. Она осадила бы Малосена, но Небо́ остановил ее взглядом.

– Нелепое пристрастие к пошлости! – воскликнул Талагран. – Ни сегодняшний, ни завтрашний Ретиф де ла Бретон91 не сочинит ни строчки, сравнимой с одами Ламартина или Байрона.

– Сентиментальный Ламартин и высокомерный Байрон бездарны.

При этих словах Сен-Мейн поднялся со своего места и обратился к присутствующим:

– Что ты скажешь о Фоме Аквинском, католический писатель?

– «Сумма теологии»92 – пуста и бессмысленна, – ответил писатель.

– Каково твое мнение живописца о художниках Ренессанса?

– Авторами фресок были церковные сторожа, светскими живописцами – бездельники. Итальянцы никогда не умели писать полотен. Кроме Веласкеса и Рембрандта в Италии не было художников.

– Вы чересчур критичны, – посмеялся Сен-Мейн.

Затем он спросил Малосена:

– Кого же ты готов пощадить?

– Бодлера93 – среди поэтов, Флобера94 – среди писателей.

Линей пожал плечами.

– Ты безмолвствуешь, словно сама совесть, Линей.

– Ты желаешь услышать мое мнение? Вы источаете дурной запах, словно псы. Малосен хулит Микеланджело, не видев Италии. Католический писатель не знает латыни. Выступавший перед нами художник умрет, не написав вожделенной бездарности. Не перебивайте меня… Будучи, как и вы, приверженцем Золя, я убежден: мы – незваные гости в искусстве. Наш ум, словно скверный желудок, не в состоянии удержать ни единой доктрины и неспособен к многолетним размышлениям, отличавшим философов. Золя, провозгласивший закат метафизики, стал нашим спасением, освободив от прошлого, науки и идеалов! Вслед за ним и под его влиянием сегодня художнику достаточно выйти за порог и описать происходящее вокруг95!

– Ты пьешь уже пятую кружку!

– Идиот! – воскликнул Линей. – Ты думаешь, я был бы столь откровенен, пей я первую? Перед нами – дилемма. Либо Бог, душа и тому подобные вещи существуют (следовательно, не существует нас, коль скоро наше искусство зиждется на отрицании этих сущностей), либо небеса пусты, и мы – всего лишь привратники храма. Придумать католическую веру все же не столь просто и более достойно уважения, нежели ее высмеивать. Уверяю тебя, Малосен: монах, совершающий в эту минуту Таинство Святого Причастия – не меньший художник, чем мы. Мне думается, что лучше созерцать пустую скинию, нежели свой пуп!

– Я хорошо знаю Линея. Когда не ладятся отношения с женщинами, он рассуждает о высших материях.

– Не смей касаться моих пороков, я требую к ним уважения!

– Пороки достойны поклонения – все, кроме любви.

– Определение любви! – ответил Малосен и нарисовал на поверхности стола лингам.

– Болван! – воскликнул Талагран. – Ты полагаешь, наслаждение трапезой – то же, что несварение желудка? Будь любовь сопоставима с яством, всякая женщина была бы хороша. В действительности же любовь порождает особенная женщина, сама того не зная. Ее черты уникальны. Поразмысли и ты поймешь, что все женщины, которые тебя влекли, имели между собой нечто общее. Эти несколько черт – неповторимые для каждого – суть любовь. Я, например, желаю женщин, которых вожделеют другие. Я могу не заметить восхитительной Клеопатры, но не устою перед уличной певицей, разжигающей страсть праздношатающихся – в любви я принадлежу толпе.

– Если применить эту теорию ко мне, окажется, что все женщины, которых я любил, имели в своем теле, сердце, манере держаться и говорить нечто от совсем юной девушки.

– Что ты думаешь, Линей?

– Я думаю, что правда оказывается там, где над ней смеются. Романтическая любовь наивна. Я помню прогулку при лунном свете со своей кузиной – мне было шестнадцать, и с тех пор я никогда более не был столь счастлив… Но мои чувства расходятся с моими поступками. Я не нуждаюсь в ваших насмешках, чтобы это осознать. Хотите знать, отчего я связался с падшей женщиной? Чтобы заслужить любовь искреннего сердца, нужно соответствовать его идеалу… Будучи же неисправимо невоздержанным, я оказался неспособен с надлежащей деликатностью запускать руку в бонбоньерку платонической любви!

– Мой бедный Линей. Твоя беда в том, что, едва выпив, ты начинаешь воображать, что у тебя есть сердце. Женщина отвечает вожделению как яства – голоду, остальное – выдумки писателей! Видишь ли, прожить жизнь можно двумя способами – в радости от удовлетворения своих потребностей или в мечтах и поисках смысла в воображаемом мире. Перед нами – еще одна дилемма. Если на небесах – небытие, на земле – жизнь. Если же на небесах – жизнь, на земле – небытие. Необходимо выбирать, иначе мы рискуем оказаться в глупом положении воздушного шара на веревке.

– Женщина есть наша кара! – изрек Линей.

– Крепитесь, – подытожил Малосен. – Золя возвестил о смерти души, Ришпен – о смерти Бога. Однажды кто-нибудь объявит и о смерти любви. И мы, вслед за Лютером, станем прославлять женщин, музыку и вино!»

– Женщины вызывают дурман в сердце, вино – дурман в голове! Остается музыка!

При этих словах Линей стал мрачен.

Посетители стали расходиться. На принцессу бросали взгляды, угадывавшие переодетую женщину.

– Уйдем отсюда, – попросила она. – Я чувствую ужасные взгляды.

– Эти молодые люди принадлежат к элите общества, – сообщил Небо́, открывая перед ней дверцу фиакра.

– Эти молодые люди? Принадлежат к элите общества?

– В некотором смысле. Талагран – талантливый стихотворец. Сен-Мейн – автор великолепно написанной поэмы о насилии. «Странные ремесла» Линея превосходят сочинения Прива д’Англемона96. Малосен – мастер живых описаний.

– Думаю, я услышала достаточно, чтобы не читать этих книг.

– Стало быть, вы не пожелали бы внимания ни одного из этих мужчин?

– Вы шутите? Эти грубияны глупее женщин. Достойный мужчина обладает широтой понимания и объективностью суждения. Ваши поступки, Небо́, венчает цель, решения же определяют стремления. Они же говорят о том, что им нравится или не нравится, восторгаются либо хулят!

– Ночь теплая – я мог бы отпустить фиакр, и мы вернемся обратно пешком.

– Отчего нет? Я хочу коснуться ступнями ночного бульвара.

Пробило два, они остановились напротив Коллежа Шапталь.

– Забавно оказаться в городе ночью в компании молодого мужчины. Мои слова, должно быть, кажутся вам наивными.

– Как сказал Талагран, любовь порождает особенная женщина.

– Это были единственные умные слова, которые он произнес – остальные речи непостижимы уму. Признаюсь, меня радует, что вы не знакомы ни с одним из этих людей – меня бы это обидело.

– Что вы думаете о Линее?

– Он не столь неприятен, сколь остальные. Но когда мужчина сознается в невоздержанности в любви, неудивительно, что его желает лишь падшая женщина.

– Вам следует наведаться к нему и ближе узнать его чистую душу

– Нет. Я испытала бы боль, поступи он дурно, и хотела бы, чтобы он знал, что такое бесчестье. Не будь вы знатоком извращений, меня не было бы сейчас рядом с вами, но сколь сильно бы я желала быть единственной женщиной, с которой вы выходите из дому в поздний час! Не льстите себе: я эгоистична в дружеских связях и в конце путешествия хотела бы от вас осведомленности и целомудрия – того же, чего и вы от меня.

– Я был бы рад ответить вашим ожиданиям, Поль. Но мы с вами должны дополнять друг друга.

Они спустились вниз по бульвару Малерб.

– Вы гордитесь справедливостью своих слов! Похоже, вы дорожите моей невинностью не менее, чем я сама.

– Намного более, Поль!

– Сколько страсти в вашем голосе! Похоже, наше путешествие все же таит в себе опасности. До сих пор вы были терпимы, теперь же становитесь невыносимы! Не думайте, по меньшей мере, что я говорю серьезно… Что если после наших приключений я вернусь домой печальной и разочарованной – ведь неизвестность питает фантазии, а однажды я увижу все, и все окажется уродливым.

– Не более того, уверяю вас.

– Когда же состоится мое следующее разочарование?

Они поравнялись с последним домом по улице Рембрандта.

– Как только пожелаете – вам стоит лишь позвать меня.

– До свидания, Небо́. Здесь я вновь становлюсь принцессой.

II. Латинский квартал

– ВЫ ЧИТАЛИ «Сцены из жизни богемы» Мюрже97? – спросил Небо́ у принцессы. Фиакр проезжал площадь Карузель.

– Мужчиной, чье счастье составляют трактир и гризетка, способна увлечься лишь провинциалка. Мне по душе – странствующая богема! Утомленный художник, пешком исходивший всю Италию и не раз подвергавшийся опасности! Темной ночью он приходит в незнакомый город, на рассвете-в живописную деревню! Элегантная богема Бодлера в особняке Пимодан, с целой библиотекой книг и в кружевных сорочках! Но смешные невежды, заворачивающие свой завтрак в бумагу, лентяи, готовые унизиться ради серебряной монеты, походят на персонажей Поля де Кока98, невзирая на их безудержную молодость. Не скажете ли вы наконец, куда мы направляемся?

– Внезапно очутившись во власти романтического настроения, где бы вы стали искать любовника?

– Куда бы вы сами направились с подобным намерением?

– Вы отправились бы туда, где вас ждут молодые люди с бурлящей кровью и роскошной шевелюрой – их разум развит наукой, сердца же полнятся надеждами. Вы пошли бы туда, куда направляемся мы сейчас – в Латинский квартал99.

– Вы правы! – воскликнула принцесса. – Среди студентов наверняка можно встретить молодых людей привлекательных телом и разумом одновременно. Оставляя без внимания вашу дерзость, я бы желала стать мечтой того, кто грезит о Беатриче, облокотившись о подоконник и читая Мюссе100.

– Вы забываете, что молодые люди – в надежных руках.

– Гризетки вроде мадемуазель Мими101 не годятся мне в соперницы!

– Мадемуазель Мими остались в прошлом – их место заняли проститутки.

– Вы хотите сказать, что и студентам чужда романтика?

– Сыновьям Прюдома102 чужда романтика? Вы несправедливы, принцесса! Им чужда всего только смелость – они страшатся не Бога, но мужей, скверного вина и продолжительных связей, что заставляет их избегать как замужних, так и свободных женщин. Вместе с тем, эти предусмотрительные Улиссы – слишком мечтательны, чтобы удовлетвориться походами в публичные дома. Оставив ухаживания членам Института, а механическое совокупление – солдатам, они изобрели нечто интересное!

Экипаж остановился на улице Кюжа.

– Вы хотите сказать, что мы приехали? – спросила Поль, выпрыгивая на мостовую.

– Перед вами – питейное заведение, где знакомятся с женщинами! – ответил Небо́, указав на матовые стекла, не позволявшие видеть происходящего внутри.

Дурное место, представшее их взгляду, постепенно становилось узнаваемым. Столь же публичное, сколь дом терпимости, и столь же пристойное, сколь клуб по интересам, незатейливое питейное заведение позволяет молодым девушкам назначать высокую цену за свое внимание, принимать облик светских дам и изображать неподдельную страсть, продавая себя после долгих и искусных споров о цене. Более того, юноши, заскучавшие в своем кругу и им пренебрегшие, неизменно встречают здесь дежурную улыбку в ответ на низость и вульгарность, вместе с честью теряя привычку достойно держаться и превращаясь, спустя короткое время, в злодея во фраке.

Небо́ и Поль расположились за столиком в глубине зала. Девушка, в момент их появления лежавшая на трех стульях, встала, подошла к ним и, выдыхая дым сигареты, спросила:

– Что ты будешь пить?

– Вы знакомы с этой девушкой? – спросила Поль, внезапно нахмурившись.

– Когда они желают оказать посетителю честь, они обращаются к нему на «ты», не правда ли?

– Меня зовут Феми.

– Отлично, Феми, принеси нам две кружки вина.

– И бокал изысканного кассиса103 для меня! Твой приятель необычайно хорош – он похож на девушку!

– Это обращение на «ты» меня раздражает! – воскликнула Поль.

– Ты столь красив, что я стану говорить тебе «вы»! Ждите меня здесь.

– До чего омерзительно терпеть фамильярность! – не сдержалась Поль.

– Я испытываю те же чувства, что и вы – в свое время это заставило меня отказаться от ночных похождений по дурным местам Парижа. Здесь мы, по меньшей мере, в безопасности – к нам всего лишь обращаются на «ты». В Шато-Руж или в Больших Карьерах104 вас вынудят пить с убийцами, обедать с ворами и принимать поцелуи продажных женщин, иначе вы рискуете расстаться с жизнью.

– О! – воскликнула Поль, вздрогнув всем телом. – Возьмите с собой оружие – оно понадобится мне. Я не терплю прикосновений преступных рук, даже если на карту поставлена моя жизнь!

– Прошу вас! – поставив кружки на стол, Феми села рядом.

– Феми, мы с другом хотим побеседовать. Вернитесь на время на свои три стула.

Изумленная девушка широко открыла глаза.

– Что за вздор! Разве в питейное заведение приходят для того, чтобы беседовать друг с другом? Вы обязаны пригласить девушку – это столь же необходимо, сколь заказать вина. Я останусь здесь – это один из моих столиков!

– Что ж, Феми, оставайтесь!

– Вы не можете устоять перед этой девушкой! – воскликнула Поль.

– Этой девушкой! – рассердилась Феми, но замолчала, увидев взгляд принцессы.

– Вы должны быть любезны, – начала Феми. – Это необходимо для того…

– Взгляд, обращенный на моего спутника, вынуждает меня простить вам вашу деспотичность, Феми.

– Отчего же вы хотите, чтобы я ушла? Беседовать с клиентами – моя работа, я не глупее других и могу говорить о медицине – например, о болезнях Венеры. Среди моих любовников было три врача и два старшекурсника факультета медицины, один будущий провизор и одиннадцать воспитанников школы адвокатов, и даже преподаватель факультета филологии, но я не могу его назвать, дабы не причинить ему вреда. Вы наверняка догадываетесь: даже будучи глупой, от этих господ несложно набраться слов и мыслей…

– Сколько же вам лет? – растерялась Поль, услышав о столь значительном числе любовников у столь молодой девушки.

– Почти двадцать – и ни одной иллюзии на счет мужчин.

– Я хотел отослать вас, Феми, чтобы объяснить моему дорогому кузену, что являет собой это кафе. Но вам лучше моего известны его тайны…

– Тайны этого кафе – секреты Полишинеля.

– Есть сотни тысяч Полишинелей, Феми. Девушка, которая благоволит к студентам, не имеет ничего общего с той, что любезна к сенаторам! Мой кузен только что окончил семинарию и ничего не знает – ему следует обо всем рассказать…

– В этом случае, он…

Она засмеялась.

– Почему вы смеетесь? – спросила Поль. – Вы находите это столь невероятным? Или просто смешным?

– Это весьма необычно, но все же возможно. Но прежде смешно: не говорите об этом никому – в Латинском квартале вам не дадут покоя. На вас станут показывать пальцем, и женщины не пожелают с вами знакомиться – кроме меня…

Поль была ошеломлена ее словами – невинность считалось позором. После речей Небо́, называвшего ее «принцессой целомудрия», Латинский квартал готов бы высмеять ее невинность словно уродство!

Небо́ догадался о ее мыслях.

– Вас удивляет это желание всех уравнять – потребность демона, демократа и всякого падшего существа низвести любого до уровня своего падения? Человек неизменно преследует того, кто не похож на него, особенно если этот непохожий отличается от него в лучшую сторону; студенты бесчестным образом исковеркали и утратили целомудрие – теперь они не желают, чтобы его сохранили другие.

– Как же вы пришли к дурной жизни? – спросила принцесса.

– Как и другим, мне было любопытно узнать, о чем с утра до вечера твердят торговцы у магазинов. Однажды меня обокрали. Это не было так уж забавно, но я быстро поняла, что могу извлечь из этого выгоду – будучи ленивой и ненасытной, я пошла по пути любовных приключений… Для девушки лучше питейного заведения не придумать – разве только жизнь содержанки на правом берегу Сены. Сюда я прихожу на закате дня и ухожу глубокой ночью, отдавая хозяину пятнадцать франков в день. Вместе с чаевыми – ни много ни мало, четверть каждой второй кружки вина – я зарабатываю два луидора в день. Добавьте к этому ночи, проведенные с клиентом, и деньги, которые удается положить себе в карман.

– Вы воруете? – спросил Небо́.

– Возвращая мелкую монету, я залезаю в карманы – особенно тех, что пьяны. За десять франков я позволяю украдкой прикасаться к своему телу. Мне нравится, как мелкие серебряные монеты соскальзывают в глубокий вырез моего платья. Долгим поцелуем я выпрашиваю монету, зажатую между зубами мужчины… Я также коллекционирую шутки, кошельки и драгоценности. Возьмите! – она сняла с пальца мужской перстень и протянула его Поль.

– Герб герцога Шуази! – воскликнула Поль.

– Это аристократ, он подарил мне и эту вещь – я храню здесь табак.

Девушка достала из сумочки кошелек с фиалками, узором вышитыми по жемчужному золоту. Поль с изумлением взяла его в руки.

– Это подарок Бланш – его невесты и моей подруги! – шепнула она Небо́.

– Этот мужчина целовал вас?

– Никогда! – гордо ответила девушка. – С ним я разыгрывала неприступность! Есть мужчины, от которых можно получить многое, не давая ничего. Шуази я приручила – он целовал мне руку, а однажды я заставила его на коленях просить прощения за то, что он назвал меня…

Поль услышала слово, которым Шуази однажды назвал ее саму – ничуть не покаявшись перед ней, он публично просил прощения у проститутки!

– Продайте мне этот кошелек.

– Я отдам его вам за поцелуй.

– Такую цену я не стану платить и за целый Париж! – с высокомерием ответила принцесса.

– Для семинариста вы чересчур горды и красноречивы!

Очарованная красотой принцессы, Феми протянула ей кошелек. Принимая вещицу из руки девушки, Поль не пожелала коснуться ее пальцев, и та заметила ее движение.

– До чего вы жестоки! – прошептала Феми, внезапно погрустнев.

– О чем обычно говорят между собой студенты?

– Чаще всего – о своих болезнях.

– Что же они – все больны?

– Почти все, если только не излечились, но в Латинском Квартале это невозможно.

Принцесса не понимала, что имела в виду девушка.

– Все вокруг производят впечатление здоровых молодых мужчин!

– Это лишь ваше впечатление – кроме вновь прибывшего высокого брюнета, я бы не поручилась ни за одного из них… Сквернее всего то, что они принимают свои лекарства всюду, растворяя их в вине.

Поль поняла, о каких болезнях шла речь, и ей стало неприятно.

– Вы наверняка хотите знать, длячего все эти груды опилок и лопаты в углах зала? – продолжала девушка.

– Да, – ответил Небо́. – Для «больного дурной болезнью» Рюбампре, поднимающегося в спальню Корали… Я рад вашему обществу, Феми, но мы не пьем вина. Вы же могли бы…

– Благодарю вас, красота вашего спутника пьянит меня не менее.

– Вам следует гордиться! – шепнул Небо́ Поль. – Вы превращаетесь в мадемуазель де Мопен! Вы уже покорили Розетту!

– Расскажите нам о здешних девушках, – сказал Небо́, обращаясь к Феми.

– О них нечего рассказывать – достаточно просто смотреть. Справа – пышнотелая Ортанс роется в карманах маленького восторженного блондина. Анастази изображает недотрогу, как я с герцогом Шуази: она хочет завладеть его письмами к ней, чтобы шантажировать, когда тот женится. Мария – та, что в самом центре – хохочет от души и пьет не в меру, она – настоящий Роже Бонтан105 этого заведения. Белокожая Жюстин уже вторую неделю мучает своего спутника – это продлится до тех пор, пока она не встретит совсем юную девушку, и та не вызовет у него желания. Рыжеволосая Фелисите, которую вам, должно быть, непросто разглядеть – столь плотно ее приятели обвились вокруг нее, – самая алчная до денег, она содержит любовника – актера из театра Гренель. Худышка Сесиль относит заработанное в сберегательную кассу – она хочет уехать в деревню… Катрин же все время пьяна. Я же пью только, когда мне платят – или когда не могу выбросить из головы щекотливую затею.

– Хотите увидеть спартанское зрелище, Поль? Захмелев, вы наверняка становитесь еще привлекательнее, Феми.

– Если ваш друг ответит на мой поцелуй, я готова выпить столько, сколько он пожелает.

– Больше никогда не произносите вслух подобную дерзость.

Поль произнесла эти слова со столь властным видом, что растерявшаяся девушка пробормотала:

– Мой принц! Скажите только, что это доставило бы вам удовольствие! Нет? Что ж, я все же стану пить, но опьянею от вашей красоты.

– Десять кружек вина! – приказала девушка и замолчала.

Когда принесли вино, она поставила кружки в ряд и расположилась напротив принцессы.

– За твои глаза! – произнесла она.

Она пила вино медленно, глядя Поль в глаза.

Она взяла вторую кружку:

– За твои губы!

С каждым глотком ее взгляд все более затуманивался. Выпив все до последней капли, она откинулась на спинку стула – ее тело дышало страстью, слова же все жарче и смелее раздевали Поль как мужчину.

Небо́ внимательно наблюдал за пьянеющей девушкой, чьи фантазии пьянили сильнее вина. Выражение лица его было серьезно. За десятой кружкой она облокотилась о столик, положив подбородок на ладони, и стала говорить Поль нежные слова – смесь детских сентиментальностей с непристойностями. Хмельной дурман странным образом обострил ее проницательность – она называла принцессу поочередно «любимый» и «любимая». Ее нежный и глуповатый смех сменился слезами.

– Давайте уйдем отсюда, – попросила Поль – ее тело дрожало, а мочки ушей алели.

Небо́ положил на столик луидор, они встали и быстро покинули питейное заведение, не оставив опьяневшей девушке времени произнести ни слова.

– Должна ли я признаться вам, Небо́, что эта девушка вызвала во мне волнение, и я этого стыжусь…

– Ваше признание не столь серьезно, а чувство неловкости – необоснованно. Вы похожи на человека, опустившегося на песок морского берега и не ждавшего накатившейся на него волны. Не зная законов прилива, вы проявили неосторожность. У вас небольшой жар – вы слишком долго стояли под бьющей струей желания. Вы – целомудренны, и невинность, которую древние справедливо считали палладиумом106, есть самая надежная броня, но лишь тогда, когда объемлет сильный разум, подобный вашему. И все же помните: горячие слова обжигают, развратные прикосновения могут запачкать. Бегство перед голосом плоти, к которому призывают святые, оправдано отнюдь не непостоянством разума – поднявшись над земными волнениями, человек не заблуждается более в сущности порочной страсти. Оно отвечает законам природы, устремляющим птенца в глотку удава и поколебавшим принцессу Рязань, позволившую падшей женщине окунуться в ее глаза и взволновать ее своими словами. Вы ощутили, как едва усилившийся жар тела может лишить целомудрия – сознание того, что девушка с бессмертной душой может обжечь своим желанием сильнее небесной звезды, привело вас в изумление!

Нам не дано постичь тайну мироздания – самый страшный злодей, сколь тяжки бы ни были его преступления, обладает бессмертной душой, и это делает его сильнее праведника. Два бриллианта, столкнувшись, оцарапают друг друга – чистому сердцу непросто защититься от порочных сердец. Столетия опыта и бесконечное число человеческих судеб говорят об одном: человек стремится к добру и злу с одинаковой силой – страницы истории исписаны красноречием заблуждений и отвагой неправых.

На авеню Обсерватуар повеял ночной бриз и эхом донес до них аккорды игравшего оркестра. Перед ними шагала компания студентов, насмехавшихся над молитвенными песнопениями:

...

Славься, Сердце Иисуса!

Небо́ перекрестился:

– Перекреститесь, Поль – богохульство может навлечь удар молнии!

Поль перекрестилась:

– Как и вас, меня приводят в ужас кощунствующие. Но едва ли молния…

– На небе действительно нет ни облака – чудесам Бог научил лишь иудеев. Но тем, кто бросает вызов основам мироздания, небеса посылают страшную кару – позвольте объяснить вам ее законы.

Глумиться над молитвой значит презирать веру, презирать же явление, ничего о нем не зная, есть несправедливый и глупый поступок, а эти люди ни разу в жизни не открыли Библии. Вместе с тем, вы наверняка согласитесь, что несправедливые поступки будут отомщены, глупца же ждут неудачи. Если бы мы могли далее следовать за ними по их дороге, мы бы стали свидетелями того, как один из них потеряет должность или полномочия, проявив предвзятость или же пострадав от нее. Другой, приняв пирейского льва за человека, будет разорен либо несчастлив в любви.

– Что это за заведение, в котором горит свет? – спросила Поль, когда они приблизились к перекрестку.

– Наша следующая остановка – студенческий бал.

– Полагаю, мы не станем танцевать.

– Вы поступите так, как подскажет вам сердце! – насмешливо улыбаясь, ответил Небо́.

Забыв об испытанном разочаровании, Поль на мгновение вновь увидела карнавалы Гаварни, его знаменитого Бридиди, танцоров и девушек в дебардерах107, триумф Беранже в Гранд-Шомьер108. Она окинула зал взглядом, полным жадного любопытства. Минута паузы между танцами позволила ей лучше рассмотреть беспокойную публику, собравшуюся в этом необычном месте.

Уличные проститутки в убогих шляпках и платьях неописуемых цветов, сбежавшие служанки, девушки из народа с жадными гримасами на лицах – фигуры женщин на этом балу были изуродованы постелью – единственным источником денег.

Незамысловатые – кроме тех, чьи головы покрывали баскские береты – костюмы собравшихся модников были сомнительной чистоты. Большинство курили трубки и держали руки в карманах, их плечи и спины напоминали фигуры парижских рабочих. Среди танцующих были иноземцы и сутенеры, легкоузнаваемые по отвратительным завитым бакам и расшитым домашним туфлям и достойные быть раздавленными подобно змее, но составляющие одновременно утешение и наказание проститутки. Женщина из народа, как и порочная женщина, может полюбить лишь равного себе, и, несмотря на унижение и побои, проститутка никогда не откажет единственному существу, не могущему ее презирать, потому как менее достойному.

Оркестр заиграл кадриль Орфея. Небо́ был возмущен неуважением к Элладе, услышав эту музыку в исполнении невежд. Поль сосредоточенно искала среди толпы умное лицо, кого-нибудь, чье поведение не было бы вульгарным, но видела лишь непристойные движения ног в такт кадрили.

– Уйдем отсюда, – попросила она. – Мне отвратительно это зрелище.

Тем временем у двери собралась компания, не решавшаяся войти.

– Нет! – передумал один из них. – За мной!

Взявшись за руки, студенты и проститутки гуськом бросились вниз по бульвару Сен-Мишель, распевая во все горло, сбивая с ног прохожих и выкрикивая мерзости в лицо женатым парам, возвращавшимся со званых ужинов.

– Снизойди на нас, Святой Дух! – пели они.

– Несчастные! – воскликнул Небо́. – Если бы они знали, сколько молитв потребуется, чтобы искупить их преступное невежество.

– Но куда они направляются? – спросила Поль.

– Сейчас вы это увидите, принцесса.

Хоровод с громкими криками вылетел на улицу Суфло и вкатился в питейное заведение на улице Виктора Кузена. Вслед за ними внутрь вошли Поль и Небо́. На одном из столов тотчас же зажглись лампы, появились кружки с вином. Затем ватага ринулась обратно и, повстречав на улице Тулье такой же хоровод, отправилась из одного питейного заведения в другое. Их было теперь около сорока – охрипшие и измаявшиеся, они опрокидывали все на своем пути и сбивали с ног друг друга, сжимали в объятиях проституток пьянее их самих. Более не в силах пить, они опорожняли кружки с вином на собственные головы.

– Ох! – воскликнул один из них. – На прошлой неделе я был пьян четыре дня подряд и дважды встречал жандармов!

Все замолчали – заявление было встречено с восхищением.

– Не найдется ли у тебя карандаша? – спросил другой. – Я бы написал свой адрес. При мне нет документов, но я желаю проснуться в своем доме.

– Пьянство погубит нас, Клементин! Возьмите себе мои часы!

Мало-помалу хоровод редел, оставляя в каждом следующем питейном заведении нескольких мертвецки пьяных – проститутки рылись в их карманах и забирали найденное.

На улице Эколь их осталось шестеро – не имея более голоса, чтобы петь, ни ног, чтобы плясать, они продолжали идти, шатаясь и являя собой отвратительное зрелище. Добравшись до трактира у парка Монж, они развалились на скамьях и тотчас же захрапели – лишь тот, кто кричал «Пьянство погубит нас!» продолжал идти вперед, спотыкаясь при каждом шаге, пока принцесса не увидела, как он без чувств упал в ручей.

– Небо́! – закричала она. – Я чувствую, как превращаюсь в дурную женщину.

– Дорогая ученица, любым сообществом неизменно управляет животное начало. Так, Мольер предписывал избегать и остерегаться женщин: они достойны презрения, и их удел – подчиняться, но милосердие велит нам жалеть их и даже пытаться облагородить, если это возможно. Как и подобает исключительным существам, вспомним об исключениях. Взгляните – этот свет там вверху может озарять как рождение нового шедевра, так благородные терзания неудачи. Латинский квартал влек вас своей тайной – зная отныне, сколь он отвратителен, ваш разум расстанется с очередным заблуждением.

– Мой разум все же не в силах подняться столь высоко. Столь стремительная утрата иллюзий не может не ранить.

– От телесных ран страдают лишь неразумные существа. Душевные раны, Поль, суть спутники святости и величия.

III. Среди знати

СКРЕСТИВ руки на груди, Небо́ внимательно смотрел на принцессу, облаченную в мужские брюки и примеряющую парик из темных волос, делавший ее похожей на Тита.

– Вы слишком пристально смотрите на меня! – сказала Поль с улыбкой и теплотой в голосе, подчеркивающей нежность и доверие, наполнившие их дружбу за четыре встречи.

– Парик недостаточно тщательно скрывает женственность – мне следует убедить вас добавить к вашему облику тонкую полоску усов и южный загар.

– Усы будут выглядеть смешно, а гарантировать безопасность черного порошка, не будучи ученым-химиком, вы не можете… Я не стану вас слушать!

– Моя рука художника не обезобразит вас; что же касается химического волшебства, возможно, его действие вы увидите по мере наших прогулок. Я попрошу от вас лишь одного – дайте обещание, которое дал бы я людям, попроси они меня править ими: «Либо я – выше вас, и вам не дано ни порицать, ни наставлять меня, либо я – равен вам, и вы бездумно избрали меня своим правителем. Так или иначе, я требую всевластия, без надзора и ограничений – я должен вам лишь результат, за который отвечу головой». Принцесса, я отвечаю своей жизнью за безопасность нашего путешествия, но если вы станете оспаривать мои методы или сочтете меня демократом, у которого спрашивают, которой рукой он намерен держать руль, я разрываю наше соглашение!

– Смените гнев на милость, Ваше Величество!

– Коль скоро в клуб наведываются герцоги Шуази и иные разумные господа из гостиной вашей тетки, а за кулисами Гранд-Опера мы наверняка повстречаем советников посольства Российской Империи, принцесса Рязань будет окружена вниманием, Небо́ же должен остаться в тени.

– Аминь! Аминь! Разрисуйте мне лицо, наклейте усы и завершите вашу проповедь!

Небо́ взял с полки емкость с темной мазью и, опустив в нее тонкий кружевной платок, легким движением нанес вещество на лицо Поль.

– Взгляните на себя в зеркало, Кармен!

Поль изумленно вскрикнула:

– Вы превратили меня в испанца!

– Снимите накладной воротник – он не подходит к смуглой коже.

– Высокая духовность не помешала вам тщательно продумать материальные мелочи!

– Я предпринимаю лишь начинания, достойные совершенного исполнения. Теперь – ваши руки, несколько секунд не прячьте их в карманы.

В следующее мгновение Небо́ начертил над верхней губой принцессы две тонкие линии, которые во времена Мольера подчеркивали выражение рта, не скрывая его рисунка.

– Прозорливые угадают переодетую девушку, но едва ли кто-то подумает о принцессе Рязань!

Небо́ взял из ящика стола плоскую металлическую шкатулку и аккуратно положил ее в боковой карман.

– У вас необычная табакерка.

– Этот табак пробуют лишь раз. Поместите гвоздику в петлицу, как это сделал я.

– Для чего?

– Чтобы вас узнал незнакомец – Гиде Кеан. Он отвезет нас в Гран-Клуб и в клуб танцовщиц.

– Мы пойдем пешком? – спросила Поль, остановившись на пороге.

– Фиакр ждет нас на авеню Мессии.

– Для чего?

– Для того, что лишь все предусмотрев, можно ничего не опасаться. Запомните свою роль: вы – граф Ладислас Нороски. Заботясь о вашем хрупком здоровье, вас совсем юным отослали на Восток, где вы преданно служили дипломатом. Поправив здоровье, вы решили узнать, что же представляет собой парижская жизнь. Будьте немногословны – внимательно смотрите и слушайте. Дипломат и молодой аристократ, вы должны быть лаконичны и высокомерны.

– Блестяще, учитель! Скрываясь под маской, забавно наблюдать за знакомыми лицами без масок. Мне небезызвестно, что эти лица пусты, но между собой они наверняка соблюдают приличия, вызывая у меня больше уважения, чем люди, которых вы мне показали.

– Вы себе противоречите, Поль. Я не стану с вами спорить в отношении студентов, но в вашем представлении художники – сквернее аристократов, нищий же люд – благороднейшие господа в сравнении с негодяями из Жокейского клуба. Обитатели Монмартра хулят Микеланджело, но знают, кто он. Назовите имена Буонарроти или Леонардо да Винчи наезднику – он спросит: «В каких скачках они принимали участие?» Наследуются пороки и болезни, наследуется королевская власть во избежание соперничества на польский манер, но не верьте, что можно унаследовать добродетель – ни Луи Расин, ни Тома Корнель этого не доказали. Церковь – образец иерархии – признает преемственность лишь первородного греха, вслед за Церковью об этом говорит искусство. Новое время требует появления новых людей, и нет лучшего метода, чем избрание, если последнее не выходит за пределы Священной коллегии кардиналов109.

Известно ли вам, отчего иезуитов становится все меньше? Оттого, что этот замечательный орден был основан в эпоху вельмож. Когда благородная знать превратилась в бессмысленную декорацию парижской жизни, орден Святого Игнатия исчез вместе с ней. Это две великие утраты, как говорят в Италии, где я однажды повстречал монаха-демократа – предвестника эпохи всеобщего прямого голосования. Вообразите себе монаха-великана с физиономией бандита: он разгуливал по рабочим кварталам, заглядывал в кабаре, читал трехминутную молитву, целиком состоявшую из бранных выражений, затем закалывал ножом нескольких пьяниц и выбрасывал их тела на улицу.

На перекрестках его банда росла; у придорожных столбов к бандитам присоединялись проститутки, а на закате жаркого летнего дня, в час молитвы о спасении души, он выходил на площадь Навона в сопровождении сотни пьяниц и бездельников. Я в изумлении последовал за ним. «Доблестный рыцарь», – крикнул он мне: «Ваша душа наверняка запятнана сильнее, чем платье этих нищих – помолитесь». Послушав его, я примкнул к ватаге этих ужасных чудаков – он же, пользуясь моим благородным происхождением, стал сочинять невероятные истории о моей святости. Подобно экзорцисту, изгоняющему дьявола, он убеждал своих людей в том, что я устремился в храм в самый разгар пира и прервал творение шедевра ради того, чтобы помолиться о спасении души.

У порога церкви часть паствы пыталась бежать, но он, приподняв полы сутаны, догнал их в несколько прыжков. Он был великолепен – этот высоченный монах, силой загонявший в стены храма орду неверных. Когда я выразил восхищение, он громко ответил, со скромностью, достойной святого Бернара, носившего тонзуру подобно венцу: «Я – пес великого пастыря душ человеческих, я прихожу по ночам, чтобы вырвать этих нищих из грязи; я знаю, что они к ней вернутся, но все же ворую у дьявола четверть часа и отдаю ее Богу». Французские священнослужители издревле боятся вшей – они горазды лишь читать нравоучения, пренебрегая своим долгом, который заключается в том, чтобы жить самой жизнью народа. Духовенство исчезнет вслед за буржуазией, подобно Обществу Иисуса110, исчезнувшему вслед за знатью!

Едва они оказались внутри, к ним подошел молодой мужчина, одетый по моде с почти смехотворной тщательностью. У него в петлице был цветок гвоздики.

– Я заставил вас ждать, мсье Кеан, – извинился перед ним Небо́. – Я сам ожидал графа Нороски, которого имею честь вам представить.

Виконт и принцесса обменялись легкими поклонами.

– Тот, кто познакомил нас друг с другом, выше всяких условностей. Позвольте мне предложить вам хересу – вероятно, оригинального.

Они расположились за столиком.

– Нет ли у вас новостей от Меродака? На этот раз он долго не дает о себе знать.

– Коль скоро ничего неизвестно вам, разве могу я что-либо знать?

Кеан вздрогнул и поправил монокль под надбровной дугой.

– Мсье, позвольте мне разбить лед, по которому мы скользим; предупредив меня о том, что вы в той же мере превосходите других, что и он сам, он забыл намекнуть вам, что я – не глупец, невзирая на глупый костюм. Не возражайте – я могу исправить ваше впечатление обо мне, оказав вам услугу. Чем я могу быть вам полезен?

– Хотя лицо графа Нороски и черно от жаркого персидского солнца, душа его хранит опасные иллюзии. Чтобы растолковать ему суть законов парижской жизни и удержать как от падения, так от самообмана, я попросил Меродака прислать мне проводника, который бы в один вечер показал нам «Большой Круг», клуб танцовщиц и поздний ужин.

– Кого вы желаете видеть на позднем ужине?

– Двоих аристократов вроде Грамон-Кадруса111 и четверых дам полусвета вроде Коры Перл112.

– Или их деньги, не так ли? Или, говоря откровенно, надежные ассигнации. В доказательство того, что я не столь глуп, речь пойдет о знакомстве, а не о забаве. Граф увидит все в истинном – а не в розовом – свете. Речь идет о своеобразном посвящении…

– Не самое уместное слово.

– Согласитесь, что иноземцу все кажется экзотикой. Граф Нороски, каким языком вы владеете скверно?

Последние слова были обращены к Поль.

– Своим родным – русским.

– Жан! – виконт позвал официанта. – Отправляйся в Пале-Рояль и добудь мне ленту командора «Черного Орла». Даю тебе луидор чаевых. Эта лента поможет мне провести вас внутрь, а вам – заслужить уважение сильфов – примитивных духов!

– Луи! – прокричал чей-то хриплый голос. – Я немного проголодался, совсем чуть-чуть, принесите мне какой-нибудь еды, на сто франков, не больше, я теперь стал благоразумен!

– Вы не отпускали фиакр? – спросил Кеан. – Сейчас половина одиннадцатого, мы будем в Гранд-Опера не ранее четверти двенадцатого. Вот и Жан! Положите драгоценный футляр к себе в карман, граф – мы отправляемся в клуб! Там мы встретим Нимского герцога – не следует упоминать при нем об ужине, иначе он обязательно явится и измучает нас вымышленными историями о своих преступлениях! Знаете ли вы о том, граф, что представляет собой клуб – Ноев ковчег светского человека, где место животных занимают животные нравы? Клуб – это игорный дом, ресторан, кафе, библиотека, почта, но не место общения. С недавних пор, кроме случаев, когда непременно требуется похвастаться, в клубе используются исключительно односложные слова – оказывается, язык членов «Большого круга» не может присоединять морфем! Мы приехали…

Лакеи поспешили принять у гостей плащи.

– Ромилли здесь?

– Нет, господин виконт.

– Ромилли подобен виконту Сен-Реми. Вы, разумеется, читали Эжена Сю113, мсье Нороски? Разница заключается лишь в том, что Ромилли содержит балерина, если только я не ошибаюсь. За бокалом шампанского вы наверняка услышите откровения – но без покаянных речей.

Они прошли через игорный зал.

– Вот и Нимский герцог!

Им навстречу вышел худощавый мужчина:

– Кеан, вы привели извращенцев? Надеюсь, вы извращены в достаточной мере! Господа, вы – в Нантере, царстве скромников. Вообразите: однажды, задыхаясь в целомудренной атмосфере «Большого круга», я…

– Герцог, – попросил де Кеан, – будьте серьезны и сдержанны. Мсье Небо́ и мсье Ладислас Нороски явились сюда на двадцать минут, чтобы обеспечить себе алиби.

– Алиби! – герцог задумался и внезапно ударил себя ладонью по лбу – он нашел позу недели. Везде, где он станет появляться, он будет говорить: «Я пришел обеспечить себе алиби!»

– Не знаю, какое преступление вы совершили, господа, но уважаю вас него, – сказал он и откланялся.

– Шомонтель, – попросил Кеан, – уделите нам немного внимания и окажите господину графу Ладисласу Нороски честь несколькими практических советов – он приехал обучиться парижским нравам.

Умелый рассказчик тотчас очутился рядом.

– Присаживайтесь, господа! Светские львы покидают нас – вознамерились последовать за богами! Пишущая братия – не на нашей стороне и доставляет нам немало хлопот. Не менее одного раза в месяц какой-нибудь скверный журналист, не способный оседлать и Росинанта, беспомощный перед чучелом и довольствующийся ласками собственной прачки, называет нас кутилами. Я стал задумываться над тем, не играет ли потребитель столь же важную роль в экономике, что и производитель? Я горжусь тем, что нам достает смелости жить в это ужасное время! Нашу шпагу – орудие славных побед, которое мы крепко держали обеими руками, – бросили нам в лицо: ныне честь – жизнь в гарнизоне, а звание капитана носит тот, кто силен в решении теорем! Политики же безграмотны в родном языке – равно как и адвокаты! Я говорю все это, поскольку только что прочитал статью, приведшую меня в бешенство. Ее автор, разумеется, находит себя гениальным – что ж, тем лучше для него и пусть позволит знати упокоиться с миром. Простите за отступление, сейчас я перейду к тому, что вас интересует. Главный принцип – никаких порядочных женщин, они слишком дороги. Вы удивлены? Полагаю, женщина вашей мечты – красавица тридцати лет, которая платит наличными у сестер Дюлюк114. Но коль скоро светской даме не пристало назначать свидание у Вандомской колонны, вам потребуется уютная квартира, меблированная по ее вкусу, в тонах, придающих сияние ее румянцу. Уверяю вас – породистая лошадь обойдется дешевле и принесет меньше разочарования. Чтобы извлечь выгоду из своих пороков, надо уметь выбирать. Одна женщина удовлетворит тщеславие, другая – сладострастие. Первая будет стоить вам двух тысяч франков в месяц и титула официального любовника – несмотря на регулярные измены, в свете станут считать, что она принадлежит вам. Вторая – много дешевле: вы отправляетесь на табачную фабрику и ждете конца рабочего дня; затем выбираете хорошенькую девушку и помещаете ее в оправу из красного дерева; птичка в скором времени улетит, но у вас останется клетка, которая недолго будет пустовать. Мне не понаслышке известно, что это удовольствие обходится в восемнадцать сотен тысяч. Не стоит благодарности – чужой опыт редко пригождается. Как говорил Гаварни, на что бы жили женщины, если бы не мужская глупость?

– Вы говорите как скептик, которому жизнь доставила немало разочарования, – сказала Поль. – Но нежное сердце никогда не перестанет верить ни в любовь, ни в возможность любить и быть любимым. Почитайте рубрику происшествий – из десяти трагедий пять происходят из-за любви.

Шомонтель расхохотался:

– Стало быть, вы еще не забыли спряжение устаревшего глагола «любить»? Вы столь неопытны, что я позволю себе быть с вами откровенным: женщина, которая достанется вам бесплатно, отнимет у вас всю жизнь – ваши ночи потонут в любовных утехах, а дни – в писании любовных писем. Людовик XIV исполнял обязанности короля восемь часов в день, любовнику же полагается любить двадцать пять часов в сутки. О, без четверти одиннадцать – простите, господа, меня ждут… Запомните: три самые прекрасные вещи в жизни суть сухая сигара, здоровая любовница и полезное знакомство, которого я вам желаю!

Произнеся эти слова, рассказчик попрощался.

– Полезное знакомство? – не поняла Поль.

– Полезное знакомство с жокеем или хозяином конюшни – для того, чтобы еще до начала скачек знать, какая лошадь придет первой.

– Кто этот мужчина? – спросила Поль. – Тот, что спрятал волосы в медальон.

– Де Нарсан! – окликнул Кеан. – Гости находят, что ты прячешь в медальоне волосы женщин.

Де Нарсан поднялся с места:

– Я стану драться с тем, кто это утверждает – он принимает меня за болвана. Это шерсть моей лошади Офелии, выигравшей Гран-При!

– А этот молодой мужчина – наверняка романтик! Тот, что разглядывает фотографию своей возлюбленной!

Кеан направился к тому, о ком говорила Поль – вернувшись, он держал в руке снимок лошади.

– Вы были правы, Небо́, – вздохнула Поль. – Это – худшие из людей. Никакое нравственное страдание не способно поколебать их глупости.

Окинув взглядом зал, Поль убедилась, что между собой эти светские господа даже не дают себе труда пристойно выглядеть и держаться – это качество могло бы быть их единственным достоинством.

– Подумать только, – шепнул Небо́ Поль. – Не встреться я на вашем пути, вы бы взяли в мужья и любовники одного из любителей лошадей.

– Оберон, вы несправедливы к Титании: ослиные уши Основы не помешали ей разрушить заклятие. Взгляните – виконт д’Антиош смотрит на меня, но не узнает. В первый вечер вы нарисовали мой портрет, в третий – перекрасили лицо, в четвертый – изваяете статую?

– Поспешим, граф Нороски, – воскликнул Кеан. – Наверняка вам не терпится очутиться в клубе танцовщиц! Вы, должно быть, часто вспоминаете о магометанских усладах – они суть плацдарм провинциального городишки в сравнении с тем, что вам предстоит увидеть. Приколите ленту «Черного Орла»!

– Отчего дипломатам дозволено бывать за кулисами оперного театра? – спросила Поль. – Неужели они ухаживают за танцовщицами, подобно ничтожествам, не достойным представлять страну и не способным служить ее интересам? Если же это не так, что же им там делать?

– Я мог бы ответить вам, что для успешной защиты интересов Франции в Санкт-Петербурге Жозеф де Местр115 просил батальон, подобный отряду фрейлин Екатерины Медичи, а в присутствии полномочных статистки охотнее садятся в фиакр, но по правде говоря, к чему бы мы пришли, если бы знали все наперед? Ни к чему, и если бы мне велели всякий раз указывать причины своих поступков, я бы и вовсе перестал что-либо делать. О, у этого господина дела идут превосходно – в только что проехавшем перед нами фиакре сидит старый герцог Кидофф, генеральный консул Российской Империи.

Оба фиакра почти одновременно остановились перед входом для почетных гостей.

– Господин герцог, – заговорил Кеан, – позвольте представить вам графа Ладисласа Нороски, командора «Черного Орла», прибывшего с секретным поручением, и его секретаря.

– Господин граф, – начал почти слепой герцог, – я хорошо знал вашего отца графа Нороски, он был…

Виконт тотчас понял, что на этом следовало прервать воспоминания старого чиновника, и прошептал ему на ухо:

– Пакита ждет вас, и если вы промедлите, она уедет с молодым Нонанкуром, как и в прошлый раз. Поспешим позаботиться о делах сердечных, оставим воспоминания на другой вечер.

Небо́ и принцесса прошли мимо почтительных привратников вслед за членом клуба и опережая консула.

– Ваш тембр, господин граф, напоминает голос одной восхитительной русской девушки, живущей в Париже…

– Взгляните, Пакита вновь флиртует, – громко перебил де Кеан в минуту, когда ему представилась возможность узнать, кем на самом деле был граф Нороски.

Клуб танцовщиц, представлявшийся Поль особенным местом, они увидели во время последнего антракта балетного спектакля. Это был роскошный зал, по всему периметру уставленный диванами. Мужчины-сводники опирались о балетный станок, разговаривая с танцовщицами, сидевшими в изящных позах. Вставая, они оказывались нелепыми марионетками – их розовые колени ритмично откликались на грубоватые прикосновения и выпирали, словно лепестки, из бутонов тюлевых пачек.

Приятные глазу бело-розовые тона сменились всевозможными изъянами тел, незаметными под корсетом: Поль увидела выпирающие лопатки и плоские, опустившиеся или слишком тяжелые груди. Голоса выдавали подлое происхождение, искусственная улыбка подчеркивала глупость вульгарных лиц. Тем временем эти женщины с широкими запястьями и красными руками удостаивались столь галантных и уважительных ухаживаний, что Поль пришла в изумление – она ни разу не видела подобных проявлений внимания ни по отношению к себе, ни по отношению к другим женщинам. Она не знала, что такое поведение отвечало требованию времени: согласно моде, донжуану надлежало быть куртуазным с девицей легкого поведения, превращаясь в наглеца в обществе порядочной женщины.

В двух шагах от принцессы остановился советник посольства Норудин – с ним была проститутка с коварным взглядом.

– Осторожнее, верзила, ты помнешь мне платье!

– Умоляю вас! Если бы вы знали, сколь велико мое желание!

– Знали бы вы, сколь велико мое безразличие! Ступайте прочь!

– До чего же вы жестоки! Мне невыносима ваша немилость и безразлична любовь…

– Кто же вас любит?

– Чудесная девушка – принцесса Рязань!

Поль содрогнулась от гнева. Услышав, как тот, над которым она потешалась, утверждает, что покорил ее, она едва не забыла о том, что была мужчиной, но в эту минуту танцовщица расхохоталась.

– Рязань, гордая принцесса, которую я видела в центральной ложе, едва ли полюбит тебя, скверного дипломата! Если какая-нибудь женщина и доведет тебя до изнеможения в постели, то это будет не она! Я все больше узнаю тебя – хвалиться расположением принцессы перед танцовщицей! Пакита – самое большее, чем ты можешь похвастаться, но если принцесса сообразительна, она поверит тебе не более, чем я. У нее есть вкус, у меня – опыт: в тебе нет ни капли обаяния!

Эти слова танцовщица произнесла шепотом, не двигаясь, и Поль догадалась, что, несмотря на кажущуюся помпезность этого места, за всеми этими ухаживаниями скрывались грубость и унижение.

– Наконец-то! – воскликнул Кеан, увидев вновь прибывшего элегантного красавца. – Вот и Ромилли! Позволь представить тебе графа Ладисласа Нороски и мсье Небо́, сегодня мы едем на поздний ужин. Полагаю, вы приедете в сопровождении Порпораты?

– Да, – ответил виконт. – А кто остальные гости? Плелан здесь, Бланш – в ложе Блоби с Женнетоном. Недостает еще двух женщин – если желаете, мне не составит труда их найти.

– Я буду рад.

– Где мы встретимся?

– В «Мезон д’Ор», в половине второго.

Среди собравшихся возникло волнение – несколько человек произнесли женское имя:

– Порпората [19] !

Казалось, это был сценический псевдоним – столь к лицу это имя было восхитительной итальянке – по-королевски ослепительной Форнарине, воспламенявшей парижскую публику своим страстным и упоительным танцем.

Постановщик спектакля позвал танцовщиц на сцену, и Порпората осталась одна, увлекая за собой шлейф черного платья. Ромилли представил ей Небо́ и псевдо-графа Нороски. Она посмотрела на переодетую Поль долгим взглядом:

– Я принимаю ваше приглашение, мсье Кеан, – ответила она и оставила их.

Зал танцовщиц опустел, и, избегая встречи с герцогом Кидофф, Кеан увлек их за сцену Пол за кулисами был неровный, едва позволяя удерживать равновесие. Уродливые шасси на самом виду, пятна грима вместо женских лиц, свист рабочего сцены и ругань уборщика являли собой мастерскую обмана – все эти жившие притворством люди заставляли трепетать сердца двадцатилетних зрителей. Поль предстояло расстаться с иллюзиями об оборотной стороне жизни театра.

– Нам пора отправляться в «Мезон д’Ор», господа, – сказал Кеан. – Позвольте предложить вам закурить в ожидании остальных приглашенных. Порпората бросила на вас горячий взгляд, дорогой граф: она придет ради вас, и я похлопочу, чтобы вы не сидели рядом. Не поощряйте ее – она способна надругаться над мужчиной, и не отталкивайте ее – она мстит тому, кто ее отверг.

– Стало быть, Порпората – максималистка? Любовь или смерть, будь моим или я задушу тебя? Что связывает ее с Ромилли? – спросил Небо́.

– Крепчайшая связь – постель и деньги. У Порпораты – никто не знает, откуда – несколько миллионов франков; она сама назначает свою цену и оплачивает услуги сутенера, коим и является Ромилли. Он много раз дрался за нее – всегда на пистолетах – и всегда убивал.

– «Большой Круг» принимает такого человека? – воскликнула Поль.

– Дорогой граф, в свете лишь догадываются о том, в чем я убежден. Молодой красавец, принадлежащий к древнему знатному роду – старый замок, залитый солнцем Франции – блистает умом и живет на широкую ногу. Проигрывая в карты, он всякий раз платит и неизменно стреляется на пистолетах. Но едва пригласив его на ужин, вы не станете спрашивать, на какие средства он живет. Он весьма ловок – немало таких, кто должен ему большую сумму денег: среди них – Женнетон и Плелан, они – неизменные свидетели на его дуэлях. Женнетон бессилен как мужчина, но ему повезло встретить очаровательную женщину, называющую себя мисс Блоби (это не ее настоящее имя). Узнав о его мужской несостоятельности, она воскликнула: «Это тот, кто мне нужен!» Будь у меня побольше времени, я бы пересказал вам страничку из «Парижан в провинции»116: мисс Блоби смогла прожить три года в деревне, ни разу не заскучав и не наскучив своему любовнику (последнего теперь нет в живых) – столь велика сила ее ума!

Официанты «Мезон д’Ор», привычные к щедрым чаевым, встретили их с почтительным радушием.

– Альфонс, свободен ли стол номер 7?

– Да, господин виконт.

– Тогда принеси лампы и двенадцать приборов.

Заведение, знаменитое своими оргиями, не произвело на Поль впечатления: просторный зал был целиком оббит красной тканью, а тонувшие в полумраке зеркала делали его похожим на огромную ложу. Когда зажглись лампы, Поль заметила у самого подножия стены широкий диван. Кеан угадал направление ее мыслей:

– Любопытно, что пружины этой огромной софы сломаны лишь в одном месте, – сообщил он, нажав ладонью в определенном месте – от его движения образовалась глубокая впадина. – Быть может, Меродак или мсье Небо́ объяснят вам этот необычный факт.

Поль покраснела под гримом.

– Вы увидите, – продолжал Кеан, – как самая влюбленная пара станет утолять страсть именно здесь.

– Неужели здесь предаются любовным утехам одновременно несколько пар?

Она вздрогнула от отвращения.

– А вы думали, что на десерт подают исключительно пирожные? Вы истинный житель Востока! Прошу меня извинить – я должен составить меню.

– Альфонс, не забудь принести тридцать бутылок шампанского… Позволю себе представить вам героев нашего века. Плелан – это Растиньяк, повстречавший на своем пути не госпожу де Нусинген, но Клемане – порядочную девушку, и теперь ждет, когда лысеющий случай пощекочет его своей единственной прядью волос. Женнетон и Блоби воплощают любовь с первого взгляда, добропорядочную пару в лучших традициях провинциальных нравов.

– Господин виконт, старуха Ортанс спрашивает мсье Кеана и его друзей. При всем уважении к господину виконту, я бы посоветовал принять старуху Ортанс – она привела с собой двух девушек в белом, настоящих воспитанниц пансиона!

– Вообразите себе! – Кеан обратился к Поль. – Старуха Ортанс, как выражается Альфонс, была едва ли не самой желанной гостьей на ужинах времен Империи. Она до сих пор не может решиться отказаться от поздних ужинов – говорит, что оргии пробуждают ее аппетит. Ей, по меньшей мере, шестьдесят восемь, но без ее дерзких затей не обходится ни один праздник. Она более не выходит в свет, живет неподалеку от Люксембургского сада безбедной жизнью вдовы и пользуется содействием стесненных в средствах и не обремененных щепетильностью семей, доверяющих ей своих дочерей – в целом порядочных и непременно привлекательных девушек. В зависимости от нравственности родителей она обещает им замужество или полезные знакомства для их дочери – либо, получая ренту, платит за услуги юной девственницы наличными. Никто не упрекнет ее в сутенерстве, но никто не станет и отказываться! Альфонс, пригласи мадам Ортанс войти!

Огромная старая женщина, казалось, закрыла своим телом дверной проем.

– Добрый вечер, господа! Я привела двух чудесных девушек, а вы заставили меня ждать в передней. Вы не заслуживаете того, чтобы я осталась на ужин, но мне недостает смелости уйти.

Она прикрыла глаза, словно ослепленная золотыми печатями тридцати бутылей шампанского, выстроившихся в ряд.

– Позвольте представить вам Жанну – нежное сердце, бьющееся под еще более нежной кожей!

Она подтолкнула вперед семнадцатилетнюю девушку с чуть грустным лицом – она краснела, глаза ее казались заплаканными.

– Доверяю ее вам, – сказала она принцессе. – Вы кажетесь мне деликатным и не таким распутным, как другие.

– Я кажусь вам распутным, царица Ортанс? – спросил Небо́.

– Постойте, я вас не заметила. О, вам все это безразлично, это написано у вас на лице – мне известен такой тип мужчин. Во времена Наполеона III я была знакома с одним приятелем мсье Мериме – у него было точно такое выражение глаз. Посему веселую Берту я вверяю этому лицемеру, – она подтолкнула розовощекую и наивно улыбавшуюся девушку к Кеану.

– Мсье Небо́, – воскликнул Кеан, – вы превратились в спутника Ромула – пора похитить сабинянку, в «Мезон-Д’Ор» их всегда предостаточно. Пожелайте Клеопатру – и вы ее получите. Я шучу – мадемуазель Берта возвращает мне веселое расположение духа.

Он увел девушку на балкон.

Поль, несмотря на неловкость в своем нового амплуа распутника, казалось, искренне радовалась обществу Жанны.

– Вы любите музыку, мадемуазель?

– Очень, мсье! – ответила девушка.

Поль села за рояль и заиграла Шопена в собственной аранжировке. Старая Ортанс откупорила одну из бутылей и безмятежно пила шампанское.

Небо́, облокотившись на угол стола, улыбнулся, подумав о своей жизни среди этих людей, хмелеющих каждый на свой лад, в то время как он, неизменно полный идей и намерений, не знал ни забытья, ни бездействия.

Открылась дверь и вошла девушка. Она была очень красива, под плащом на ней было вечернее платье.

– Ромилли прислал меня к вам, – сказала она, увидев Небо́ одного в обществе двух пар.

Он смотрел на нее, не произнося ни слова.

– Я вам не нравлюсь? Говорите же прямо, я не стану раздевать вас против вашей воли!

– Вам не придется раздевать меня, милая бесстыдница, я буду лишь вашим соседом за ужином. Будучи рассеянным, я нередко неучтив, но и сам не требую внимания.

– Если я правильно вас понимаю, то для чего я здесь? Отужинать – и не более?

– Не более.

Девушка решилась сменить тему и тон голоса.

– Вас постигло несчастье – расскажите же мне о нем, – она села рядом и взяла его за руки.

– Вы меня не поймете, – ответил Небо́, отнимая руки.

– Расскажите все же.

– Мое несчастье заключается в том, что я принужден быть не ангелом, но смертным, – ответил Небо́ с улыбкой, не сочетавшейся с горечью его слов. – Меня печалят далекие звезды и очертания земли, бесчестные поступки, изъяны тел и несправедливость общественного устройства – они суть пороки, попирающие добро, и преступления против Бога, возвращающего их на землю дождем бедствий. Я чувствую себя в ответе за всякую низость, происходящую на моих глазах, и презираю себя за пустые забавы, занимающие людей. Столь же больно мне видеть вас.

– Но эти несчастья не касаются вас непосредственно…

– Я говорил, что вы меня не поймете – вы находитесь в плену своего тела. Я же причастен к боли всего человечества; мой разум истязают мучения всех произносящих имя Божье; мое сердце ранит предательство каждого; мой удел – нищета всего человечества. Всякая совершающаяся подлость пятнает мое имя смертного; позор эпохи краской стыда приливает к моим щекам; бессилие нашего века сообщается мне, уничтожая меня. Я подобен бронзовому сосуду, заполненному гениальностью и святостью, но не способному ни творить добро, ни создавать прекрасное. Я тлею, не порождая ни искр, ни тепла – белую глину моего тела размывают волшебные замыслы!

Он говорил бесстрастно словно Шакьямуни117 – его тон был спокоен, черты лица хранили волнующую умиротворенность, которой живописцы интуитивно наделили лики спустившихся на землю ангелов. Не желая прерывать движения своих мыслей, он продолжал говорить вслух, забыв о своей случайной слушательнице.

Все приглашенные явились одновременно. Представления были краткими. Порпората, одетая в платье с глубоким вырезом, отказалась занять место, указанное Кеаном, и села рядом с Поль. Едва ужин начался, намерения собравшихся стали очевидны. Знаменитая танцовщица обжигала долгими взглядами переодетую принцессу, изображавшую неутомимый интерес к Жанне. Кеан был увлечен Бертой. Мария утомляла Небо́ силой своего желания. Клемане размышляла о том, как покорить графа Нороски, казавшегося чудесным трофеем. Мисс Блоби, внимательно наблюдавшая за гостями, не слышала ни слова из истории, рассказываемой ей Женнетоном. Веселье не спешило занять за столом свое место – одна лишь старая Ортанс выглядела вполне счастливой, пьянея от созерцания оргии, походившей на самый пристойный ужин.

– Если бы здесь был герцог Нимский, он счел бы наше сборище недостаточно порочным, – отметил Ромилли.

– Не знаю, стали ли мужчины менее почтительными, но в былые времена присутствие женщин прибавляло им остроумия – ныне близость обнаженных женских плеч превращает их в глупцов. Предполагаю, что это помутнение мужского рассудка вызвано несправедливым презрением к женскому уму и нежеланием нарушать столь удобные традиции. Не желая никого обидеть, – продолжала мисс Блоби, – я убеждена: столь скучный вечер объясняется присутствием на нем влюбленных пар. Разве может получиться слаженный ансамбль, когда музыкантам не терпится исполнить дуэт?

– Позвольте восторжествовать справедливости Родерера118, – предложил Плеан. – Тогда веселье польется рекой.

– Вы неправы, – ответил Ромилли. – На ночной ужин полагается приходить навеселе.

Голоса становились все тише, и каждый говорил о своем. Ромилли рассказывал Женнетону о новичке «Большого Круга», Клемане и мисс Блоби обсуждали наряды, Плелан всячески старался польстить Порпорате, пары были поглощены друг другом. Пробило два.

– Мне думалось, что уже позднее, – заметила Клемане, сдерживая зевоту.

– Когда на ужине присутствуют только мужчины, мы не расходимся до рассвета – два часа скуки вместо двух часов веселья длятся непереносимо долго. Но я ощущаю в воздухе нечто большее, чем сплин – я чувствую, что приближается гроза.

Она взглянула на Порпорату, чье лицо алело всякий раз, когда русский граф пренебрегал ее вниманием. Ромилли и Плелан с беспокойством наблюдали за поведением Поль – та поднимала бокал за бокалом и не переставала ухаживать за Жанной, едва скрывая возмущение дерзостью танцовщицы, чей животный облик вызывал у нее отвращение, и навязчивостью Марии, склонившейся к плечу Небо́ в надежде сорвать поцелуй.

Нахмурившись, философ достал из кармана жилета небольшой флакон и протянул его своей соседке:

– Попробуйте мой любимый аромат.

Едва вдохнув, Мария закрыла глаза, отодвинула тарелку с едой и, устроившись поудобнее, заснула.

Увидев, с какой легкостью Небо́ удалось избавиться от девушки, мисс Блоби встала и шепнула Ромилли:

– Берегите Порпорату!

– Меня не пугает этот миниатюрный русский граф.

– Я говорю о его высоком светловолосом спутнике.

Вернувшись на место, она встретилась взглядом с Небо́. Тот склонился к ней:

– Мисс Блоби, я слышу глазами.

– Что ж, – ответила она, – не было необходимости предостерегать вас, но я оказала вам услугу, предупредив Ромилли. Вечер неминуемо завершится апоплексическим ударом – или ударом ножом: Порпората едва ли выдержит еще два часа этого презрительного высокомерия.

– Не беспокойтесь, – ответил Небо́ с улыбкой, вызывавшей раздражение. – Если с головы графа Нороски упадет хоть один волос…

– Прекратите ваши домогательства, – внезапно воскликнула принцесса, повернувшись к танцовщице лицом. – Я терплю их уже целый час, и вы вынуждаете меня к непристойному замечанию.

– Наглец! – закричала Порпората и тотчас же велела Ромилли. – Ты убьешь его ради меня!

– Но… – запротестовал Ромилли.

– Ты – прежде всего мой подручный, лишь после – любовник. Твой долг – отомстить за меня, как только это требуется, таковы условия нашего соглашения! – выговорила танцовщица.

– Ладислас, – заговорил Небо́ властным тоном. – Вы могли ошибиться – мадам невольно коснулась вас и заслуживает извинений.

Поль на мгновение задумалась:

– Мсье Небо́ прав, я ошиблась и прошу прощения. Если бы я была уверена в своей правоте, вам бы досталась пощечина, а не замечание.

Лицо Порпораты горело огнем – не будучи в силах ничего ответить, она повернулась к Поль спиной. Ее обнаженная грудь бешено вздымалась под низким вырезом платья.

С этой минуты гости словно встрепенулись. Болезненное напряжение сдавило горло, дурное предчувствие терзало умы. Груди трепетали, взгляды не покидали переодетой принцессы и танцовщицы.

Никто не осмеливался возобновить беседу, и это молчание привело Порпорату в неистовство. Внезапно она отдернула руку от стола:

–  Corpo di Dio [20] ! – закричала она. – Это женщина!

Поль со всей силы дала ей пощечину, и танцовщица упала на руки Плеана. Итальянка схватила нож – закрывая Поль, Жанна бросилась вперед, и лезвие оцарапало ее плечо. Все вскочили с мест в невероятном волнении.

– Убей, убей ее! – кричала итальянка Ромилли, отнимавшему у нее нож.

Вне себя от гнева, она вцепилась в плечи любовника, отбросившего нож подальше от нее:

– Трус! Я расскажу всем, кто ты есть на самом деле! Этот граф, господа, целиком принадлежит мне, я плачу по всем его счетам, за мои деньги куплены все его имущество и его наряды. В моей власти – сорвать с него одежду, ведь она – моя!

– Замолчите! Замолчите, дьявольское создание! – умолял молодой мужчина – от стыда его лицо было белым как полотно.

– Не произносите ни слова, – предупредил Небо́ Поль. – За вас буду говорить я.

– Мсье Нороски, только трус способен ударить женщину! – заговорил наконец Ромилли.

– Будьте внимательны, – съязвил Небо́. – Если вы станете провоцировать меня, вы можете лишиться права выбрать пистолет.

– Вы также ответите передо мной, мсье.

– Едва ли. Я могу убить того, кто перейдет мне дорогу, но дуэль – занятие для злодеев.

– Очевидно, мсье Нороски считает так же.

– Не беспокойтесь, мсье Нороски подчинится требованиям глупцов. Но после заявления, сделанного этой женщиной, я боюсь, что вы не найдете свидетелей среди честных людей.

– Они перед вами, – уверенно воскликнул Ромилли. – Господа Плелан и Женнетон.

Плелан и Женнетон опустили головы, но, связанные долгами, подтвердили свою готовность.

– Вам и Кеану следует переговорить с этими господами.

– В церемониях нет необходимости, я назначу условия поединка теперь, в присутствии всех.

– Это не в моих правилах.

– Удачный повод их нарушить. Мужчина, зарабатывающий постелью и оспаривающий устав, придуманный другими, вызывает у меня восхищение. Светские львы установили правила, руководствуясь собственной глупостью, и считают особой честью соблюдать этот нелепый кодекс.

– Ваши слова оскорбительны, – обиделся Плелан.

– Вот мои условия, – заявил Небо́ властным тоном. – Орудием поединка станут четыре пистолета, лишь два из которых будут заряжены пулями. Противники будут стрелять с расстояния пяти шагов. Первый выстрел – за мсье Ромилли. Мсье Нороски, с завязанными глазами, возьмет свое оружие первым.

– Вы обезумели! – воскликнул Кеан.

Небо́ продолжал:

– Поединок состоится через час, на рассвете, в Булонском лесу. Мы встретимся у каскадов.

Он добавил:

– В качестве компенсации за сегодняшний скучный вечер я предлагаю присутствующим здесь дамам наблюдать за поединком с почтительного расстояния и прошу уступить мне первый фиакр.

Затем Небо́ обратился к Кеану:

– Я поеду один с Ладисласом и буду на месте вскоре после вас. Ромилли должен к тому времени быть там, чтобы поединок занял как можно меньше времени. Когда все закончится, оставайтесь с ними и не говорите ничего о том, что вы узнаете или о чем догадаетесь в отношении личности Нороски.

– Постойте, – попросил виконт. – Признаюсь, я не хотел бы запятнать свое доброе имя в поединке, подобном дуэли с принцем Куртене, на которой Меродак околдовал противника.

– Величие Меродака слишком значительно, чтобы вам было позволено его судить. Но я даю вам слово, что поединок пройдет по правилам.

Он вышел, уводя с собой Поль. Принцесса держалась великолепно, невзирая на смятение, превращавшее действительность в сон.

– Куда вы везете меня? – воскликнула она, сидя в фиакре рядом с Небо́. – Мне предстоит погибнуть или, по меньшей мере, быть раненой? От чьей руки, Боже праведный! И за что? Рисковать жизнью против Ромилли – все равно, что выбросить свою душу за окно!

– Неужели я дождался разумных слов! Ради чего вы подвергли себя опасности – ради того, что подумают эти глупцы? Их мнение – воплощение вселенской глупости! Перед лицом нападок и оскорблений приемлемо лишь прощение – или месть, но месть должна быть верной и бесповоротной! Абсурд поединка в том, что поверженный умрет неотомщенным.

– Если я погибну, вы отомстите за меня, Небо́?

– Клянусь вам. Но вы не погибнете – скажите лишь слово, и фиакр отвезет вас на улицу Рембрандта – оказавшись в постели принцессы Рязань, граф Нороски ничем не рискует.

Она задумалась.

– Нет! Я пожелала стать мужчиной и пойду конца… Но я не хочу остаться калекой, и моя бедная тетя…

– Молитесь, Поль, и доверьтесь мне.

Он привлек ее к себе:

– Идите ко мне – в объятиях Небо́ вы станете неуязвимой.

Он нежно гладил ее по щеке – у виска она чувствовала его дыхание.

– Вы хотите меня заколдовать?

– Я хочу спасти вам жизнь!

– Оставьте меня, Небо́, не навлекайте на меня дурман. Я должна быть сильной.

– Останьтесь в моих объятиях – я сделаю вас сильной.

Спустя мгновение она замолчала и, опустив голову на плечо Небо́, уснула.

– Теперь вы мне верите? – спросил он.

– Теперь – да, – улыбнулась она, словно пока она спала, опасность миновала.

Небо́ вышел из фиакра первым и подошел к свидетелям. Было раннее утро.

– Покажите пистолеты, – потребовал он/

Осмотрев оружие, он подозвал Поль – ее движения были непроизвольны.

– Завяжите ему глаза – пусть сделает свой выбор.

Принцесса без колебания взяла два пистолета.

В двадцати шагах от них несколько женщин дрожали от волнения.

Небо́ указал Поль ее место.

– Вперед! – крикнул он.

Ромилли поднял пистолет. Целясь в Поль, неподвижную, словно статуя, он нажал на курок.

Раздались крики женщин.

Казалось, принцесса застыла среди дыма, поднятого выстрелом в упор.

Замершая фигура противника привела Ромилли в ужас – он разрядил второй пистолет. Поль по-прежнему не шевелилась, тело Ромилли дрогнуло и зашаталось.

Небо́ подошел к дереву и приклеил к стволу почтовую марку:

– Ладислас, выстрелите в цифру пятнадцать.

Не прицеливаясь, Поль одним движением уложила две пули в указанную часть марки. Взяв у нее пистолеты, Небо́ с отвращением швырнул их к ногам Ромилли и поторопил девушку к фиакру:

– Кучер, на улицу Гальвани, быстрее, плачу луидор за скорость.

Фиакр рванулся с места. Наклонившись к окну, Небо́ улыбнулся: собравшиеся боялись шелохнуться, думая, что видят сон.

Поль не просыпалась всю дорогу. Едва перешагнув порог своего дома, Небо́ позвал слугу:

– Пьер, принеси змею.

Слуга принес узкий и длинный ящик. В ответ на тихий свист змея обвилась вокруг него с игривостью прирученного животного. Небо́ взял ее в руки и лентой обвил вокруг головы Поль – принцесса вздрогнула. Небо́ развернул змею и опустил ее обратно в ящик.

– Где я? – спросила девушка. – Небо́, это вы… Я убита? Ранена?

– Вы в моем доме – целы и невредимы.

Она поднесла ладони к лицу.

– Я проснулась? Или по-прежнему вижу страшный сон?

– Вы проснулись, большая девочка. Я готов вернуть вашему лицу его ослепительную белизну!

Не прерывая раздумий, она позволила Небо́ умыть ее лицо и руки.

– От краски не осталось и следа. Скорее надевайте ваше платье, целомудренной принцессе пора в постель.

– Объясните же мне…

– Одевайтесь.

Переодевшись, Поль вернулась в комнату. Выражение ее лица было серьезным.

– Небо́, вы спасли мне жизнь.

– Прежде вынудив вас ею рисковать. Я всего лишь исправил свою оплошность.

– Нет, я обязана вам жизнью.

– Коль скоро вы обязаны мне столь многим, не сочтите за труд…

– Я готова на все.

– Я не требую многого. Всего лишь забудьте о случившемся.

– Небо́, вы восхищаете и пугаете меня одновременно. Стало быть, вы знали, что в моей памяти этот поединок будет лишь дурным сном по дороге домой?

– Я знал.

– Стало быть, вы – Дьявол?

– Я – сильнее Дьявола. Он способен лишь на зло, я же могу творить добро!

IV. Его Величество Народ

– ИНТЕРЕСНО, какую работу выполняют эти белоручки?

– По мостовой в таких туфлях не походишь!

Несмотря на блузы и кепи, Поль и Небо́ едва ли походили на рабочих – те быстро разгадали переодетых господ.

– Гляди, они даже не притронулись к вину!

– У младшего того и гляди глаза на лоб вылезут – словно ни разу не бывал в трактире!

Изумление Поль на самом деле было безгранично. Она видела, как в трактире буржуа играют в карты и спорят о политике, как в кабаре богема ведет провокационные беседы, как в питейном заведении флиртуют студенты, как в кафе «Риш» рисуются светские выскочки. Все находили некоторый повод, чтобы собраться вместе, но только здесь, замерев на месте и не веря своим глазам, она узнала неуемное пьянство Латинского квартала – люди приходили сюда лишь для того, чтобы пить. Она сидела за оцинкованной стойкой с основанием из белого мрамора, занимавшей значительную часть зала. Между тонкими струями воды и рядами бокалов разных размеров выстроились бутыли всевозможных форм – одни очертаниями напоминали древний сосуд для ликера, другие повторяли контуры тела Наполеона III.

По периметру зала в технике мнимого объема были нарисованы бочки. В резком свете газовых ламп блестели медные краны, которые то и дело открывал хозяин погреба, создавая впечатление неистощимых запасов вина.

Скучившись за бесконечными рядами маленьких столиков, исчезавших в табачном дыму, представители всех ремесел соединились в суровом безмолвии пьянства. Дебоширы оставались у стойки. С каждой поднятой кружкой дрожащие руки тянулись к вину, веки моргали, пытаясь разогнать скачущий рой воображаемых мух, мелькавших перед глазами. Пьяные с трудом держались на ногах и растирали лодыжки, охваченные судорогой. Иные бились в конвульсиях delirium tremens [21] . Мужчины с парализованным рассудком являли картину необратимого пристрастия к вину. Невзирая на их землисто-серые лица, зловонное дыхание, неряшливую одежду в грязи и лохмотьях, засаленные бороды и прочие отвратительные свойства, Небо́ испытывал к ним жалость, настолько был очевиден путь, ведущий из трактира прямиком в могилу.

– Животные, – пробормотала принцесса.

– Женщины вашего круга – и среди них немало ваших знакомых – достигают еще более животного состояния с помощью уколов морфия, чем этот несчастный – быть может, он заглушает спиртным голод. Неужели вы думаете, что любитель шампанского не является пьяницей? Разве английский пэр, напившийся рислинга и повалившийся под стол, благороднее мужлана, который спустя несколько часов будет мертвецки пьяным лежать на обочине дороги? Сорт вина и изящество бокала не меняют сути, лишь еще более отягчают вину. Вспомните Ноя, который проклял Хама, посмеявшегося над отцовской наготой: легкомыслие – крайняя ступень падения. Всякий, кто страшится встречи лицом к лицу со страданиями и ищет забвения в вине, обречен на гибель.

– Мое воображение никогда не уподобит абсент Мюссе кружке бродяги, – возразила Поль.

– Вино погубит и великого человека, как погубило бы Прометея, попроси он Меркурия лишить его чувств. У каждого – своя чаша страдания, и нам не дано видеть ее предел – начало нашего падения. Верно одно: переставая думать, различать и желать, мы навсегда отрекаемся от бессмертия.

На пороге появилась женщина с младенцем на руках и двумя детьми, цеплявшимися за ее юбку – нищета превратила ее в старуху. Закрыв дверь, она неподвижно встала, взглядом разыскивая среди пьяниц своего мужа.

– Гляди-ка, – сказал один из каменщиков, – Маргерит снова беременна – будет уже девятый.

– Найдет, не найдет, – напевали пьяные балагуры.

Эта обездоленная женщина, стоявшая среди пьяных мужчин, являла собой ужасающее олицетворение участи жены рабочего. Дыры в ее одежде, взгляд ввалившихся глаз обвиняли мужчину, днем сыпавшего проклятиями, а ночью превращавшегося в похотливое животное. Присутствие женщины, днем и ночью терпевшей побои, вызывало сильную неловкость – она словно упрекала всех собравшихся. Наконец она увидела своего мужа, прятавшегося за спиной собутыльника – переполненный злобой, тот вскочил с места, чтобы ее прогнать.

– Я голодна! Дети голодны!

Она повторяла это с упорством мученицы, будучи не в силах найти других слов.

Устав от собственных криков, муж кулаками вытолкал ее за дверь и вернулся за стол с лихим выражением лица человека, не позволявшего собой командовать. Поль встала и вложила в руку Маргерит несколько луидоров. Та от изумления замерла с открытой ладонью, позволив глазам мужа перехватить блеск золотых монет – тот побелел, представив, как бы он пропил деньги, лежавшие в руке жены, и бросился за ней.

Небо́ бросил на стойку экю и вышел вслед за Поль. Улица была пуста – пьяный мужчина и перепуганная женщина исчезли. Собравшись вернуться в трактир, они услышали детский плач, доносившийся из темной аллеи, и бросились в ту сторону. Небо́ зажег о стену восковую спичку, чьи размеры превосходили обычную – внезапный свет явил им страшное зрелище. Младенец с разбитой головой лежал на земле, а пьяный злодей избивал жену ногами, словно куст виноградника; двое обезумевших от страха детей жались к стене.

– Негодяи! – закричал пьяный, увидев их. – Дали золотник жене, и она его прячет! Я вас проучу!

– Держите свечу, Поль, и оставайтесь позади меня.

Он достал из кармана блузы металлический футляр – в нем лежал предмет, походивший на перьевую ручку, – и вынул из него длинную иглу:

– Погасите свечу, Поль.

– Грязная проститутка! Она уколола меня иголкой! Вы ответите… – его голос сделался неразборчив, и, ударившись о стену, он рухнул на землю.

Небо́ зажег еще одну спичку, осторожно убрал иглу обратно в футляр и склонился над стонавшей женщиной, по-прежнему сжимавшей в кулаке золотые монеты. Они помогли ей встать на ноги, ее губы были в крови – защищая руками живот, она вывихнула локоть.

– Мой ребенок… – спросила она, едва в силах говорить.

Поль показала ей младенца с разбитой головой. Увидев страшную картину, женщина лишилась чувств.

– Небо́, – воскликнула Поль, поддерживая несчастную. – Нужно позвать на помощь.

– Оставим ее лежать на лестнице.

– Мы не можем уйти.

– Поль, слушайтесь меня – иначе мы не выберемся невредимыми. Вероятно, я убил этого пьяницу.

– Убили! – воскликнула Поль.

– Да, – ответил Небо́, увлекая ее на улицу. – Я еще не научился дозировать яд таким образом, чтобы лишить чувств на время. Если только алкоголь, содержащийся в крови этого негодяя, не воспротивится отравлению, эта женщина будет избавлена от мужа и спасена от настоящей беды. Хотите, я скажу вам, о чем вы думаете? Вы сравниваете меня с Родольфом, пустившим в ход кулаки в схватке с Шуринером119 – вы находите, что против пьяницы я выглядел не столь достойно. Не обладая стальными мышцами, я не умею обратиться с ружьем солдата и спрашиваю орудие защиты у науки. Справедливые идеи – верны во все времена, а благоразумные люди всегда мыслили приблизительно одинаково – здравый рассудок имеет твердые грани. Но средства и формы непрерывно движутся вперед – пренебрегать ими станет лишь недалекий человек.

Орудием героя грядущей эпохи – двадцатого столетия – станет не Дюрандаль, но крошечный футляр в кармане. В нем притаятся огонь, газ, дурманящий порошок, взрывчатая смесь. Подобный сюжет едва ли станет мотивом для фрески, но жизнь есть непрерывный мезальянс: череду внезапных обстоятельств надлежит встречать лицом к лицу и быть готовым победить – либо обратить себе на пользу. Наука в долгу перед нами за игры в полубогов. Она заслонила сверхъестественные силы, но готова предоставить силы нейтральные.

Они вышли на бульвар Бельвиль – проститутки подходили к прохожим.

– Эти женщины – попрошайки? – спросила Поль.

– Мы познакомимся с ними следующей ночью. Вы уже имеете представление о нравах простого люда – настало время узнать его мысли. Мы отправимся на лекцию Агессо для рабочих, где вы встретите не нигилистов, но тех, кто придерживается умеренных взглядов, пьет вино и не слывет ни злым, ни безумным. Вы сможете наблюдать интеллектуальную достопримечательность – поспешные выводы, которые политические истины формируют в головах провинциалов.

На углу улицы Лемон они увидели красные занавески, мрачневшие в темных окнах винного погреба.

Войдя внутрь, Небо́ провел Поль через заполненный людьми зал и толкнул дверь с матовыми стеклами. Дюжина рабочих оживленно листала газеты, при их появлении все замолчали.

– Товарищи, – обратился Небо́, усадив Поль. – Я прибыл из Нанта и еду в Бурж.

Они переглянулись, совещаясь.

– Пароль верный, но кто дал его тебе?

– Быть может, сам дьявол, но я его назвал – вы обязаны меня принять. Признайтесь, ваше недоверие вызвано отсутствием грязи на моих ладонях.

– Это так, – сказал один из рабочих.

Небо́ взял графин с водой, облил ею руки и, выдвинув печной заслон, опустил их в золу – его землистые ладони были неузнаваемы.

Рабочие поняли, что он смеется над ними.

– Вы ведете себя как дети. Люди могут иметь как благородное, так низкое происхождение: столь же глупо упрекать меня за изящество моих рук, сколь мне – указывать на ваши мозоли – стигматы честного труда. Если сердцем я на вашей стороне, мои руки могут служить вам – разве ваши избранники носят блузу? Я – художник, доставшееся от дяди наследство позволило мне не работать, но учиться; теперь, когда у меня не меньше знаний, чем у адвокатов, обманывающих простых людей, я вновь могу надеть блузу и вместе с вами противостоять буржуа. Я готов поделиться с вами собственными представлениями об устройстве общества, но прежде хочу узнать, чего хотите вы?

– Чего хотим мы? Обрести свободу.

– Избавиться от хозяина.

– Занять место богатых.

– Самим зажить праздной жизнью.

– Я требую лишь одного – меньше работы и выше оплату.

– Всеобщее прямое голосование никогда не поможет вам стать свободным – в Палату не попадет ни один человек из народа! Отчего? Вам самим очевидно, что заседать в собрании или стать послом может лишь грамотный человек – невозможно быть слесарем и политиком одновременно. Оттого вами руководят буржуа.

– Но они служат нашим интересам!

– Они заигрывают с вами и дают пустые обещания. Вы избираете их на четыре года, но если разразится война, неужели они спросят вас перед тем, как проголосовать? И свободный народ отправится на смерть по прихоти своих избранников.

Рабочие растерялись.

– Вы не можете обойтись без буржуа в политике, но хотите прогнать хозяев заводов и мастерских. Стало быть, каждый из вас хочет сам стать хозяином – в этом вас нельзя упрекнуть. Но вам известно, что в любом деле можно найти окольный путь – иначе поражение неминуемо. Послушайте, какой путь нашел я.

Рабочие внимательно слушали.

– Прежде всего, всякая программа должна умещаться на листе бумаги величиной с ладонь – взгляните! Потребности народа суть его права. К потребностям относятся мир (война не может быть объявлена без согласия людей; на фронт пойдут лишь те, кто поддержал развязывание войны; всеобщая воинская повинность должна быть отменена); безопасность (правосудие должно стать бесплатным; предварительное тюремное заключение следует запретить; всякое гражданское и уголовное дело надлежит слушать не дольше одного месяца); жилье (особый закон установит плату за аренду жилья в зависимости от заработной платы, распорядится о строительстве рабочих кварталов и назначит в каждом из них санитарных инспекторов); продовольствие (цена на хлеб должна быть снижена вдвое, а создавшийся дефицит изъят из средств богатой знати или же покрыт за счет налога на скаковых лошадей). Эти меры (к ним следует добавить бесплатную регистрацию всех актов гражданского состояния и создание министерства по делам бедноты, в обязанности которого будет входить трудоустройство всех нуждающихся) удовлетворят рабочих, которые не станут вмешиваться в дела управления страной.

– Нет, этому не бывать!

– Все меры хороши, но не эта!

Небо́ мысленно смеялся над безумием этих невежд.

– Но если нас не станут слушать?

– Я все продумал – мое предложение приведет вас в восторг. Монархия даст вам больше гарантий, если монарх будет обезглавлен.

Они допускали возможность бунта, но услышав эти слова, в негодовании закричали.

– Послушайте вместо того, чтобы возмущаться, – продолжал Небо́. – Если ваши избранники заблуждаются или обманывают вас, ни одна коллегия не может свергнуть своего доверителя независимо друг от друга. Семь сотен виновных – все равно, что ни одного. Монарха же – правителя и диктатора, принявшего ответственность на себя – надлежит уничтожить после первого же предательства. Сегодня наука позволяет лишить жизни любого, в любое время и любом месте! Честный журналист ставит подпись под своими словами, политик же действует анонимно. Если автор статьи оскорбил вас, вы можете вызвать его на поединок либо подать в суд на владельца газеты. Закон же, попирающий права миллионов людей, не пописан ничьей рукой – кто его принял? Палата? Палата – это никто. Стало быть, неделя обещаний, в течение которой вы отдаете свои голоса, стоит четырех лет свободы, на протяжении которых ваши избранники могут творить все, что им угодно!

– Это неправда, народ свободен! Прочтите, что написано на всех памятниках: свобода, равенство, братство.

– О, наивные! Ваша жизнь принадлежит государству – до тех пор, пока она чего-то стоит. Вы свободны лишь уйти в мир иной – никому не нужными. Попробуйте судиться с богатым, не имея денег – вы увидите, чего стоит равенство перед законом. Назовите хорошо одетого господина братом, и вы получите пинка.

– Если вы пришли оскорблять нас, мы вас поколотим, хоть вы и сказали пароль.

– Браво! Те, кто говорил правду королю, оказывался в Бастилии. Народ, услышав правду, бросается в драку. Одних ждет тюрьма, других – гибель.

– Я отвечу вам, – сказал один из рабочих. – Мы готовы идти в солдаты, если с нами пойдут семинаристы и священники. Я готов служить трижды ради того, чтобы увидеть, как кардинал несет почетный караул.

– Стало быть, ваше тайное желание – низвести всех до предела своего невежества. Вы рады подставить спины, лишь бы соседу досталось столько же ударов. У вас не более здравого смысла, чем у осла – перьев. Вы не способны высказать мнение: «Я хочу упразднить семинарии!». Но вы столь глупы, что хотите заставить человека, которому каждый день его жизни предстоит читать молитвы, вначале наслушаться грубых припевов военных маршей, грязной казарменной ругани, воров и проституток.

– Так должно быть – Церковь следует отделить от государства.

– Но свободному народу потребуются дипломаты и добрые отношения с папой – с его мнением считаются все могущественные государства.

– Папа – такой же священник.

– Священник в белом, который служит мессу в соборе более вместительном, чем тот, что стоит на Монмартре. Но у него нет ни собственного города, ни армии солдат.

– Он повелевает сотней миллионов душ, – возразил Небо́.

– Это все равно, что повелевать туманами над Сеной. У человека нет души!

– Вы знаете наверняка, что у человека нет души?

– Я это знаю столь же хорошо, сколь то, что я теперь курю трубку. Об этом говорил кюре Мелье120. Прочтите «Здравый смысл» – отличная книга!

Небо́ терпеливо заговорил:

– Папа – священник в белом – есть хранитель доктрины…

– Басен!

– Эти басни полезны и даже необходимы для установления демократии! Папа – викарий Иисуса, который учил простых людей, что бедняки и труженики обретут богатство и власть в вечной жизни, и что если богачи и хозяева будут суровыми к простым людям в этой жизни, он покарает их на небесах.

– Это басни, призванные смирить народ. Вечной жизни не будет – ее выдумали, чтобы вырвать у нас лучшее в этой – единственной и настоящей – жизни. К тому же, народ слишком горд, чтобы врать – это было возможно лишь в былые времена.

– Друзья, – сказал Небо́. – Вы признаете, что требуются талант и усердие, чтобы стать хорошим гвоздарем или оцинковщиком. Политику же – дело с многовековой историей, о которой вам известно столь мало, – вы называете «грязным занятием». Но разве вам приходит на ум отправиться в аптеку и самостоятельно выбрать себе лекарство, не умея прочесть этикетки, написанной на латыни? Нет. Даже допустив ошибку или задумав обмануть вас, аптекарь принесет вам меньше вреда, чем вы себе сами. По этой же причине вы посылаете буржуа представлять вас в палате. Я возвращаюсь к вышесказанному: если у аптеки будет один хозяин, который даст вам мышьяк вместо сахара, вы сможете его убить или преследовать по закону. Но что будет, если аптекарей окажется семь сотен? Кому вы станете мстить? Вы должны понять, что коллективная власть не дает никаких гарантий.

Дослушайте мою притчу. Однажды вы скажете семи сотням аптекарей: «Вверяю вам свое здоровье – сделайте так, чтобы за четыре года я стал чувствовать себя много лучше». Коль скоро вы не попросили ничего определенного, они станут давать вам все подряд. Вместо этого вам следует сказать: «Я болен чахоткой, ты можешь меня излечить? Если ты ответишь утвердительно, но не выполнишь обещания, стало быть, ты солгал – тогда тебе не сносить головы!» Хотите знать, кто есть худший аптекарь и худший политик? Это болтун, иными словами, адвокат – тот, кто много говорит, мало думает и никогда не действует.

– Если вы часто ведете такие речи, вам несдобровать – похоже, вы принимаете себя за папу…

– Но вы не знаете, от чего отказываетесь – речь идет о католической демократии!

– Этому не бывать! Мы не желаем ни церквей, ни синагог!

– Церкви суть памятники архитектуры.

– Простым людям требуются не памятники, а дома, в которых им не было бы тесно. Искусство же не приносит пользы – разве нужна мне, к примеру, статуя?

– Вам нужны книги! – продолжал Небо́.

– Книги учат эксплуатировать простой народ – для чтения хватило бы и газет!

– Где же, будучи гражданами и патриотами, где, вы прочтете об истории Франции?

– Достаточно прослушать несколько лекций.

– Вы прирожденные правители – прекрасны, как полубоги, и умны, как Бальзак. Вам не нужно ничего – лишь басни, демагогия и пустые обещания.

– Он смеется над нами!

– Поль, полейте мне руки водой!

Небо́ тщательно вытер ладони кружевным платком.

– Где ты раздобыл эту паутину?

– Прошу вас проявлять уважение.

– Отчего, буржуа?

– Сейчас увидите.

Он взял кусок угля и уверенными, размашистыми движениями нарисовал на стене восхитительную голову Марианны.

Поль была изумлена красотой этого лица – символа Республики. Она подумала о детской головке, нарисованной Микеланджело на стене виллы Фарнезина в отсутствие Рафаэля.

– Я художник, и вам следует уважать меня. Лишь монах и художник, обладая благородством души, способны любить вам подобных и делать людям добро, невзирая на глубину их падения.

Рабочие встали со стульев – в адрес Небо́ посыпались угрозы и оскорбления.

– Мы здесь по воле хозяина Рюденти.

– Мы нужны ему, он нам – нет.

– Выбери среди нас того, кого хочешь видеть в качестве противника. Мы требуем удовлетворения!

– Несчастные безумцы, вы знаете только силу! – и он выхватил револьвер – то же сделала и Поль.

– Лишь это может вас успокоить. Подумать только – вы машете кулаками понапрасну, останавливаясь лишь перед силой.

– Небо́, смотрите, что творит этот бандит!

Один из них бросился с ножом на рисунок Небо́.

– Варвар! – с презрением бросил философ. – Известно ли тебе, что ты делаешь? Ты подписываешь народу приговор. В день, когда тебе подобные ополчат свою ярость на картины и книги, мы уничтожим вас всех, хоть нас и несколько сотен.

Он повернулся к Поль:

–  Decipiatur [22] . Мне все же недостает благородства по отношению к варварам – лишь святые способны любить их. Не будучи злодеями, они подобны быкам – проникнув внутрь, всякая мысль заполняет их головы целиком, препятствую появлению новой идеи. Их разум извращен, и любые попытки повлиять на ход их мышления будут напрасны – он останется неизменен до самой их смерти.

Народ отравлен, опьянен речами о так называемых правах, и провинциала ждет участь Навуходоносора121. Я не знаю более плачевного зрелища, чем холоп-скептик122 – холоп-пьяница много предпочтительнее. Но их разум одурманен речами адвокатов, как их тело – вином.

На пороге, словно порыв ветра, появился одетый в сюртук великан. Пожав руки рабочим, он заметил Небо́ и Поль:

– Прошу меня извинить – я получил записку Меродака очень поздно, и меня останавливали через каждые десять шагов. На этот раз я получил депутатский мандат. Револьверы? Что здесь произошло?

– Благодаря револьверам – ничего. Ваши люди хотели пустить в ход кулаки в ответ на мои слова.

Рюденти повернулся к своим аколитам, намереваясь их бранить.

– Оставьте их, – сказал Небо́. – Вы лишь напрасно истратите свои силы. Мы уходим – мы увидели и услышали то, что хотели.

Поль отказалась пожать руку, которую протянул ей трибун.

– Я не подам руки тому, кто обменялся рукопожатием с варваром, уничтожившим чудесный рисунок Небо́. Я – принц, вы – гражданин.

– Я был знаком с принцем Робером де Куртенэ и пошел бы ради него на каторгу.

– Подайте руку Рюденти, Поль. Он общается с плебеями оттого, что нет другого лидера партии, заслуживающего доверия.

Рюденти пожал принцессе руку под недовольным взглядом рабочих.

На бульваре де Ла Виллет Небо́ сказал Поль:

– Вы видели, как народ пьет вино, и слышали, что он думает. Сегодня вы увидите, как народ веселится.

– Если его увеселения подобны его мыслям…

– Мы пришли! – сказал Небо́, сворачивая за угол улицы Бельвиль и указывая на крытый вход, освещенный жирандолями. – Кафешантан – средоточие дурного вкуса, где Евтерпа изображена содержанкой, Эрато же – уличной проституткой. Достойное продолжение питейного заведения и путь разложения провинциала. Поспешим – уже половина двенадцатого.

Когда они вошли внутрь, Поль закашлялась – долгие часы воздух чернили пары газовых ламп, табачный дым, зловоние вина и пота. Громкие крики приветствовали появление Мадемуазель Олимпии – любимицы здешней публики, исполнявшей отрывок, полнившийся грубыми намеками и сопровождаемый вульгарными покачиваниями бедер и непристойными жестами. Мужчины в рабочих блузах, забыв про недокуренные трубки, восторженно любовались певицей. Мадемуазель Олимпия была некрасива – под бледно-голубым шелковым платьем угадывалось тело кухарки – фигуры большинства сидевших за столиками жен рабочих были много изящнее. Последний куплет был встречен овацией, и принцесса в изумлении услышала разговор двух женщин:

– Я понимаю мужчин – их влекут эти женщины. Если бы мой муж вздумал мечтать об одной из них, я бы стала плакать и кричать на него, но в душе – не стала бы осуждать. Улыбки и позы, бледно-голубое платье возбуждают воображение сильнее, чем наши залатанные кофты, лица без рисовой пудры и походка, изуродованная поденным трудом.

– Я нахожу вас много привлекательнее с вашей скромной и печальной улыбкой, чем эта распутная и недалекая женщина, – сказала Поль, наклонившись к жене рабочего.

– Простите, но я отвечу скверной похвалой, – ответила женщина. – Вы хороши собой, но я бы надела глупостей не ради вас, но ради Каролюса.

В эту минуту на сцену вышел нелепый мужчина и запел отвратительным голосом, томно растягивая слоги и закатывая глаза:

Je me nomme Po-Paul, je demeure a l’entresol

Aussi je me pousse du col… [23]

Женщины устремили на Каролюса не менее страстные взоры, чем взгляды мужчин, смотревших на Мадемуазель Олимпию.

– Разве крестьянин замечает красоту пейзажа? Простые люди не знают самих себя и устремляются к искусственному, подобно пресыщенным. Сколь велико человеческое заблуждение! Сегодня вечером вам явится народная Терпсихора.

Они спустились вниз по бульвару до улицы де Ла Презентасьон – всю дорогу их сопровождали звуки кадрили Орфея.

– Запомните, Поль: когда из дома доносится хоть одна нота музыки Оффенбаха123, его можно считать дурным местом. Нас только что оглядел жандарм – две дюжины бродяг не столь опасны для нас, сколь один страж порядка, которому наверняка придет в голову препроводить нас в участок с тем, чтобы наутро поинтересоваться, кто мы такие. У нас слишком изящные руки, а блузы – слишком доброго сукна.

– Это место не сулит ничего доброго, – Поль показала глазами на группу сутенеров и проституток, переругивавшихся у входа в трактир.

В отличие от вульгарного «Бюлье», «Черный шар» воплощал извращенную жестокость – разврату сопутствовали драки, танцы заканчивались побоями. Проститутки были воровками, в кармане же сутенера пряталось острое лезвие ножа. «Черный шар» походил на перекресток, где нищета неминуемо завершалась преступлением.

Сидя за столом в самом углу зала, Небо́ и Поль с отвращением наблюдали за возней. Внезапно за их спинами раздался хриплый голос:

– Я знаю, где проливают не кровь, но вино, бутыли же сияют, словно солнце… Опьянев, я становлюсь ясновидящим: вы – художники и пришли сюда посмотреть. За несколько франков я с радостью отведу вас туда, где проливают не кровь, но вино, бутыли же сияют, словно солнце…

– Как далеко расположено это место? – спросил Небо́, внимательно изучая того, кто произнес эти слова.

– В нескольких шагах – на улице Лозен.

– Пойдемте! – воскликнула принцесса.

– Пьяница, если ты хочешь лишь вина, ты справишься и без нас – вот тебе экю. Но похоже, ты готов отвести нас в разбойничий притон. Коль скоро вино делает тебя ясновидящим, ты наверняка не боишься, что из-за нас тебя схватят жандармы.

– Вы не только щедры, но и любопытны – мне это подходит! Там, куда я хочу вас повести, ни разу не убили человека. Там гасят свет, поднимают шум, будто бы дерутся и имитируют кражу. Затем хозяин зажигает свет и выбрасывает дебоширов на улицу – трюк удался.

– Стало быть, ты знаешь Париж воров и бандитов и готов нам показать его за известную плату?

– Да, но не стану отвечать за невредимость ваших тел – они слишком изящны и слишком привлекательны для острого лезвия.

– Если ты понадобишься нам, где тебя искать?

– С полудня до часу, бульвар де Ла Биллет, скамейка против дома номер 144.

– Мы согласны.

– Небо́, не могли бы вы обойтись без подобного проводника? Такое сотрудничество не принесет ничего доброго.

– Милая Алигьера, дьявольские почести не оказывают ангелы. Разве в моих планах не значится разрушение обуревающего вас неведения? Взгляните – нами заинтересовался очередной страж порядка. Очевидно, они досконально изучили завсегдатаев заведения, и наши лица новичков их интригуют. Герои в блестящих касках бросают на нас любопытные взгляды – похоже, они вам неприятны. Пойдемте – если к вам подойдет проститутка, не обходитесь с ней столь же резко, сколь с Порпоратой.

– Но я не могу предложить ей прогуляться со мной под руку.

– Нет, но сегодня вечером нам следует cunctatorer [24] . Против жандармов, патрулирующих бульвар, не следует использовать ни пистолет, ни кислоту, но сегодня у меня нет дурманящих капсул.

Они шли быстрым шагом и вскоре добрались до бульвара Клиши. Их окликнул бродяга – Небо́ блеснул никелированным стволом револьвера. Удовлетворившись ответом, тот не стал настаивать и прошел мимо.

Доставая из кармана платок, Поль выронила на мостовую золотую монету. Небо́ остановился и зажег спичку.

– Мы не станем на колени ради двадцати франков! – возразила Поль.

– Богатый негодяй! – раздался злобный голос.

Обернувшись, они увидели простолюдина – обутый в ботинки на веревочной подошве, он неслышно подкрался к ним сзади.

– Не оскорбляйте меня и поднимите монету – она ваша! – ответила принцесса. – Возьмите еще одну.

– Ты хочешь посмотреть, как я стану просить милостыню? Нет, мне нужна твоя жизнь – нечего пачкать одежду рабочего!

Он стал закатывать рукава, чтобы сильнее нанести удар, и в эту минуту Небо́, сжимавший в кулаке содержимое табакерки, швырнул ему в лицо горсть перцу. Ослепленный мужчина закричал.

Оставив его на дороге, они продолжили путь.

– Простой народ ужасен! – сказала принцесса.

– Он ужасающе несчастен и достоин вашей жалости.

V. Белые рабыни

– ДАЖЕ отдав душу, женщина не отдается целиком. В сердце каждой женщины есть инстинктивное знание: раскрыв объятия и сомкнув руки не теле любимого мужчины, она необратимо отдается порочной страсти. При нашей первой встрече вы столь откровенно сказали, что в постели все женщины одинаковы – это неправда, каждая из нас – уникальна. Как в наслаждении, так в страдании у каждой – своя улыбка и свои слезы, каким бы ни был повод для радости или отчаяния. Всего лишь за месяц знакомства вы стали мне самым близким человеком – ради вас я рисковала бы жизнью. Мое восхищение вами столь же велико, сколь моя любовь к вам, но даже если бы от этого зависела жизнь – моя или ваша – я не отдала бы вам своего тела, сколь бы незначительным ни казался дар.

– Я понимаю вас – поцелуй первой встречной вызвал бы во мне негодование. Вы упрекнули меня в откровенности – вызванная желанием исключить возможность физической близости, она отражает неизбежное иссякание чувств, превращающихся в ощущения. Нынешние нравы низвели акт любви до обыденного занятия, совершаемого ежедневно. Государство же разрешает, облагает налогом и охраняет дома, где бесправные женщины отдаются мужчине в обмен на несколько грошей.

– Ужасно! – воскликнула принцесса.

– По цене трех-четырех кружек вина самый омерзительный пьяница на протяжении часа слышит нежные слова и получает ласки, воображая себя желанным возлюбленным.

– Боже праведный! – воскликнула Поль. – Неужели вы говорите правду? Я, разумеется, знаю о бесчестных женщинах, занимающихся постыдным ремеслом, но мысль о том, что они отдаются «в распоряжение всякого», приводит меня в смятение! В это невозможно поверить!

Фиакр остановился на пресечении улиц Алезиа и Томб-Исуар. Небо́ велел кучеру ждать у скульптуры Бельфорского льва. Пронизывающий северный ветер гасил пламя уличных фонарей, во тьме безлунной ночи безжизненный квартал внушал тревогу.

На улице Вуаверт мимо них молча прошли несколько юношей – их движения выдавали смущение и растерянность. За ними закрылась изогнутая дверь, над которой висел огромный красный фонарь.

– Где мы? – спросила принцесса.

– В храме богини любви, где вы услышите пение сирен.

В нескольких шагах, с порога полуоткрытой двери, освещенной голубым светом фонаря, раздался голос:

– Милые господа, у меня есть красивые женщины.

Номер дома был крашен в белый – цвет целомудрия и смерти – сочетания, означающего бесплодие.

– Но если они не сочтут нас достаточно привлекательными? – спросила Поль, пытаясь получить ответ на свой вопрос.

Сводница не поняла ее.

– У меня одиннадцать женщин, вы можете выбирать.

– Но если те, которых мы пожелаем, не захотят нашего общества?

– О чем вы говорите, мсье? Они здесь ради вашего удовольствия, не ради своего.

– Но если я буду неприятен той, которую выберу? – настаивала Поль.

– На улице Вуаверт все мужчины приятны! – расхохоталась сводница. – Неприятен! Скорее мсье убьет одну из них!

Тяжелая дверь с цепями и засовами более напоминала дверь тюрьмы, нежели дома удовольствий.

Стены передней были расписаны под мрамор.

– Есть ли сейчас клиенты в одной из гостиных? – спросил Небо́.

– Да. Для чего вы спрашиваете?

– Прежде мы хотим посмотреть. Не задавайте вопросов, – он протянул своднице луидор.

Она кивнула с видом торговки, у которой спросили необычный товар, и отвела их в комнату, служившую кладовой. Велев им подняться на стол на высоту треугольного окна, она оставила их одних.

Зрелище повергло Поль в изумление – даже Небо́ не сразу понял происходящее.

На диване в непристойных позах развалились хорошо одетые молодые буржуа – напротив них, образуя полукруг, сидели женщины в шелковых платьях с преувеличенно сложными прическами. Мужчины смеялись, женщины выглядели униженными и раздосадованными.

Время от времени один из мужчин поднимался с места и, приблизившись к одной из девушек, резким движением вонзал руку в лиф ее платья или грубо обхватывал щиколотку. Вслед за своим движением, под аплодисменты спутников, он изображал невероятное отвращение. Мужчины были необычайно довольны собой – они читали Ренана, и им было известно, что Нерон возвел извращенную жестокость в ранг искусства. Они были искусными садистами – за тридцать франков в складчину они получили право распоряжаться десятью женщинами, унижая их и изощренно пытая остатки их женственности и достоинства.

– Ужасная низость! – воскликнула Поль, когда Небо́ объяснил ей происходящее.

– Мы должны остановить их, – сказал он, спускаясь со стола.

– Позовите ваших женщин! – приказал Небо́ своднице.

– Выбирайте! – громко ответила та.

–  Выбирайте,  – машинально повторила Поль, словно для того, чтобы убедиться в невероятном. Увидев женщин, торопившихся бежать от своих мучителей в ожидании вновь прибывших, она оперлась о камин, будучи не в силах выносить эту бездну страдания и позора.

Поздоровавшись, женщины остались стоять, ощущая неловкость и испуг при виде молодых мужчин, не сводивших с них грустного взгляда:

– Садитесь, – сказал Небо́ девушкам – его вежливый тон удивил их.

– Вы столь добры, что я стану просить вас отправить это письмо, – обратилась одна из них. – Здесь письма перехватывают – боятся, что мы станем жаловаться.

Небо́ положил письмо в карман.

– Стало быть, вы никуда не выходите? – спросила Поль.

– Лишь по большим праздникам, все вместе и под надзором хозяйки.

– Но если однажды вы захотите уйти навсегда?

Девушки переглянулись.

– А наши долги? Стало быть, вам ничего не известно? Попадая в дом удовольствий, женщина получает кружевное белье и шелковое платье стоимостью, по меньшей мере, в пять сотен франков. Мы платим за стирку и табак и получаем лишь треть того, что зарабатываем. Расплатиться с долгами удается немногим – большинство покидает дом лишь для того, чтобы отправиться в больницу.

– Но вы выглядите не старше двадцати лет, – сказала Поль. – И вы останетесь здесь до самой больницы?

– Так случается в большинстве домов, но не здесь – хозяйка меняет женщин. На днях должен приехать хозяин из Монтобана – он оплатит долги девушек, которых пожелает взять с собой.

– Стало быть, вы вынуждены продолжать торговать собой из-за долгов. Но разве вы не можете бежать? – спросила Поль.

– Жандармы арестуют нас за воровство: за нами – неоплаченные долги. Вы побледнели! Вам нехорошо? – удивленно спросили девушки.

– Не прикасайтесь ко мне! – воскликнула Поль, вытирая со лба холодный пот. Жалость не заглушила в ней отвращения.

Открылась дверь, и на пороге появилась заплаканная девушка. Ступая с трудом, она села поодаль.

– Клоди оплатит долги. Она получит увечья, но выберется отсюда.

Небо́ посмотрел на девушку – бесчестье не лишило ее отваги. Она положила ногу на ногу, и он подавил испуг – чулок был в крови. В эту минуту вошла сводница.

– Ирма, – велела она. – Ступай и не делай глупостей – этот мсье приходил вчера.

– Нет! – закричала девушка. – Я знаю, чего он хочет, я не пойду!

– Я предупреждала тебя в самом начале…

Всегда спокойный и добродушный Небо́, обладавший сильной волей, покраснел от стыда и закрыл лицо руками.

– Боже мой… Боже мой… – шептал он.

Внезапно он закричал:

– Исчезни с глаз моих, чудовище!

Испугавшись, сводница выбежала из гостиной.

– Вы пугаете меня, – сказала принцесса.

– Будь проклят человек, попирающий законы природы! Будь проклято государство, принуждающее обездоленных подчиниться! Будь проклято общество, разрешившее Содом и Гоморру каждому! Будь прокляты буржуа, приносящие сердца своих дочерей на алтарь кровавого сладострастия – будь они трижды прокляты до своего рождения!

Его голос становился все глуше, и лицо вновь обретало спокойное и строгое выражение.

На пороге гостиной стоял муж сводницы – на нем не было сюртука, а рукава сорочки были закатаны.

– Вы проявили к моей жене неуважение!

– Ты – не мужчина, и твоя жена – не женщина. Вы – хуже животных, и нет слова, которым вы могли бы называться. Я не убью тебя лишь потому, что ты вызываешь отвращение!

Сводник разразился бранью. Разгоряченная гневными словами Небо́, Поль выхватила револьвер и, не прицеливаясь, нажала на курок. Пуля сбила шапку сводника – внезапно струсив, тот выбежал из гостиной.

Девушки в суматохе выбежали из гостиной. Раздался грохот дверного засова.

– Быстрее, – воскликнула Клоди, – толкайте диван к двери!

– Подождите, – крикнул ей Небо́. – Я оплачу ваш долг – вы выйдете отсюда с нами!

Внезапно погас свет, и принцесса испугалась.

– Поль, держите катушку!

Небо́ поджег магниевую ленту, и гостиная засияла ярким светом.

Услышав собачий лай, Клоди закричала:

– Собаки! Два страшных бульдога!

Отвинтив набалдашник трости, Небо́ нагнулся над диваном, словно матадор, ожидающий прыжка быка. В его руке блеснуло тонкое лезвие – один из псов забился в судорогах, второй упал замертво.

– Настало время стрелять!

– Я позову жандармов! – закричал сводник, не решавшийся покинуть укрытия.

– Поторопись, негодяй! Сообщи жандармам, что ты пытался убить графа Ладисласа Нороски, советника русского посольства.

Небо́ расстегнул сюртук – к белому лацкану жилета была приколота лента «Черного орла».

– Ступайте, господа, – сказал сводник, испугавшись, что какой-нибудь влиятельный господин велит ему закрыть притон. – Ваша взяла.

– Прежде зажги лампы – магниевые спички дороги. Принеси одежду для Клоди и расписку о возврате долга. Сколько вы должны?

– Четыре сотни франков, но у меня в чулке – два луидора, – она протянула ему запачканные кровью монеты.

– Оставьте их себе и зажгите свет.

Через мгновение хозяин притона дал расписку в получении денег. Небо́ свернул четыре банкноты, вложил их в дуло револьвера и протянул хозяину.

Хозяин бросил на диван одежду для девушки.

– Пусть все покинут коридор!

Отодвинув диван и переступив через лежавших на полу псов, они очутились у запертой входной двери. В эту минуту к ним подбежала Ирма, протягивая ключ.

– Бежим с нами! – сказал ей Небо́.

– Вы станете меня содержать?

– Мы поможем вам найти работу.

– Я отвыкла работать – не пройдет и месяца, как я вернусь сюда. Для чего же уходить? – произнеся эти слова, она заперла за ними дверь.

– Куда вас теперь везти, Клоди?

– Я в вашем распоряжении – вы купили меня.

– Мы выкупили вас, Клоди. Выкуп пленника – доброе деяние.

– Стало быть, вы меня спасли… Стало быть, вы – святые!

– Это самое прекрасное слово, которое может услышать человек, и самый почетный титул, которого он может удостоиться. Не так ли, Поль?

– У меня есть сестра – порядочная женщина. Она работает и обещала принять меня, если я отважусь исправиться. Она живет в доме номер 56 по авеню Дорлеан.

– Мы отвезем вас к ней.

Они ехали молча, каждый размышлял об увиденном. Поль по-прежнему не могла поверить в реальность бесчестья, Небо́ негодовал от мысли о столь обыденном зле под защитой закона, Клоди спасение казалось чудом.

– Видите освещенную мансарду? – она громко позвала.

– Это я, Клоди, твоя сестра! – закричала она, увидев, как открылось маленькое окошко.

Поль подала ей одежду, полученную от сводника.

– Сохраните это платье в знак того, что никогда не вернетесь к прежней жизни.

– Это ты! – воскликнула сестра, целуя печальную блудницу. – Ты выбралась, навсегда выбралась из…

Не желая произносить слова, рабочая показала рукой в сторону улицы Вуаверт.

– Меня выкупили эти господа, – объяснила Клоди.

Сестра сурово посмотрела на нее:

– Принадлежать одному – не лучше, чем каждому. Стало быть, ты не сдержала обещания и не раскаялась?

– Она свободна – вы отведете ее туда, где ее она смоет позор со своей души, – Поль жестом указала в сторону церкви Сен-Пьер и, взяв Небо́ под руку, оставила двух женщин одних.

– Милый философ, мне становится все больнее видеть бесчестья жизни. Но отчего вы сами утратили свое обычное добродушное высокомерие и прокляли увиденное?

– Мне следовало бы скрыть от вас горечь открытия, дождавшись минуты, когда естественное течение моего горького познания преподнесет мне последний урок, смешав вожделение и насилие. Но пусть лучше ваше воображение будет сковано страхом, чем охвачено вихрем заблуждения.

Нетвердым вначале голосом, подбирая слова, он рассказал ей об извращенной любви и злодеяниях маршала де Рэ124. Разум Поль, замерший перед творениями дьявола, пронзил адский свет. Вскрикнув, она судорожно сжала руку своего спутника, словно опасность была реальной.

Перед ними возвышалось каменное изваяние льва Бартольди.

– Скверное место для остановки, господа, – сказал кучер. – По пяти бульварам несется ветер.

– Я заплачу за хлопоты – на площадь Камброна!

– Отчего государство терпит дома удовольствий? – спросила Поль, когда фиакр тронулся с места.

– Оно находит разрешенную проституцию полезной для общества.

– Боже праведный, в чем же заключается ее польза?

– Она служит сыновьям Прюдома. Бог побеспокоился о том, чтобы прелюбодеяние стало чревато болезнями, но Прюдомы гордятся своим умением обходить этот закон – как и тот, который они издают ежедневно. Они преследуют всякую несчастную, торгующую своим телом – не ради ее спасения, но с тем, чтобы регулярно направлять ее к врачам – это позволяет Прюдомам предаваться разврату, не тревожась о здоровье. Подчинившись этому правилу, проститутка из преступницы превращается в общественно значимую фигуру. Но не дай Бог ей вздумается замарать своими шагами мостовую перед домами буржуа – Прюдомы желают продажных женщин, но как можно далее от семейного очага. Предаваясь всем порокам, эти прирожденные трусы желают быть уверенными в том, что не подвергаются никакой опасности. Эта мнимая – или реальная, не все ли равно – безопасность робких делает смельчаками, любовь же – или акт любви – превращает в обыденное и безобразное действо, низведенное нынешним поколением до удовлетворения физической потребности. Вы видели, как государство намеренно лишает женщину возможности вернуться к честной жизни – я скажу вам нечто большее. В демократическом французском законодательстве есть необычайная статья: «Ни один гражданин Франции в возрасте от пятнадцати до двадцати пяти – то есть на протяжении десяти лет – не имеет права жениться. Он должен посещать публичный дом. Богатые граждане составляют исключение».

– Подобной статьи не может быть в законодательстве!

– Мужчина-француз служит в армии три года. Женившись молодым и зарабатывая трудом, на время призыва он должен будет обречь жену и детей на голодную смерть – это означает, что француз не может жениться до того, как будет призван в солдаты. Добавьте к этому запрет на создание семьи во время службы, и увидите, что двадцатичетырехлетнему французу, без гроша в кармане, без положения в обществе, занятому ремеслом, потребуется год, чтобы вернуться в общество! Повторяю – во Франции лишь богатый может жениться, не достигнув двадцати пяти лет.

– Неужели люди столь неразумны?

– Бесконечно неразумны – как и бесконечно несчастны. Свобода, которой довольствуется народ, представляется мне тиранией, не знающей исключений. Француз считает себя свободным тогда, когда его свобода равна свободе соседа, даже если последний находится в одной клетке с кардиналом Ла Балю125.

– Сколь же велико человеческое невежество!

– Невежество невозможно выразить словами. С незапамятных времен в обществе существует минотавр – его называют то «волей Его Величества», то «волей народа». В действительности же речь идет о соображениях государства – несуществующего Молоха, более грозного, чем бронзовый колосс, в огне которого одновременно горели сотни жертв. Поборы феодалов, тирания монархов, дерзость аристократов, называющих мадемуазель замужних женщин и матерей семейств – все самовластия прошлого по-прежнему сокрыты под зеленым козырьком государства и в папках нотариусов, в люстриновом же рукаве прячется рука деспота. Никогда ни папа, ни император не заставлял Энгра126 ждать четыре часа кряду в министерском коридоре – он опозорился бы перед всем миром. Приказчик, позволивший себе эту дерзость, за неимением имени, зовется администрацией. Разумеется, причислить к лику святых Торквемаду127 или Людовика XIV способен лишь Монсабре128, но разумный негодяй причинит меньше вреда, чем глупец – он принесет пользу там, где это отвечает его планам. Глупец же, как и дьявол, по природе своей способен лишь на зло.

Отпустив фиакр, они шли пешком по бульвару Гренель под взглядами подозрительного вида прохожих и неусыпным вниманием стражей порядка, не любящих, когда господа прогуливаются в скверных кварталах. Близилась полночь, и их едва не сбила с ног мрачная толпа полупьяных солдат, спешивших возвратиться в казарму.

Небо́ остановился перед трехэтажным домом – казалось, за матовыми стеклами окон первого этажа горел свет. Он толкнул ногой решетчатую дверь – нависавшие над ней огромные золотые цифры словно сулили нечто дурное.

Из обшитого зеркалами зала с люстрами на потолке вырвался спертый воздух. За армейской униформой всех видов пестрели фигуры женщин в сорочках, пьяный громкоголосый мужчина грубым движением задержал их на пороге.

– Прогоните чужих за дверь! – закричал кто-то.

Небо́ провел Поль за столик – казалось, он не слышал окрика.

Покачивая бедрами, проститутка в задранной сорочке и оголенным животом, прижалась к Поль, отстранившей ее движением руки.

Подумав, что перед ними были всего-навсего разборчивые клиенты, проститутки стали подходить друг за другом. Их одинаковые, бесстыдные и уродливые движения заставляли Поль кусать платок, чтобы не закричать от отвращения.

Когда Небо́, стараясь говорить мягким тоном, отклонял приставания одной из девушек, та отправлялась к другим клиентам со словами досады.

– Теперь ты, Бретонка, – сказал один сержант. – Узнай, как тебя встретят эти щеголи.

Девушка направилась к молодым людям уверенно и без жеманства, словно солдат, выполняющий приказ командира.

Эта высокая и сильная девушка, на лице которой читалось упрямство, показалась Небо́ непохожей на остальных.

– Садитесь, – сказал он. – Я чувствую, что вы отличаетесь от других.

Она молча села.

В эту минуту в зал с шумом ворвалась группа пехотинцев, толкавших впереди себя товарища.

– Ты досаждаешь нам с твоей женой! Ты исхудал – она тем временем бездельничает!

Поль увидела, как бретонка побледнела.

– Что с вами?

– Мой муж, солдат, которого привели, он убьет меня! Что же будет с детьми, пока не закончится его служба?

Небо́ тотчас понял, какая страшная трагедия вот-вот разрешится у них на глазах. Едва он задумался о том, как предупредить кровавую драму, свидетельницей и участницей которой могла стать принцесса, когда один из пехотинцев вырвал несчастного из оцепенения.

– Погляди на эту красавицу – бьюсь об заклад, твоя землячка!

Солдат резко выпрямился, кровь прилила к его щекам. Закрыв лицо руками, чувствуя, как рассудок покидает его, он выговорил, запинаясь:

– Моя жена – в доме терпимости!

Внезапно смятение сменилось яростью – выхватив штык, он бросился к столу.

Нескольким мужчинам удалось остановить его и отобрать оружие.

Вперед вышел полный светловолосый мужчина в бархатном сюртуке и кружевной сорочке. На пальцах его рук сияли перстни – это был хозяин притона.

– Перед вами – гражданин, обладающий правом избирать и быть избранным, законопослушный налогоплательщик и обладатель государственной лицензии на торговлю женщинами, – сказал Небо́, обращаясь к Поль.

Преодолевая отвращение, он заговорил вновь.

– Бретонка – жена этого солдата. Назавтра он может привлечь к вам еще больше внимания. Я предлагаю вам разрешить ему приходить сюда к своей жене. Мы с другом станем подниматься в спальню вместе с мужем.

Солдат неистовствовал, пытаясь вырваться и выкрикивая проклятия.

– Мсье, – ответил хозяин притона. – Передавая мне это заведение, мой достопочтенный отец наказал: «Дорогой сын, чтобы быть на хорошем счету, всегда соблюдай правила. Нахождение в одной спальне не более двоих является полувековым правилом».

– Я – врач-психиатр, – ответил Небо́, – и солдат в ярости являет редкий случай, который я желаю изучить. Я заплачу цену шести спален.

– Нет, мсье, – ответил любезный сводник. – Мы с вами – единомышленники – оба стремимся облегчить людские страдания. Пожмите мою руку – и вы вольны изучать этих двух пациентов всю ночь.

Хозяин притона протянул ему руку.

Небо́ не ожидал подобного вероломства от негодяя, сознававшего свое преимущество и отказавшегося от денег ради того, чтобы унизить его на глазах своих клиентов. Философ медлил лишь мгновение – рукопожатие сопровождалось выражением глаз, которое испугало Поль, но осталось не замеченным сводником.

– Ступайте в свою спальню, – сказал Небо́ бретонке.

Склонившись к солдату, он прошептал:

– Ты хочешь убить жену – подумай вначале о том, что она здесь ради твоих детей.

– Боже мой! Боже мой! – рыдал обуреваемый гневом солдат.

Двое мужчин подхватили его под руки и поднялись на третий этаж. Дверь в одну из спален была открыта – бретонка стояла на коленях, держа в руке квитанции от денежных переводов.

Дрожа всем телом, утратив рассудок, мужчина не решался ни простить, ни проклясть.

Не вставая с колен, бретонка заговорила:

– Ивон, ты взял меня в жены шестнадцатилетней. Я давала тебе в год по ребенку – священник говорил, что Пресвятая Дева Мария благословляет большие семьи. Когда ты ушел служить, у нас было четверо детей, старшему шел пятый год, я была вновь беременна. Я не научилась никакому ремеслу, я пасла скот, ты присылал мне семь су в неделю. Дети умирали от голода, и я спросила совета у старухи, живущей в низине. Она сказала: «Жизнь четверых детей стоит дороже, чем твоя честь. Ступай в город и спроси дом терпимости. Мужчины станут осквернять твое тело каждую ночь, но ты сможешь присылать мне деньги. Клянусь тебе на распятии, что воспитаю твоих детей». Я пошла в город и устроилась в публичный дом, затем меня привели сюда, где мне больше платят – дети спасены. Я прошу тебя лишь об одном – оставить меня в живых до окончания твоей службы. Когда ты станешь работать, ты сможешь меня убить, но убив теперь, ты обречешь меня на вечные муки – ведь я продала свою душу, не сумев спасти детей!

– Я говорил вам, Поль, что гражданин Французской республики может жениться до двадцати четырех лет только в случае, если он богат.

– Ивон, обними свою жену и подыми ее с колен. Последуй моему примеру, – Поль коснулась невинными губами лба падшей женщины.

Рыдая, обездоленные мужчина и женщина бросились друг к другу.

Спустя некоторое время Небо́ разнял их объятие.

– Через час вы должны покинуть этот дом. Сколько вы должны?

Услышав этот вопрос, бретонка вздрогнула.

– Три тысячи франков, – в ошеломлении прошептала она.

– У вас нет при себе такой суммы, Небо́? – спросила Поль с тревогой.

– Нет, – ответил он.

Небо́ открыл окно – на нем стояла железная решетка. Достав из металлического футляра флакон, он выплеснул по капле жидкости на каждый прут. Едкое вещество растворило камень у основания поперечины.

– Ивон, – велел Небо́, – вырви верхний прут.

Несколькими рывками могучий солдат достал железный прут – они были свободны.

– Оденьтесь как можно благопристойнее. Вы, Ивон, свейте из простыней веревку.

Ивон повиновался.

– Сколько времени вам осталось служить?

– Полгода.

– Смиритесь и закончите службу. Если бы вам оставалось полтора, я дал бы вам денег и помог дезертировать.

Он обратился к девушке:

– Здесь четыре сотни франков – все, что у меня есть при себе. Вместе с Ивоном вы выберетесь через это окно. Маленькие ворота, ведущие на улицу Юзин, легко открыть – на всякий случай возьмите кинжал, чтобы выломать замок. Вас будет ожидать фиакр, который отвезет вас на Западный вокзал, где вы первым же поездом отправитесь в свою деревню. Теперь отведите меня в любую спальню, кабинет или кладовую напротив, куда я могу войти, не вызвав подозрений.

Внимательно отмеряя длину, Небо́ прикреплял фитиль к флакону с гремучей смесью. Бретонка отвела его в некое подобие бельевой. Отсутствие Небо́ вызвало у Поль тревогу – догнав его, она увидела, как он поливает стены бесцветной жидкостью.

– Вы готовы? – спросил он, вернувшись в спальню, и стал привязывать перекрученную простынь.

– Но кто вы? – спросила бретонка.

– Провидение направило нас спасти вас, обездоленных.

– Стало быть, вы – ангелы, – она бросилась целовать их руки.

– Стань на колени, Ивон, – сказала женщина мужу. – Пусть они благословят нас. Должно быть, это сами архангелы Михаил и Гавриил, которым я столько молилась.

Мужчина и женщина опустились на колени, не позволив Небо́ уклониться от благодарности.

– Поспешите!

Солдат выбрался сквозь узкое окно первым, затем по скрученным простыням спустилась его жена.

Небо́ и Поль увидели, как они пересекали сад, взломали замок на воротах и исчезли. Небо́ втащил простыни обратно в спальню, развернул их и, положив на постель небольшой сверток, зажег фитиль.

– Что вы делаете, Небо́?

– Изгоняю дьявола! Бежим!

Он запер дверь и забрал ключ с собой.

Хозяин притона поджидал их внизу.

– Ну что же, доктор?

– Меня обманули – симптомы вскоре исчезли, – ответил Небо́. – Мой диагноз оказался неверным – солдат и его жена…

– Нашли общий язык, – закончил сводник с улыбкой.

– Деньги за ночь, – Небо́ протянул ему луидор.

– Я не беру денег сам, мсье. Имея доход в тридцать тысяч ливров, я могу позволить себе держать кассиров.

– Рассчитайте мсье! – позвал он.

Взяв Небо́ под руку, Поль молча шла вперед. Они миновали мост Иена и поднялись на холм Трокадеро, где Небо́ посмотрел на часы.

– Посмотрите в сторону улицы Гренель.

– На улице Гренель ради благого дела вы отступили от своих принципов, коснувшись руки этого человека.

– Коснувшись его руки, я осудил его за его единственное чувство – жажду наживы.

Один за другим в ночной тишине раздались два взрыва. Над улицей Гренель поднялись столбы дыма и вспыхнули языки пламени – дом под номером 27 горел огнем.

– Огонь смывает грехи! – сказал Небо́ изумленной принцессе.

– Настал мой черед спросить вас – кто вы?

– Ученый, решивший восстановить справедливость и не желающий разврата в доме, где верующим привиделись архангелы!

Принцесса опустилась на холодную землю и обхватила голову руками.

– Эта ночь навсегда останется в моей памяти – она изменила меня целиком. Я чувствую, как открылась запертая дверь, связав меня с ближним. До сегодняшнего дня я думала лишь о себе – теперь я ощущаю боль, пронзившую мир.

– Я приветствую зарю милосердия, родившуюся в вашей душе!

– За какие заслуги я избавлена от стольких бед и вознаграждена вашей дружбой? Вы сочтете меня слабой, но я не могу сдержать слез.

Она разрыдалась.

– Я плачу не оттого, что потрясена увиденным, Небо́. Это слезы девственницы над участью падшей женщины, слезы свободного человека над рабской судьбой солдата. Я оплакиваю обездоленных, лишенных права выбирать свою судьбу и распоряжаться собственным телом. Мне кажется, что, проливая эти слезы, я воздаю им справедливость.

– Поль, – воскликнул Небо́. – Ваши слова тешат сердца ангелов. Оплакивать горести, которые никогда вас не настигнут, и бесчестья, которые никогда вас не коснутся, оплакивать чужие беды угодно Богу!

VI. Erotic Office

ПРОБИЛО одиннадцать, но Небо́ не проявлял нетерпения. В плаще и перчатках, он задумчиво курил, когда вошла принцесса.

– Вы меня уже не ждали?

– Разве я не одет?

– Стало быть, у вас есть план на сегодняшний вечер?

– У меня есть ответ на вопрос, который вы зададите мне не позднее, чем через четверть часа.

– Меня ужасно раздражает ваша манера говорить людям в глаза, сколь они заурядны и предсказуемы, – особенно когда ваши догадки неверны, как теперь… На улице скверная погода – идет дождь и можно запачкать меховой воротник. Останемся дома – я буду хорошо себя вести, приготовлю вам чай, сигареты и сыграю на рояле.

– И вы не зададите мне вопроса, который вертится у вас на кончике языка?

– Что за необычайный вопрос вы хотите от меня услышать? Прошу вас, снимите плащ, останемся дома!

– Я продрог – позвольте мне не снимать плаща еще четверть часа!

– Разумеется, но я предпочитаю поступить так, как сказала.

Она сняла шляпу и перчатки и села. – Женщина – много возвышеннее мужчины, – начала она.

– Вы одним ударом рассекли гордиев узел психологии!

– Сказав правду, я задела вас за живое: женская душа – более деликатна, более совершенна, не столь вульгарна и не столь поверхностна.

– Вздор! Если бы Диотима речи своей внучатой племянницы…

– Мне непросто выразить свою мысль, но я определенно ощущаю: наше путешествие примирит меня с тем, что я – женщина.

– Вы забываете, что вы – андрогин.

– Стало быть, сегодня вечером во мне возобладала женщина. Все, что я увидела, убедило меня: в любви мужчина безобразен и непорядочен несравнимо более, чем женщина.

– Способность лишь к одному делу требует в нем совершенства. Помимо материнства, любовь – стало быть, мужчина – единственное призвание женщины. Отказывая в любви, женщина привлекает; отдаваясь – привязывает к себе. Как в пороке, так в добродетели женщина связана с мужчиной. Она не может стремиться к славе, успеху, богатству сама по себе. Мужчина не смешивает своих пристрастий – его нравы, идеи и чувства зачастую не имеют между собой ничего общего. Женщина же неизбежно бросает все части своей жизни в один огонь. Помимо закона провидения, наделившего эротизмом не всякую женщину (одна дочь Евы способна лишить мужества две дюжины мужчин), эта неодинаковая значимость любви в жизни тех и других объясняется тем, что женщина для мужчины – всего лишь женщина. Мужчина же – единовременно цель, будущее и счастье женщины – как сиюминутное, так и неизменное. Прежде чем, во имя любви, прославлять женщину – этот мотив заимствуют друг у друга все писатели – следует поделить ее на части. Отняв многие из них – начиная от стремления к удобству и заканчивая желанием властвовать, вы увидите, что истинной любви останется немного.

– Останется более, чем в результате анализа сердца мужчины.

– Вы правы: удел женщины – любить за двоих, равно как предназначение мужчины – мыслить за двоих. Но это равенство должно рождаться из союза между ними – мужчина и женщина равны, соединившись воедино и дополнив друг друга. Когда они находятся порознь, проявляется сущность каждого – мужчина вновь становится хозяином и властелином, как написано в Книге Бытия. История знает мужчин с душой женщины, но я не назову вам – со времен, доступных археологам – ни одной женщины, которая бы оказалась способна мыслить – высказать череду гипотез в ответ на тайны мироздания. Доброта Святых Викентия де Поля и Франциска Ассизского не уступает теплоте женских сердец, но среди женщин не было Будды. Жорж Санд, нередко достигавшая вершин, не была последовательна ни в одной из своих книг. Всякий раз, когда женщина принимается за философский или этический труд, меня удивляет, что ее не наказывают за это, словно любопытного ребенка.

– Среди женщин, быть может, и нет Будды, но во всем Париже – этом средоточии порока – нет и места, куда отправляется женщина, чтобы получить любовь мужчины.

– Вот и ваш вопрос – вы выбрали самую долгую дорогу, – Небо́ посмотрел на часы. – Вы говорили намеками на протяжении десяти минут, что достойно восхищения, но в итоге все же спросили, как я и предполагал. Что же, такое место существует!

– Существует! Вы осмеливаетесь утверждать, что оно существует! Я не верю вам.

– Подумайте немного – ведь вы уже взрослая – и ответьте: неужели среди всех тех людей, кто зарабатывает бесчестьем других, ни один не заметил, сколь порочная страсть опасна и труднодоступна для женщины? От этой мысли до изобретения дома удовольствий – без ухаживаний и без продолжения – один шаг.

– Ваша тетя, которая страдает ревматизмом и передвигается с трудом, убеждена, что надзор за вами бесполезен – узнай она о нашем путешествии, наказанием стал бы не монастырь, но красочное описание приключений. Воспитательница в действительности является воспитанницей, расположение же комнат и традиции вашего дома словно нарочно не дают вам представления о том, в сколь рискованное положение ставит себя светская женщина, если пожелает предаться пороку. Помимо этого, существуют женщины с холодным сердцем – они желают мужчин лишь телом и лишь на короткое время. Такая женщина отступит перед верным шансом отдаться страсти, опасаясь, что любовник вновь потребует того, чего она более не пожелает. В остальном же, вообразите себе будуар, гармонирующий с любым румянцем, постель, подчеркивающий изгибы всякого тела, любовника по вкусу и смелость, которую придают маска и полумрак. Если женщина пожелает, она может представить себя Маргаритой Бургундской и нарисовать в воображении, как ее Буридан задыхается в мешке на дне Сены.

– Вам нравится описывать дом терпимости так, словно он представляет собой необычайное средоточие извращенных удовольствий.

– Не путайте дом терпимости с домом свиданий – уникальным местом, именуемым Erotic Office [25] !

Принцесса делала вид, что слова Небо́ ее не интересуют. Желая наказать ее за неискренность, он сменил тему разговора.

– В наш век фабрик129 недостает одной – Фабрики Славы – Glorious Office. Если бы небесный голос не велел мне осуждать скверные розыгрыши, я бы посвятил себя воплощению самой головокружительной мистификации, на которую только способен человеческий разум. Прежде я бы завладел всеми суетными страстями, затем – всеми ценностями, преданными забвению. Из обеих частей я бы создал воображаемый золотой век, населив его недалекими, но реальными чиновниками. Среди них были бы ученые, составившие словарь на незнакомом им языке; художники, ни разу – как им и положено – не видевшие, как рождается картина; писатели, не читавшие и Соареса130. Увидев их бронзовые статуи в городских скверах, имена – в названиях улиц, я бы сказал: «Эти люди сделаны на моей фабрике славы». Я позволил бы молве увековечить свой грандиозный розыгрыш и посмеялся бы надо всеми. Зная, что за посмешищем скрыто страдание, я оплакиваю жизнь, но не смеюсь над ней.

– Вернемся к моему вопросу.

– Лучше отправимся в Erotic Office. Я оплатил услуги поэта – вы едва ли угадаете цену. Настоящий поэт – непризнанный, мучимый голодом и жаждой читать стихи, с изможденным телом, но чистой душой – стоит восемнадцать сотен франков.

Принцесса стукнула каблуком:

– Небо́, прошу вас, вы сведете меня с ума вашими ужасными выдумками!

– Они столь же ужасны, сколь разумны. Считая Erotic Office обязательным этапом путешествия, я побывал там сам. Мне предоставили перечень услуг, добавив, что за деньги можно получить любого мужчину. Я назвал имя – Четтертон131. На поиски ушел месяц – похоже, они увенчались успехом.

– Поэт продает себя!

– Сколько удивленных возгласов за один вечер, милая Поль! Не знаю, походит ли он на молодого Ролла132 и знает ли, куда его отвезут, но я уверен: у него нет шансов продать себя принцессе Рязань. Если он того заслуживает, он будет спасен!

– Вы утверждаете…

– Я не утверждаю. Я не исключаю, что миссис Рокинс посмеется над нами и предложит вам молодого актера из театра Батиньоль – я не могу поручиться за слова сводницы. Но обещаю: если через три минуты вы не примите решения, я снимаю плащ, и вы никогда не увидите Erotic Office. Довольно притворяться, словно маленькая девочка!

– Да, Небо́, я неправа. До сегодняшнего дня ваш спутник Поль – или Ладислас – был одет как мужчина. Теперь же в дом свиданий с вами отправится девушка – в качестве женщины! Я вверяю вам свою репутацию и безопасность.

Небо́ взял со дна чаши хрустальный осколок и протянул его Поль.

– Разбитая чаша!

– Мы можем склеить осколки, – сказал Небо́ с иронией.

– Поедемте! – внезапно решилась Поль

– Наденьте это платье, – он протянул маскарадный костюм.

– Я никогда не оденусь подобным образом!

– Поэт – или притворщик – волнует вас достаточно, чтобы не решиться испугать его. На бал-маскарад вы одели бы именно это – маску и черную вуаль!

– Я подчинюсь вам, чтобы возместить сегодняшние капризы, но вам следует отдать мне должное! Вы берете оружие – стало быть, нам может грозить опасность?

– Ничуть, но у меня есть рациональные соображения.

Наулице по-прежнему шел дождь, кучер покашливал на своем сиденье.

– Мы являем собой славное дополнение к «Отплытию на Цитеру»133!

Всю дорогу Поль молчала, необычайно встревоженная в ожидании предстоящего свидания.

– Где мы?

– На авеню Иена. Еще несколько поворотов – и мы очутимся в средоточии удовольствий!

– Вы владеете искусством испортить любую ситуацию, – с раздражением сказала Поль.

– Действие порчи начнется уже здесь – нам придется немного помокнуть, чтобы кучер не видел, в какую дверь мы заходим.

– Квартал вокруг площади Этуаль выглядит столь пристойным!

Поль смотрела на длинную улицу, блестевшую после дождя. По обеим сторонам окна дорогих гостиниц были закрыты.

– Не кажется ли вам этот дом пристойнее других?

– Отчего?

– Это дом свиданий.

Небо́ четырежды позвонил, соблюдая между звонками равные промежутки времени. Дверь отворилась, и они вошли в роскошный вестибюль, ничем не отличавшийся от передних обычных домов. К ним вышел портье.

– Мы пришли по семейным делам, получив сию телеграмму.

Небо́ протянул бумагу голубого цвета.

Портье позвонил в колокольчик. В ответ на сигнал появился лакей и принял депешу из рук портье.

– Нас заставляют ждать в передней, как выражается старуха Ортанс.

Лакей вернулся и движением руки пригласил следовать за ним. Они поднялись на второй этаж, где перед ними распахнулись двери гостиной, обставленной с великолепным вкусом. Едва они успели окинуть взглядом редкие безделушки, украшавшие этажерки, как к ним подошла худощавая женщина невысокого роста с седеющими волосами и в платье из шуршащего шелка. Она смотрела на них поверх очков.

– Мадам и мсье, мое почтение. Прошу вас, садитесь, чувствуйте себя как дома. Мне было нелегко представить себе ваши желания в точности, но, думаю, мне это удалось. Я должна сообщить вам некоторые подробности. Прежде мне нужно знать ваше мнение: мистер Четтертон, коль скоро вы желали именно его, голодал двадцать четыре часа. Желаете ли вы поужинать с ним либо ему следует поужинать накануне свидания? Желаете ли вы, чтобы он был опьянен или более чем опьянен – восторжен?

– Думаю, что ему следует поужинать накануне, но пить лишь воду, – ответил Небо́. – Он должен быть опьянен поэзией, но не…

Он произнес название малоизвестного средства, возбуждающего чувственность – его действие зависело от принятой дозы. Миссис Рокинс удивленно спросила:

– Вы – химик, мсье?

– Ученик Ван Эльмона134.

– Мадам не говорит ни слова – надо думать, она – дама из высшего общества с особенным голосом.

– Предаваясь порочной страсти, следует быть особенно осторожной.

– В моей гостиной этот принцип является главным, мсье. То, что англичане называют лицемерием, здесь считается добродетелью. Преступлением же является огласка.

– Совестью же – треуголка жандарма? – спросил Небо́. – Расскажите, что вам известно о мистере Четтертоне.

– Вы желали поэта – молодого, непризнанного, страдающего. Мои люди обыскали чердаки всех семиэтажных домов на левом берегу Сены. На двадцать шестой день поисков они обнаружили молодого мужчину, лишившегося чувств подле листка бумаги, исписанного строками равной длины.

Миссис Рокинс позвонила и приказала вошедшему лакею:

– Подайте мистеру Четтертону ужин – легкий и без вина.

Она повернулась к Поль:

– Он не знает, где находится, полагая, что его отвезли к таинственной покровительнице. Не развеивайте этого заблуждения – ему свойственны непримиримая гордость бедняка и чистая совесть истинного поэта.

– Если оригинал окажется таким же, как портрет, миссис Рокинс, я заплачу две тысячи вместо восемнадцати сотен.

В глазах хозяйки засверкала алчность.

– Вы – истинный джентльмен и достойный клиент, – сказала она.

– Каких мужчин женщины желают чаще других? – спросил Небо́.

– Знаменитостей – особенно писателей. Но меня не беспокоит, что о моем доме напишут книгу – в день, когда откроется его тайна, исчезнет смысл его существования. Женщины желают актеров и известных спортсменов. Полагая, что отправляются на свидание, сюда приходят лучшие. Вчера в моем доме был Каролюс из кафешантана Бельвиля…

– Что вы скажете о женщинах, миссис Рокинс?

– Я разделяю женщин на четыре категории – Семирамиды, Клеопатры, мадам Бовари и старухи. Неистовой Семирамиде подходит зверь Бактриан, развратной Клеопатре – образованный и извращенный Антоний, мадам Бовари – страстный щеголь, старухе – юноша.

– Обобщение! – воскликнул Небо́. – Не могли бы вы показать нам Бактриана, триумвира и прочих?

– Щедрым клиентам я ни в чем не отказываю.

Она позвонила, и спустя мгновение в гостиной появился Бактриан.

Это был ярмарочный великан, одетый в овечью шкуру и обутый в золотые поножи. Увидев этого miles gloriosus 135, Поль пронзительно расхохоталась – отвратительное оказалось смехотворным. Сбитый с толку, герой античных карнавалов не решался двинуться с места, и принцесса откинулась на спинку кресла, сотрясаясь от смеха.

Следующим в гостиную вошел Антоний – на нем была пурпурная туника героя трагедий, а волосы были схвачены лентами. Он поприветствовал гостей, но его жест столь мало ответствовал его одеянию и обстановке, что принцесса вновь расхохоталась. Она не перестала смеяться и при появлении щеголя, пожелавшего заговорить и начавшего с обращения к прекрасной незнакомке, выдававшего кавалера из провинции. Появление юноши в тунике и сдвинутом на бок кепи, державшего руки в карманах и сигару во рту, вернуло атмосфере серьезность. В узких, прищуренных глазах пятнадцатилетнего было столько коварства, что удивился даже Небо́. Тот нахально остановился прямо напротив Поль, пытаясь сквозь вуаль перехватить ее взгляд. Выдохнув дым через ноздри, он произнес фальцетом:

– Ты молода. Молодые женщины – не моя забота.

Бесстыдник вышел, ужаснув своей скверной зрелостью.

– Вы видели лишь тех, кто останется здесь на всю ночь, – подытожила миссис Рокинс. – Немногие светские дамы могут уходить из дому вечером – более всего нас посещают днем, под предлогом отъезда в гости или на прогулку.

– Голубой будуар освещен, – сообщил лакей.

– Мы требуем половину суммы в задаток, – сказала Миссис.

– С кем же вам приходится иметь дело? – воскликнул Небо́. – Вы бестактны и неумны. Неужели ваши клиентки отважатся затеять тяжбу или драку? Я уверен, что Бактриан – отличный боксер.

– Драка в Erotic Office, мсье! Только не за двадцать тысяч франков.

Обитый шелком, голубой будуар был освещен слабым светом алебастрового светильника.

– Из кабинета, мсье, вы будете слышать все. Позвоните, когда пожелаете, чтобы пришел мистер Четтертон, мадам, – попрощавшись, хозяйка вышла.

– Мне не по душе этот полумрак, – Поль зажгла свечи в настенных светильниках.

– Мне не по душе этот темный кабинет, – Небо́ лег на постель, задернул занавески и кончиком сигары прожег отверстие на уровне глаз.

Он трижды постучал по деревянной спинке кровати.

Поль сняла вуаль и маску, чтобы поправить волосы.

В спальню вошла служанка.

– Мадам ничего не желает? – спросила она.

В ответ на отрицательный жест горничная вышла.

– Она приходила, чтобы увидеть ваше лицо, и ей это удалось. Я сделаю так, что она его забудет, – сказал Небо́.

Вновь надев бархатную маску, Поль позвонила.

Вошедший в спальню молодой мужчина походил на бедного аристократа, не желающего признавать свое поражение, гордо и с вызовом отвергающего помощь, которую нищий из народа выпрашивает и получает. Было видно, что под его изношенным залатанным сюртуком нет сорочки, а подбитые гвоздями башмаки уродовали его ступни. Но ладонь, державшая мягкую шляпу без подкладки, сияла белизной благородных рук, не знающих труда. Изнуренное голодом лицо, покрасневшие от слез глаза, изборожденный ранними морщинами лоб указывали на восстававшую против унижений душу. Его печальная улыбка и берущий за душу нежный взгляд темных глаз взволновали принцессу – позабыв о скверном месте и том, что перед ней стоял мужчина, купленный для нее за деньги, она предложила ему сесть со всей теплотой своего сострадания:

– Сядьте, мсье, и не страшитесь моей маски и того, как вас привезли сюда.

– Испуг был бы проявлением неблагодарности. До сих пор я ни разу не выказал подобного чувства.

– Я хочу помочь вам, – сказала Поль.

– Вы уже помогли мне. Когда за мной пришли от вашего имени, которого я не знаю, я голодал третий день и поклялся, что позволю себе умереть. Быть может, выставлять напоказ бедность – признак дурного тона…

– Именно поэтому я нашла вас. Я богата и ищу среди бедных благородных людей, предпочитая помогать именно им. Расскажите мне о своем прошлом – это подскажет мне, что я могу сделать для вашего будущего.

– Моя судьба – это судьба Икара, обыкновенная история неудачника, поднявшего руки к небесам и возгордившегося от прикосновения к ним. Я бы столь безумен, что пригласил на свидание славу – вместо нее явилась нищета. Я был бы смешон, не будь я столь жалок.

«Для чего стремиться к несбыточному?», – спросили у меня благоразумные люди. Они не совершают ни промахов в жизни, ни погрешностей в счете. «Отчего несбыточное столь непреодолимо влечет меня?» – спросил я в ответ, и каждый продолжил свой путь, не достигнув согласия. Они брели по земле, я – летел на крыльях. Подобно лесному мотыльку, я устремляюсь к свету душистых свечей, зажженных у замка, и сгораю в их пламени. Если бы я был осторожен, я не имел бы крыльев. Если бы я понимал жизнь так, как остальные, я был бы глух к созвучию стихий. Я полагал (вы станете смеяться и окажетесь правы), что достаточно преподнести оду, чтобы получить кусок хлеба, что, сочиняя сонеты, поэт сможет жить так же, как играющий на скрипке уличный музыкант. Но если музыку слышит каждый, душа есть лишь у немногих.

Он умолк и прикрыл полой сюртука дыру на штанине.

– Мое настоящее имя – Жан Давез. Мой отец – рабочий шелкоткацкой фабрики Круа-Рус – никогда не рассказывал о матери: я был рожден в грехе. Меня отправили в школу при монастыре, где своим прилежанием я заслужил право учиться в маленькой лионской семинарии. Когда моя учеба близилась к окончанию, умер отец. Я был блестящим учеником и мог быть рукоположен, но я не мыслил стать священником, не обладая должной святостью. Мои помыслы были чисты, но слишком часто удалялись от Бога и устремлялись к любви. Любовь к женщине представлялась мне сверкающим маяком на жизненном пути – в ожидании этого чувства, я грезил о Париже, горевшем бриллиантовыми огнями любви и славы. Как было не устремиться вслед этой несбыточной мечте, когда бурлящая в жилах кровь своим алым цветом затмевает суровую действительность, скрывая ее от глаз, затуманенных прекрасными видениями? Окончив семинарию, я прежде обратился к духовникам. Остановившись в особняке Фенелона, я отправился к священнику конгрегации Святого Сульпиция: «Я поэт, я знаю богословие и иврит». Он предложил мне должность воспитателя. Кюре церкви Сен-Жермен-де-Пре, для которого я сочинил гимн в честь Святого его церкви, отказался меня принять. Кюре церкви Сен-Клотильд, огромный седовласый безумец, грубо бросил мне двадцать су, не дав проронить ни слова. «Стало быть, эти исповедники считают, что перед Богом не все равны, и по-своему понимают милосердие», – подумал я. Я не стану рассказывать вам о церковных книготорговцах, предлагавших мне помолиться Пресвятой Деве Марии, когда я просил у них возможности заработать на хлеб.

Так я узнал, что образованный человек не пользуется авторитетом у Церкви, и что я не мог надеяться получить от духовенства работу. Тогда я принял решение, которое покажется вам необычным, но вы забываете о том, что, зная о мире из книг, я полагал, что знать покровительствует поэтам и художникам. Я отправился в Булонский лес, где мне указали на знатных дам – изучив их лица, я сочинял хвалебные поэмы и отправлялся к ним в дом. Те, кто принимал меня, смеялись мне в лицо или бросали двадцать су, как священник из Сен-Клотильд. Одна герцогиня посчитала меня опасным безумцем и донесла на меня жандармам. Не нашлось ни одной светской дамы, достаточно образованной, чтобы оценить мои стихи по достоинству, и достаточно чувствительной, чтобы ее милосердие превзошло поданный со стола кусок хлеба. Мне было нечем платить, когда консьержка дома на улице Варен подозвала меня к украшенному виньетками порогу гостиницы.

«Молодой человек, я люблю искусство. Пипле136 не держит зла на Кабриона – я чувствую, сколь отвратительны буржуа, и хочу посмеяться над ними. Завтра у моей дочери Терезы праздник – напишите для нее пьесу». Вы улыбаетесь, мадам, но консьержка стала моей первой покровительницей!

Настал день, когда я более не мог появляться на люди – мое платье было рваным и грязным, шляпа – мятой, башмаки – в дырах. Пришло время думать, как выжить – в обществе мне было уже не на что надеяться. Я стал вызывать подозрение, и мне было велено покинуть комнату, которую я не оплачивал уже месяц. Началась ужасная жизнь бездомного.

Закон не заботится о том, чтобы человек был сыт, но обязывает его иметь жилище. Бездомный становится врагом тех, у кого есть дом, вором и убийцей. Шагающего ночью по мостовой несчастного – жандармы не велят спать на скамьях – редкий прохожий называет бродягой. Я не стану говорить вам о соседстве со злодеями, которого мне едва удалось избежать, ведя жизнь бездомного пса. Однажды ночью, решившись уснуть на скамье, я пробудился от окриков жандармов. Они утверждали, что я оскорблял их – я этого не помню. Меня посадили в тюрьму предварительного заключения, и на следующий день меня допросил председатель суда, страдавший подагрой и ожирением. «Мое имя Давез, я – поэт», – сказал я. Председатель покачал головой и сказал своим асессорам: «Некто Давез, не имеющий ни профессии, ни дома, приговаривается к месяцу тюремного заключения за неповиновение и оскорбление жандармов». Я провел месяц среди воров и вновь стал бродягой. Однажды ночью я плакал, лежа на бульварной скамье. Мимо меня прохаживалась проститутка, время от времени скрываясь в подъезде меблированной гостиницы с каким-нибудь мужчиной. Я слишком верил в Бога, чтобы думать о самоубийстве, но решил, что позволю себе умереть с голоду. Я ждал, что судьба пошлет мне немного денег – купить бумаги, перьев и чернил, чтобы записать все свои стихи, и снять чердак на четыре дня, чтобы там умереть – я ненавижу больницы. Эту милостыню мне подала проститутка. Она подбежала ко мне и, ни слова не говоря, положила на скамью несколько монет. Из страха, что я откажусь от денег, она бросилась от меня со всех ног. Там было одиннадцать франков – достаточно, чтобы умереть.

На глаза Поль навернулись слезы – одна из них покатилась по бархатной маске.

– Мадам! – воскликнул поэт. – Если столь прекрасные глаза оплакивают мою участь, я никогда более не осмелюсь сетовать на судьбу.

– Продолжайте, – взволнованно сказала принцесса.

– Продолжение вам известно. Люди, которых вы отправили на поиски бедняков, нашли меня без сознания возле рукописи.

– На вашу долю выпало немало бед, но вы более не будете от них страдать, увидев лицо доброй Медузы.

Принцесса сняла маску.

Ослепленный поэт благоговейно сложил ладони – восхищение лишило его дара речи.

– Я столь же красива, сколь возлюбленная вашей мечты?

– Вы красивы, но недоступны, – ответил поэт.

– Кто знает?

– Прошу вас, не тешьте меня напрасными надеждами!

– Но если я дам вам более, чем надежду?

– Вы позволите мне восхищаться вами?

– Быть может, еще более!

– Вы позволите мне сказать вам об этом?

– И даже доказать это!

Он обхватил голову руками.

– Я не понимаю вас, – сказал он.

– Место, где мы находимся, подскажет вам.

– Я нахожусь в вашем доме, но не позволил бы себе и думать…

– Вы находитесь в Erotic Office, где мужчины продают себя – я заплатила восемнадцать сотен франков за ночь с поэтом – более, чем Мюссе выигрывал за ночь в карты.

Жан Давез был потрясен. Забравшись столь высоко, он пал столь низко, что на мгновение утратил дар речи.

– Вы оскорбите меня отказом? – спросила принцесса.

– Я должен отказать вам, – ответил он. – Обращаясь ко мне, вы не слушались своего разума – увиденная мной слеза смывает ваши слова. Я обязан вам жизнью, хоть она и горька – стало быть, я сохраню к вам уважение, о котором забыли вы сами. Я лишь заверю вас, что вы ошиблись: даже если бы от этого зависела моя жизнь, я бы не смог стать распутником и на час – на это я мало годен. Вы приглашаете меня к разврату, но я отвергаю его всем своим существом.

– Всего мгновение назад вы сказали, что я прекраснее женщины ваших грез – я предлагаю вам себя.

– Теперь вы другая – прежним осталось лишь ваше тело, но душа и тело едины в любви. Для многих поцелуй – слияние губ, для меня же – разговор двух сердец. Покинув ваш дом, я сделаю все, чтобы забыть ваши слова, но пролитая вами слеза будет озарять мою горькую дорогу.

Попрощавшись, он встал и направился к двери. Внезапно занавески над постелью раздвинулись.

Одним прыжком Небо́ поднялся с кровати.

– Жан Давез, я не знаю, сколь красивы ваши рифмы, но вижу благородство вашей души.

Поэт замер, заподозрив заговор.

– Вы говорили о равенстве – разве вы не чувствуете, что я протягиваю вам руку друга? Вы достойно выдержали испытание – столь дерзко домогавшаяся вас молодая девушка – добродетельная принцесса.

– Разве мое тело не куплено за деньги? Разве я не в доме свиданий?

– Как и вы, я поэт, но поэт борьбы, не нашедший иного средства творить добро, чем инструментарий зла. Столь усердно искушавшая вас принцесса – восхитительная любопытная, и я вызвался удовлетворить ее любопытство. Я отправился в Erotic Office и пожелал Четтертона – чудовищное начало привело к вам бесчестных людей, которые нашли вас умирающим и привезли в дом свиданий, где добрые люди спасли вас. Прежде возьмите заслуженные две тысячи франков – поэты стоят дорого. Возьмите, друг мой, иначе я напечатаю ваши стихи лишь через два месяца, дабы наказать вас за нерешительность и отсутствие интуиции. Подойдите – я представлю вас принцессе Рязань.

– Простите меня, – произнес Жан Давез, опускаясь на колени. – Я оскорбил вас.

– Я восхищена вашей деликатностью – сохранив лицо, вы не оскорбили мою честь.

– Вы не потеряли терпения, когда я говорил ужасные слова чудесной девушке, – сказал поэт.

Не решаясь поцеловать руку Поль, он склонился над рукой Небо́.

– Вздор! – воскликнул Небо́, стремительным движением поднимая его с колен. – Благородство обездоленного человека много выше моего.

– Вы спасли меня! – прошептал поэт сквозь слезы.

– Вам не за что благодарить нас – мы обязаны вам. Вернуть миру поэта значит предотвратить чуму, не допустить землетрясения! Монахи, поэты и праведники – великие сердца, способные искупить человеческую низость и тщеславие и остановить гнев Божий. Будь благословен, брат мой, за радость, которую я испытал, удержав в этом мире одного из тех, кто не позволяет земле истлеть под мерзостью низких страстей. Твои страдания превосходят мои – я прошу твоего благословления.

Мужчины обнялись.

– Сколь велико ваше благородство, Небо́! – воскликнула Поль со слезами на глазах.

– Наденьте маску и вуаль, – сказал он и позвонил.

Вошла горничная.

– Отведи нас в гостиную и предупреди миссис Рокинс, что мы уходим.

Увидев хозяйку, Небо́ направился к ней.

– Что бы вы сделали, миссис Рокинс, если бы я отказался платить?

– Если бы вы отказались платить?

Она сняла очки.

– Вы заплатите – честь женщины стоит дороже двух тысяч франков.

– Честь мадам от вас не зависит – вы не знаете ее имени и не видели ее лица.

– Его видела Манетт.

– Мадам – молодая девушка, – сказала горничная. – У нее тонкая белая кожа, сквозь которую проступают вены, изящная форма лица, красивый профиль.

– Ученица Лаватера137, твое лицо погубит тебя, – Небо́ схватил на горничную и бросил ее на диван.

– Жан, удержите хозяйку, не выпускайте ее за дверь.

– Ты забудешь это лицо, – сказал он субретке, не выпуская ее рук.

Присутствовавшие стали свидетелями необычной сцены колдовства. Прижимая коленом грудь девушки, удерживая ее руки, Небо́ сделал свободной рукой несколько движений.

– Небо́, заплатите и уйдем отсюда! – с нетерпением воскликнула принцесса, забыв о том, что Небо́ отдал деньги поэту.

– Стало быть, вас зовут Небо́! – воскликнула миссис Рокинс. – Зная имя, нетрудно найти его обладателя и его спутницу.

– Из-за вашего нетерпения мы пробудем здесь еще четверть часа, – сказал он Поль.

Служанка вздрогнула, погрузившись в колдовской сон. Небо́ закрыл ее сомкнутые веки трафаретными фигурами:

– Опиши женщину, которую ты видела в голубом будуаре.

– У нее темные волосы, неправильной формы профиль.

– Подойди и вложи руку в ладонь своей служанки, – велел Небо́.

Хозяйка повиновалась.

– Какое преступление совершила эта женщина? – спросил он.

На лице околдованной девушки читалось напряжение – ее надбровные дуги судорожно сжимались.

– Разве ты не видишь кровавых следов на ее пути?

– Я вижу наполненный бокал.

– Попробуй кончиком языка.

– Я чувствую вкус чеснока.

– Кто пьет из бокала?

– Мужчина.

– Кто этот мужчина?

– Ее муж!

– Миссис Рокинс, мне потребовалась четверть часа, чтобы узнать, что ты отравила своего мужа фосфорной кислотой. Теперь ты видишь, что сражаться с Небо́ бесполезно?

– Я забуду это имя – оно принадлежит Дьяволу!

Размашистыми движениями рук он расколдовал служанку

– Вы правы, мадам, – сказал Жан Давез принцессе, спускаясь по лестнице. – Благородство Небо́ велико.

– Доброе деяние всегда будет вознаграждено, – сказал Небо́, указывая на фиакр, ехавший по улице Иена.

Они сели в фиакр втроем. По дороге Поль вынуждала Жана Давеза читать свои стихи – они были красивы и напоминали поэмы Ламартина.

– Я приду за вами завтра утром, – сказал Небо́, прощаясь с поэтом у порога его жалкой гостиницы.

Они выезжали на бульвар Монпарнас138, когда фиакр внезапно качнуло назад, словно кто-то вцепился в борт. Перегнувшись над дверцей, Небо́ увидел над задним колесом голову мужчины, повторявшего хриплым голосом: «Помогите, за мною гонятся!» Небо́ велел остановиться, и кучер не успел заметить, как незнакомец проворно вскочил в фиакр.

– Вы не станете возражать, если мы повернем назад? – спросил Небо́ и приказал кучеру развернуться.

Мужчина в разорванной одежде, перепачканный в крови и грязи, выглядел совсем молодым.

– Прислушайтесь! – воскликнул он.

Послышался ритмичный звук приближающихся шагов, и спустя минуту мимо фиакра пробежали три стража порядка.

– Они преследуют меня! – воскликнул незнакомец.

– Жандармы! Кто вы? Откуда вы?

– Вы спасли мне жизнь. На меня напали – обороняясь, я убил человека.

Помолчав, он спросил:

– Желаете узнать о нравах больше?

– Да, – ответил Небо́.

– Тогда я покажу вам нечто невиданное. Когда выдастся свободный вечер, предупредите меня запиской «Мсье Альфонсу с Монмартра» и приходите к дому номер 27 по улице Жермен-Пилон.

Они выехали на набережную, и Альфонс открыл дверцу фиакра.

– За услуги такого рода не принято благодарить.

– Скажите, что вы хотите показать нам.

– Последнее воплощение.

– Рокамболя139? – спросил Небо́.

– Дон Жуана, – ответил незнакомец, выпрыгивая из фиакра.

VII. Дон Жуан Монмартра

БЫТЬ любимым – значит превратиться в божество для другого существа и занять место судьбы в его жизни. Но Бог считает кощунством дорогу человека, которого Ренан назвал героем бесконечного романа, и проклинает поклонение бесчестью. Вы устыдились страсти Феми и не возгордились, покорив Жанну. Стать божеством недалекой женщины и судьбой Мариторны! Успех, достойный Дон Жуана! Прежде, чем добраться до Эльвиры, сколько же Матурин140 требуется вычеркнуть из списка! Коммивояжер крепкого сложения, альковный Гаргантюа, Дон Жуан прославится числом – mille е tre [26] . Сатироману, если он весел и богат, под силу соблазнить и две тысячи шесть!

В любовных делах Дон Жуан – лентяй. Украсив лацканы увесистыми побрякушками, он красуется перед затянутым в галстук послом Золотого Руна! Когда завершится наше путешествие – и посвящение в чувственность – я охотно представлю вас Дон Жуану. Если он соблазнит вас, эта победа сделает из него большего Дон Жуана, чем его тысяча три женщины одновременно. Невоздержанный в чувственных радостях и опьяненный изысканными винами соблазнитель захмелеет, отведав родниковой воды.

– Чтобы доказать вашу правоту не требуется поэм Байрона или Мюссе, ни прозы Мольера, ни музыки Моцарта.

– Гении были и среди каторжников – Вотрен141 тому пример. Мильтон доказал, что Сатана – привлекательнее Иеговы, и едва ли не вся светская поэзия прославляет чувственные удовольствия. Чтобы послужить уроком, не изменив справедливости и стремления к идеалу, произведение искусства требует от художника беззаветного самоотречения. Его цель – выразить чаяния окружающих его людей, придав им самую отчетливую форму, самое красноречивое выражение. Во все времена художник был непостоянен в любви и мятежен душой. Дон Жуан более всех отражает изменчивость сердца и тривиальную иллюзию, что следующая женщина наверняка вызовет самую сильную страсть. Художник расплачивается за безнравственность бесславным финалом. Философ же призван развенчать своим разумом созданные искусством заблуждения. Он скажет вам, что тысяча три женщины Дон Жуана – как и сто тысяч читателей Жюля Верна – едва ли могут составить их славу. Многие всю жизнь стремятся подражать Дон Жуану, доказывая его бессодержательность. Впрочем, мы направляемся в гости к Альфонсу, вообразившего себя последним Дон Жуаном – на деле он наверняка окажется первым сутенером.

Эти слова Небо́ говорил Поль, когда они шли по бульвару Курсель. На них были одинаковые костюмы из черного бархата и мягкие шляпы – взявшись под руки, они выглядели как братья и столь походили друг на друга изяществом, что проститутки оставляли свои места, чтобы взглянуть на них. Кожа принцессы была покрыта темным загаром графа Нороски. Облик Небо́ украшали парик из рыжих волос и эспаньолка, менявшая выражение его лица.

– Я выпью твои глаза! – этот яростный вопль раздался, когда они подходили к улице Леви.

Поспешив на крик, они увидели хулигана, прижавшегося к телу оглушенного противника – при их появлении нападавший бросился бежать. Они приподняли лежавшего – тот стонал, а его правый глаз готов был выпасть из орбиты.

– Это была не метафора, – сказал Небо́. – Похоже, он прижался к глазу ртом, словно вантузом.

– Какой ужас! – воскликнула Поль.

– Эта ночь будет ужасной, принцесса. Мы проведем долгие часы среди самых отвратительных людей Парижа – сутенеров. Вчерашний вечер я посвятил изготовлению капсул с синильной кислотой – они не подведут, невзирая на обескураживающую нестабильность этого вещества, на которое можно полагаться лишь тогда, когда оно только что получено.

По бульвару Батиньоль прогуливались женщины – между собой их разделяли равные расстояния, и каждая использовала определенное пространство. Группы мужчин в огромных шляпах, отбрасывающих гротескные тени, наблюдали за их перемещениями. Под охраной ночного дозора проституток, в серебряном тумане холодной ноябрьской луны, в Париже засыпали девственницы и праведницы. Женщины становились все многочисленнее, их вид – все более жалким; высоких касок также становилось все больше.

– С вами желает заговорить одна из тех, кого вы назвали попрошайками в ночь, когда мы оказались среди простого люда.

– Послушайте же меня, мсье, – прошептала проститутка, обвиваясь вокруг Поль.

Она была скверно одета, на ней было выцветшее пальто и безвкусная шляпа.

– Я слушаю вас, – ответила Поль.

– Пойдемте со мной, я буду с вами мила.

– Куда вы хотите меня позвать?

– Недалеко – туда! – проститутка рукой указала на мрачный дом с красным фонарем.

Поль дала ей экю и пожелала пройти, отстраняя ее рукой.

– Милостыня? Ты хочешь подать мне милостыню? За кого ты меня принимаешь? Я торгую своим телом и зарабатываю на хлеб – он пропитан потом! Твои деньги хороши для попрошаек! – она швырнула серебряную монету, зазвеневшую от удара о мостовую.

– Если бы вам сказали о существовании подобного puncto d’honore [27] , вы бы наверняка не поверили.

Опустившись на четвереньки и пытаясь зажечь не загоравшиеся спички, сутенер искал место, куда упал экю. Наступив на монету ногой, Небо́ обнажил рукоять револьвера.

Увидев, что силы неравны, сутенер поднялся на ноги и стал неторопливо объясняться:

– Почему вы не даете мне взять деньги, если она дала их мне. Стало быть, она моя покровительница!

– Покровительница! – воскликнула принцесса.

– Разве вы не знаете? Покровительницами мы зовем женщин, которые дают нам заработать, ничего не делая. Это объяснение стоит одного экю.

Исполненные отвращения, Небо́ и Поль пошли дальше.

Перед зданием Коллежа Шапталь в нерешительности остановился молодой юноша – убегая от поджидавших и осаждавших его проституток, он всякий раз возвращался назад. Его волнение отражало внутреннюю борьбу – между желанием испытать незнакомые ощущения и страхом отдаться порочной страсти.

– Я хочу увидеть развязку, – с волнением в голосе сказала Поль.

Они остановились. Одна из проституток схватила юношу под руку и, сказав ему несколько слов, увлекла его в сторону дурного места. Поль видела, как они скрылись в темной аллее, ведущей в публичный дом.

– Лишь один из тысячи молодых мужчин признается, что его первой возлюбленной была мадам де Варане142. Большинство из тех, кто говорит о любви со скептицизмом, удовлетворили свою первую страсть в постели поющих сирен – «Иди со мной: я – целый мир» – и познали чувственные удовольствия в сточной воде. Даже в искусстве мужское целомудрие не ценится, воспитание же во Франции столь безнравственно, что юноша считает оскорблением мужскую версию благородного имени Жанны д’Арк – Орлеанской девы!

Поодаль, переговариваясь между собой, курили два сутенера.

– Стерва! – закричал один из них. – Упустила клиента!

От услуг одной из проституток отказался прохожий.

– Если ты впредь станешь работать так же, я изуродую твое лицо! Вчера ты заработала семь франков – сегодня ты заработаешь десять!

Еще один мужчина прошел мимо проститутки, не обратив на нее внимания.

Сутенер пришел в ярость.

– Упустила еще одного, лентяйка!

Женщина подошла к сутенеру и, сжав зубы, прошипела ему прямо в лицо:

– Я работаю скверно и стану работать еще хуже – из-за таких, как ты. Вы живете на деньги женщин, но любите мужчин.

Небо́ увел принцессу, не желая, чтобы она слышала этот разговор.

– Что произошло с вами, Небо́? Вы взволнованы как в ту ночь на улице Вуаверт: стало быть, вам незнакомы мерзости, которые вы показываете мне?

– Нет, Поль, мне известны все добродетели и все пороки. Меня приводит в ужас не разврат, но его повсеместное присутствие, его беспредельное распространение. Преступления, суть которых я не решаюсь объяснить, прежде были исключением, ныне же им несть числа. Коль скоро Божий гнев не сразил нас до сих пор, я со страхом думаю о том, какую страшную кару пошлет нам Господь в будущем.

– Мое сердце полнится жалостью к продажной женщине, но чудовище, которое вы зовете сводником, представляется мне злодеем, достойным немедленной смерти, беспощадного уничтожения. Если бы принцесса Рязань была королевой, она бы назначила награду за каждую голову сутенера, как назначают награду за голову змеи.

– Я разделяю ваши чувства. В союзе сводника и проститутки, последняя, сколь велико бы ни было ее бесчестье, хранит частицу добродетели, позорно жертвуя собой ради блага мужчины, поощряя его пороки, созидая запачканными руками счастливую жизнь трусливых злодеев. Иному убийце я доверил бы жизнь, укравшему ради любви – кошелек. В каторжных тюрьмах такие люди составляют половину заключенных. Сутенеров же, которых закон называет людьми, я уничтожил бы, не считая себя убийцей. Мы – на улице Жермен-Пилон, и если у Дон Жуана Монмартра еще осталась частичка души, вы увидите, какой я умелый мучитель.

Небо́ позвонил в дверь небольшой, неприметной гостиницы; им открыла молодая горничная. Они вошли в роскошный вестибюль, напоминавший виллы на Лазурном берегу – в них депрессивные англичане громоздят странные и дорогостоящие предметы. Столь же непоследовательной безвкусицей отличалась обстановка гостиной – отделанные гобеленами стены были украшены безобразными картинами и коллекциями фальшивого оружия. Можно было подумать, будто ни с того ни с сего разбогатевший скверный актер купил и перенес в гостиную целиком содержимое сувенирной лавки.

– Не снимайте шляпы, Ладислас, – сказал Небо́ при появлении гладко выбритого Луция Вера143 в изысканном костюме жемчужно-серого сукна.

Стройная фигура и красивые движения двадцатилетнего злодея поразили Небо́.

– Добро пожаловать, господа спасители, – он подал обе ладони гостям. Их руки неподвижно лежали на подлокотниках кресел.

Альфонс побледнел и, чтобы скрыть свою ярость, позвал прислугу.

– Я предложу вам выпить, господа.

Небо́ язвительно рассмеялся.

– Дон Жуан Монмартра, ты допустил две improper [28] за одну минуту. Руки, запачканной в крови, не подают. Ты также должен понимать, что напитки в твоем доме имеют привкус духов твоих женщин.

Небо́ достал сигарету.

Альфонс зажег спичку и с угрожающим видом протянул ее Небо́.

– Я не мог запачкать огня, – с горечью сказал он.

Небо́ бросил сигарету, и Альфонс вышел из себя.

– Довольно игр! Вы спасли мне жизнь и злоупотребляете этим. Я не стану этого терпеть.

– Ты внушаешь нам отвращение, но не страх.

– Под вашими пиджаками – револьверы, стало быть, вы меня боитесь.

– Мы опасаемся не тебя – ты не столь гнусен, чтобы устроить нам западню.

– Я рад, что вы это признаете!

В ответ на уступку со стороны Небо́ злодей забыл обо всех унижениях – он не отрывал от Поль взгляда.

– Вы молчите, мсье или мадам, – обратился он к ней. – Я угадываю в вас женщину. Надеюсь, в ваших словах будет больше теплоты.

– Теплота моих слов будет заключаться лишь в том, что я не снизойду до того, чтобы бросить вам в лицо свое презрение.

– Для чего вы пришли сюда? – закричал он. – Будь я сто раз обязан вам жизнью, я не стал бы терпеть оскорбления.

– Оскорбления! – воскликнул Небо́. – Ты льстишь себе – едва ли найдутся подходящие слова, чтобы назвать тебя каким-либо из них. За непристойным поведением следуют неуместные слова. Ты называешь домом место, построенное и меблированное для разврата: твой дом – публичный дом. Ты считаешь себя хозяином своей жизни? Твоя жизнь обитателя вавилонского бестиария принадлежит мне – ученому.

– Кто дал вам право оскорблять меня в моем доме?

– Этим правом наделила меня моя добродетель. Считая себя в безопасности на Монмартре после полуночи, ты не предполагал, что будешь осмеян и опозорен в собственном доме, подобно трусу.

– Позор смывается кровью, и я требую удовлетворения!

– Кровью? Ты хочешь, чтобы я нашел кровь в твоих жилах, когда к твоему лицу не приливает даже краска стыда! С какой легкостью ты забываешь о том, кто ты! С людьми твоего сорта не дерутся на дуэли – их убивают, едва столкнувшись с ними, и для бандита – большая честь погибнуть от руки порядочного человека.

– Боже мой! Боже мой! – воскликнул Альфонс. – Подумать только – я обязан жизнью человеку, который топчет меня ногами.

– Остерегайся, если твои губы еще сквернят божье имя! Я освобождаю тебя от обязанностей должника, как и от обязанностей хозяина: в твой дом пришли два врага – избавься от них, если сумеешь.

– Но кто вы?

– Праведник и ученый в одном лице, презирающий в тебе порок и невежество. Посмотри на себя в зеркало, Дон Жуан – ты походишь на выпоротого ребенка.

– Вы вынуждаете меня идти до конца.

– Знаешь, что ты задумал? Спустить огромных псов, живущих у тебя в саду. Ты до сих пор не сделал этого лишь оттого, что предпочитаешь раскаленное железо моих слов на своем лбу царапине на этом лице.

Небо́ дотронулся до щеки Поль.

– Я более не стану прятаться за спиной очаровавшего тебя Ладисласа и уединюсь в углу твоей гостиной недалекого выскочки. Если твои псы захотят от меня большего, чем несколько конфет, я пощажу тебя.

– Вы позволите, мсье Ладислас? – спросил сутенер.

– Разумеется! – ответила принцесса.

Альфонс вышел – было слышно, как он свистит. Вернувшись в гостиную в сопровождении огромного бульдога, он жестом указал ему Небо́. Сбитый с толку пес зарычал, не решаясь наброситься на человека, сидящего в гостиной хозяина. Небо́ вынул из футляра один из лежавших на хлопковой ткани стеклянных шаров величиной с ученические – они были наполнены бесцветной жидкостью.

– Что ж, мой бедный пес, твоя смерть научит твоего хозяина жизни!

Брошенный шар разбился о морду пса – не дернувшись, тот замертво упал на бок. Гостиная наполнилась резким запахом горького миндаля. Сутенер в страхе смотрел на химика.

– Стало быть, вы заключили сделку с дьяволом! – прошептал он.

– Мой бедный Дон Жуан! Ты напоминаешь мне о словах Сен-Симона144 «лишив его страха перед дьяволом, Бог оставил его в худшем из безумий». Ты видел, как я убиваю, сейчас ты увидишь, как я угадываю – я расскажу тебе о твоей жизни.

– Вы знаете историю моей жизни?

– Лучше тебя самого, невежда, – ответил Небо́, закуривая сигарету.

– Ты родился днем, коль скоро походишь на отца – честолюбивого и тщеславного аристократа, ставшего распутником и повстречавшего твою мать у дорожного столба. Ты всегда был подлецом и злодеем, не умеющим работать и унаследовавшим дурной вкус от матери-проститутки. От отца же тебе достались изящество движений и умение скрывать свои чувства – теперь это позволяет тебе не подавать виду, что ты боишься, хотя от страха передо мной у тебя дрожат колени.

Твоя жизнь с минуты появления на свет до первого шага известна лишь твоему покровителю – дьяволу: он не мог оставить того, кому суждено было совершить столько преступлений. Я вижу тебя в рваной одежде, полного решимости выжить в воде, кишащей нечистью незаконной проституции. Ты рано повзрослел и, едва научившись ходить, стал учиться ремеслу, в котором ныне достиг мастерства. Ты стоял на часах, предупреждая проституток о появлении жандармов, ходил для них за покупками и был посыльным, готовым на все на площади Мартир. Ты был хорош собой – женщины угощали тебя сладостями, а мужчины стали дарить тебе свои сверкающие галстуки. В двенадцать ты был Дофином проституции, ты стал героем диалога Лукиана, в котором философ и куртизанка спорят о юноше.

В тринадцать ты стал бить женщин. Впереди загорелся свет твоей звезды – ты умел считать, Дон Жуан, и, коль скоро дьявол наделил тебя талантом идола разврата обоих фронтов, ты не боялся расточать себя, лишь бы дары были щедры. К дьяволу зеленые галстуки и таявшие во рту конфеты! Тебе нужны были деньги, и однажды ты перестал торговать собой и стал великим хозяином позора, коим являешься теперь. Проститутки и сутенеры с гордостью избрали тебя главным, а братья в высоких шляпах позволили тебе быть их союзником. Сюзерен порока, ты собираешь дань со всех бесстыдных злодеев одного из берегов Сены. Вспоминая же о том, что позолоченная запонка на твоем рукаве выплавлена из тридцати грехов, ты думаешь, что статуя халифа неподвижна и позволит тебе и далее оставаться безнаказанным.

– Отчего вам хорошо известна жизнь, столь отличная от той, что прожили вы? – спросил Альфонс.

– Я сказал тебе, что я – ученый. Стало быть, ты думаешь, что наука подобна перегонному аппарату? Изучив повадки животных, я заинтересовался нравами людей своего времени.

– Коль скоро вам известны нынешние нравы, отчего вы оскорбляете меня, будто во мне одном сосредоточено все бесчестье эпохи? Я торговал собой и торгую другими, не правда ли? Покажите же мне того, кто этого не делает! Молодой виконт, взявший в жены старуху или обанкротившуюся; мужчины, которые женятся ради приданого; любовники министерских жен и жен банкиров; знатный господин, променявший дворянскую грамоту на банковские билеты – разве они не продают себя? Разве не уподобились все каторжные тюрьмы Содому, с ведома государства? Разве политики, люди искусства и журналисты не продают совесть, талант и идеи? Посетите один из Салонов – они полны жалких скабрезных картин! Да, я сутенер – как и государство. Государство распоряжается зарегистрированными проститутками, я – уличными. Государство столь же безнравственно, сколь я, вызывающий ваши нападки. Я поднялся на вершину порока – стало быть, я достойный человек.

– Ты – демагог, начитавшийся бульварных романов. Перед аудиторией воров ты наверняка выглядишь умным, и, чтобы обелить себя, обличаешь бесчестье эпохи декаданса. Я принимаю твои притязания – нынешнее общество служит тебе достойным обрамлением, но лишь оттого, что ты – его воплощение, оттого, что ты превосходишь ненавистную мне всеобщую низость. Один убийца играет малую роль, но Марат145, Жозеф Ле Бон146, Каррье147, Кутон148, Колло-д’Эрбуа149, Билло-Варенн150 опасны в своем бессмертии. История хранит имена чудовищ, а религия и нравственность предписывают убивать их до того, как распространится их слава. Если бы я встретил тебя ребенком, зная твое будущее, я убил бы тебя, и едва ли оставлю тебя в живых теперь.

– Вы смешны в своих преувеличениях. В Париже едва ли найдется человек, чья охрана окажется надежнее моей: жандармы считают меня своим другом, преступники – кумиром. За мою смерть вы заплатите дороже, чем за смерть порядочного человека – за меня отомстит закон ножа. Ваша спутница – Ладислас – незаурядная девушка или дама. Я убежден, что вы не станете ввязываться в историю, рискующую ее скомпрометировать. Играя в командора, не следует брать в спутницы даму из высшего общества.

– Ты смеешься надо мной, глупец! Статуя командора не шевельнется ради тебя, но направит исполнителя. Известно ли тебе, для чего дама из высшего общества пришла в твой дом, Дон Жуан Монмартра? Для того, чтобы своим присутствием смягчить мои обличающие слова. Будь мы вдвоем, ты бы слушал меня, насмехаясь, но ты очарован этой женщиной, зная ее всего полчаса. Ты стал бы целовать следы ее шагов, если бы тебе была оказана честь – в легендах Бог позволяет проклятым мельком увидеть ангелов. Целомудренная принцесса – словно соль, разъедающая раны от пыток – ты станешь терпеть их до конца, коль скоро внушаемый мной страх – ничто для тебя в сравнении с одним взглядом этой девушки. Ради нее ты отдал бы своих бесчисленных женщин и свою славу злодея.

Альфонс на мгновение замолчал, с ненавистью опустив глаза и дрожащей рукой отирая со лба пот, распрямивший пряди его вьющихся волос. Затем он повернулся к Поль:

– Я не только знаменит, но и любим. У меня есть нечто большее, чем слава – у меня есть любовь! От часовни Сент-Шапель до бульвара Батиньоль, от улицы Луны до улицы Мартир, от внешних бульваров до насыпей – повсюду я встречаю любовь.

Три тысячи женщин, предлагающих свое тело, произносят мое имя с восторгом. Они платят мне по своей собственной воле и отчаянно желают меня. У Мольера Дон Жуан обещает господина мэра крестьянкам. Легок соблазн, сверкающий обещанием жениться – неопытные Эльвиры уступают первым нежным словам. Я же владею пресыщенными женщинами, лишенными воображения; удовольствие – их ремесло. Попытайтесь покорить проститутку – вам не поможет и ваша хваленая наука. Они не требуют даже поцелуя, и их любовь не ограничивается отсутствием притязаний – она способна заглушить ревность. Они находят и воспитывают для меня девственниц, как для Людовика XV.

– Ты лжешь, самозваный Минотавр! Приведи одну из девственниц, которых ты бережешь для своей постели.

Альфонс позвонил.

– Разбудите малышку Люс и приведите сюда неодетой, – приказал он вошедшей служанке.

К Альфонсу вернулось самодовольство, угол его рта подрагивал в едва заметной ухмылке. При полном молчании в дверном проеме появилась обворожительная юная девушка, словно сошедшая с полотна Греза151 – едва проснувшись, она терла глаза обнаженными руками. Сквозь спутанные волосы лицо ее светилось улыбкой, не выражая ни малейшей неловкости от того, что посторонние видят ее в сорочке.

– Подойди поближе и позволь нам взглянуть на тебя, – велел сутенер.

Не поднимая домашних туфель, соскользнувших с ее босых ног, она встала посередине гостиной, глядя затуманенными ото сна глазами на гостей, отличавшихся от тех, которых она привыкла видеть.

– Совратить столь прекрасное и непорочное существо – преступление! – воскликнула Поль.

– Она прекрасна, но едва ли непорочна. Спросите у нее самой.

– Подойди, дитя мое, – сказала Поль, привлекая девочку к себе и усаживая ее к себе на колени. – Знаешь ли ты, кто мсье Альфонс и чего он хочет от тебя?

Улыбаясь, девочка утвердительно кивнула.

– Ты говоришь, что знаешь, но это не правда. Мсье Альфонс богат, не работая и не имя наследства. Тебе известно, как он разбогател?

По-прежнему улыбаясь, девочка сделала утвердительный жест.

– Отвечай, Люс, – велел сутенер. – Скажи господину, кто я и кем станешь ты.

– Мсье Альфонс – главный сутенер Парижа. Повзрослев, я стану его любовницей.

Остолбеневшая принцесса на мгновение потеряла дар речи.

– Несчастное дитя, стало быть, ты никогда не слышала о добродетели?

Девочка повернулась к сутенеру:

– Мсье Альфонс, разве добродетель – не та женщина, которую вы поколотили?

Наступила тишина. Сутенер молча усмехался.

– Тебе никогда не говорили о Боге?

– Это ругательство, но не бранное. Так говорят, когда не слишком сердятся.

– Будь серьезнее, Люс! – настаивала принцесса. – Разве ты не знаешь, что есть скверные вещи, которые не должно делать?

– Еще бы! Не для чего делать то, отчего скверно!

Ее неосознанно порочные ответы сопровождались лукавством, подсказывающим ей, что к ней обращается недруг Альфонса.

Принцесса продолжала искать хоть частицу целомудрия в душе этой порочной девственницы.

– Разве в школе ты не видела распятия?

– Видела – однажды пришел распорядитель и сказал, что это запрещено. Он сорвал распятие со стены и бросил его в тележку, где уже лежало много-много распятий!

– Господи, не прощай им их грехи! – закричал Небо́, поднимаясь с места. – Перестань дрожать, мерзкая тварь, твоя жизнь имеет ценность! Не дай мне Бог одним движением породить поколение подобных тебе чудовищ! Не дай мне Бог возвести Вавилонскую башню злодеяний! Поднявшись высоко над облаками, она осквернит небеса, и небеса отмстят за попрание своего Закона. Я вижу потомков Каина другими глазами. Беззаконие должно покрыть землю подобно проказе, чтобы земля воспротивилась тяжести стольких бесчестий и чтобы неподвижная материя разрушила самое себя, ужаснувшись скверны, исходящей ото всех – порядочных трусов и бесстрашных злодеев. Отошли эту нечисть – она будет способна лишь на лицемерие – и отведи нас туда, где собираются сутенеры.

– Вы намеревались, господа, похитить ее у меня, смыть с нее позор и сделать добродетельной, – сказал сутенер, когда напуганную неистовством Небо́ девушку вывели из гостиной. – Стало быть, невзирая на ваш ум, вам не известно, что одно дерево всегда приносит плоды одного сорта – есть натуры, в душе которых никогда не сверкнет ни малейшая искра того, что вы называете добродетелью. Вы столь же неспособны на скверный поступок, сколь я – на доброе деяние. В этом наше отличие. Послушайте моего совета: если вы произнесете хотя бы одно из проклятий, которыми удостоили меня, в адрес нескольких десятков моих собратьев в трактире сутенеров, я не отвечаю за вашу безопасность. Я говорю это не для того, чтобы похвастаться. Они не стоят ваших тирад и поймут из них лишь то, что вас следует ударить ножом, и я едва ли смогу вам помочь.

– Не тревожься, – ответил Небо́. – Сколь сильным ни было бы искушение, лезвия их ножей если и заблестят, то лишь на миг. Пойдемте! Надень шляпу.

Перед выходом Альфонс кокетливо встал перед зеркалом и надел головной убор, отличавший людей его ремесла. Косметическим средством он уложил завитки, зачесанные назад перед приходом своих спасителей.

– Иди впереди – твое соседство запятнает нашу честь.

Сводник повиновался. Они пошли вверх по улице Жермен-Пилон, свернули на улицу Норвен и, обогнув покрытое подмостями земляное полотно вокруг Сакре-Кер152, вышли на улицу де Ла Бон.

Сутенер остановился у двери огромной, будто спящей лачуги и толкнул массивную дверь. Раздался звук электрического звонка.

– Куда он ведет нас? – спросила Поль. – Этот трактир более походит на разбойничий притон.

Вместо ответа Небо́ поджег катушку магниевой проволоки и, протянув ее Поль, вытащил револьвер.

– Хорошее приспособление для освещения, – заметил сутенер, удивившись ослепительному свету металла.

– Иди впереди. Одно подозрительное движение – и я убью тебя.

Добравшись до конца коридора, они очутились во дворе. Сутенер засвистел особым способом.

– Я должен подтвердить звонок в дверь, – объяснил он.

Он открыл герметично закрывающуюся дверь, и они увидели перед собой проем с десятью ступенями, ведущими вниз в полуподвал, где, в дыму трубок и в компании нескольких женщин, за столами сидели три десятка головорезов. Принцесса прижалась к своему спутнику – ей казалось невероятным, что можно выбраться из этого логова невредимой. Сутенеры изумленно смотрели на гостей и их необычное освещение.

– Пять дней назад эти господа спасли мне жизнь, позволив сесть в свой фиакр, когда меня готовы были схватить. Прошу быть с ними вежливыми!

– Выпьем за здоровье наших братьев! – закричали они.

Потушив магниевый свет, Небо́ и Поль спустились в подвал.

– Ты не доверяешь людям. Это скверно, – сказал высокий бандит, глядя на револьвер.

– Я протянул тебе руку, но ты боишься. Меня это обижает, – начал другой.

– Ко мне не обращаются на «ты» и не протягивают руки, – громко сказал Небо́.

– Я бы охотно тебя поцеловала – ты мне нравишься, – сказала одна из проституток, поднимаясь из-за стола.

Вмешался Альфонс.

– Прекратите, ослы! – крикнул он. – Услышав мой крик о помощи за дверцами фиакра, они не спросили моих документов, и усадили меня рядом, не требуя объяснений. Мне думается, вы могли бы им не докучать.

В ответ на укоризненное замечание все согласно закивали.

– Присаживайтесь здесь, господа, – сказал сутенер, показывая пустой стол посередине зала.

– Нет, я желаю сидеть за столиком у двери, справа.

– Он не доверяет нам! – закричали сутенеры – их оскорбленное достоинство вызывало смех.

Альфонс проводил Поль и Небо́ к указанному столику.

– Что вы станете пить? – спросил он.

– Вы все выпьем вместе с вами! – воскликнул один из сутенеров, выглядевший пьянее других.

– Мне думается, он нас презирает! Ты ведь нас презираешь?

– Это так! – проронил Небо́ столь надменным тоном, что сутенеры переглянулись и замолчали. Они не находили иного ответа, кроме ножа, но не решались убить человека, спасшего жизнь горячо любимого Альфонса, которым гордилась вся братия.

– Славный Эжен Сю писал правду! – сказала одна из проституток своему соседу – Доказательство тому – два принца Родольфау нас в гостях. Хотя я бьюсь об заклад, что один из них – принцесса и красавица!

Она прищелкнула языком.

– Не вынуждай меня вспоминать о твоем омерзительном прошлом, не то я тебя поколочу, – ответил ее любовник и повернулся к Небо́.

– Вы думаете, в нашем ремесле все идет гладко? Едва ли! Если и дальше пойдет в том же духе, через пять лет от авеню Клиши до заставы Клиньянкур не останется ни одного порядочного публичного дома! Моя женщина подружилась с одной худощавой девушкой и отдавала ей все заработанные деньги. Отколотив, я ее отучил от этой склонности, но в глубине сердца она осталась испорченной. Вы только что видели отблески скверного пламени – она вообразила, что ваш спутник – женщина.

Сутенер в огромной шапке подался вперед. Это был ветеран позорного ремесла – завитки на его висках были тронуты сединой.

– Нравы пришли в упадок, – заявил он с грустью в голосе. – Порок неизбежен, но, видите ли, если женщина любит женщину, мы обречены.

Обхватив голову руками, Небо́ облокотился о стол.

– Славный человек, – изрек ветеран. – Его печалят наша участь и порочность женщин.

Небо́ не слышал, как было истолковано его нескрываемое страдание. После ссоры на бульваре, свидетелем которой он стал три часа назад, это внезапное и ошеломляющее своей достоверностью откровение показало ему ужас охватившего дно общества порока, направленного против природы и оттого обладавшего двойной силой. Он увидел, как новый пентаполь полнится анархией средь бела дня, распространяя чуму конца века. Добрые качества не могли заглушить его проницательности – он понимал, что вернуть на прямую дорогу целое поклонение невозможно. Неспособные к раскаянию были обречены на гибель.

Прикосновение руки Поль прервало его раздумья.

– Они смотрят на меня, не отрываясь.

Вполголоса обмениваясь короткими репликами на арго, бандиты смотрели на принцессу тяжелыми взглядами блестевших вожделением глаз. Проницательный и чувствительный философ понимал, что их все плотнее окутывала ядовитая атмосфера отвратительных желаний, и повернулся в сторону Альфонса: тот исчез.

– Уйдем отсюда, Небо́, – просила Поль. – Их взгляды омерзительны.

Небо́ показалось, что испуг принцессы вызвал улыбки на гладковыбритых лицах сутенеров. В зале наступила тишина, никто не двигался с места. Тридцать злодеев устремили на Поль и Небо́ неподвижные взгляды, и это безмолвие пугало более нападения. Философ вынул из кармана капсулы с синильной кислотой и раздавил их в ладони.

– На лестницу! – шепнул он Поль и, перевернув стол, одним прыжком оказался на первой ступеньке.

Поль едва успела последовать за ним – сутенеры вскочили со своих мест с ножами в руках.

Ступеньки были слишком круты, чтобы можно было подняться по ним, пятясь – Небо́ и Поль должны были противостоять бандитам.

Небо́ поднял сжатую в кулак руку. Увидев его движение, бандиты замерли: их не остановил бы вид оружия, но их воображение страшила новая, незнакомая опасность.

– Поднимайтесь, Поль! – приказал Небо́.

Девушка добралась до двери, ведущей во двор, и, очутившись на пороге, выхватила револьвер.

Небо́ остановился в нерешительности. Сутенеры были в двух шагах от него, и это небольшое расстояние делало его оружие опасным для него самого. Подкравшись незаметно, один из молодых бандитов был готов броситься на него, когда Поль, более не владея собой, выстрелила в сутенера – тот упал, сраженный пулей. Под действием происходящего, она продолжала судорожно нажимать на спусковой курок, не прицеливаясь. Шесть выстрелов прогремели один за другим – Поль сжимала затвор револьвера, не замечая, что курок опускается вхолостую. Последовавшие друг за другом выстрелы оглушили сутенеров, и Небо́ удалось подняться по лестнице. Он увлек Поль во двор и бросил содержимое капсул в дверной проем, за которым уже виднелись головы бандитов. Землю пронзил глухой удар, послышался треск огней, раздались крики.

– Храни нас Бог от стражей порядка!

Очутившись на улице, Небо́ бросил шляпу и револьвер принцессы со склона, ведущего к воротам Клиньянкур.

– Бежим! – велел он Поль.

Бросившись со всех ног, они за минуту добрались до Монмартра и побежали не по лестнице, но по одной из тропинок, спускаясь неловко и спотыкаясь о строительный мусор.

Внезапно из-за одной из неровностей местности показались трое мужчин – каждый из них нес средней величины мешок с песком.

Изнуренный и не обладавший физической силой Небо́ выхватил револьвер – вероятность погибнуть таким образом повергла его в ужас: задохнувшись, не издав ни звука и не оставив ни единого следа, жертва песка умирает наверняка, естественной смертью.

Мужчины сделали шаг вперед – у них были черные лица угольщиков. Мешки с песком качнулись у них в руках, Небо́ отступил назад. Едва не забыв о синильной кислоте, он резко бросился вперед и раздавил три капсулы о лицо одного из нападавших – упав замертво, тот откатился на несколько метров вниз. Увидев это, двое других побежали по склону холма со всех ног. Нечаянным движением Небо́ поднес к лицу облитую кислотой руку – сделав вдох, он пошатнутся, вены на его лбу вздулись. Опершись о руку Поль, он опустился на землю и долго не приходил в себя, повторяя:

– Ничего не случилось, лишь не говорите со мной.

Растерянная и перепуганная Поль едва сдерживала слезы. Все еще чувствуя действие яда, Небо́ поднялся, глубоко вдохнул и улыбнулся Поль:

– Вы оплакивали меня как погибшего, – сказал он, улыбаясь. – Я всего лишь был немного отравлен.

– Посмотрим, кого мы убили, – сказал он, вставая.

Они спустились вниз, и Поль склонилась над мертвым лицом.

– Мсье Альфонс! – воскликнула она.

– Пойдемте! Бог незрим, но всемогущ – командор приходит всегда, – сказал Небо́, переворачивая мертвое тело ногой. – Наступил час командора, вершащего правосудие – не сутенера, но заступника. Где же тот, кто лишит жизни сутенера миллионов людей, как я лишил жизни сутенера парижских проституток? Кто же положит конец бесчестью Дон Жуана Монмартра и Робеспьера Вселенной?

VIII. Армия злодеев

ЧАШИ фонтана на площади Мобер стучали от порывов ветра, разбрызгивавших тонкие струи воды. Лунный свет тянулся серебряным полотном от улицы О-Паве до набережной, озаряя контуры Нотр-Дама.

На углу улицы Галанд остановились двое бородатых мужчин в темных блузах.

На часах церкви Сен-Жюльен-ле-Повр пробила половина одиннадцатого.

– Похоже, этого разбойника ударили бутылкой по голове. Вы наверняка замерзли, принцесса!

– Вы шутите? В блузе поверх вечернего платья мне даже жарко!

– Обратите внимание, принцесса, что Дворец правосудия и улица Галанд являются основаниями треугольника, вершина которого – Морг… Быть может, пока наш бандит лежит пьяный под столом, мы…

– Пойдемте одни, Небо́, мы хорошо оснащены.

– Нет. Это чревато если не опасностью, то потерей времени. За несколько часов мы должны стать свидетелями преступления, а когда времени мало, проводник необходим.

– Кто-то идет, Небо́. Но этот человек ступает твердым шагом.

– Это, тем не менее, наш пьяница.

– Ты торопишься выпить, но вынуждаешь нас дрожать от холода.

Тот сдвинул шляпу, не снимая, словно желая почесать голову – так он приветствовал Небо́ и Поль. Его обычно мутные глаза блестели.

– Пьяный, я становлюсь ясновидящим – опаздывая, берегу ваше время. Я предупредил о вашем появлении. Вы любопытны, но едва ли среди ста пятидесяти бандитов, хлопни вы каждого по плечу, найдется тот, кто расстегнет жилет, не выхватив ножа. Я подготовил для вас разговор, за который заплатит журналист, по су за слово, как за статью. Я собрал тех, кто тщательно обдумывает преступление – тщеславные старики и молодые злодеи покажут вам свое ремесло. Вы станете свидетелями настоящего преступления – вооруженного грабежа среди ночи со взломом и иными составляющими! Спектакль от начала и до конца, с участием лучших актеров!

– Вы с ума сошли! – воскликнула Поль. – Присутствовать при совершении преступления от начала и до конца?

– Вы не станете возражать, если мы согреемся за рюмкой крепкого алкоголя у папаши Бинокля? Там мы лучше поймем друг друга.

Они пошли по короткой улице Англичан. Пройдя всего несколько шагов, пьяница толкнул застекленную дверь, матовую от грязи и сочившейся внутрь влаги.

Это был мрачный и грязный трактир, с немытой посудой и липкими столами. Стены были исписаны прозвищами и неумело разрисованы непристойностями. Первый зал, в котором они очутились, был занят тремя десятками клиентов, в остекленевшем безмолвии глядевших на свои пустые или полные стаканы. Головы большинства были седы, на женщинах не было платьев под мужскими пальто – они выглядели безнадежными, полоумными, пропащими людьми.

– Это преступники-инвалиды, старые сумасшедшие, – сказал проводник Небо́ и Поль.

Посетители дальнего зала также были пьяны. Хозяин приветствовал пьяницу:

– Добрый день, Буало.

– Вы считаете, что аналой мне не к лицу Да будет вам известно, что в разбойничьих кругах каждый носит прозвище, соответствующее отведенной ему роли. Меня называют Буало Дюпрео153 – оттого, что я – пьяница и общественный писарь, хроникер преступлений. Никто не умеет описать кражу или убийство так, как я – в двух тысячах моих строк негде и кота повесить. Наконец, фамилия Дюпрео указывает на умение подделывать государственные документы, обеспечившее мне вольготную жизнь в тюрьме. Теперь мы знакомы.

Небо́ был поражен. Становясь частью мира злодеев, эти люди заново принимали крещение и получали в качестве имен названия своих злодеяний. Он подумал о шабаше ведьм – каждый именовал себя в честь излюбленного извращения – братом Насильником или отцом Разврата.

– Секретарь воров и убийц, вы не принадлежите ни к тем, ни к другим? – спросила Поль.

– Для чего мне совершать злодеяния? Я не люблю вкуса крови – мне по душе вкус вина. Найдется два десятка вертепов, где за написанное письмо мне нальют стакан вина. Для счастья мне не требуется большего.

– Стало быть, вы любите алкоголь, – сказал Небо́, наполняя стакан Буало.

– Люблю ли я алкоголь, столь верно называемый эликсиром жизни! Водка – это сияние солнца в стакане, жар в теле и грезы в сердце! Я был тем, кого называют порядочным человеком, уважаемым и, могу сказать вам, нотариусом. У меня была красавица-жена, но красивые женщины любят красивые платья, потому я и стал секретарем злодеев. Мне не приходится жаловаться! У меня два сына – эти канальи станут депутатами, черт их дери! Общество – мне нет до него дела! Я сожалею только об одном – я запил слишком поздно, лишь в сорок познав эту небесную влагу, проникающую внутрь! Вообразите, у меня в желудке – еще только один стакан, а все вокруг уже тронуто позолотой, я более не вижу этого притона, не чувствую сырости и вони, не замечаю презрения в ваших глазах и готов бросить вызов гербам Франции, а сладостное тепло разливается по моему телу Молчите – я знаю, что вы скажете! Delirium, каталепсия, больница. Но разве удар, поджидающий налитого кровью банкира, или безумие, уготованное писателю, лучше delirium tremens ?

Каталепсия наступит нескоро. Солдат же, которого командир послал научения в дождь, умрет через два дня. А честный рабочий – разве не в больнице он закончит свои дни? Я хорошо взвесил все шансы, и вам должны быть известны слова Бодлера – поэта, сказавшего прозой: «Чтобы сносить эту жизнь, будь всегда пьян – вином, любовью и поэзией».

Любовь – это голубь. На его хвост мужчины – состарившиеся дети – стремятся бросить щепотку соли! Поэзия – столь изысканное вино, что пьянит лишь того, кто расположен выше – или ниже – простого смертного. Вино же никогда не предаст, подобно жене и родне – оно делает меня королем, оно дарит мне бессмертие! Вы в недоумении, но меня греют три стакана вина – я не желаю ничего и устремляюсь…

– На дно! – перебил Небо́. – Довольно высоких слов, переходи к делу.

– Минуту, господа, позвольте прежде задать вам вопрос. Последовав моему совету, вы надели темные блузы – белые, надетые на вас в Буль-Руж, чересчур хорошо видны в ночной тьме. Не забыли ли вы вечерний костюм – цилиндр, две пары белых перчаток, плащ и элегантные туфли под башмаками на каучуковой подошве?

– Для чего мы все это надели? – спросила Поль.

– Для того, чтобы в один миг бросить одежду разбойника в сточную канаву и пройти перед жандармами щеголями, возвращающимися с позднего ужина. Я уверен, что вы вооружены. Я задаю вам эти вопросы потому, что отсутствие хотя бы одной из мелочей может сделать нашу авантюру слишком опасной.

– Злодеяние от начала до конца? – недоверчиво спросила Поль.

– Грабеж, драка и убийство, – ответил бывший нотариус.

– Буало, вы говорите чепуху. Вино лишило вас почвы под ногами. Вы принимаете нас за…

– Любопытных.

– Но от любопытства до преступления…

Пьяница рассмеялся.

– Вообразите, что в дороге вы знакомитесь с бандой воров, собирающихся ограбить ферму. У вас нет времени ни донести на них, ни предупредить нападение. Если вы смелы и немного безумны, вы отправитесь вместе с ними. Когда они нападут на хозяев фермы, вы выхватите револьверы. Теперь вы поняли?

– Но выстрелы наделают шуму, а на шум прибегут солдаты муниципальной гвардии.

– В двух словах вы расскажете о своем приключении тем, кого вы спасли. Когда приедут солдаты, вас будут поить чаем – вы помогли справиться с грабителями.

– Вы забываете, уважаемый нотариус, что мы не желаем ни свидетельствовать в суде, ни называть своих имен – ни настоящих, ни вымышленных.

Нотариус на минуту задумался.

– Похоже, я придумал. Вы войдете в дом первыми – мне известно, что он будет пуст. Вы станете свидетелями проникновения грабителей внутрь и подготовительных действий, вы снимите свои бороды и блузы. Я буду стоять на часах и подам сигнал. Вы выйдете в вечерних костюмах и станете стрелять в бандитов с улицы. Затем вы броситесь бежать. Если гвардейцы подоспеют быстро, вы скажете, что на вас напали. Если вы встретите их на своем путем много позднее перестрелки, вы скажете, что ничего не слышали. Чтобы план удался, вам следует быть начеку.

– Откуда нам знать, мэтр Буало, что вы не приготовили нам западни? Ваше усердие вызывает у меня подозрения.

– Напрасно! Мое усердие объясняется полученной сотней франков и обещанной второй сотней. Я кладу деньги в сберегательную кассу – когда слабоумие более не позволит мне писать, я куплю на них вина и стану пить до самой смерти. Мои предсмертные судороги будут дрожью пьяницы!

– Замолчи, твои слова отвратительны!

– Тогда поговорим о вас, господа. Вы представляетесь мне необычайными людьми – бьюсь об заклад, что вы никогда не совершали преступлений и не боитесь жандармов. Если бы знали их порядки! Буржуа – глупец, он уповает лишь на деньги и дорожит лишь своей шкурой, но не стремится разорить одного ради спасения другого. В Париже безопасность горожан вверена бездарным людям, которым скверно платят – едва ли они разыщут княгиню среди проституток. В то же время, вы увидите, с каким спокойствием они станут действовать через час. Помните стычку в Латинском квартале, когда студенты пожелали прогнать сутенеров? Вместо того, чтобы помочь в сущности порядочным и прилежным юношам, жандармы приняли сторону альфонсов. Пять сотен стражей порядка, засевшие в подъездах домов, ринулись с дубинками на будущих врачей, судей и наставников – они знали, что в безлунную ночь студенты не окажут им сопротивления! Начальник же полиции Камкас154 на одном из ужинов сказал дамам из высшего общества: «Я смог поддержать сутенеров благодаря своим людям – без их признаний я не отвечаю за порядок». Такова правда. Когда общество становится легковерным, можно убивать с легким сердцем. Тем временем, в «Трактире разбойников» пробила полночь.

Проходя мимо стойки, Небо́ бросил экю, не дожидаясь сдачи. Нотариус заталкивал бутыль с вином в боковой карман старого плаща.

– Неужели ты станешь…

– Я забочусь и о своей безопасности. Если преступление примет скверный для нас оборот, и я не успею убежать достаточно далеко, я напьюсь и упаду мертвецки пьяным посреди улицы. Споткнувшись о мое неподвижное тело, жандармы ни за что не поверят, что я причастен к преступлению. Этот прием неоднократно выручал меня – однажды председатель суда даже спросил: «Уже не раз неподалеку от места преступления находили мертвецки пьяного». Я ответил ему: «Уважаемый председатель, все грабители – пьяницы. Они почти всегда воруют, чтобы пить. Увидав во время прогулки скверных людей, я тотчас пью и падаю пьяный – тогда, кроме бутылки, у меня нечего брать.

У «Трактира разбойников», Буало жестом остановил Небо́ и Поль.

– Если вы желаете сказать друг другу что-либо личное, скажите это здесь – малейшее перешептывание вызовет подозрение и удар ножом в спину. Клиенты этого трактира – доблестные воины, армия злодеев.

– Удивительно, но я чувствую запах мускуса, – заметила Поль.

– Женщин здесь, тем не менее, немного, – сказал бывший нотариус, открывая дверь, задернутую красными занавесками.

Молчание толпы пугает, как сон хищника: две сотни мужчин, сидевших за столами «Трактира разбойников» разговаривали столь тихо, что казались немыми и неподвижными, как фигуры мадам Тюссо – их редкие движения были медленны. В этом убежище – надежном, как печь для обжига гипса или заброшенный карьер – скрывались подозреваемые в зачине неудавшихся разбоев – те, кого жандармы арестовывают не случайно. Полиция умышленно обходила место сбора злодеев, не забывая о возможности при необходимости устроить им западню.

Мсье Прюдом, мучимый приступами не золотухи, но собственной глупости, не тревожит врагов улицы Галанд – до тех пор, пока один из двух сотен, неверно рассчитав ход, не становится подозреваемым. В предварительном заключении оказываются порядочные люди, став жертвой анонимных доносов или прихоти одного из следователей, усердствующего ради продвижения по службе. Государство же не решается направить легион злодеев в предварительную ссылку. Улица Галанд и Дворец правосудия играют друг с другом в прятки. Дворец правосудия показывает свой нрав, отправляя на гильотину менее одного убийцы из двухсот – оттого, что глава государства имеет привычку вынимать из ушей вату, помещая ее в оправу очков.

Эти мысли занимали Небо́, когда он зашел в трактир вслед за Буало. Горячий воздух зала наполнял запах мускуса, смутивший Поль еще на улице – вдыхаемый гладко выбритыми бандитами, он изобличал грех, вызывающий гром небесный и дважды наказуемый смертью по закону Моисея, но лишь несколькими месяцами тюрьмы по закону государства.

При появлении двоих мужчин, явно переодетых и невольно вздрогнувших от изумления и отвращения, ни один не повернул головы. Глаза же покосились в сторону вновь прибывших и более не покидали их.

Принцесса содрогнулась, словно четыре сотни опущенных глаз жгли ее огнем, разглядывая добычу, пришедшую в их пещеру по своей воле.

– Злодеяния не приносят счастья, – шепнул Небо́ Поль при виде угрюмых и жестоких лиц, на которых которые трудно было представить улыбки. Глубоко увязнув во зле, разбойник, чьими делами неизменно управляют Марс и Сатурн, становится все более нелюдимым – среди убийц едва ли найдутся весельчаки. В волосах немногих женщин, чьи лохмотья терялись за робами и блузами – вероятнее всего не любовниц, но пособниц, соучастниц грабежей – не было даже ленты – этой кокетливой мелочи, о которой не забудет женщина, помнящая о взглядах мужчин.

Когда Небо́ и Поль проходили мимо стойки, на пол повалился пьяный, загородив дорогу. Переливавший ликер хозяин поставил бутыль, вышел из-за стойки и, подхватив пьяного под мышки, поволок его через весь зал. Небо́ и принцесса наблюдали за ними: хозяин повернул к стене справа и спиной толкнул узкую дверь.

– Чулан для мертвецки пьяных, – пояснил Буало, приглашая их войти.

Свет висевшей над дверью тусклой лампы тонким лучом разрезал темную гравюру, перед которой дрогнул бы резец Рембрандта. Вязкая темнота чулана бросала в дрожь, подобную той, которую вызывает касание крыльев стаи летучих мышей – плотная, влажная, кишащая дьявольскими ларвами чернота напоминала фон «Сатаник» Ропса155. Удушливые запахи экскрементов, звуки непроизвольных испражнений, омерзительный храп вынуждали опустить глаза вниз: на полу как попало лежало десять потерявших рассудок мужчин. Чтобы не лишиться чувств, принцесса вцепилась руками в спину Небо́.

– Пьяницу, которого мы сюда сопроводили, тщетно разыскивает полиция: он ограбил скинию Святого Евстахия, – сообщил бывший нотариус.

Небо́ передал Поль свою трость и, вынув из кармана блузы подушечку для булавок, достал иглу и, наклонившись над пьяным, вонзил ее в затылок – осквернитель выругался и ударил кулаком в воздух.

– Теперь он осквернит лишь плиты в Морге.

– Ваши иглы… – Буало не окончил фразы.

Они вернулись в зал и вслед за своим проводником направились в маленькое помещение в самой глубине, где стояла мертвая тишина. Здесь не пили, но замышляли, здесь сидели не жадные и свирепые дикари, но цвет разбойничьего мира, претендовавший в Париже на лучшее. Они были либо стары, либо очень молоды, едва возмужавшие и дряхлеющие представители мира злодеев, Алкивиады и Несторы ножа и отмычки. На лицах двадцати мужчин читалась уверенность сорока членов Кровавой академии156, генерального штаба зла. Источавшие невыносимо приторные мускусные пары рты, женственные позы юнцов, куртки и шелковые галстуки кричащих цветов, кожа их затылков словно писали на стенах над их головами два отвратительных слога: «Содом»!

– Во имя дьявола приношу вам свои извинения, господа, – воскликнул Небо́. – Никогда бы не подумал, что вы произведете на меня столь сильное впечатление – клянусь, вы меня поразили! Вас всего двадцать, а кажется, что вы воплощаете все сущее в мире зло.

– Ты льстишь нам, фальшивая борода, – ухмыльнулся один из них.

– Ко мне не обращаются на «ты», фальшивый голос, – сказал Небо́ и быстрым движением выстрелил их револьвера – пуля застряла в стене немного выше головы того, кто произнес эти слова.

Выстрел встревожил всех, кто находился в «Трактире разбойников». Появился хозяин.

– Не произошло ничего серьезного, – заверил Небо́, сделав шаг вперед и демонстративно перезаряжая револьвер. – Я предупредил молодого человека, что не следует говорить мне «ты».

Они удивились этой уверенности – превосходя Небо́ и Поль численно, они могли убить их даже вооруженных. Но глядя на Поль, они догадывались, что исчезновение этих людей может вызвать шумиху. Более того, они никогда не стали бы нападать в своем трактире – со дня исчезновения одного любопытного полиция заговорила о том, чтобы прикрыть заведение – единственное место сговора преступников, расположившееся в сердце Парижа. Буало сделал знак следовать за ним к столу, за которым сидели пятеро: их поведение лицемерно повторяло кошачьи повадки. Он указал прежде на коренастого мужчину – его глаза были налиты кровью, затылка почти не было видно, – короткой рукой раздиравшего угол стола зарубками разной глубины. Затем он представил светловолосого юношу с вьющимися волосами и белоснежной шеей:

– Ментор убийц и его Телемах157 – Неуловимый и Донден!

Далее Буало показал на высокого худого мужчину с длинными руками, бегающими глазами, крючковатыми пальцами и седеющими волосами, затем – на круглолицего, улыбающегося толстяка:

– Комеди-Франсез158 и Одеон159 воров – Главный и Беко. Невиновный – стратег Мольтке160 и Вобан нападения161.

Лицо последнего было бледным, словно восковая свеча, редкие волосы открывали нездоровую кожу черепа, взгляд пугал остротой. На его пальцах были перчатки, скроенные на женскую руку.

Буало подал Небо́ и Поль табуреты, и они сели за стол бандитов.

– Представив нас, Прео, представь и господ.

– Кто вы такие? – спросил Невиновный.

– Мы – художники, чье воображение пожелало увидеть с близкого расстояния и на свободе этих особенных людей, которых обычно можно видеть лишь на заседании суда и под стражей.

– Ты принимаешь нас за диковину? – спросил Беко.

– Прежде я запрещаю вам говорить мне «ты».

Движением руки Главный велел своему Гитону162 замолчать.

– Ссорясь, мы лишь тратим время и портим себе кровь. Вы хотите видеть. Но какая нам выгода от того, что мы вам покажем?

– Мы заплатим цену оперной ложи. Вас пятеро. Желаете получить по сто франков каждый?

– Это большие деньги, – заявил Главный. – Но что вы хотите видеть?

– Спектакль от начала до конца, – сказал Буало.

Преступники обменялись взглядами. Не поверив словам Буало, они силились соотнести чудовищный сценарий с утвердительным жестом Небо́, будучи уверенными, что ни он, ни его спутник не способны на участие в злодеянии.

– Вы не доверяете нам? – спросил Небо́. – Невиновный, вы полагаете, что мы каким-либо образом связаны с полицией?

– Нет, – сказал Шелудивый. – Как и все, я осторожен. Быть может, вы желаете отомстить или завладеть интересующими вас бумагами?

– Вы совершите то злодеяние, которое пожелаете, – заверил Небо́.

– Но что вы станете делать, если нас застигнут врасплох, станут преследовать и схватят?

– Скажу правду: я заказал вам фальшивое вооруженное ограбление.

– Сколько вы нам заплатите?

– Столько, сколько есть у меня при себе – чтобы не вводить вас в искушение обокрасть меня.

Небо́ вынул шесть банкнот из бумажника и четыре луидора из кошелька.

– Договорились?

– Нам это подходит! – хором ответили пятеро бандитов, проворно поделив между собой брошенные Небо́ деньги.

– Теперь слово Невиновному, – сказал Неуловимый.

Шелудивый достал портфель, вынул из него небольшую сверток с бумагами и, просмотрев листы, положил один из них на стол и тщательно упаковал остальные.

– Грабители, слушайте внимательно! Нас ждет мое любимое лакомство. Две одинокие женщины – мать и дочь – и служанка. Мать благочестива, дочь – хороша собой. В доме – семейные драгоценности, ценные бумаги, уйма столового серебра. Благословенный квартал – улица Поливо. Продолжая улицу Фер-а-Мулен, она начинается от улицы Сент-Илер и упирается в бульвар де Лопиталь. На улице Поливо почти никто не живет – женщинам принадлежит двухэтажный дом с садом.

Он замолчал, вынул из кармана белую металлическую шкатулку и открыл ее. В ней лежало множество восковых оттисков, из которых он выбрал один. Спрятав шкатулку, он достал из другого кармана связку новых ключей и, вновь взглянув на восковой отпечаток, снял с кольца один ключ и протянул его Небо́.

– Это ключ от дома, вернее, от небольших ворот, ведущих на улочку Эссе – сад угловой. Грабители, слушайте особенно внимательно! Через час пробьет половина второго, начинать же следует без двадцати минут три. Мы разделимся на три группы. Господа, Буало и я пойдем через бульвар, улицу Кардинала Лемуана, улицу Линне и улицу Сент-Илер и станем ждать на углу улицы Фоссе-Сен-Марсель. Ты, Главный и Беко отправитесь по улице Монж и останетесь на бульваре Сен-Марсель. Неуловимый и Донден, вы станете следить за набережной, площадью Валюбер и расположитесь на углу улицы Эссе. В половине четвертого я подам сигнал – то же сделают Беко и Донден. Мсье откроет ворота, и все мы проникнем внутрь. На часах останется один Буало, коль скоро полицейские могут появиться лишь со стороны бульвара, прохожих же в этих краях нет. У самого дома нам понадобится резец – навалившись на ставень окна на нижнем этаже, я алмазом разрежу стекло и просуну внутрь руку, чтобы сорвать задвижку. Мы зажжем потайные фонари. Внизу спит одна служанка – на противоположной стороне от той, с которой зайдем мы. Донден, ты завяжешь ей рот до того, как она закричит. Главный ограбит нижний этаж. Неуловимый, ты завяжешь рот старухе. Что касается девушки, она мне нравится, она девственница…

Принцесса вскрикнула от ужаса.

– Дражайший мсье, – заявил Невиновный, – мы не станем убивать только из почтения к вам. Но девушка привлекает меня – ей едва исполнилось четырнадцать… Продолжаю: мы станем развлекаться на протяжении не более трех с половиной часов – затем каждый скроется в своем направлении. Вы, господа, станете за нами наблюдать. На вашем месте я бы захватил безделушку, чтобы почувствовать вкус краденого.

– Ах! – воскликнул Беко, разглядывая свои безупречно ровные ногти. – Если бы вы знали, сколь сладкой добычей может стать чужое имущество! Быть лентяем, без остатка отбирающим у труженика плоды его труда! Последний раз я украл у нищей старухи все, что она накопила на достойные похороны. И что же вы думаете – вскоре я увидел, как везут гроб с ее телом. Старуха боялась одного – нищенских похорон; я воплотил ее страх в жизнь. Об этом написано в книгах. Прудон163 сказал: «Принадлежащее мне украдено». Я говорю «Краденое принадлежит мне».

Он повернулся к Поль:

– Мне принадлежит ваш платок – я оставлю его себе. Он украшен гербом – герб означает, что владельца можно шантажировать.

Принцесса была в замешательстве: невзирая на то, что их разделял стол, вору удалось завладеть ее платком.

– Заставьте его вернуть платок, – сказала она Небо́.

– В этом нет необходимости, – ответил он. – Moriturus [29] . Вы понимаете меня?

– Да, – ответила она. – Но остальные?

–  Morituri [30] , – сказал Небо́.

– Я рада это слышать! – вздохнула она. – Мне будет легче вынести…

– Вы обменялись словами, которых мы не поняли, – с недоверием сказал Неуловимый.

– Я сказал moriturus, morituri. Это значит: таков обычай, таковы традиции.

Бывший нотариус помрачнел.

– Я понял ваши слова – я учился грамоте.

– Как и мы, вы – всего только любитель, – успокоил его Небо́.

– Беко станет знаменитым вором, если останется мне верен, – сказал Главный. – Разбой у меня в крови – я стану грабить и на тонущем корабле, и в пустыне. Оказавшись один посреди скал, я украду сам у себя.

– В своей жизни я сожалею лишь об одном, – заговорил Донден. – Три года назад – мне было четырнадцать – я бродил вокруг Нотр-Дама. Не было и десяти утра, дул колючий северный ветер, и я зашел внутрь. В соборе был высокий монах в белом: спустившись с кафедры, он стал собирать пожертвования. Эх, старики, если бы вы видели те золотые монеты – они лились рекой! Женщины готовы были отдать все до последней сорочки – они отдались бы сами, но были безразличны лабазнику. Он был уверен в своем деянии. Он не говорил «Господь да воздаст тебе», он говорил «Господь воздаст тебе». Кошель с пожертвованиями был переполнен. Вообразите мое изумление, когда я увидел, как священник выходит со своей ношей из собора и направляется к себе, на площадь Парви-Нотр-Дам. Я дожидаюсь полуночи, взбегаю по лестнице вместе с ним, открываю дверь и на цыпочках крадусь вперед. Касаюсь стула, одного из кресел, простыни, вдруг – чьей-то теплой руки. Это подействовало на меня столь сильно! «Ты принес пожертвование, бедное дитя», – раздался чудесный голос. Он не боялся, и меня это испугало. Я не знаю, как это могло произойти, но я положил на гору золота два почерневших су. Тогда он взял мою руку и сжал ее: «Господь воздаст тебе!» Вы подымите меня на смех, но этот монах заколдовал мне правую руку: с тех пор я убиваю левой.

– Как ты это объясняешь? – спросил Небо́.

– Коль скоро истинна лишь сила, я сделал вывод, что совершил еще недостаточно злодеяний, чтобы бороться с добродетелью.

– Мы не столь глупы, сколь буржуа, – сказал Неуловимый. – Вели речь о том, что из залов суда уберут распятия. Коль скоро сегодня в «Трактире разбойников» – ночь исповедей, я сознаюсь вам в малодушии. Восемь лет назад вместо меня приговорили невиновного. Во время казни я стоял в первом ряду Когда опустился нож гильотины, я вдруг увидел Христа на кресте – он был бледен, ладони – открыты. У меня кровь застыла в жилах. По ночам каждый видит страшные сны – я всякий раз вижу распятого. Он смотрит на меня, словно распял его я. В такие минуты я не нахожу себе места – иной раз мне приходит на ум прийти с повинной! Я говорил о глупцах-буржуа – однажды я купил сардин, завернутых в свежую газету. Съев сардины, на десерт я прочел газету. В ней была статья некоего Аве164 – он пишет, что Христос был безумцем и страдал манией величия! Бандит и убийца, я не оскверняю тел своих мертвецов. Буржуа же достает низости оплевать своего Бога. Бога нет, но если бы он существовал, я боялся бы его больше, чем треуголки жандарма.

– Я верю в Бога, – сказал Небо́.

– Черт! Скверная шутка! – сказал Неуловимый. – Жандарм, который стал бы поджидать нас после смерти, не позволил бы скрыться и рубил бы голову каждый пять минут на протяжении целой вечности! Нет, такого не может быть! Более того, великий мыслитель Виктор Гюго, знавший все обо всем, не пожелал Бога на своих похоронах. Быть может, религию придумали, чтобы держать нас в страхе? Как бы там ни было, это превосходная идея – жандарм, который настигнет вас в гробу. В гробу не вывернешься! К счастью, это неправда.

Общество подобно природе и делится на агнцев и волков. Одни не лучше других, лишь характеры у них разные. Я читаю книги, и философы пишут, что человек не отвечает за свои поступки, что они неизбежны. Это преувеличение: убийства, особенно первого, можно избежать, оно даже причиняет боль, но после уже невозможно остановиться. Я всегда убиваю ножом. И если определенное время я не чувствую, знаете ли – нет, вы не знаете – брызг горячей крови на своем лице, я начинаю бродить с ножом в руке и убиваю без цели, лишь для того, чтобы почувствовать, как вонзается лезвие. Вашего друга бросает в дрожь. Каждый находит счастье и выгоду там, где может, мсье. Одни выкалывают глаза уткам ради фуа гра – я убиваю ночного прохожего ради сытного обеда.

– Я совершаю больше злодеяний, чем все они вместе, – сказал Невиновный. – Они суть руки, я – голова. Днем я брожу по городу, изучаю местность, выслеживаю, снимаю оттиски с замков. Я редко участвую в ограблении – и лишь для того, чтобы поставить завершающую точку.

Он зловеще засмеялся.

Неуловимый задумчиво произнес:

– Я часто останавливаюсь у витрин аптек – в газетах я читал о лекарствах. Убийца-ученый – об этом можно только мечтать! Сразить жертву одним уколом, в секунду! Некоторые химические соединения способны взорвать целый дом, десять домов! Будучи учеными, отчего вы не взорвете «Трактир разбойников», когда он полон людей?

– Вы полагаете, что, не имея ни малейшей надежды наставить вас на путь истинный, вас следует уничтожить? – спросил Небо́.

– Вы – настоящий простофиля, – сказал Донден. – Наше простодушие заставило вас позабыть о том, кто мы. Стоит нам лишь заподозрить, что у вас при себе имеется еще сотня франков, мы бы убили вас, невзирая на ваши револьверы. Мы также надругались бы над вашим спутником – он, судя по всему, хорош собой.

– Я доволен вами, Неуловимый, – сказал Небо́ со странным видом. – Я научу вас нескольким научным способам убивать.

– Я буду вам благодарен, но время не ждет.

Первыми из трактира вышли Небо́, принцесса, Буало и Невиновный. До самой улицы Линне они не произносили ни слова. На мгновение Невиновный остался позади – Поль увидела в его руке нож. Она сделала знак Небо́ – дождавшись, когда злодей приблизится, тот выхватил из трости шпагу и, бросившись вперед, ранил Шелудивого в руку.

– Это не входило в твои планы, Мольтке! Более ты не над кем не надругаешься, Невиновный.

Согнувшись, Невиновный тяжело упал на землю.

– Буало, помоги мне отнести на пустырь тело злодея.

– Вы ничего не видели, не так ли? – спросил Небо́, когда все окончилось.

– Ничего! – подтвердил бывший нотариус, исполненный уважения к научному убийству. – Остерегайтесь Дондена – он направляется к нам.

– Что вы сделали с Невиновным? Вы не торопитесь.

– Мы ждем его – у него случились колики.

– У тебя белоснежная шея и нежно-розовые губы, – сказал Небо́, привлекая Дондена к себе.

Польщенный злодей заулыбался, и Небо́ вонзил иглу в горло:

– Попляши, Фаридонден, – сказал Небо́.

– Твой танец длится слишком долго. Спрячем его в подвале, Буало.

– Двоеубитых! – воскликнула Поль, хлопая в ладоши.

Беко, Главный и Неуловимый ждали на углу улицы Поливо.

– Где Невиновный и Донден?

– Невиновный исчез, пообещав, что вернется. Дондена мы не видели. Но время не ждет – Буало останется на часах, ключ у меня.

– Куда исчезли эти негодяи? – разозлился Неуловимый, но Главному не терпелось начать действовать.

– Идемте, идемте, – повторял он.

Небо́ сам открыл ворота, ведущие на улицу Эссе.

– Неуловимый, прошу тебя, помоги мне снять с петель ставень, только и всего! – умолял Главный.

Неуловимый уступил просьбе. После нескольких попыток они сорвали ставень с наружных петель, и, встревоженный отсутствием Дондена, Неуловимый бросился в сад. Бесшумно приблизившись к нему сзади, Небо́ сразил его шпагой – великан упал, и пронзившая его грудь шпага, ударившись о землю, раскололась надвое.

– Животное! – выругался Небо́. Убить двоих оставшихся теперь было крайне затруднительно.

Небо́ вернулся в сад. Главный разрезал оконное стекло, сорвал задвижку и пробрался в дом. Беко забирался через окно, когда Небо́ напал на него и, вонзив в затылок злодея иглу, сам проник в дом. Главный зажег потайной фонарь.

– Где Беко?

– Помогает моему другу проникнуть внутрь.

У Небо́ оставалась одна игла – улучив мгновение, когда осматривавший дом грабитель повернулся к нему спиной, он вонзил ее в тело Главного. Разъяренный злодей отступил назад – в его руке был нож. Последняя игла не содержала яда! Решив не стрелять из револьвера, Небо́ выхватил нож. Увернувшись от нескольких ударов благодаря своей гибкости, он почувствовал, что в схватке на ножах силы были неравны.

Защищаясь от грозного противника, он бросился в сторону и, ударившись о стул, упал, выпустив из руки нож, покатившийся по полу в ярком свете фонаря. Главный опустил колено на грудь философа, прижимая того к полу, и Поль вонзила ему в спину нож по самую рукоять. Мысль о том, что бесценная жизнь мыслителя оказалась во власти злодея, привела ее в столь сильную ярость, что она продолжала с неистовством втыкать нож в тело жертвы и не слышала слабого голоса Небо́ – тот задыхался под тяжестью мертвеца, сдавленного коленом принцессы.

– Я обязан вам жизнью, но от чрезмерных стараний могу задохнуться.

– Вы не ранены, Небо́?

– Нет. Но мы запачканы кровью.

Они сняли блузы и остались в вечерних костюмах. Выбираясь через окно, они наткнулись на тело Веко, а покидая сад, увидели, как за открывшимся решетчатым ставнем показалось испуганное лицо, и поспешили в сторону бульвара Сен-Марсель.

Спустя минуту они увидели фиакр – Буало разговаривал с кучером.

– Отчего ты столь усерден?

Буало наклонился над его ухом.

– Я обыскал карманы пяти мертвецов – к моим двум сотням можно добавить четыре.

– Теперь, когда ваша жизнь отчасти принадлежит мне, я люблю вас еще больше, Небо́. Пять мертвецов – прекрасный итог охоты на злодеев. Философ и девственница провели ночь вместе не зря.

– Это была Гераклидова ночь – зло всегда терпит поражение.

IX. «Бон Марше» и адюльтер [31]

ЧАСЫ в доме Небо́ пробили одиннадцать. Принцесса протянула философу собственноручно скрученную сигарету.

– Мы условились не подводить итогов и не заговаривать о нашем путешествии вплоть до последней ночи. Но я хочу сказать вам нечто удивительное… Неделю назад, ночью заколов злодея, спустя восемь часов после драки на ножах (не мне вам говорить, сколь неистовой она была) в этой же руке, в бутике галереи Лувра, принцесса Рязань держала галстук столь кричащего ярко-зеленого цвета, что не удержалась от возгласа: «Подходящий галстук для улицы Галанд!» Вообразите лицо продавца…

– На его месте, я бы тоже удивился. – Отчего же?

– Упомянуть улицу Галанд в магазине галереи Лувра или в «Бон Марше» – все равно, что просить веревку на виселице Монфокон165. Галерея Лувра и «Бон Марше» подобны «Трактиру разбойников» – видите ли, это «Трактиры адюльтера». В Париже они являются для женщин тем же, чем трактир папаши Бинокля для мужчин, то есть фабриками бесчестья и разрушения семей.

– Вас возмущает супружеская измена? Недавно вступил в силу закон, разрешающий разводы.

– Неужели вы столь наивны? Это закон – беллетристика, заслоняющая трагедию. Роли униженной жены и опозоренного мужа станут сложнее в исполнении, и искусство на время утратит интерес к этой избитой теме. Адюльтер же – единственный способ сохранять «доброе имя» при «скверной игре» – по-прежнему будет частью нравов. Публике лицемеров – лицемерами являются все, кроме циников – никогда не будет позволено видеть, как замужняя женщина отдается мужчине ради красивого платья. Данная ситуация, тем не менее, наиболее распространена: на тысячу парижанок, состоящих в законном браке и ежедневно изменяющих мужу, девятьсот пятьдесят оставляют бесчестно полученные деньги в кассах «Бон Марше».

– Вы невысокого мнения о Лувре, – сказала Поль.

– О «Бон Марше». Я считаю неуважением называть склад нарядов именем метрополии человеческого гения – это ставит нас в один ряд с почтовыми служащими: «Господину Ледрену, в Лувр, со стороны магазинов».

– Ваши слова унизительны для женщины!

– Ничуть. Адам и Ева, как и их потомки, столь солидарны друг с другом, что всякий раз являются друг для друга поводом. Свойственные женщинам ограниченность, субъективность и извечная мелочность, среди других причин, оправдывают мужские излишества. Проступки же женщин неизменно вызваны эгоизмом и грубостью мужчин. Я говорил вам, что мужчина заменяет женщине все. Коль скоро всякое заурядное существо полагает счастье возможным и даже вероятным, первой мыслью женщины всякий раз оказывается риторический вопрос: «Как завоевать мужчину?». Интуиция и опыт единодушны: «С помощью наряда!» Если однажды Афродите и Джоконде вздумается прогуляться по бульварам перед террасами кафе, скверно одевшись, на них не взглянет ни один мужчина. На посудомоек же в платьях с воланами устремятся пылкие взгляды. Французы ничего не смыслят в красоте тела – ни один распутник не станет восторгаться гармоничным телом проходящей мимо женщины: идеал герцога из Жокейского клуба, приказчика и нотариуса – «восхитительная дама». Восхитительная дама – та, которая заставляет прохожего обернуться: в Париже мужчины оборачиваются не ради фигуры женщины, но ради ее платья. Красоту обнаженного тела они оставили афинянам. Женский ум настораживает: читающую женщину именуют «синим чулком». Вкус находят у «забавной женщины», изъясняющейся примитивнейшим языком. Что же касается чувств, то мужчины боятся, что от них потребуют взаимности, и оттого не желают ни преданности, ни постоянства. Красота обнаженного тела, нежность и тонкий ум оставляют этих господ равнодушными – остается лишь платье, которое и используют женщины. Они наряжаются и, словно по волшебству, волнуют, очаровывают, пленяют.

В былые времена женщине требовалось обойти два десятка лавочек, чтобы найти все, что составляет ее наряд. Сегодня отважные спекулянты вместили в один магазин весь женский арсенал, от туфель до вуалетки, от душистого мыла до софы сладострастия. Вскоре свои чары явило новое колдовство: женщина стала наряжаться не для того, чтобы удержать мужа, очаровать любовника или дороже продать себя, но оттого, что возлюбила платье ради самого платья, уподобившись Теодору де Банвилю, любящему искусство ради искусства166.

С этой минуты многие женщины решились иметь любовника, не испытывая ни волнения сердца, ни влечения тела, но для того, чтобы непривлекательные мужчины оплачивали их счета. Более того, на каком поле брани женщина может удовлетворить свое тщеславие – гордость Лилипута? Мужчина располагает множеством возможностей быть первым, порождать зависть, уязвлять самолюбие – таково его положение. Женщина же не может хвалиться перед соперницами ни добродетелью, ни ночами Алкмены, вдохновляющими Амфитриона. Женщина может унизить и заставить побледнеть от досады лишь своим нарядом или домашним интерьером – сколько замужних женщин разорились из-за страстного желания затмить лучшую подругу! Вообразите себе, что женщина властвует над мужчиной лишь платьем. Ее радости сосредоточены в цвете и форме лент.

Заглянем вместе с женщиной в «Бон Марше». Наряды хлынули на тротуар – дом обновок лопнул, будто огромный узел, и его содержимое вырвалось на мостовую. Занавески развеваются, словно знамена; двери, сквозь которые бушующей пеной катятся волны покупателей, открывают храм моды, нечестивый собор притворства. Подобно средневековому рыцарю, вдруг очутившемуся в музее оружия, женщина, переступив порог оружейной мастерской и арсенала светских сражений, предвкушает победы в гостиных, триумфальные балы – при виде волшебного сплава шелка и парчи.

Вы видели бой быков? Нет? Едва женщина появляется на арене улицы Севр, ее начинают щекотать всадники матадора Бусико167 – первого во Франции продавца нарядов. Она тотчас приходит в волнение – сам воздух пропитан дрожью других женщин. На протяжении долгих часов они ощупывают ткани, спорят с продавцами и отвечают на зазывные подмигивания. Они раздираемы безумными желаниями, усиливающимися по мере того, как chulos [32] разворачивают перед их глазами не алую ткань, но цветовую палитру Подняв голову, женщина видит, на перилах, люстрах и сходнях, обернутые вокруг колонн или струящиеся вдоль стен, словно флаги, поднятые в дни празднеств, китайский и японский шелка, огненные орифламмы с золотыми драконами, небесно-голубые полотна, украшенные фигурами птиц, вышитыми серебряными нитями. Ослепленная, она опустит взор – у ног окажется жардиньерка, которой нет в ее будуаре. Мельком брошенный в сторону взгляд обернется бандерильей вожделения, пробуждая и распаляя досаду, не удовлетворяя и половины желаний. С опустевшим кошельком она станет бродить, как Тантал, от полки к полке, от прилавка к прилавку, просить развернуть и дотронуться. Она снимет перчатки, чтобы кожей ощутить сладострастное щекотание бархата, легкие прикосновения сатина, насладиться пьянящими ласками кружев и лент. Вскоре головокружение быка, кружащегося непрерывно, не чувствующего земли, лишит несчастную воли. Объекты страсти, подкравшись ближе, вдруг окажутся на ней надетыми: на руке – перчатка с восемнадцатью пуговицами, на бедрах – шелковые чулки, на волосах – чудесная шляпка, на талии – платье ее грез. Будучи не в силах уйти, она отдастся во власть все более беспощадных укусов искушения, и за каждым прилавком софизмы и словесные хитрости станут истязать ее разум.

Тонкий пеньюар и батистовые сорочки, отделанные английским кружевом, способны воскресить любовь мужа. Временно отказавшись от измен, супруг способствовал бы укреплению нравственности и материального благополучия. Занавески недешевы, но стоят того, чтобы, украсив ими супружеский альков, удержать мужа. Маленький ребенок будет очарователен в новом платье! Эти два аргумента – преданность мужу и материнская забота – полностью оправдывают женщину в ее собственных глазах. Остатки стойкости тонут в горечи унижения, выносимого от добрых подруг. Маргерит ранила ее, наведавшись в гости в шелковом платье – она отомстит, явившись в меховой накидке! Если у несчастной безумной есть любовник, она капитулирует еще раньше: «Бон Марше» торгует не только салонными почестями, он продает любовь мужчин из высшего общества – грубиянов, считающих позором связь с женщиной, одетой не по последней моде. В гостиную женщина приходит столь же опьяненная нарядами, сколь Буало – алкоголем. Она садится в кресло и берет в руки газету, но ее взгляд притягивает лежащие рядом бумага и письменные принадлежности. Бусико все предусмотрел: колеблясь лишь минуту, она торопливо пишет несколько слов и бесчестный адрес, просит у инспектора марку, тотчас ее получает и спешит в угол зала, где находится почтовый ящик. Записка падает на дно и на послезавтрашний день она с победным видом возвращается в «Бон Марше» и оплачивает покупки на сумму в пять сотен франков.

– Она пишет поклоннику, чьими ухаживаниями она долгое время пренебрегала?

– Нет, она пишет миссис Рокинс: «Я желаю мужчину, я приду завтра». Она отдается незнакомцу, первому встречному.

– Ужасно! В это невозможно поверить!

– Иными словами, вы хотите увидеть это сами, любопытная!

– Я не отрицаю.

– Я поведу вас в дом свиданий, где мы исповедуем нескольких замужних женщин. Среди них не найдется ни одной, которая не очутилась бы там при посредстве «Бон Марше».

– Исповедуем?

– Неужели вы решитесь на обычную беседу? Совершая эксцентричный поступок, следует позаботиться о его правдоподобии. Мы станем разговаривать по-английски. Вы и я – преподобные Поль и Жан, пасторы англиканской церкви и основатели новой «Армии Спасения», созданной специально для борьбы против бесчестного ремесла и супружеских измен. Мы наденем парики из взъерошенных волос, очки с голубыми линзами, рединготы квакеров и белые манишки.

Поль переоделась, разговаривая по-английски. В ответ на молчание Небо́ она спросила:

– Стало быть, вы не знаете английского?

– Я знаю лишь мертвые языки – языки тайны – и языки, вышедшие из латыни – языки заповедей.

– Это очки для близоруких: я выгляжу смешно, вы – зловеще. В этом нелепом одеянии вы напоминаете мне Родена в тридцатилетием возрасте. Думаете, если бы он существовал на самом деле, он стал бы папой?

– Бесстрастный человек, неумолимо и твердо направляющий чужие руки к четко означенной цели, всесилен. За создание этого персонажа Эжена Сю надлежит принять в Священную Коллегию Бальзака.

– Сегодня вечером нам не следует говорить даже о папессе. Мы – лейтенанты армии маршала миссис Бут. Портфель, который вы берете с собой, тоже принадлежит к вашему арсеналу отравителя?

– Нет. В нем находится нечто большее – вещество, разъедающее порядочность, растворяющее добродетель.

– Правильный ответ – деньги.

– Правильный ответ на загадку адюльтера – «Бон Марше».

– Улица д’Арль, дом 17, – сказал Небо́ кучеру.

Он повернулся к Поль:

– Прочтите рекомендательное письмо.

Госпожа Леонарда,

– Прилагаю к письму двух совершенно безумных английских священников. К ним следует отнестись серьезно. Во-первых, они платят. Во-вторых, поступила жалоба из посольства… Убежден, что Вы истолковали мои слова верно.

Герцог Нимский

– Странный персонаж, с его ex abrupto [33] членов клуба извращенцев. Для чего вы обжигаете края письма?

– Милая Поль, вы никогда не осуществите великого деяния, пренебрегая мелочами – важнейшие события провоцируют крайне незначительные причины. Людовик XVI попал в плен в Варенн, пожелав отобедать. Если хозяйка увидит недавно запечатанное письмо, в котором нас именуют безумцами, она нам не поверит, и наше исследование нравов не состоится. Вы выпрыгнули из фиакра как мальчишка – за ставнями всегда следует предполагать взгляды.

– Вы прекрасный конспиратор!

– Нас встречают – вспомним, что мы священники.

Небо́ властным движением толкнул дверь, приоткрытую портье.

– Передайте записку миссис Роберти.

Привратник дома свиданий унес письмо. Небо́ показал Поль шкаф, переполненный разноцветными конвертами.

– Это означает, что дом имеет двойную клиентуру. Здесь предлагают острые ощущения и устраивают встречи любовникам.

– Прошу следовать за мной, господа, – пригласил портье.

– Гостиная миссис Рокинс была изысканнее, – заметила Поль, окинув взглядом красные стены, сверкающие золотым блеском.

Госпожа Роберти – полная женщина, державшая в руке письмо герцога – появилась почти тотчас же.

– Известно ли вам, господа пасторы, в каких выражениях вы были аккредитованы? Послушайте: прилагаю к письму двух совершенно безумных английских священников.

Небо́ жестом прервал ее.

– Нимский герцог – распутник. Он высмеивает священное дело спасения женщин от падения. Тому, кто исполняет волю Божью, не страшны насмешки.

– Как же я могу содействовать исполнению воли Божьей? – с иронией спросила хозяйка.

Жестом приказав Поль повторять за ним, Небо́ сел, положил шляпу на пол и скрестил ноги. Его хладнокровие означало: «Вы перестаете быть хозяйкой своего дома, когда в нем находимся мы».

– Мы изучаем процедуру супружеской измены во Франции, применяя научные методы искупления человеческих грехов. Благодаря непосредственному изучению порочной страсти мы надеемся изыскать средство для ее уничтожения. Прежде всего, мы попросим вас объяснить нам принципы функционирования вашего дома. За объяснение мы заплатим.

– Я не стану отвечать на ваши расспросы!

Небо́ медленно высморкался в огромный клетчатый платок. Достав из кармана табакерку, он установил ее на одном колене.

– 27 февраля 1880 года, в десять часов вечера в ваш дом привезли тринадцатилетнюю девочку, похищенную из дома лорда Дугласа Рейчестера. В полночь ее отдали в распоряжение лорда…

Табакерка соскользнула с колена философа – несмотря на свою полноту, госпожа Роберти поспешно подхватила ее и протянула Небо́. Оказавшись во власти мнимого англиканского пастора, она ужаснулась его спокойствию.

Небо́ перешел к вопросам – он говорил кратко, тоном, не предполагавшим возращений:

– Какие женщины приходят в ваш дом?

– Актрисы, дорогие проститутки, женщины из высшего общества, имеющие любовника, и замужние женщины, которым недостает денег на дорогие наряды.

– Правда ли то, что вы располагаете фотокарточками актрис и проституток, на обратной стороне которых указана цена? Правда ли то, что эта цена может быть предметом торга? – спросил Небо́. – Правда ли то, что вы используете котировки, подобные биржевым?

– Это правда, – ответила госпожа Роберти.

Она достала из шкафа большой альбом и подала его Небо́ – тот передал его Поль:

– Брат Жан, изучите этот документ. Я продолжу задавать вопросы.

Едва перевернув страницу, Поль воскликнула:

– Как вам удалось получить фотографию мадемуазель Соспити? Мне известно, что у нее уйма денег и множество поклонников!

– Она вынуждена приходить по моему требованию, как и другие женщины, чье будущее неопределенно. Я также располагаю женщинами, которые не переступили бы порога этого дома, если бы не боялись, что однажды пожелают прибегнуть к моим услугам.

– Имеется ли у вас способ заставить прийти сюда – по вашему требованию, но не по своей воле – замужнюю женщину, приходившую лишь однажды лишь из-за нехватки денег? – продолжал Небо́.

– Да, – заявила госпожа Роберти. – Угрозы рассказать мужу, анонимные письма и регулярные предупреждения не оставляют выбора даже самым упрямым женам.

– Вы шантажируете женщин из высшего общества, ищущих здесь большей безопасности, чем в гостинице?

– Нет – я лишилась бы их как клиенток.

– Находятся ли в данную минуту в вашем доме порядочные замужние женщины, пришедшие сюда впервые?

– В полночь приходят лишь отчаянные – они располагают временем лишь до утра. Их мужья – в отъезде, на ночной службе или службе запаса. Женщины, живущие в провинции, приезжают под предлогом поддельной депеши от родственников. Нередко они обрушиваются на меня как снег на голову – в десять вечера, не оставив мне времени предложить их мужчине письмом. В таких случаях им приходится довольствоваться случайным посетителем, оказавшимся здесь в нужную минуту.

– Ваши прямые ответы – лишь часть нашей миссии. Вы покажете нам отчаянных женщин. Вы предупредите их, что мы – священники. Мы дадим им деньги, в которых они нуждаются.

– Предупреждаю вас, господа, что я взимаю одну треть.

– Не взимайте ничего. После мы сами дадим вам четверть.

– Вы весьма любезны.

– Не нужно вольностей. Помимо истории, произошедшей 27 февраля 1880 года, мне известны и другие. Если вам дорога ваша безнаказанность, подчиняйтесь нам беспрекословно – злодейке, подобной вам, пристало выказывать уважение двум пасторам и подданным королевы Виктории.

Жестом Небо́ велел ей повиноваться.

– Поль, когда вы пожелаете исповедать одну из грешниц, я призову ее к вашим наставлениям.

В гостиную вошла молодая светловолосая женщина – красота ее тела поразила воображение художника. На ней было надето простое шерстяное платье, грудь вздымалась от сдавленных рыданий, глаза покраснели от слез. Увидев мужчин в очках, она отпрянула и закрыла лицо ладонями. Поль подошла к ней.

– Не бойтесь, дитя мое. Мы не распутники, но бескорыстные друзья. Прежде скажите, что вам нужно?

– Если бы я знала, что нужно, чтобы следовать моде!

Молодая женщина разрыдалась и опустилась на диван. Поль вопрошающе смотрела на Небо́. Он пересчитал деньги и положил на колени плачущей женщины пять купюр по сто франков.

– Вы даете мне деньги, ничего не требуя взамен?

– Мы требуем, чтобы вы более не приходили в дом свиданий.

– Разве я знаю, отчего я здесь? Задумывались ли вы когда-либо о том, чего стоит боготворить мужа и видеть, как его отнимает уродливая, но богато одетая женщина? Любовь к мужу – вся моя жизнь. Я погибну, если мне не удастся вернуть его любовь, но сделать это можно лишь с помощью дорогих нарядов. Мужская природа ужасна! Они охотнее станут прогуливаться под руку с женщиной в красивой шляпке, даже если в постели у нее не окажется ни груди, ни изящного тела, чем с женщиной, прекрасной в алькове, но неприметной на улице.

– Разве вы не можете, с помощью искусных приемов…

– Искусные приемы делу не помогут. Мой муж тщеславен – он любит лишь ту женщину, которую расхваливают другие. Год назад мне удалось – я много работала и откладывала деньги – самой сшить восхитительный наряд. Целый месяц я была счастливейшей из женщин!

– Стало быть, дитя мое, мы подарили вам пять месяцев счастливой жизни, – сказал Небо́. – Себе мы едва ли можем сделать такой подарок.

Он проводил ее, не слушая слов благодарности.

– Не услышав этих слов самим, в это было бы невозможно поверить.

Небо́ позвонил. В гостиную, нерешительно ступая, в смущении вошла хорошенькая женщина.

– Для чего вы пришли? – спросил Небо́. – Мы дадим вам то, что вам нужно.

– Мне потребуются пять сотен франков, – проговорила она, краснея.

Философ протянул ей деньги.

– Скажите только, как вы намерены их потратить.
– Куплю меховую накидку. Близкая подруга вторую зиму унижает меня всякий раз, когда мы вместе отправляемся на прогулку! Представьте себе два сезона рука об руку с женщиной, затмевающей вас своим нарядом! Я готова была умереть, чтобы не терпеть этот ад – лучше испытать минутное отвращение, чем пол-года издевательств! Счастливцы-мужчины всегда облачены в черный редингот – если бы в женских нарядах было установлено равенство, порядочных женщин было бы много больше! Вообразите: две зимы подряд я ежедневно ходила в «Бон Марше», где разглядывала, ощупывала и примеряла меховую накидку. Вскоре мне стало казаться, что я надену ее, и это не станет воровством – я столь страстно желала иметь ее, что она уже принадлежала мне, не правда ли? Мне повезло встретить таких людей, как вы – мой страшный сон окончится без известных огорчений. Я – порядочная женщина, и супружеская неверность – не крепость Марманд168. Я не хочу, чтобы меня можно было упрекнуть в чем-либо по отношению к мужу. Он не может купить мне проклятой накидки, но у него нет иных недостатков.
Следующей в гостиную вошла невысокая кокетливая женщина. Она казалась легкомысленной и обладала своеобразным очарованием, но нельзя было определить, что именно в ней привлекало.

– Мне жаль, господа, вести речь об одной сотне франков. Сумма мала, а неприятности велики. Разве не глупо было прийти в дом свиданий ради несчастных ста франков? Но когда нет выбора…

– Ваш муж любит красивые наряды? – спросила Поль.

– Я вдова, слава Богу, и наряжаюсь не ради мужчины, но ради себя. Многие любят сигареты, алкоголь, азартные игры, я же люблю платья. Разве любовник, увидев мой новый наряд, подарит мне столько внимания, сколько толпа людей одновременно? Я бы не заскучала и в тюрьме, если бы могла ежедневно менять ленты и шляпки. Каждый ищет счастье там, где уверен его найти. Для меня счастье – в магазине «Бон Марше», в феерии женского платья, где я могу покупать новые платья столь часто, сколь это возможно.

– Вы часто приходите в дом свиданий?

– Всякий раз, когда в «Бон Марше» или в «Прентан» модная деталь наряда привлекает мое внимание.

– Возьмите три сотни франков, – с грустью сказал Небо́.

– Вам не жаль денег?

– Не денег, но вас.

– Располагая тремя сотнями франков, я едва ли достойна жалости… до появления новой коллекции платьев.

Последняя женщина походила на даму из высшего света. Ей было около тридцати лет, и гибкость ее движений выдавала страстную натуру, принадлежавшую к более высокой ступени общества, нежели остальные.

Жестом Небо́ пригласил ее сесть.

– Вы позволите оказать вам услугу, мадам?

– Я пришла последней, мсье, и наверняка покажусь вам самой алчной. Мне нужны триста франков.

– Вот они, – ответил философ.

– Бескорыстно? Это щедрый жест! Поверьте, вам не о чем жалеть. Я отдаюсь мужчине столь скверно, что невольно обкрадываю его. Если бы вы знали, сколь затруднительно одновременно уважать мужа, боготворить любовника, воспитывать детей и поддерживать свое положение в обществе! В деревне моя жизнь была бы чудесной, но в Париже… Мне всего тридцать, и на моем лице появились морщины – я не удержу Эдгара, не будучи элегантной. Я не смогу возместить предательство доверчивому мужу, не заботясь о его комфорте, ни искупить супружескую измену в своих собственных глазах, не обеспечив безоблачного будущего сыну. Но все зависит от платьев, купленных в «Бон Марше».

Когда женщина вышла, в гостиную вошла госпожа Роберти.

– Я позволила женщинам уйти, не взяв с них причитающейся мне трети. Стало быть, вы должны мне…

Небо́ поправил очки.

– 3 мая 1882 года, в полночь, в этом доме женщина произвела на свет ребенка. Младенец был задушен…

– Вы более ничего не должны мне, – в ужасе проговорила сводница.

– Ты будешь гореть в аду.

Они вернулись на улицу Гальвани пешком.

– Люди приводят в столь сильное отчаяние, что я начинаю понимать скептиков, – сказала Поль.

– Вы гневите Бога, принцесса. В мире торжествует зло, ночная тьма таит преступления, солнце же освещает лишь ложь. Но идеи по-прежнему живы и непременно будут рождаться в щедрых сердцах. До тех пор, пока хотя бы единственный Лабр169 будет вершить богоугодное деяние, пока хотя бы одна душа будет способна на милосердие, пока хотя бы один разум будет хранить тайну, пока идеал будет иметь единственное воплощение, Бог не отвернется от человека, даже если проклята его земля.

X. Тайны Фрины

ГОРНИЧНАЯ зажгла в будуаре шелковый фонарь и оставила их одних. Перемещаясь вслед за мерцающими бликами, взгляд не встречал ни стен, ни предметов обстановки. С потолка, скрытого драпировкой из сиреневого японского шелка с золотыми нитями, бесчисленными складками падал занавес из той же ткани. Кресла походили на груды подушек, соединенных лентами и перевязанных бантами. Звериные шкуры, служившие коврами, источали изысканный аромат.

Принцесса легла на диван, который тот час же опустился, охватив ее тело периной. Ощутив себя в плену шелков, она резко встала и пересела в кресло, стараясь принять приличествующую позу. Целомудренную принцессу настораживал полумрак роскошного будуара – подвижные диваны потакали своему назначению, нежно касаясь тела и заключая в порочные объятия.

– Вас удивляет обстановка Цирцеи в спальне Капуанской сибиллы170? – спросил Небо́. – В пороке надлежит тонуть, но не восседать.

– Разве вы не предупредили о том, что ведете меня к женщине, чья благосклонность стоит дорого и пользуется большим успехом? К женщине, чье имя – Кора – произносят, кусая сигару, мужчины из высшего общества. Проходя мимо курительной комнаты, я неизменно слышу: «Вообразите, что Кора… Я был у Коры… Пойдете ли вы к Коре?.. Я прочитаю Коре…». Когда я спросила у Норудина, кто эта женщина, он, несмотря на его ухаживания, поднял на меня глаза, подернутые пеленой. Он словно желал сказать: «Вы восхитительны, но против этой женщины вы не существуете». Эта женщина – вы сказали, что ей известна цель нашего прихода – принимает нас в скверном алькове. Стало быть, здесь не ведут бесед, гостиная же – всего лишь будуар?

– Не более. Мы находимся в самом известном доме свиданий. Вспомните о гетерах. Отправившись в Национальную библиотеку, чтобы изучить нравы Древней Греции V века до Рождества Христова, вы узнаете, что супруге отводилось место в гинекее, весь же цвет афинского общества собирался в доме Аспасии171. Со дня появления особняка Рамбуйе172 ведением бесед занимаются светские женщины – в алькове разговоры неуместны. Сегодня вы не встретите ни одной доступной дамы, которая бы имела окружение интеллектуалов или принимала бы у себя кого-либо, кроме распутных мужчин. Если с порядочной женщиной мужчина может обо всем говорить, то с непорядочной он может все себе позволить! Более того, интеллектуальная Кора, Кора, способная понять Платона, которого я вам объяснял, тотчас же выставила бы всех своих поклонников за дверь – или не имела бы их вовсе. Нынешний мужчина приходит в дом свиданий для того, чтобы расстегнуть жилет, выкурить сигару по-американски, слушать гнусности и предаться порочной страсти. Разве вы не знакомы с хорошо одетыми глупцами – мужчинами из высшего общества? Перед искусной порочной страстью будущий наследник, Его Высочество и искатель Золотого Руна в галстуке в страхе бросились бы бежать.

– Кора красива? – спросила Поль.

– Вы увидите ее сами. По улице ежедневно прогуливаются сотни таких красавиц.

– Она молода?

– Ей сорок пять! Вы наверняка подумали о юной Нане – куртизанке, придуманной, чтобы не отвратить читателя! Разве логично предполагать – тем более, встретить в реальной жизни – «юного морского волка», «начинающего знатока трюков» или «искушенного в деле новичка»? Куртизанка видела немало альковов, научилась всем приемам и знает в оных толк. Стало быть, куртизанка всегда немолода. В основе этого явления лежит не причина, но закономерность: «деньги к деньгам», говорил Марсилио Фичино173. Провинциалы же говорят: «взаймы дают лишь богатым» и «чем больше прохожих здесь остановилось, тем больше остановится впредь». Повторение действия сообщает месту этого действия и его участнику свойство, провоцирующее предрасположенность. Это свойство усиливается по мере числа повторений.

В будуар вновь вошла горничная.

– Мадам и мсье, следуйте за мной.

Обстановка, окружавшая куртизанку, была более изысканной, но Поль не удивилась отличию очаровательно пристойной комнаты от алькова эротических пыток. Она поразилась тому, что неповторимая Кора, чье имя не покидало уст мужчин, оказалась заурядной и некрасивой. Взгляд женщины, оценивающей другую, позволил принцессе увидеть морщинистую шею, складки на веках и в углах глаз, дряблую грудь и истрепанный вид, свойственным вещам и людям, переходящим из рук в руки. Но убогая внешность преподносилась столь живо, со столь уверенной осанкой и веселой улыбкой, что первое впечатление уступало предвосхищению скрытой колдовской силы. Она протянула Небо́ руку и с уважением поздоровалась с принцессой.

– Мадемуазель, Небо́ известил меня, что вы желаете знать тайны Фрины. Не знаю, можно ли именовать подобным образом некоторые практические замечания, как их называет нынешняя литература, но вам они не нужны. Обладай я вашей красотой, я не держала бы алькова. Женская версия Дон Жуана, госпожа Дон Жуан, если хотите, бесплатно имела бы блага, за которые я плачу свои телом. Если я не споря согласилась удовлетворить ваше любопытство, благодарите за это Небо́ – он был единственным мужчиной, который помог мне, ничего не пожелав взамен. Около семи лет назад я была обездоленной женщиной – одной из жалких уличных проституток, вышагивающих взад-вперед перед террасами кафе с одиннадцати до полуночи. Однажды вечером я была голодна – увидев его, я догадалась, что он отличается от других мужчин. Я не стала произносить избитой фразы, зазывающей клиента, но прямо сказала: «Я не ужинала, мсье!» Он дал мне луидор, не замедлив шага и не произнеся ни слова. Он нередко проходил в одно и то же время, я часто стояла в том же месте. Я подходила к нему, и он давал мне денег. Когда я стала знаменитой и обожаемой Корой, я пожелала отблагодарить его – вы догадываетесь, каким способом. «Сохраните вашу благодарность – я напомню вам о ней». Вы предоставили мне возможность, мадемуазель, оплатить долг, заверив вас в своем уважении, и искренне рассказать вам о вещах, которые вы желаете знать.

– Каково ваше мнение о порядочных женщинах? – спросила принцесса.

– Большинство из них не дает себе труда – надо сказать, это труд немалый – удержать собственного мужа. Они охотнее продадут душу дьяволу, чем станут играть комедию лжи и лести, как это делаю я.

– Выши слова звучат как обвинение в адрес всех женщин!

– Нет, если учесть, сколь мало стоит любовь мужчины. Да, если рассматривать супружество как обязанность. Мужчины нередко говорят мне: «Желая, чтобы я оплатил большой счет, прошлой ночью жена была почти столь же страстной, сколь ты». Отчего женщинам не стать куртизанками для собственных мужей – как и мы, они хотят получить от них деньги.

– Стало быть, супруга должна уподобиться любовнице?

– В столь сложной сфере важно верно употреблять слова. Между любовницей и куртизанкой имеется отличие. Куртизанка – это женщина, всегда расположенная к любви и всегда веселая. В ее дом мужчина заходит ненадолго. Любовница – почти супруга, нередко своенравная, часто намеренно недовольная. В ее алькове мужчина остается на всю ночь. Когда я была любовницей одного мужчины, я мучила его ревностью, безумными прихотями и ссорами. Как это ни удивительно, с любовницей самые бурные отношения являются самыми долговечными. Мужчина, который отстегал бы жену хлыстом, уличи она его во лжи, каждое утро возвращается к любовнице. Последняя осыпает его оскорблениями, каждый вечер выставляя за дверь.

– Стало быть, если верно употреблять слова, супруга должна уподобиться куртизанке?

– Вы согласитесь, мадемуазель, что я не вправе об этом судить. Но с точки зрения нравственности, не являющейся для меня привычной, я нахожу, что чувственная супруга порядочнее той, которая изменяет мужу. Лучше допустить разврат в супружеский альков, чем иметь любовника.

– Не думаете ли вы, тем не менее, – возразила принцесса, – что для тех, кто считает брак таинством, предосудительно лишить супружеский альков сдержанности и достоинства?

– Я согласна с вами, хотя эти вещи чужды мне. Но коль скоро мужчина лишен этого особого понятия о долге, лучше оставаться старой девой или жить на свой лад. Вести гугенота на мессу глупо; принуждать же нынешнего мужчину уважать таинство супружества – безумие.

– Стало быть, муж станет изменять жене, которая не пожелает стать для него куртизанкой?

– Да. Но не думайте, что стать куртизанкой – все равно, что надеть новое платье. Многие жены тщетно пытались осуществить это превращение и навсегда теряли всякую притягательность. Однажды ступив на этот путь, женщина рискует многим. Малейшая неловкость – и все потеряно. Когда у меня скверное настроение, я расспрашиваю мужчин о женах, и они с воодушевлением смеются над матерями своих детей ради моей забавы! Женщины ничего не знают о мужчинах – даже о собственных любовниках. Прикасаясь к телу любовницы, другой рукой мужчина придерживают маску. Покажи он свое истинное лицо, женщина пришла бы в ужас. Со мной мужчины не притворяются, но выставляют напоказ циничное, вульгарное себялюбие. Их матери проклинают нас за банкротства, самоубийства и дуэли, но я знаю, что мы посланы судьбой в наказание мужчинам. Среди мужчин, столпившихся у моего порога, нет ни одного достойного – лишь извращенцы и глупцы.

– Стало быть, это лишь мужчины из высшего общества?

– Разве куртизанка нужна мужчине мыслящему и творческому? Разве я нужна Небо́? – ответила Кора.

– Вы полагаете, что его невозможно соблазнить?

– Он принадлежит к высшим существам. Его могут увлечь лишь его собственные фантазии. Он полюбит вас лишь тогда, когда вы воплотите его мечты. Но даже тогда, мадемуазель, удержитесь от любви к нему.

– Он мне как брат, – запротестовала Поль.

– Утверждай вы обратное, я бы вам не поверила. И все же – удержитесь от любви к нему. Вам удастся вычерпать озеро Комо174 крошечной рюмкой, но не удовлетворить мужчину, одержимого несбыточной мечтой. Когда женщина бросит к его ногам свою красоту, доброту, молодость, он выпьет все в одно мгновение, словно раскаленная на солнце земля – первую каплю дождя.

– Небо́ неспособен ни на скверный, ни на несправедливый поступок, – запротестовала Поль.

– В любви доброта и справедливость не имеют значения. Влюбленный человек желает быть счастливым. Стать счастливым можно, лишь испытав или причинив боль.

– Оставим рефлексию о Небо́ и любви. Расскажите нам о тайнах Фрины, – сказал молодой мужчина.

– Вы наверняка догадываетесь, мадемуазель, сколь затруднительно для меня научить целомудренную девушку любовной страсти. Эта наука не станет для вас полезной.

– Все же продолжайте, – попросила принцесса.

– Все делится на части – есть прошлое, настоящее и будущее. Начало, свершение и окончание соответствуют в любовной стихии вожделению, удовольствию и отвращению. Стало быть, теорема успеха куртизанки заключается в том, чтобы превратить вожделение в удовольствие и изгнать отвращение, вновь пробудив желание.

– Влюбленные никогда не выполняют своих обещаний. Ощущения каждого уникальны – мы чувствуем то, что воображаем, – сказал Небо́.

– Я согласна с вами, – сказала Кора. – Но если отрицать реальность восприятия, что станет с ощущениями?

– Они займут свое место, вернувшись в сферу физики. Холод, жар, голод, жажда, боль – одинаковы для всех. Но как только к органическим потрясениям примешивается воображение, реальность исчезает. Зрелище нередко таится в самом зрителе, удовольствие же непременно заключается внутри того, кто его испытывает. Кора желает извлечь хмель из захмелевшего – стало быть, ей известно более, чем ей представляется. Знаменитая формула, начертанная на философском камне, гласит: «Он таит в себе огонь, который его разрушит».

– Если позволите, я завершу свое объяснение. Губительным оружием, ядом, убивающим самых сильных, становится смесь гордыни и разврата. Притворившись, что мужчина волнует ее, куртизанка заливает его разум бушующими волнами тщеславия.

– Разве может мужчина поверить ей? – воскликнула принцесса.

– Мужчину несложно убедить в том, что льстит ему. Я уверяю каждого, что он доставляет мне сокрушительное наслаждение. До сих пор ни один не усомнился в моих словах. Следует все же сделать одно интересное пояснение. Вообразим, что вы идете рука об руку со стариком или королевской особой – с кем-либо, кому вы желаете показать различие между вами, или же просто с кем-либо, с кем вы желаете прогуляться ради его удовольствия, но не ради вашего. Вы станете останавливаться тогда, когда этого пожелает он, и вновь тронетесь в путь по его воле, согласуя ваши шаги с его шагами. В этом самоотречении заключается искусство любви. На сцене влюбленные всякий раз желают поцелуя в одно и то же мгновение – в жизни происходит иначе. Многие мужчины никогда бы не пришли сюда, если бы женщины не проявляли холодность некстати, а мужчины не были бы столь настойчивы не вовремя. Благовоспитанные люди не решаются объясниться друг с другом, но несовпадения, умножаясь, разрывают союз мужчины и женщины. Сквозь образовавшуюся брешь проникает супружеская измена. Наконец, утоленное желание не должно захватить разум мужчины. Женщина не должна позволить любовнику уйти, не разбудив в нем вожделения вновь. Как этого достичь – я не стану вам рассказывать. Всякая женщина, которая станет соблюдать эти три правила, получит власть над чувствами мужчины. Узнав секреты, которые я сообщила вам, любая из жен моих мужчин сможет вернуть его.

Принцесса скверно понимала слова куртизанки. Ее смятение было вызвано не значимостью альковной науки, но бесчестным приложением непристойного знания к священному чувству любви.

Кора молчала.

– Вы полагаете, Небо́, что эти отвратительные идеи могут именоваться тайнами?

– Да, но переданная тайна не приносит удачи. В магии – науке о тайнах – никому не удавалось совершить волшебства на основе прочитанного. Чтобы стать волшебником, следует проложить в глубинах тайны свой собственный артезианский колодец. Кора открывает сформулированные ею секреты, не опасаясь за их целостность – они послужат лишь тем женщинам, которым предназначены. Призвание обращается к людям тысячей голосов, услышанных и воспринятых. Всякий, подчинившись велению, становится под знамя своей судьбы и отправляется навстречу страданию и смерти. Человек совершает добрые или дурные поступки под влиянием первопричин – рисунков на бумаге.

Они вышли из дома свиданий и сели в фиакр.

– Я начинаю сожалеть о приобретенном знании, – воскликнула Поль.

– Слишком поздно – вы разбили чашу.

– Я жалею об этом! Быть может, это чувство исчезнет. Но мне кажется, что слова этой женщины навсегда лишат меня…

– Я надеюсь на это! – сказал Небо́.

– Вы надеетесь? Неужели тайный замысел, который угадывается в вашем поведении на протяжении всего путешествия, окажется правдой? Вы желаете, чтобы я не…

– Вы столь мало проницательны, что догадались об этом лишь на десятую ночь?

– Недостойно ускорять чужую жизнь на десять лет! Я наверняка узнаю…

– Слишком поздно, Поль! Таковы слова проклятого, не успевшего раскаяться. Это возглас ученого, на чьих глазах взрывается плавильная печь. Крики, доносящиеся с тонущего корабля; вопль допустившего промах честолюбца. Слишком поздно! Это стон потерявшихся во тьме и сбившихся с пути, теа culpa175 заблудших, обманутых и побежденных. Теперь и вы можете произнести эти слова. Любопытная, ты желаешь не видеть более ничего, но демон любопытства не выпустит тебя из плена. Ты увидишь все до самого последнего сновидения. Слишком поздно!

XI. Царица Византии

– НО ЧТО ЖЕ дамы полусвета? – спросила однажды вечером принцесса, надевая парик графа Нороски.

– Дамы полусвета – эвфемизм, изобретенный Дюма-сыном для обозначения содержанки – проститутки, имеющей собственный фиакр.

– Я полагала, что дама полусвета отдается мужчинам.

– Падшая женщина былых времен? Сегодня графини де Ла Сюз176 остаются в высшем свете – если только не случится какой-либо скандал. В обществе, где знать утратила авторитет и где интеллектуальные заслуги вызывают лишь любопытство, имеет значение лишь мнение богачей, вынужденных прощать друг другу все – они живут лишь благодаря своим миллионам. Госпожа Сто-Тысяч-Франков-Ренты будет изгнана из высшего общества только в случае, если окажется дочерью хозяйки известного публичного дома или выбьет окна особняка. Лучшие представительницы полусвета – женщины с безумным темпераментом и сумасшедшими фантазиями. К ним относятся и мадемуазель Бовари – женщины, чья семья не простила им позора – и женщины, которые отчаялись найти мужа. Наиболее скверные дамы полусвета – проститутки, добившиеся сожительства с богатым, или владелицы собственных домов, начавшие свое восхождение с меблированных комнат. Кора – одна из последних.

– Не сумев сообщить мне свою страсть к политике, моя тетка убедила меня в том, что демократия ставит женщину в плачевное положение. В самом деле, благодаря королю есть королева, фаворитки, придворные – на протяжении всего восемнадцатого века государством управлял альков. Не будь я аристократкой, я желала бы иметь государыню – добрую и нежную женщину, чьи руки готовы творить милосердие и добро. Ее изящный портрет скрашивал бы нищету моей комнаты – все стали бы видеть в ней поэзию и улыбку.

– Вы несправедливы к демократии. Она избрала королеву – нелепую и безумную женщину, чьи руки готовы творить выходки и глупости. Ее портрет в сотне нарядов и поз украшает витрины – все видят в ней королеву моды, поэзию века и улыбку современного искусства!

– Тамар!

– Тамар – актриса спорного дарования, но несомненная королева Франции. Ее манера изъясняться едва понравится образованному человеку, ей чужды устои и театральная иерархия, но ее журчащий голос полон страсти, а тело обвивает стан молодого исполнителя главной роли, словно плющ. Она всегда играла лишь роли любовниц, но делала это столь необычно, что однажды утром все парижане проснулись влюбленными в великую возлюбленную. Страстное волнение охватило и провинциалов.

Иным детям неведомо имя Божье, многие французы не знают Бальзака, но нет никого, от мальчишки до старика, кому было бы незнакомо имя Тамар. Д’Оревильи напишет шедевр, Пюви де Шаван177 обнаружит фреску, но если Тамар наступила на хвост своей собачке, внимание зрителей будет приковано к хвосту собачки Тамар.

Тамар нездоровится? Газеты направляют к ее постели специального корреспондента, каждый час телеграфирующего об изменениях в ее самочувствии. Тамар ссорится с любовником? Публика в лице репортеров врывается в ее дом, подобно люду, осаждавшему дом королевы, родившей наследника. Украшая пьедестал правительницы новыми венками, парижане хотят знать, что творится в ее жизни. Они требуют показать интимные глубины – причины ее радостей и слез, подробности ее прихотей. Тамар сообщает о желании покинуть Париж? Вечерние газеты орошены слезами, флаги – приспущены, противники же едины в мольбе, призывающей ее остаться в столице, раскаивающейся за недостаточно воодушевленный прием и слишком тихие аплодисменты.

Тамар говорит, что намеревается оставить сцену? Газеты объявляют о смерти искусства и конце цивилизации. Наконец, если какой-либо промышленник желает, чтобы его скверная продукция – рисовая пудра или новый фасон шляпки – имела успех, он непременно назовет ее «Тамар»! И писатели – эгрегоры, сторожащие демонов – подставляют смехотворному триумфу самое надежное плечо! На выставке графики молодой художник представил замечательный рисунок, изображавший героиню одного из редких в наше время мистических романов. Накануне он писал лицо Тамар и неосознанно привнес ее черты в портрет своей принцессы.

Светское общество пришло в негодование, возмущаясь кощунством и профанацией. Не желая разочаровать зрителей, озаботившихся сохранением ее чести, Тамар села в карету, поспешила в выставочный зал, сорвала со стены рисунок, перевернула его обратной стороной, вновь села в экипаж и отправилась к художнику, намереваясь принудить его в ее присутствии уничтожить святотатственный портрет. Не застав его дома, она вернулась в галерею, где и нашла его. Услышав бранные попреки в «трусости» и уступив натиску светских глупцов, художник начетверо разорвал рисунок. Вечером режиссер спектакля попросил от имени Тамар снисходительности у зрителей, сославшись на «пережитые за день волнения». Зрители – образованные люди, восторгавшиеся у входа в зал «чудесным Леонардо» – рукоплескали скверной актрисе, уничтожившей чудесный рисунок, в то время как тюремный надзиратель должен бы был препроводить ее в Фор-Левек178.

– Эта женщина – не актриса, – сказала Поль, садясь в фиакр. – Это преступление ставит ее в один ряд с демагогом из Бельвиля, уничтожившим вашу Марианну. Впрочем, всякое женское лицо, выставляемое напоказ, становится общественным достоянием.

– За неимением короля и знати театральный мир кричит вслед Тамар «Мы – твоя свита». Актер продолжает ощущать свою значимость за пределами театра, актриса же считает себя герцогиней. Бесспорно, среди интеллектуальных развлечений, спектакли, подобные «Полиевкту»179 или «Женитьбе Фигаро» – самое очевидное преимущество цивилизации, и аплодисменты великолепным исполнителям – всего лишь справедливость.

Если же погас свет рампы, окончилось представление, но актер или актриса сохраняют в жизни очарование сцены, это означает, что публика утратила разум. Культ скверных актеров – верный знак заката империи. Открыв газеты, вы можете не найти новостей или обозрения, но две рубрики – непременные символы эпохи – окажутся во всяком выпуске – биржевые котировки и программы спектаклей.

Даже на страницах консервативных христианских «Фигаро» и «Ле Голуа» самые значительные события дня занимают меньше строк, чем новости из жизни актеров. Никто не посетует на то, что незамеченной остается замечательная книга, но оперетта, поставленная на скверной сцене, будет отмечена праздничным вечером и рецензией в газете.

Культ скверных актеров свойственен не только парижанам. Во всяком провинциальном городе молодая публика наизусть знает имена авторов новой пьесы, обсуждать же достоинства столичных актрис считается хорошим тоном. Вершина нелепости – успех Капуля180, который сводит с ума женщин подобно тому, как Тамар волнует мужчин. Никогда фотокарточки с портретами Моны Лизы или «Мужчины с перчаткой»181 не станут раскупать столь же стремительно, сколь последние снимки скверных певцов и певиц.

Фиакр остановился перед колоннадой театра. Рокот аплодисментов катил неистовые волны к выходу, распахивая двери. В партере они столкнулись с Нимским герцогом – тот шел быстрым шагом.

– Герцог, я должен переговорить с вами!

– Невозможно – поручение Тамар!

– Поручение Меродака! – властным тоном ответил Небо́.

Герцог остановился, колеблясь между оккультным долгом и страхом не угодить актрисе.

– Прошу вас, мсье. Для Тамар чрезвычайно важно, чтобы я поспешил. Каждая отнятая вами минута будет стоить ей тысячи ливров.

– Доминиканцы осудят вас за вашу нерешительность.

– Вы – не из их числа, господин повелитель.

– Трое стоят одного! – сказал Небо́.

– Вчерашний пароль! Чего вы от меня хотите?

– Письмо в вашей руке.

– Это скверная шутка! Богатый господин ждет ответа на Северном вокзале. Если полчаса после полуночи он не получит записки, то сядет в поезд, и Тамар потеряет полмиллиона.

– Стало быть, ваша геральдика украшает шапку сутенера?

– Мсье!

– Чем же отличен сводник, спешащий из театра Гренель с запиской для клиента проститутки, от Нимского герцога – добровольного сутенера Тамар? Не только ли тем, что речь идет об известной актрисе и пятистах тысячах франков, но не уличной женщине и одном луидоре? Я уверен: в порыве раболепия вы обещали сопроводить послание красноречием.

Герцог оказался в западне – он не мог ни оправдаться, ни дать пощечину члену тайного общества, к которому принадлежал.

– Письмо, герцог, – потребовал Небо́.

– Я не могу отдать его вам, не рассорившись с Тамар. Разрыв с ней сделает жизнь человека моего круга невыносимой. Я страшусь ее гнева.

– Стало быть, вы не страшитесь гнева Доминиканцев? Неужели вы думаете, что они не сумеют заставить Тамар возненавидеть вас?

Нимский герцог протянул Небо́ миниатюрный надушенный конверт.

– Я последую за вами, – продолжал Небо́. – Мы не расстанемся более ни на мгновение. Я едва не забыл – вы представите актрисе графа Нороски и его секретаря. Ступайте, бедняга Ирус, выше голову, будьте радостны…182 Мы принуждаем вас к извращению!

В ложах выстроились шумные очереди. Дипломатический корпус в полном составе толпился у двери маленькой гостиной в ожидании, когда Тамар отдохнет и сотрет с лица краску. Позабыв о зависти, подруги актрисы, вдохновленные общим успехом и обуреваемые нетерпением, энергично потеснили послов. Каждый представлял двадцатимиллионную нацию, но опускался до низменных обычаев другой страны.

– Королева Франции! – с насмешкой отметил Небо́. – Это доказывает присутствие послов!

Когда схлынули потоки поздравлений, Нимский герцог представил Поль и Небо́. Желая походить на манерную учительницу-англичанку, актриса даже не взглянула в их сторону.

– И что же? – бросила она.

Замешательство вызвало на лице герцога нелепую улыбку.

– Я одолжил Нимскому герцогу экипаж и посыльного. Он едва ли успел бы найти карету, – сказал псевдо-граф Нороски.

Лицо Тамар тотчас приобрело любезное выражение.

– Вы отужинаете с нами, мсье!

Ее приглашение походило на приказ – она была уверена в том, что оказывает милость, от которой не отказываются. Жестом она указала на гостей – именитых граждан, министров, журналистов, дипломатов.

Вслед за экипажами, в которых теснились приглашенные, фиакр направился на авеню Ваграм. Совладав с собой, герцог рассказал Небо́ историю про богатого эксцентрика, поставившего состояние против ужина в доме Тамар в качестве главы стола. Вечер был назначен его счетоводами. Узнав о пари, Тамар стала громко возмущаться гнусностью затеи, но затем призадумалась. Целый месяц она провела в ожидании и предвосхищении письма. Сегодня, перед выходом на сцену она получила записку: «Если вам угодно позволить мне сидеть во главе стола за ужином после вашего спектакля, я оставлю на столике у вашей кровати чек на пятьсот тысяч франков. Я заключил пари на миллион и получу половину суммы в случае вашего согласия. Я действую открыто и стану ждать ответа до получаса пополуночи, когда сяду в поезд и покину континент».

Пробил час. Одетая в платье из белого кружева, Тамар появилась в гостиной дома на авеню Ваграм. Ее встретили аплодисментами, словно у входа в театр. Опьяненная мыслью о пятистах тысячах за ночь, она забавлялась вольностями, приводившими собравшихся в восторг.

– Сегодня все привлекательны, – говорила она, постукивая веером по животу министра юстиции. – Ты кажешься мне стройным и остроумным.

Официальный банкир актрисы Жедуайа, будучи человеком серьезным, с трудом скрывал недовольство.

– Ты уволен, старик толстосум. Сообщаю всем, что моим хозяином и господином, до нового распоряжения, является сэр Уильямс Хэтансон. Ни один проголодавшийся не отведает ни крошки до его появления.

– Стало быть, сегодняшний ужин не состоится, мадам, – сказал Небо́. – В данную минуту сэр Уильямс Хэтансон направляется в Кале.

– Вы говорите вздор! – воскликнула Тамар. – Он будет здесь через мгновение. Если же он не приедет, я выставлю всех за дверь!

Дипломаты и министры не были рады приему. Тамар старалась заставить себя сдерживаться, но не могла отвести глаз от стрелок часов. В раздражении и ярости она ходила по гостиной, осыпая гостей колкостями и насмешками, уязвлявшими самолюбие и остававшимися в памяти. Наконец, она подошла к Небо́.

– Отчего вы сказали, незваный гость, что сэр Хэтансон не придет?

Небо́ протянул ей ее письмо.

– Вы трус, герцог! – закричала она.

– Нет, – ответил Небо́. – Отдав мне письмо, он отомстил за себя – вы сочли его сутенером. Вернув его вам, я отомстил за порванный рисунок.

– Стало быть, никто не отомстит за меня? – воскликнула она.

– Никто, – ответил Небо́. – Сыновья этих декадентов отомстили бы за вас, но не пали еще столь низко.

– Ваши слова оскорбительны – мне повинуются, как царице.

– Вас короновали безумцы эпохи, царица Византии, – сказал Небо́, прощаясь.

XII. Дороги удовольствий – женщины для наслаждений

– КУДА мы отправимся этой ночью? – спросила принцесса.

– Современный Вавилон столь однообразен в своей нечестивости, что, признаюсь, я затрудняюсь показать вам еще что-либо экстремальное.

– Вы хотите заставить меня поверить, что достаточно одиннадцати прогулок, чтобы увидеть ночной Париж. Мое воображение рисовало город много лет, не пресыщаясь.

– Закройте глаза и воображайте, оставаясь в кресле – у фонаря нет более граней.

– Вы невыносимы!

– Я могу рассказать вам историю, упрямая принцесса, придумав чудовищные извращения, но, даже пожелав, не создам реальных зверств!

– Стало быть, это и есть зло? – пренебрежительно спросила Поль.

– Я ответил бы вам утвердительно, не будь вы андрогин, которому суждено познать человечество всецело. Нет, питейные заведения, публичные дома и убийства не суть зло. Эти злодеяния – достаточные, чтобы получить проклятие – считаются незначительными в иерархии грехов. Вспомните катехизис. До убийцы Каина, до первородного греха, в высшем мире и высшими созданиями, расположенными более нас с вами к суждению о справедливости, было совершено величайшее преступление.

– Падшие ангелы! – сказала Поль.

– Будучи всего лишь духами, ангелы не могли согрешить плотью. Их злодеянием стало Слово, направленное против Бога. Исходя из этого определения, найдите великих злодеев. Это, прежде всего те, кто восстал против закона: Ян Гус, противопоставивший свое «докажите мне, что я ошибаюсь» непреложным постулатам Церкви; Лютер, населивший западный мир посредственными идеями – под предлогом того, что папе не следовало говорить верующим, что Иисус будет милосерден к тем, кто поможет наполнить его храм шедеврами. Это толпа безумных революционеров, пытавшихся возвратить Францию в первобытное состояние. Это экономическая политика Прудона и «главенство права» Бисмарка! Есть ли необходимость указывать на нынешних бандитов, на лица злодеев сегодняшних? Впрочем, они «трудятся» изо дня в день на глазах у тридцати шести миллионов французов и перед лицом истории.

– Вам придется изрядно потрудиться, друг мой, чтобы приобщить меня к высоким понятиям. Мой разум верен телу женщины, оставаясь безучастным к треволнениям. Позвольте мне провести время, оставшееся до конца путешествия, в познании нравов эпохи – мы вернемся к философии после. Сегодня мы пойдем наугад. До этого вечера мы ездили в фиакре в заданных направлениях. Сегодня мы прогуляемся дорогами удовольствий, по которым отправились бы двое скверных молодых людей после хорошего ужина. Холод позволит мне закутаться в пальто, скрыв очертания женской фигуры.

Восхитительный лунный свет осыпал серебром холодное небо, сухой воздух звонко откликался на каждый шум.

На авеню де Терн их внимание привлек громкий спор. Буржуа, чье тучное тело отбрасывало на мостовую гротескную тень, торговался с высокой худой проституткой о цене за ночь. Он стоял на своем хладнокровно, словно покупал товар, желая, чтобы удовлетворение его инстинктов стало одновременно и прибыльным делом.

Они остановились перед Аркой Звезды, глядя на длинную и широкую улицу; обелиск казался огромным межевым столбом.

– Французское правительство никогда не заботило искусство. В Милане действует закон, не дозволяющий застраивания улиц до тех пор, пока городские власти не одобрят проекта фасада зданий с точки зрения эстетики. Взгляните на роскошные казармы, выстроившиеся в два ряда: нынешние богатые парижане не умеют распорядиться своим золотом.

– Вы высказали поверхностное суждение художника. Я, напротив, восхищена значимостью этих домов и силой характера их обитателей. Более того, в них наверняка живут порядочные люди – широкие ворота не могут вести к скверному месту.

– Наивная принцесса! Всякая улица, прилегающая к этой авеню, ведет в Субуру183!

На поворотах Небо́ стал приводить точное название бесчестья, разновидность порока или позорного ремесла, сообщая каждой улице ее место в топографии разврата.

– Довольно! Прошу вас! Это омерзительно! – воскликнула Поль, поравнявшись с круглой площадью.

Проститутки шагали по аллеям, невзирая на холодную погоду. Их напрасное ожидание и разочарованные прогулки взад-вперед придавали им убогий вид, вызывая к пороку одновременно жалость и отвращение.

– Кто эти убогие тени? – спросила принцесса.

– Женщины для наслаждений.

В этот вечер почти не было прохожих, и проститутки, разбросанные по разным местам от аллеи Курла-Рен до авеню Габриэль, устремились к двум молодым людям, оставшимся безучастными к приглашениям. При приближении стражей порядка странный эскорт исчез с быстротой циркового трюка.

Под аркадами Риволи им предложили открытые карты и благосклонность молодых юношей.

– Свернем с этой улицы, – сказал Небо́, поравнявшись со статуей Жанны д’Арк. – Вы не подозреваете, какими нечистотами полнится парк в самом центре Парижа.

Едва они сделали несколько шагов по территории сада Тюильри, расположенной за пределами ограды, перед ними возникли падшие женщины. Они шли вперед и у каждой скамьи видели скверных и некрасивых женщин, порочивших чистоту лужаек, где днем играют дети.

– Где же мужчины? – спросил Небо́.

В самом центре, опершись на ворота сада, собрались четыре десятка злодеев, похожих на мелких торговцев: сутенеры носили свои головные уборы лишь на внешних бульварах.

Повернув обратно, они дошли до улицы Сент-Оноре.

– Видите лампы, горящие в окнах? Маяки сладострастия указывают любителям порочной страсти: за занавесками – парижские Венеры.

Они вошли в Пале-Рояль.

– Знаменитое описание из «Утраченных иллюзий» давно стало страницей труда по археологии. Традиция, тем не менее, по-прежнему приводит сюда женщин, желающих повстречать богатого иноземца, и богатого иноземца, ищущего парижскую проститутку. Заметьте также, что сутенеры в этом квартале походят на респектабельных продавцов больших магазинов, публичный же дом силится выглядеть как дом гризеток, дабы угодить англичанам, читавшим Поля де Кока.

Небо́ остановился на пересечении улицы Вивьен с улицей Кольбера.

– Я хочу обратить ваше внимание на уважительное отношение парижан к Национальной библиотеке. Закрытая дверь ведет в публичный читальный зал. Напротив – дверь в публичный дом.

– Прекрасное противопоставление! – заметила Поль.

– Вы шутите. Стало быть, ваши чувства притупились. Неподалеку я знаю место, где вас ждет спасительное отвращение.

Они поднялись на третий этаж неприметного дома. Их провели в изысканную гостиную, где их встретила молодая утонченная женщина с приятной манерой говорить: «Каковы вкусы господ? В моем доме – шесть воспитанниц. Все они – мои ученицы, я подготовила их сама».

Затем она дала подробные объяснения. Она говорила складно и быстро, умело избегая неприятных слов.

– У меня одной есть собственная методика – я сформулировала правила. Скверно лишь одно… – она сделала паузу.

– Спустя год самых усердных клиентов ждет слабоумие. Нервы подобны струнам музыкального инструмента: на них приятно играть, но они рвутся.

Эти слова она произнесла с улыбкой. Принцесса поспешила к выходу.

– Что же ваши насмешки? У вас более нет желания веселиться? – спросил Небо́, спускаясь по лестнице.

– Смеяться над пороком, обращать его в шутку или приятное занятие – вершина безнравственности.

Мы были единственными прохожими, любовавшимися фотографией гравюры Пиппи184 под аркадами Риволи. Остальные глядели на зазывные скабрезности.

– Я не понимаю, почему полиция позволяет вращаться жерновам бесчестия, – заговорила Поль. – Государство не может не знать об их существовании. Я считаю такое попустительство соучастием…

– Извращенные забавы императоров, заставившие возмутиться историю, столь же многочисленны в Париже, сколь табачные лавки. Заурядный горожанин, поцеловав на прощание дочь, тайком отправляется предаваться тем же непристойным занятиям, что и недавний хозяин вселенной. Полиция ничего не может поделать: всякий раз, когда скандал вынуждает ее вмешаться, зачинщиками оказываются вышестоящие лица, получившие от общества полномочия порнократов. Среди них могут быть судьи или министры, и нередко рука судебного исполнителя бессильно опускается у ворота посла или королевской особы. Проявив усердие, служащий полиции лишится места. Жалование же его не столь мало, чтобы быть добродетельнее своей должностной инструкции.

Поль и Небо́ спустились в пассаж Панорама. Взгляды и прикосновения атаковали их на каждом шагу. Принцесса в ужасе смотрела увидев женщин, высматривавших мужчину ради того, чтобы прожить завтрашний день.

– Никто не говорит об этом открыто, но все знают, что Париж считается публичным домом всего западного мира, дурным кварталом Европы. В глазах провинциала символом Парижа является восковая фигура женщины, подымающей бокал и подол платья. Сколь бы экстремальной ни была оргия в иной стране, приглашая к участию в ней парижанина, перед ним непременно извинятся. Даже в Вене австрийские распутники скромно предупредят: «Не надейтесь на парижскую ночь!» Я слышал, как известный торговец ответил жене, посетовавшей на то, что порядочная женщина не может более выходить из дому одна после восьми вечера: «Милая подруга, если бы ночной Париж не принадлежал проституткам, иноземцы лишились бы разнообразия удовольствий и более не стали бы приезжать». Комендантский час применяется лишь к военнопленным – тем не менее, в восемь часов порядочные люди принуждены находится в своем доме либо в гостях, но не на улице. Территорию от площади Клиши до заставы Дютрон префектура полиции предоставляет в распоряжение сутенеров – преемников Дон Жуана Монмартра.

– Необычный магазин – в нем не горит свет, – перебила Поль Небо́, остановившись посреди пассажа Жоффруа.

– Здесь не читают книг, но предлагают острые ощущения.

Подойдя ближе, они увидели в полумраке двух женщин, подававшим недвусмысленные знаки.

– От улицы Бас-дю-Рампар до улицы Луны каждая десятая продавщица ароматов, перчаток или книг предлагает в качестве товара саму себя. Если бы ваше любопытство зашло далее обычного, я показал бы вам острова сладострастия, предлагающие женщинам любовь женщин.

– Я никогда бы не заметила этих гнусностей и не догадалась бы об их существовании! Что это за заведение? – Поль указала на кабаре Фоли-Бержер.

– Павильон разврата, место встреч с добровольными сабинянками. В паузах между периодами воздержания от альковных отношений холостые мужчины проводят здесь вечера.

– Войдем внутрь! – предложила Поль.

Они прошли в зал – над гримасой пантомимы опускался занавес.

По амфитеатру уверенно шагали накрашенные женщины – вызов на их высокомерных лицах создавал необъяснимо комичную двойственность. Мужчины всех сословий – приказчики, рантье, офицеры в гражданском – замерли в восхищении. Они ловили прикосновения прозрачных шелковых платьев, вдыхали ароматы фальшивых шиньонов. Дым сигар плотно окутывал просьбы уступить в цене – мужчины и женщины останавливались друг напротив друга и громко торговались.

Поль почувствовала, как чья-то рука скользит по ее плечу.

– Закажи мне бокал вина, белокурый юноша!

Фамильярное «ты» привело Поль в ярость. Она оттолкнула проститутку столь сильно, что та задела гостей. Начались толкотня и брань, но Небо́ быстро вывел принцессу из толпы и отругал ее.

– Вы безрассудны! Еще минута – и мы объяснялись бы в полицейском участке, где вы назвали бы свое настоящее имя, не правда ли? Вы неправы: вы пришли туда, где по-иному себя не ведут, и эта женщина имела право обратиться к вам подобным образом. Было бы прекрасно, купаясь в грязи, как это делаем мы, ни разу не запачкаться. Разве Данте не терпит от демона ту же грубость, которую держал в запасе Лютер на случай появления дьявола – того, от которого он оборонялся с помощью свинцовой чернильницы и громогласных непристойностей.

Свернув на улицу Эшикье и миновав проезд де Л’Индюстри, они очутились перед зданием Ла Скала185.

– Перед вами очередное отвратительное зрелище, принцесса.

Мужеподобная женщина громко пела:

C\'est pas l\'amour, c\'est les pruneaux [34]

– Обратите внимание, Поль, что часть публики составляют семейства – муж, жена и дети. Служащие и торговцы приходят сюда отдохнуть от трудового дня, проведя вечер глупости. С людьми, восторгающимися орфическими гимнами, меня объединяют равенство и братство, судьба же Франции зависит от меня не более, чем от одного их них. Пойдемте дальше и убедимся: люди делятся повелевающих и подчинившихся.

В Эльдорадо186 публика бурей отвечала на слова рефрена:

Ferdinand, t\'as pourtant

Desyeuxde lapin blanc [35]

– Этот спектакль не нуждается в государственном финансировании – демократическая публика никогда не утратит к нему интереса! Подумать только, страх перед увечьями стал поводом для запрещения осветительных ракет, сумасшедшим же предоставляется возможность бесповоротной утраты разума! Безумие – главная опасность, угрожающая обществу, и бесспорная прерогатива партии консерваторов, благоговейно перенявшей слабоумие последнего короля-бездельника.

Вершиной же безумия было оставить в живых Оффенбаха – его следовало задушить струной виолончели. Существование публичных домов оправдывают инстинкты, но кафе-шантан есть нечто непростительное. Правительству следовало бы распорядиться о закрытии средоточий глупости и о принудительном приобщении простых парижан к истинному искусству.

Во Франции найдется не более тысячи думающих людей – остальные не имеют идей, но способны лишь к восприятию ощущений. Не думаете ли вы, что канцелярский служащий, который станет слушать музыку Бетховена перед отходом ко сну, спустя некоторое время станет не столь сильно походить на кожаное сиденье своего кресла? В течение месяца я слышу, как жители столицы с самой высокой культурой в современном мире от рассвета до заката повторяют «Стало быть, телячья кожа!», и мне начинает казаться, что я живу в городе копрофагов, забавляющихся с собственными экскрементами!

Они пересекли бульвар напротив ворот Сен-Дени.

– Куда вы ведете меня, юноша с зелеными лентами?

– На последнюю улицу разврата, сохранившую средневековый облик. Вскоре эти дома будут снесены.

– Поспешим же! – пошутила Поль.

– Мне не нравится, когда вы шутите над злом. Это свойственно людям поверхностным и недостойным. Впрочем, мы – на улице Абукир.

На круглой площади Сент-Фуа улочка Фий-Дье расширяется подобно раструбу охотничьего рога, затем вновь сужается, превращаясь в узкий рукав до улицы Сен-Дени. Единственный фонарь, расположенный в начале улицы, бросал тень до самой ее середины. Дорога была грязной, полной зловещей черноты – в ней качались, цепляясь к шевелящимся белым юбкам, слабые отблески света.

Принцесса отступила на шаг.

– Наше путешествие представлялось вам увеселительной прогулкой? Мы пришли сюда не ради забавы, но ради того, чтобы увидеть в разврате зло. Заглянем же в лицо, в самую глубину – предупреждающий нашатырь не испариться из вашей памяти.

Казалось, что с каждым их шагом сырые и липкие стены сближались все сильнее. Из узких подъездов их зазывали омерзительные женщины, в ужасные закоулки устремлялись мужчины в блузах рабочих. Они шли вперед, дерзкие белые и красные кофты на их пути становились все многочисленнее. Вскоре они были вынуждены остановиться – проститутки окружили их плотным кольцом.

– Слушайте пение сирен, – сказал Небо́.

Хриплые громкие крики оглушали улицу: каждая женщина хвалилась распутными умениями, представляя их вершинами соблазна. Сбежавшись на шум и заинтересовавшись привлекательной добычей, сулившей двоим из них, к зазывному хору присоединялись новые голоса. Принцессе почудилось, что толпа meretrice [36] схватила и душит ее – в наваждении она судорожно прижалась к своему спутнику.

Внезапно Небо́ поджег магниевую проволоку, и испуганный возглас девушки потонул в изумленных криках, поднявшихся от неожиданно яркого света, озарившего уродливые фигуры. Инстинктивно осознавая свою гнусность, проститутки отступили, прижавшись к стенам домов – женщины сумерек возвращались в тень, испугавшись яркого полуденного солнца над их позором.

– Отведи нас в свой будуар! – приказал Небо́ мегере в красном плаще и затушил магний.

– Ступайте за мной!

Женщина повела их в закоулок – их локти касались влажных, покрытых плесенью стен. Поверхность мостовой столь липкой, что казалась покрытой телами раздавленных слизняков. Они поднялись по крутой, словно стремянка, деревянной лестнице, цепляясь за грязную веревку, к которой липли руки в перчатках.

Поравнявшись с дверцей шкафа, проститутка сказала:

– Мы пришли. Снимите шляпы прежде, чем войдете, потолок низок.

Коптящая лампа освещала некое подобие чулана. Он был тесен, и для того, чтобы Небо́ и Поль смогли войти внутрь, женщине пришлось сесть на постель. Постель! На крашеном белом краской деревянном ящике, кишащем клопами, лежал рваный тюфяк – пол из разошедшихся брусьев был усеян листьями маиса. Обои отошли от стен и свисали клочьями – было слышно, как за ними копошатся тараканы.

– В такой лаборатории ты едва ли получаешь золотые слитки, – сказал Небо́.

– Обычно я зарабатываю двадцать пять франков. Аренда комнаты обходится мне всего лишь в пять франков за ночь.

– Стало быть, сюда приходят господа вроде нас? – продолжал Небо́.

– Никогда! Два-три десятка рабочих – каждый платит по франку.

– Боже мой! – прошептала Поль, глядя на чудовищную женщину широко раскрытыми от изумления глазами.

– И вы общаетесь с мужчинами в таком ритме? – спросил Небо́.

– Дело привычки. Я крепка, как Новый мост187.

– Отчего же вы платите восемнадцать сотен франков в год за конуру, которая отвратила бы и прокаженного?

– Оттого, что сюда приходят мужчины. Вы пришли сюда из любопытства и не знаете: мужчин привлекает место, издавна принадлежащее проституткам.

– Непреодолимое притяжение места! – сказал Небо́ Поль и бросил на убогую постель горсть монет.

Принцесса заставила Небо́ бежать всю дорогу до улицы Сен-Дени. Все ее тело дрожало, и она возмущенно повторяла:

– Ненавижу вас за то, что вы вынудили меня смотреть на мерзости.

– Вы ненавидите меня за то, что я не разыскал красоты среди зла. Обижайтесь на Бога – от зари времен и до сегодняшнего дня пор он еще ни разу не допустил, чтобы красота не оказалась добродетельна, а порок – хотя бы однажды избежал наказания уродством.

Улица Фобур-Монмартр изливала толпы проституток. Продажные женщины, имевшие какое-либо укрытие, от площади Клиши до заставы Клиньянкур, высыпали на бульвар, с тревогой предчувствуя позднее время – с наступлением ночи вероятность прибыльной встречи уменьшалась и предоставлялась все реже. Проходя мимо террас кафе, они раскачивали бедрами и изгибали спины, бросая в сторону сидевших за столиками мужчин взгляды и гримасы. Ступая друг за другом, они выставляли себя напоказ с одинаково механическим безразличием.

– Позже! – выговорил мужчина, не отрываясь от вина – проходившая мимо женщина назвала, тем не менее, скромную цену.

– Понятен ли вам смысл этих слов? Дождавшись, когда бульвар опустеет, и прохожих останутся единицы, этот мужчина получит женщину за бесценок! Многие богатые буржуа ждут в течение трех или четырех часов, когда проститутка потеряет надежду. Они платят ей на десять франков меньше. Поспешим – мы успеем увидеть Эдем.

Они вошли во дворец раджи – индийские мотивы внутреннего убранства были сравнимы с выполненным Ренаном переводом Библии. Ноги танцовщиц взлетели вверх под аккорды финального акта кордебалета. В проходах зала толпилась та же публика, что в Фоли-Бержер, но было меньше суматохи. Партер порядочных буржуа не сводил глаз с фальшивых соблазнов. За стойками по обе стороны амфитеатра сидели ярко накрашенные женщины в платьях с огромными воланами.

– Эдем буржуа в прошлом представлял собой Эдем злодеев. Похоже, что в воображении приказчика магазина, чиновника и рантье подобным образом выглядит Эдем магометан – неистовый танец сотен розовых чулок в электрическом свете, бокалы вина, позолота, проститутки.

– Я презираю все человечество! – воскликнула принцесса.

– Будьте осторожны: вы – его часть. Единственный способ избежать всеобщего позора – превратить презрение в сострадание.

– Я не умею ни рассчитывать свои чувства, ни доводить их до столь мистической крайности. Не станете же вы упрекать меня за ненависть к диким существам?

– Я стану упрекать вас за это как ни за что иное – высшие существа не испытывают ненависти. Ненависть – слишком сильное чувство, чтобы обращать его к людям. Сохраните ненависть для Дьявола.

– Вы убили пьяницу, Альфонса, святотатца, пятерых бандитов – все они были людьми.

– У меня не было к ним ненависти – они были врагами Истины, но не воплощением Дьявола. Я лишь бесстрастно вершил суд справедливости.

– И как бы вы поступите с дорогами удовольствий, хладнокровный и рассудительный заступник добродетели?

– Я бы сжег их – огонь очищает.

– И наказали бы женщин для наслаждений?

– Нет, нервная принцесса. Казуистика признает их заработок заслуженным. Если бы вы читали на языке порока столь же бегло, сколь я, вы бы знали: искупление грехов столь неизбежно, что возмущение останавливается перед жалостью. В ночь, когда вы пролили слезы добродетели над судьбой падших женщин, вы были прекрасны!

XIII. Пир Валтасара

НОВАЯ оргия в доме особы королевского рода – одно из самых волнительных событий для членов бульварного круга, гордящихся своей сладкой жизнью и честью входить в число трех тысяч хранителей традиций разврата. Восторг извращенца накануне праздника порока подобен ликованию готовящегося к постригу праведника.

Была полночь. Небо́ и переодетая принцесса слышали одобрительные возгласы, доносившиеся с террас кафе в преддверие появления на столичном небосводе новой звезды порока. Эти довольные горожане не были приглашены к участию в оргии – среди них были лишь слуги, в назначенный час умело державшие сандарак – в нем разглядывали свое отражение дорогие проститутки. Радуясь мысли, что вечером парижане станут веселиться, они пили до дна, звонко стучали каблуками сапог по тротуару и, вслед за счастливыми приглашенными, с гордостью вдыхали аромат объявленной Жилем Бла188 оргии – порочной премьеры, о которой говорили повсюду.

Из окна экипажа, стоявшего перед церковью Тринитэ, кто-то жестом подозвал Небо́ и Поль.

– Из-за вас мы можем опоздать, – ответил Небо́.

– Удивление на ваших лицах говорит о том, что вам следует ненадолго задержаться – я расскажу вам о характере и правилах предстоящего вечера. Родившись в семье свободных нравов, новая Нинон была продана за деньги в возрасте, когда страницы Кодекса служат защитой. Покупателем стал дегустатор юных девушек, пожелавший Нинон на десерт своего бессилия. Прибегнув к помощи мастеров и мастериц очарования, он изваял, отшлифовал и довел до совершенства восхитительную и порочную Аньес. Но если семидесятилетний мужчина может лакомиться сладостями, то выпекать их самому чревато тем, что они не замедлят достаться другому. Так и случилось. Извращенец, мечтавший увенчать свой путь распутника сладострастными утехами с девственницей, внезапно умер. Безбедная жизнь юной красавицы закончилась, и ее родители дали знать принцу де Треву, что продают сокровище. Принц купил девушку и сегодня вечером покажет трофей публике. Порок – мой хлеб: я проник в дом девушки во время переговоров – принц спорил о цене! Завоевав ее доверие, я узнал, чем невинная куртизанка занималась сегодня с трех до шести часов. Она отправилась на внешние бульвары и отдалась первому встречному! Она сделала это оттого, что хотела подарить свою благосклонность представителю своего сословия. Это доказывает, что кастовость присуща не только знати. Сегодня вы увидите восемнадцатилетнюю хозяйку, чей скромный вид – лишь маска.

В передней, украшенной цветами редких кустарников, слуга принимал офорты, разосланные в качестве пригласительных билетов. У нижних ступеней лестницы, застланной тяжелым ковром, вдоль перил, увитых миртовыми и плющевыми гирляндами, шумела элегантная толпа ожидающих перед гардеробной. На пороге гостиной две субретки в костюмах комедианток продевали в петлицы гостей камелии.

В огромной гостиной, обитой белым сатином с серебряной окантовкой и освещенной люстрами и светильниками граненого хрусталя, в креслах эпохи Людовика XVI уже расположились дамы полусвета, обладавшие хорошими манерами. Подле них, держа цилиндры у бедер, в притворно-вычурных позах, за которыми угадывалась насмешка, стояли рыцари, раздавленные тяжестью великих исторических фамилий – живые воплощения наследного аристократизма и бессменные жертвы титулов – те, кто сегодня водит дружбу лишь с перекупщиками лошадей. Среди гостей были корреспонденты многотиражных газет, модные художники, признанные писатели, личности года и знаменитости, популярные в глазах столь же бесчисленного множества глупцов, сколь несметным было число людей, шедших за гробом Виктора Гюго. В центре гостиной приглашенных встречали принц де Трев и Роз Комб, более походившие на новобрачных, нежели на распутника, одержимого своей любовницей. Он скрывал свое замешательство под маской надменной рассеянности, она же всячески старалась умерить свое нахальство.

– Он пожелал благопристойного зрелища, – сказал Кеан. – Этот изъян будет исправлен – немного погодя гости позабудут о приличиях.

Роз Комб встретила спутников Кеана с радушием, задержав их подле себя: она желала дождаться ответной реплики виконта – единственного гостя, с которым была знакома. От взгляда принца не ускользнула лента на шее Небо́.

– К какому ордену вы принадлежите, мсье?

В эту минуту Небо́ увидел Нергала – молодого философа. Близорукий и неуклюжий, он выглядел нелепо в глазах собравшихся. Небо́ поспешил представить его принцу официально.

– Я хочу представить вашему Высочеству его Величество мыслителя.

– Я не стану оспаривать титул этого мсье, но вы ведете себя невежливо – если только сами не принадлежите к королевскому роду

– Ваше Высочество, мой ответ вам удовлетворит представителя династии Медичи.

Глядя на Роз Комб, он сделал несколько шагов назад. Оказавшись у стены, он вынул из складки фрака обломок красного карандаша и, уверенными и изумительно быстрыми движениями руки, нарисовал на тугой сатиновой ткани идеализированный профиль молодой куртизанки.

– Ловкий ход, – заметил великан из цирка Молье189.

– Шедевр! – восторженно прошептал Антар.

– Вы – умелый рисовальщик-любитель, – заключил принц де Трев.

– О! – воскликнула Поль, подходя к Небо́. – Стало быть, принц ничем не отличается от рабочего. В этом доме ценят искусство не более, чем в клубе Бельвиля.

Двери банкетного зала широко раскрылись, и шепот восхищения приветствовал длинный стол с громадным серебряным блюдом посередине. Искушенные гости успели отвыкнуть от подобных сюрпризов, и принц, опьянев от изумления, на целую минуту позабыл об уязвленном самолюбии.

После мадеры гости стали изучать друг друга. Каждый подсчитывал число удовольствий, которые доставит ему его спутница, и количество колких ответов, ожидаемых от сотрапезника, сидящего напротив. Увидев Небо́, сидевшего едва ли не прямо перед ним, принц заговорил с недружелюбием в голосе:

– Отчего никто никогда не видел ваших картин, мастер мгновенного портрета и гарантированного сходства? Не утаиваете ли вы, подобно Гюставу Моро190, двух сотен завершенных полотен?

– Я лишь захожу далее других в ненависти к эпохе. Римом правят варвары, и даже голод не вынудит меня открыть им дверь своего дома.

– Досадовать на наше время я имею не менее оснований, чем вы. Тем не менее, я нахожу, что и принц, и художник обязаны…

– Нет, – ответил Небо́. – Эпоха – смиренная должница писателей, художников и ученых. Когда Ламартин отказывался платить налоги, он подчинялся интуитивному осознанию: талант стоит вне и выше закона. Народ, под несправедливым предлогом эгалитаризма осмелившийся вырвать у писателя рукопись и отдать его на произвол судебного следователя, представляет собой толпу варваров.

– Никто не имеет права уклоняться от исполнения кровавого долга, – заметил мсье де Шомонтель.

– Кто же исполнит долг литературный? Немецкая пословица предписывает не впрягать Пегаса в телегу.

– Писатель принадлежит языку, на котором пишет, – сказал Нергал. – Он должен совершенствовать язык, привнося новизну в его вечную красоту. Писатель – сын Аарона, левит – с каждой написанной страницей завоевывает для своей страны бессмертие.

– Кто же станет оттачивать стиль в минуту, когда враг пересекает границу?

– Где же сегодня границы Израиля, Мицраима191? – воскликнул Небо́. – Рубежи великих империй погребены в песках. Что осталось от великого прошлого Востока, от храмов и папирусов? Спросите у волн Красного моря, чем обернулись колесницы Фараона! Песнь же Моисея всегда будет звучать в устах людей. Подняв вихри дорожной пыли, победы римлян ушли в небытие. Останки павших в наполеоновских войнах развеял ветер. Страсти человека умирают с ним вместе. Лишь замысел писателя, лишь выдумка художника остаются свидетелями ушедших времен, для грядущих поколений. Вечны лишь идеи и формы. «Бог един», и развалины Пантеона, Иуда Маккавей192 и царь Леонид193 никогда не будут повержены. Они станут сияющим нимбом вокруг голов иудеев и греков – до тех пор, пока живо человечество.

– Вы славите иудеев. Вы ведь христианин?

– Милостью божией Иисуса Христа и как католик, я почитаю храм, который прежде был синагогой Петра. Сохраните свое презрение для протестантов, разрушивших двадцать тысяч памятников и сумевших построить лишь бараки, скроивших себе шазюбль – безобразный и устрашающий редингот Родена. Не испытывая благодарности, мы проявим немалое великодушие, простив Лютера: мы – арийцы и христиане – суть сыновья семитского слова и книги евреев. Не будь Ветхого Завета, мы не знали бы основ Евангелия. Ступившие на дорогу тайны неизбежно пришли к свету магического пламени…

– Чем же вы объясните проклятие, снятое лишь недавно и столь всеобщее?

– Волей провидения. Евреи не признали Бога – их самих не признали люди. Это всего лишь справедливость.

– Аминь, – в один голос заключили собравшиеся, не желавшие продолжения скучного разговора.

Принцесса стала свидетельницей зрелища, подобного тому, которое удивило ее на ночном ужине в «Мезон д’Ор». Праздные люди говорили об удовольствиях без радости, словно о чем-то обыденном. Поочередно каждый изложил некоторый эпизод известной скандальной истории. Далее они спорили о лошадях, обсуждали поединки на шпагах, оценивали шансы кандидатов на предстоящих выборах. Поведав друг другу тайны «черной биржи», гости стали комментировать отзывы о театральных спектаклях. Поль казалось, что ей вслух читают бульварную газету.

Когда подали десерт, захмелевшие гости оставили приличия, голоса стали звонче, позы – смелее, отовсюду понеслись оклики. Близкие знакомые подтрунивали друг над другом шутливой бранью, мужчины все ниже склонялись к обнаженным плечам своих спутниц. За шампанским зазвучали каламбуры.

– Мне скучно! – сказала Поль Небо́.

– Вы хотели видеть оргию – она перед вами!

– Не могли бы мы уйти отсюда? – настаивал псевдо-граф Нороски.

– Проявите терпение – я пришел сюда ради эксперимента. Я хочу узнать, произведет ли действие сверхъестественных сил впечатление на разум скептиков. По-прежнему ли чудо способно повергнуть их в трепет?

Перед Роз Комб поставили чашу XIV века.

– Остерегитесь! – воскликнул Небо́. – Вам неизвестно, что средневековые монахи наливали в священные чаши яд, дабы уберечь их от осквернения во время грабежей. Позвольте мне взглянуть внутрь.

Слуга поднес Небо́ сосуд. Сделав вид, что осматривает края чаши, философ привлек всеобщее внимание:

– В книге Даниила сказано: едва Валтасар испил из священных чаш храма, сквозь стену проникли пальцы руки, начертавшие…

– Мене, текел, упарсин194, – закончил Нергал.

– Принц де Трев приказал подать чашу, – продолжал Небо́. – Стало быть, пальцы руки проникнут сквозь стену.

– Раввин с красным карандашом пьян!

– Не желаете ли узнать судьбу? – настаивал Небо́. – Потребуются всего две вещи – потушить свет и подать руку.

Женщины запротестовали.

– Что же напишет рука?

– Ответы на ваши вопросы.

– Это нечто новое, – ответил принц недоверчиво. – Вы говорите о своем намерении со столь уверенным видом, что я непременно желаю вас разоблачить. Возникшая из стены рука напишет судьбу латинского мира! Назвав же недуги, рука назовет пути исцеления.

– Рука станет писать на латыни и в сокращении. Будь по вашему, – ответил Небо́. – Прежде, чем вы задуете свечи, убедитесь: от стены, на которой станет писать рука, меня отделяет стол.

Был потушен свет и образована магнетическая цепь. Небо́ положил ладонь принцессы себе на правое плечо, ладонь Кеана – на левое. Прижав одну руку к груди, он поднял другую: из сомкнутых пальцев возник поток света. Мерцающий луч превратился в мощную струю, преодолевшую расстояние в шесть метров. Лица собравшихся посерьезнели, со всех сторон послышались возгласы. На стене появились светящиеся буквы:

SAC-PRO-REX-NVL-NOB-IMB-POP-STU-INI-FIN

– Светское духовенство, свергнутый король, глупая знать, безумный народ суть начало заката, – перевел Небо́.

Один из гостей зажег спичку: все увидели молодого художника, неподвижно стоявшего на прежнем месте.

– Какие же будут пути исцеления, госпожа рука? – спросил принц.
С места, где стоял Небо́, вновь ударила струя света. Достигнув стены, она начертала пять шестибуквенных серий:
REL-ROM-VIR-GNO-NOB-SPI-POP-NEG-REM-DEI

– Католическая вера, философия магов, разумная аристократия, отстранение народа от политической жизни суть цена Божьего прощения.

– Что же, ваша шутка хороша!

– Он превзошел лучших жонглеров и фокусников!

– Я готов платить, если вы станете обучать меня своему искусству!

– Не желаете ли выступить в цирке Молье? Уверяю, что вас ждет большой успех.

– Я знаю женщин, которые встретят вас при потушенном свете, чтобы взглянуть на ваши трюки.

– Наивный Валтасар напрасно испугался.

– Если однажды вы окажетесь без гроша в кармане, я предложу вам содействие – мы откроем трактир под вывеской «У говорящей руки».

Под звук насмешливых голосов едва зажженные свечи были потушены вновь – начиналась оргия. Небо́ вывел Поль на пустынную и гулкую улицу Ларошфуко и дал волю гневу:

– Стало быть, их не изумляет чудо – во всем западном мире его творят лишь я и Меродак. Стало быть, исполняемые человеком чудеса непременно несовершенны. Или же Валтасар обладал чувствительностью и понятием о чуде, современный же человек функционирует осознанно? Когда большую часть общества составляют сильные рассудком, люди утрачивают способность видеть эстетику. Гипнотическая сила гордыни привела сегодняшних европейцев в состояние помешательства. Западный мир рассмеялся в лицо тайне; прорицателям, которых вы видели сегодня, недостает даже интуитивного отклика на свет сверхъестественного начала, по-прежнему воспринимаемого толпой. Что же станет с людьми, чья мысль не идет далее пяти тысяч лье в окружности? Бессильные распутники-эгрегоры и толпа – дикое стадо – стремятся навстречу миражу звериных удовольствий! Они преклоняются лишь пред алтарем силы и большинства. Стало быть, пришел час Дария Мидийского195!

XIV. Ночная прогулка

ВО МРАКЕ промозглой ночи раздавались непонятные шорохи, вязкое прикосновение влажной тьмы вызывало у Поль и Небо́ тревогу. Они поднялись на вымершую насыпь, огни фонарей с улицы Милитэр и далекий свет из окна казарменного поста с трудом пробивались сквозь туман. Позади них слышался гул, напоминавший волнение неподвижного моря – со стороны города не доносилось более ни звука. Лежавший перед ними ров темнота превращала в пропасть, и окутанный плотной дымкой пустырь казался мрачным и зловещим.

Они стояли неподвижно, вглядываясь в темноту; принцесса прижалась телом к плечу философа. Их рассудок боролся с естественным, инстинктивным страхом перед неизвестностью, ожидавшей во мраке. Вдруг прямо перед ними, на обочине куртины, возник мужчина – в его руке сверкал нож. Его появление было столь внезапным, что крик принцессы замер в горле; она сильнее сжала руку своего спутника. Небо́ не шелохнулся, и бандит, ожидавший, что необычная жертва бросится бежать, остановился в нерешительности и тревоге. Он не заметил движения девушки и пришел в замешательство, увидев, с каким безразличием было встречено его нападение. Уверенность прохожих в своей безопасности на тихой и безлюдной улице заставила злодея растеряться. Были ли это вооруженные жандармы? Или люди, ожидавшие развязки предательского удара? Злодей с осторожностью шагнул вперед – между ними оставалось не более трех метров.

Его сиплый голос выдавал годы ночного бродяжничества и каждодневного пьянства:

– Не медлите и вынимайте кошелек – иначе прольется кровь!

Вновь наступила тишина. Небо́ не предпринял ни одной попытки защитить себя. Бандит выругался, чтобы набраться смелости, и сделал шаг вперед. Его глаза встретили прямой и уверенный взгляд философа – спокойствие в глазах Небо́ побудило бродягу спросить:

– Вы что же, думаете, я боюсь?

Преступник в самом деле был напуган поведением своей жертвы. Внезапным движением Небо́ расстегнул пальто, вытянул вперед руку и разомкнул ладонь. Поль увидела, как нечто сверкнуло в руке ее спутника – бандит в ужасе бросился бежать в сторону рва.

Когда они спустились на улицу Милитэр, принцесса спросила:

– Где ваше оружие?

– При мне нет оружия.

– Разве не рукоять револьвера сверкнула у вас в руке?

– Нет, – ответил Небо́. – Это был магнетический разряд. Позвольте мне отдохнуть минуту, нервное напряжение измучило меня.

Направляясь в сторону насыпи, он наткнулся на мертвое тело.

– Это настоящее злодеяние, Поль, – сказал Небо́.

Он зажег магниевый свет, озаривший тело сорокалетней женщины. Ее босые ноги были выпачканы в пыли и грязи, лицо исказило истощение. Ощупав неподвижную грудь и убедившись в том, что женщина была мертва, Небо́ не обнаружил следов насилия.

– Она умерла от голода, – сказал он, потушив магниевый свет.

Принцесса опустилась на колени и прочитала короткую молитву.

– Стало быть, люди по-прежнему умирают от голода?

– Льстец из клуба назвал бы ваши слова словами настоящей принцессы. Вы спрашиваете, умирают ли люди от голода. Но чем иным можно искупить пиры принца де Трев, изощренные поздние ужины и поклонение чреву, составляющее страсть провинциалов? Стало быть, вы полагаете, что Бог позволил бы богачам есть досыта, если бы беднота не расплачивалась за их чревоугодие. Рыдания и стоны должны потрясать землю, иначе она окажется испорчена. Спаситель сказал: «Среди вас всегда будут обездоленные». Обещая хлеб каждому, благодетели толпы лгут. Оправдание земной жизни – на небесах, смысл существования надлежит искать в загробном мире. Если чудовищная несправедливость этого мира не находит исправления в мире ином, то поразительна глупость простого человека, принимающего свой удел. Если могила – на самом деле небытие, потусторонний мир, если умереть не есть возродиться под солнцем справедливости, если человек не имеет ни прошлого, ни будущего, его смирение перед настоящим нелепо. Вместе с тем, неосознанное смирение есть интуитивное подчинение правилу. Тот, кто лишит обездоленного надежды оказаться в раю, ранит простого человека и надругается на умирающим…

Шум шагов бегущего человека заставил их остановиться.

– Куда ты направляешься, солдат? – воскликнул Небо́, увидев молодого солдата.

– Для чего вам об этом знать? – ответил солдат прерывающимся от нервного напряжения голосом.

– Остерегись, солдат, – сказал Небо́ с теплотой в голосе. – Ты одет в форму – одежду не свободного человека, но раба. Если ты бежишь ради любви, разреши напомнить тебе: ты – раб, тебе не положено ни чувствовать, ни мыслить. Государство не позволит тебе жениться, но предложит, взамен любви, проститутку.

– Стало быть, вы – образованный человек. Вы не выдадите меня.

– Ты дезертировал? – догадался Небо́.

– Разве лучше наложить на себя руки?

– Разумеется, нет! – воскликнул Небо́. – Самоубийца идет против Бога, закон же – условность, установленная властью ружей. Пойдем с нами, друг мой, так будет для тебя лучше.

– Я изумлен встрече с образованным человеком и его одобрению. В подобное время и в подобном месте…

– Исключительная встреча, не правда ли? – Небо́ улыбался в ответ. – Ты знаешь, что тебе грозит: отчего же ты подвергаешь себя опасности? Ты умен, стало быть, благороден – истинный аристократизм не есть непременно голубая кровь в жилах. Безропотное повиновение невыносимо тебе, и я готов оправдать тебя. Но если ты не стремишься к объединению людских усилий на уровне более высоком, чем тот, от которого ты бежишь, спасаясь из казармы, если ты не призван выполнить свой долг, я не стану интересоваться твоей дальнейшей судьбой.

Солдат отер со лба пот.

– Я не знаю, ценна ли моя жизнь, но предпочитаю рабству смерть. Я был сиротой, воспитывался в монастыре и до призыва жил в Нанте. Я служил третьим клерком за жалование в сто франков. По ночам я читал: самостоятельно изучив латынь и отчасти греческий, прочитав все недорогие книги, шедевры литературы, я гордился полученными знаниями, но внезапно меня настигла железная рука призыва. Мои длинные волосы обрили наголо и стали давать один су в день – до призыва я жертвовал обедом, но тратил десять франков в месяц на книги. Я горд – меня стали оскорблять, я слаб – меня стали изнурять, я деликатен – ко мне были жестоки. Если бы вы знали, господа, каковы армейские порядки! Полковник жесток к офицеру, офицер – к сержанту, сержант – к капралу. Солдат же выносит удары этого маятника каждую минуту. Я пытался не думать вовсе, но не смог.

– Друг мой, в «Сумме теологии» Фомы Аквинского говорится: «Это справедливо не оттого, что этого желает Бог, но Бог желает этого оттого, что это справедливо». Стало быть, сама теология признает право рассуждать о божественном. В отношении же места, времени и варваров, издавших военный закон 1872 года196, сомнения уместны тем более.

У ворот де Ла Мюэт Небо́ достал из бумажника несколько купюр.

– Возьми эти деньги – более у нас нет при себе – и уходи. Но помни: что человечеству обязан каждый. Ученый – мыслью, богатый – помощью, простой человек – трудом. Я признаю твое право выбирать свой долг, но стану презирать тебя, если ты не найдешь его или, найдя, не исполнишь. Не благодари меня и прощай.

Когда солдат был далеко от них, Поль спросила:

– Отчего этот несчастный взволновал вас столь сильно, Небо́?

– Оттого, что я увидел в нем Небо́, который незнаком вам.

– Что вы пытаетесь мне сказать?

– Не будем говорить об этом, принцесса – это разрушит во мне доброту. Я не хочу, чтобы вы слышали слова горечи, сдавливающей мне горло, едва напомнив о себе.

Они поднялись на второй этаж трамвая и вышли у моста Сольферино.

– Куда вы ведете меня?

– В школу преступлений в законе – пещеру четырех сотен злодеев, палату публичного осмеяния, музей демагогии, трамплин любимцев толпы, зал ружей и пустой болтовни. Мы идем слушать лекцию Агессо.

– На берег, у которого обитают будущие члены правительства? Подобный «Обозрению двух миров»197 – роднику, в котором плещутся эрудиты? – спросила Поль.

– «Обозрение двух миров» едва ли влияет на развитие литературы. Его авторы – эрудиты, дипломаты и безнадежные педанты, пишущие на самом скверном французском во Франции и Бельгии: сотрудники господина Бюлоза изъясняются по-швейцарски. Лекция же Агессо является точным воплощением политического бандитизма: сыновья Прюдома готовятся к будущей работе в правительстве, шаг за шагом пристращаясь к докладам, поправкам и прочим ингредиентам политической комедии.

В передней небольшого особняка привратник с цепью на шее принял у Небо́ входные карточки и открыл дверь лестницы, которая вела к трибунам.

Перед ними оказалась уменьшенная копия собрания пустословов – Национального Собрания, представшего сквозь перевернутый лорнет. Отличие заключалось не только в отсутствии лысых голов – хорошие манеры сочетались с теплотой. В жилах молодых скептиков и болтунов бурлил жар молодости и горел огонь чувств.

Поль потешалась над серьезностью и убежденностью карьеристов, осыпавших друг друга нападками, но не сознававших собственной смехотворности.

– В происходящем мало смешного, Поль. Это поколение готовится к делу, шутя, и занимается политикой coram populo [37] – подобно шарлатану, смешивающему лекарства в общественном месте. Поколение, предводителем которого был несравненный актер Гамбетта198, не может быть поводом для смеха. Власть должна говорить единожды – в минуту, когда клянется выполнить обязательства, налагаемые принятыми полномочиями. После должно наступить молчание, красноречивое своими результатами.

Молодой буржуа, представлявший левые силы, призывал с трибуны:

– Равенство, господа, есть спасение и прогресс. Спасение оттого, что, оказавшись в одинаковых условиях, граждане не станут более завидовать друг другу. Прогресс оттого, что единый порог положит конец соперничеству и недовольству. Французы обретут счастье – перед их глазами не будет более исключений из правила всеобщего равенства. Кто осмелиться оспаривать законы Вселенной? С состраданием к древним обществам я вижу, как на горизонте родной земли поднимается заря цивилизации – все будут одинаково просвещены, одинаково свободны. Не будет ни Бога, ни монаршей угрозы. Я приветствую звезду будущего, звезду Робеспьера…

– Отцы этих злодеев приняли военный закон 1872 года. Сами же они через несколько лет будут управлять страной подобно крокодилу – богу египтян, упомянутому вослед Клименту Александрийскому199 отважным историком Тэном200, подобно «гербу Революции».

Слово взял следующий молодой политик:

– Истинным оружием, господа, является порядок. В государстве необходимо искоренить индивидуальность – развитие индивида происходит не иначе, как в ущерб обществу. Взгляните на художников. Я упоминаю о людях, составляющих незначительное меньшинство, для того, чтобы предупредить об опасности, которую они представляют. Искусство становится для художника родиной, писатель же (но не журналист – как и мы, он говорит от имени народа) полагает, что заслуживает признания за страницу, исписанную сотней непохожих слов. Народ желает счастья, но не рассуждений: получив рождение и развитие в обществе, основанном на индивидуализме, рассуждения препятствуют подчинению. Заветный ковчег общества – казарма: в ней место каждому. Приученные к военной дисциплине, граждане откажутся от рассуждений. Человечеству известны блага, предложенные художниками – пришло время для нового опыта. Мы должны отказаться от идеала и обратиться к реальности. Реальностью же для огромной страны становится сегодня путь от индивидуального к массовому, от духовного – к материальному.

Наступило время традиционного обсуждения закона, подготавливаемого в Бурбонском дворце. На трибуну вышел высокий молодой мужчина – в его манерах сквозила гордость.

– Господа, я отслужил воинскую повинность – иными словами, отбыл срок принудительных работ. В обществе не знают ничего об ужасающе бедственном положении солдата – я расскажу вам о нем. Из положенных ему пяти су каждые пять дней три су он тратит на оплату талона на табак. На оставшиеся два су он должен купить воску для натирания ружья, трепелу для полировки пуговиц, краски для сапог и ниток с иглами для починки мундира. Лишь накануне большого смотра солдату полагается обмылок. Чтобы исполнять воинскую обязанность, солдат вынужден платить из своего кармана! Таково жалование защитника отечества – цена отваги. Стало быть, командир принужден добиваться подчинения пытками и угрозами. Солдату хорошо известно: пожаловавшись полковнику на назначенное унтер-офицером наказание, он отбудет его вдвойне. Устав всегда соблюдается в точности так, как если бы был написан Торквемадой – военный совет никогда не принимает во внимание смягчающих обстоятельств. Более того, строгость наказания для солдата – день или месяц тюрьмы – зависит от прихоти командира. Пятнадцать суток достанутся солдату, не застегнувшему одной пуговицы или спрятавшему в карман замерзшую руку. Пятнадцать суток получит капрал, который, сжалившись над пленным, даст ему зимой одеяло. Наконец, господа, в начале войны командовать полком всякий раз будет назначен молодой офицер, чтобы первые пули не…

– Вы раскрыли секрет Полишинеля! – закричали собравшиеся.

Вокруг поднялся шум. Поль и Небо́ покинули зал.

– Вы побывали в музее политического шутовства, который приведет страну к краху. Далее я покажу вам место, которое разоряет отдельных граждан. Вы наверняка слышали лишь о Монако – прецеденте на карте Европы. В Монако последние феодалы живут за счет средств семейства Блан201, покупающего для своих дочерей принцев! Вы видите мавританские залы, похожие на зал Опера Гарнье202, слышите звон золотых монет под лопатами крупье! Париж – не Гомбург203, но и в столице есть игорные дома.

– Эта страсть понятна мне менее других, – сказала принцесса.

– Гунны, тем не менее, играли на жизнь – проиграв, они убивали друг друга. При дворе Людовика XIV герцогини играли против куртизанок. Одним игра обещает богатство без необходимости работать либо совершать злодеяния. Иным – острые ощущения, называемые предвкушениями. Чувства и тех, и других оправданы. Игру позорит слово «азарт», которое произносят злодеи. Стол зеленого сукна подчинен законам, которые управляют подхваченным ветром листком бумаги. Я мог бы с легкостью сорвать банк в Монако – мне понадобятся двое сильных, волевых мужчин и несколько капель простой в изготовлении сомнамбулической проницательности. Сложное, но необходимое условие – сохранять полнейшее спокойствие… Едва ли вам пригодятся эти умения.

Он остановился у входа в «Серкль Этранже» и спросил Плелана. Последний не мог скрыть удивления при виде псевдо-графа Нороски, но дуэль оставила в памяти виконта столь сильное впечатление, что он не осмелился проявить любопытства.

– Мы пришли взглянуть на игру, – сказал Небо́.

Суеверный как всякий игрок виконт выразил свое согласие жестом и молча провел их внутрь. Первый зал походил на главный зал большого кафе, второй – удивлял притворным радушием многочисленных столов для баккара, за которыми машинальными движениями тасовали, раздавали и разыгрывали карты. Крайнее нетерпение, сгустившись, вызывало судорожное напряжение, единственными внешними проявлениями которого были следившие за картами тревожные взгляды, гримасы на лицах, дрожащие или медлящие фаланги пальцев. Принцесса примкнула на мгновение к группе соглядатаев – если верить пословице, каждый второй из них становится игроком. Оставшись безучастной, принцесса увлекла Небо́ к выходу. Плелан вернулся к одному из игорных столов.

– Существуют не игральные, но гадальные карты, – сказал Небо́. – В Париже карты не решают судьбу, но предсказывают ее – счастливую и несчастливую. Я отведу вас к колдунье.

– Вы верите тому, что говорят карты?
– Я верю, что три равняются одному, что в неопределенные времена символы книги Тота существовали одновременно в Египте и Китае. Возможно, это были терафимы204. Я верю, что Эттейлла – или Альетт205 – когда-то был неграмотным брадобреем, что карты из Безансона походят на египетские и, для посвященных, обобщают тайну. Предсказание людских судеб с помощью этих путеводных звезд знания, несомненно, требует силы ума – ею обладали в последнем столетии лишь четверо, и среди них был Элифас Леви. Образы, тем не менее, приводят в действие воображение. Астральную проницательность принято называть ясновидением – наделенная этим талантом гадалка удивит вас точным предсказанием. Вы увидите, что предсказательница сочетает в себе черты акушерки и отравительницы Бренвилье206. Вы увидите также, сколь быстротечны формы: вспомните мадам Фонтен – в ее дом Биксиу и Леон де Лора приводят кузена Газоналя207 – и сравните гадалку середины столетия с колдуньей конца века.
Они поднялись на третий этаж по лестнице, кричавшей буржуазной роскошью. Небо́ нажал на кнопку звонка. Неприметная женщина, походившая на прислужницу священника, провела их в гостиную без мебели. Строгая черная ткань крепилась к стене серебряными гвоздями. Поль тщетно искала глазами малейший признак колдовства. Внезапно одна из портьер раздвинулась, вспыхнул яркий свет, и они увидели гадалку – она сидела в некоем подобии переоборудованного в нишу алькова. Перед ней стоял обтянутый черным сукном стол. Мадам Фар была чрезвычайно худощава, имела правильные черты лица, тонкий и впалый рот. Красноватый отсвет в ее глазах напоминал блеск зрачков лягушки. Одетая в платье шуршащего шелка и с непокрытой головой седых волос, гадалка держала костлявую руку на колоде запачканных карт – темная грязь на них контрастировала с безупречной обстановкой.

– Кто желает знать свою судьбу – мсье или мадам?

– Мадемуазель. Это ваша первая оплошность, – ответил Небо́.

Внимательно посмотрев на Небо́, колдунья спросила:

– Мадемуазель желает знать, что скажет заветная колода?

Поль утвердительно кивнула. Гадалка перемешала карты. Предложив принцессе снять верх колоды, она разложила карты на столе.

– Вы приходитесь мсье сестрой, но любите его. Это кровосмешение.

Принцесса пожала плечами.

– Подождите! – воскликнула старая колдунья. – Мсье затуманивает мой взгляд, но он не помешает мне… Я вижу изображение – картину, определившую вашу жизнь… Вы вступаете в отношения со множеством скверных существ – не будь рядом с вами этого мужчины, вы ничего бы о них не узнали. Далее я вижу в вашей жизни человека – сильного мужчину, обладающего незаурядным умом. Он подчинит вас себе – с целью, для меня непонятной. Вскоре рядом с вами не окажется ни дурных существ, ни повелевающего вами мужчины. Мсье прав, я ошиблась, вы – невинная девушка. Но разве может девственница быть причастной к стольким развратным деяниям? Мужчина, завладевший вашим разумом, опасен!

Он показала карту Шута, указывающую на посвященного.

– Вскоре вы увидите ужасающее зрелище… Далее я не вижу ничего… Мсье закрывает карты.

– Стало быть, вы не можете предсказать его судьбу?

– Я хочу попытаться, – ответила колдунья – в ее взгляде была досада.

Выхватив у гадалки карты, Небо́ ударил ее по лицу.

– Стало быть, ты не узнала во мне волшебника Розы и Креста? Мне стоит лишь пожелать твоей смерти. Мне не требуется карт, чтобы узнать: ты не колдунья, но злодейка, отравительница и тайная акушерка. Ты продаешь проституткам этого квартала любовный напиток и прерываешь беременности. Ты приговорена высшим судом и погибнешь от руки высшего палача.

Небо́ и Поль вышли из дома колдуньи.

– Признайте, что ее слова во многом оказались правдой – едва ли я могу отрицать ее путанные пророчества, – сказала девушка.

– Между небом и землей, Горация, нет более тайны, которую не разгадает philosophia sagax Парацельса208. Мы столь же несведущи в законах философии, сколь древние – в законах физики. Тайна не откроется в ответ на вопрос гения, но переместится. Едва же усилие ослабевает и изменяет направление, тайна меняет форму и вновь охватывает вас тесными оковами. Лишь смерть – новое рождение – позволит нам, очистившись, предстать перед неизвестностью и взглянуть ей в лицо, забыв о насмешках и вызовах, преследующих нас на протяжении земного существования. Но теперь вы должны сказать мне: «Отведите меня домой».

– Я хочу взглянуть на холм, где оплакивала вас как умершего, где вы, Командор, убили Дон Жуана.

– Стало быть, вы верите картам? Желаете попрощаться с ночным Парижем?

Принцесса не ответила. Они молча пошли вверх по улице Дюнкерк и поднялись по крутому склону до строительных сооружений Сакре-Кер.

Внезапно, словно из-под ладони дискобола-великана, разорвавшего тяжелые облака, в небе засияла полная луна, рассыпав над Парижем серебряный дождь. Выступили контуры куполов, побледнели красные пятна уличных фонарей, рассеялся туман, и в бесконечную даль растянулся чудовищный город, спящий беспокойным сном, тревожимым видениями. У их ног лежал чахлый парк, за ним – каменный дом Роллена209. Справа из-за кривой бульваров появились здание Опера – дворца гармонии неправильной формы, Дом Инвалидов (никто не знает, отчего у него недостает руки или ноги) и, наконец, Пантеон – место Бога заняли в нем последователи Марата. Поль прижала сомкнутые руки к плечу Небо́.

– Я хочу убежать далеко от людей, – вздохнула принцесса. – Я увидела столько грязи, что не смею ни думать, ни дышать – что если и ветер несет порок? Вы были правы, Небо́ – зло сочится из почвы и льется с крыш. Я видела столько страшных зрелищ и сделала столько гнусных открытий, что более не смогу мечтать. Сколь же печально – знать правду! Воспетый поэтом кубок обернулся грязной кружкой, жизнь холостяка – дешевым вином и любовью первой встречной, образованные господа – циниками, писатели – глупцами. Я видела молодых мужчин – нотариусов, хулиганов, сумасшедших. Оргия оказалась скукой, любители удовольствий – несчастными людьми. Инстинкты простых людей породили насилие, путь же в публичный дом открыт для каждого. Полчища варваров убивали, чтобы разграбить города, армии же цивилизованных государств убивают ни за что, во имя чести. Государство печется о двух сотнях убийц из трактира разбойников, но лишает крова бенедиктинцев Солемского аббатства210! Женщины для наслаждений оказались жалкими существами, дороги удовольствий – кругами ада! Стало быть, это и есть порочная страсть! Я сидела за столиками разврата и пила вино злодеяний, узнала тайны Фрины и коварные приемы разбойника. С запятнанным взором и обманутыми ожиданиями, несовершенная для монастыря и слишком благородная для предстоящей жизни, я обречена на страдания в ненавистном мне мире. Каков же был ваш замысел, Небо́? Что же я должна сделать, чтобы достичь состояния, которое не было бы невыносимым? Избавившись от иллюзий, я представляю будущее пустыней, полной рептилий и кругов на мутной воде.

Небо́ обнял ее – его движения были нежны и целомудренны.

– Милая Поль, вы презираете мир, осознав тщетность стараний и смехотворность радостей. Это начало пути праведника, мыслителя или посвященного. Вы прочли молитву Полиевкта – впрочем, не до конца. Взгляните вверх – небо над Парижем простирается надо всеми, охраняя невинных девушек и гениев. К нему устремлены кресты, воздеты руки и обращены сердца – верующих и вдохновленных ждут святые щедроты и чудесные идеи. Исполните долг милосердия, оплакивая Вавилон, но останьтесь верны себе, поднявшись ценой усилия над Старым Светом, покидающим орбиту. На каких бы островках земли ни оказались наши тела – и те, и другие бренны. Душа же наша – бессмертна, и мы наденем свое кольцо на цепь разума и Слова Божия! Бессознательная, безответственная толпа, подчинившаяся законам судьбы, непременно некрасива, невежественна и несчастна. Управляя тремя мирами, посвященный способен облагородить и спасти толпу, но ей недостает смелости совладать с химерами разврата – от миража к миражу, от невежества к невежеству, толпа устремляется навстречу собственной гибели. Прогрессу не суждено наступить: зло всего лишь меняет обличье – столь непредсказуемое, что ввергает в заблуждение. Честь человечества неподвластна людям толпы – их нелепые страсти быстротечны и исчезают в небытии. Важно, чтобы отшельник помнил семьдесят два божьих имени, старая верующая не выпускала из рук четок, принцесса Поль оставалась невинной, художник – хранил красоту формы. Разве имеет значение для нас, сознающих свое бессмертие и нерасторжимую связь с Истиной, что целый народ стремится к самоуничтожению? Разве имеет значение то, что тленно? Отправимся навстречу Господу прекрасной и истинной дорогой, станем хранителями идеала! Если бы гибель латинского мира не была столь близка и столь неминуема, нам следовало бы пожертвовать собой ради латинян. Но страна, провозгласившая равенство, отринувшая знание и откровение, обрекает себя на равенство во вражеском рабстве. Сам Бог не в силах уберечь проклятых вопреки их воле – отважившись на это, мы стали бы безумцами. Калибан захватил остров целиком, у его сыновей родились сыновья-безбожники – оставьте их утопать в пороке. Укройте свои дрожащие крылья, Ариэль, они – крамола среди тварей, как я скрываю свое знание – Просперо, пренебрегший борьбой за землю с кротами и не поднявший пурпура, оплеванного слизняками! Акрополь устоит под натиском низменных страстей – мы затворим в нем наши мечты, Ариэль. Отразив пороки толпы, вдвоем мы создадим мир – прекрасный и величественный, таинственный и недоступный !

XV. Оргия мертвецов

ОНИ вышли из экипажа возле Итальянской заставы.

– Милая Поль, чью ладонь мне столь сладко держать в своей! Отчего вы скрываете терзающее вас желание?

– Я никогда не осмелюсь высказать его, – ответила Поль.

– Скромная грешница! Я открою вашу тайну, не потревожив ваших чувств. После прошлой ночи вас не оставляли предсказания гадалки, вы открыли последнюю часть «Ада», и вам явился Вельзевул211. Разумеется, вы не отважились просить философа показать вам персонажа столь уродливого, сколь сам Дьявол!

– Вы ошибаетесь – Сатана нимало меня не волнует.

– Милая Поль, Дьявол – это недосягаемая цель. Дьявол уникален для каждого. Для вора – деньги, для честолюбца – власть, для молодого мужчины – женщина, для невинной девушки…

Поль прижала ладонь в перчатке к губам Небо́, заставив его молчать.

– Вы хотите завершить путешествие на повороте зла? Я подчинюсь вашему желанию, но остерегитесь – увиденное зрелище уничтожит в вас вожделение, принудив отказаться от страсти и наслаждений. Отвечайте же – я не стану наблюдать за тем, как вы краснеете. Да? Нет?

Мужчина, чье имя в Древней Халдее носил повелитель и распорядитель обрядов, испытывал изысканное наслаждение, возможное лишь на закате цивилизаций – он играл трепещущим сердцем девушки, словно струнами музыкального инструмента, повторяя, в десяти шагах от города, взбудораженного шорохами окраин, неповторимую сцену искушения Евы. Поль судорожно сжалась, ногти впились в кожу плеч – мучимая жаром неразрешимого желания, она в смятении смотрела широко раскрытыми глазами на лежавшую впереди зловещую пустошь, по краям которой виднелись первые лачуги Вильжюифа. Среди ясной и холодной ночи на усыпанном звездами небе не было ни облака.

– Вы хотите совершить безумие, русская принцесса, но молчите об этом?

– Да, – едва слышно ответила она, словно признавалась исповеднику в проступке, за который стыдилась перед самой собой.

Небо́ повел ее по неровной почве – они спотыкались о бугры и выбоины. Их ноги скользили по клочьям травы и давили черепки битой посуды, жестяные банки возвращали звон ржавого железа. Задыхаясь от быстрых шагов по проклятой земле, Поль подчинялась философу с необычной отрешенностью.

– Здесь! – сказал он, остановив дрожащую девушку перед лачугой, построенной из гнилых досок и строительного мусора.

Он потянул за веревку, раскачивавшуюся при порывах северного ветра – во влажной тьме открылся узкий проем. Он подтолкнул принцессу вперед. Испугавшись, она ухватилась за Небо́.

– Здесь! – повторил он, заставив ее шагнуть к расщелине на высоте глаз – изнутри сочился свет.

На мгновение принцесса остановилась, стараясь понять увиденное.

На земляном полу, среди клочьев травы, похожих на ядовитую плесень, мерцавшая лампа освещала три фигуры. На скамье без ножки и одной доски сидели три чудовища, быть может, женщины.

Блестящий шар-череп, безбровое и бесформенное лицо, неподвижная, растекшаяся плоть выступали из ворота сшитой из мешковины рубахи. Выцветшие лохмотья розового перкалевого платья спускались на тощее тело и босые костлявые ноги.

На краю скамьи, где имелась ножка, распласталась муза Йорданса212 – ее кожа отливала зеленью. Желеобразная, фиолетовая грудь была раздавлена рабочей блузой. На ней было надето не платье, но фартук. Подбитые гвоздями башмаки были подобраны на дороге. Между губами беззубого рта была зажата потухшая трубка. Длинные, красивые седые волосы словно насмехались над телом.

Посреди лачуги, на козлах, державшихся на обломках кирпичей, стоял ставень с железными петлями, выломанный при сносе дома. Отвращение заставило принцессу отпрянуть назад. Услышав визгливый голос, доносившийся с улицы, безмолвно дремавшие ужасные старухи вздрогнули. Их потерявшие гибкость суставы зловеще захрустели, полумертвые лица озарились непроизвольными, механическими улыбками проституток. Вошедшим оказался живой обрубок плоти, безногий, передвигавшийся на доске на колесах.

Что делал в их доме убогий калека? Разве мог Небо́ создать Двор чудес213? Принцесса смотрела на них, не находя ответа, замерев от ужаса. Три Горгоны встретили гостя нежностями и любезностями, походившими на предсмертные судороги на полотнах Гольбейна214. Они перенесли его на скамью, худая старуха опустилась на землю, две другие сели рядом. Последовали слова любви и восторга, ласки, поцелуи. Три с половиной – три вампира в женском обличье и обрубок мужчины – играли необычайную сцену. Они повторяли любовь и юность движениями, которые, казалось, могли длиться бесконечно. Одна из старух-привидений запела, мертвецы отпили из солдатской фляги. Агонизирующие куртизанки разделись под прикосновениями безудержно дрожавших рук безногого.

Седовласая старуха распростерлась на ставне, словно легла в гроб.

Поль отпрянула назад – Небо́ удержал ее обеими руками, заставляя оставаться на месте. Пародия продолжалась, достигая пределов гротеска.

Внезапно свет лампы дрогнул и погас, козлы обрушились на землю, и четыре чудовища, испуская хрипы, исчезли в ночи. Казалось, наступила смерть.

Неожиданный финал заставил принцессу закричать и опуститься на руки Небо́. Он взял ее на руки, унес далеко от лачуги, подал флакон и позволил вдохнуть.

– Постарайся никогда не повторить увиденного, Поль. Я затворил твое сердце, защитил тело и подчинил разум. Ты принадлежишь мне.

Он произнес эти слова медленно, словно обращаясь к самому себе. Движением руки он заставил лачугу исчезнуть.

Поль пришла в себя, ее тело резко вздрагивало.

– Где я? Увиденное пугает меня! К какой пропасти вы ведете меня?

– Я более не веду вас. Пришло время уходить – мы все видели.

– Мои глаза будут открыты всегда, – сказала она, взяв Небо́ под руку, чтобы ступать уверенно.

– Взгляните на красоту неба. Взгляните на блуждающие звезды, ищущие цель, и туманности, обуреваемые страстями, как наши сердца. Взгляните на падающие звезды, сверкающие в небе, словно идеи, загорающиеся в наших умах. Стало быть, семь планет судьбы повержены! Юпитер более не уличит меня в тщеславии. Я выбрался из одиночества, в котором затворил меня Сатурн. Солнце не ослепит меня лучами славы – я вижу не одни лишь формы. Марс более не потревожит моего спокойствия гневом – мои руки не запачкает кровь. Венера увидит мужчину и девушку – вопреки ее воле, им чужды плотские желания. Крылатый Меркурий обрел лицо светловолосого мужчины. Опаловые петли, прикованные ангелами к небу, озарят две земные звезды – наши лица. Благосклонные взгляды устремятся к Еве, чье сердце – чистое и глубокое озеро – отразит искры любви, свечи Божии, звезды.

Эпилог

ПРИНЦЕССА Поль Рязань, одетая в бархатное платье с неглубоким вырезом и без рукавов, склонилась над столом, на котором стоял самовар. Вслед за скульптором Антаром в гостиную вошел Небо́.

– Я привел к вам нелюдимого художника, – сказал Антар, обращаясь к княгине, зябко кутающейся в меха, несмотря на огромное полено, пламенеющее в монументальном камине.

– Оставив в доме шедевр, вы наверняка вернетесь, мсье. Поль утверждает, что рисунку требуется ретушь.

Поль подалась вперед, испуганно глядя на светского Небо́ – она забыла его, едва узнав. На мгновение она увидела оснащенного новым оружием химика, человека слова и дела, добродетельного убийцу, поджигателя и отравителя – безрассудного и предусмотрительного, вдохновленного и восторженного, по-женски нежного и неизменно справедливого, бунтаря, плачущего над сорванным цветком. Мужчина с молнией в руке соединил тайны добра и зла, но испугал ее приветствием в гостиной. Скрытая сила поразила ее сильнее, чем явная, увиденная ею самой. Сквозь восхищение все отчетливее проступала досада. Она догадывалась: он ведет ее к неведомой ей цели. Гордость Поль восставала против осознания, что она была материей алхимика, породистым скакуном, упавшим в погоне за неосязаемой химерой. Когда Небо́ открыл ей свой замысел, волнение стерло блеск платонического флирта и перевернуло ее душу. «Путешествие закончилось. Меры безопасности более не нужны. Пошлите за мной Антара – я приду ради ретуши к вашему портрету. Мы расстанемся так же, как встретились – за мольбертом». Прочитав записку, Поль ощутила, как что-то рушится в ее жизни. Став обыкновением, двойная жизнь оказалась естественной – она не представляла себе, что путешествие может закончиться. Слова «мы расстанемся» пробудили чувство, в котором она не желала сознаваться.

– Тетя, позвольте мне завладеть Небо́. Я верну вам его, как только будет окончен портрет. Это займет мало времени.

Небо́ и Поль остались одни на эстраде гостиной. Небо́ взял в руку карандаш и установил перед собой рисунок без рамки.

– Что все это значит? – тихо спросила принцесса.

– Убитые обнаружены, и за жертв станут мстить. Вы не читаете рубрики происшествий – это чтение для портье и психологов. Мы предоставили репортерам повод для изрядного числа строк. Первым стала дуэль. Во вчерашней ноте, тем не менее, российское посольство заявило, что не знает в Париже никого по фамилии Нороски. Пьяница из «Трактира бродяг» и святотатец из «Трактира разбойников» были убиты необычным способом. В ходе сложного ритуала краснокожие индейцы изготавливают яд неизвестного состава и двух видов – яд пытки и яд смерти. Различить их невозможно, но первый обладает свойством останавливать двигательную активность, оставляя нервные окончания чувствительными. Случившееся заставило собраться Академию наук. Пожар в доме номер 27 стал бы обычным делом, но взрыв, труп Альфонса и резня в трактире сутенеров привлекли внимание: знание химии редко используется в общественных отношениях. В кармане Веко нашли платок с вашим фамильным гербом – он забрал его со словами «Краденое принадлежит мне!» Трое из пятерых убитых на улице Поливо привели врачей в замешательство – они погибли от укола иглы. Наконец, заметив, что за мной стали следить, и переодевшись в блузу рабочего, я пришел, ровно в полдень, к скамье против дома номер 144 по бульвару де Ла Виллет: «Интуиция не подвела вас – не приди вы сами, я не сумел бы вас разыскать. Не выходите более ночью с молодой дамой – на улице Галанд надо мной едва не учинили расправу. Сутенеры Монмартра жаждут вашей крови. Жандармы не находят объяснений случившемуся и станут на сторону злодеев. Вам следует отходить ко сну засветло долгие месяцы».

– Смиритесь, принцесса. Будущее последует за настоящим, подобно тени.

– Отчего в вашей записке было сказано «мы расстанемся»?

– Сегодня вечером мы действительно расстанемся – до весны.

– Весной мы вновь отправимся в ад?

– В чистилище. Нравы уступят место страстям, влечения тела – велениям сердца. Вас ждет новый опыт – посвящение в чувственность.

– Отчего же за время этой передышки, этого перерыва, который продлится многие месяцы – досадно долго – я не могу иногда прийти к вам и провести с вами ночь?

– Мужчина и женщина не должны бездельничать вместе.

– Вы твердите это всякий раз! Неужели вы столь опасны для меня?

– Ваша гордость и моя холодность – надежные гарантии. Но низменное влечение не должно стать преградой на пути высокого чувства. Вас печалит мысль о том, что мы не станем видеться – вам не удается это скрывать.

– Глупо скрывать, что я счастлива с вами, что мне будет недоставать вас. Мы вместе видели смерть и обязаны друг другу жизнью. Вы вольны быть бессердечным, я же хочу быть с вами искренна.

– Вы заблуждаетесь на мой счет, Поль. Я принадлежу к людям, чьи мотивы непостижимы. Мои мысли, даже выраженные, остаются непонятными. Я обещал: в вашей жизни придет час любопытства, и я открою ящик Пандоры – разве я не сдержал обещания? Разве за пятнадцать ночей я не показал вам все лики гнусного Фавна сладострастия? Разве вы не чувствовали, как одновременно с увиденным ваши глаза наполняют воды Стикса, защищая ваше невинное тело от вожделения? Открыв вены, мы обнажим сердца – я вновь окажусь великим врачом, который излечит вас от любовной страсти. Ваши чувства смирит отвращение к их продолжению, страсти же потонут в осознании тщетности любви. Мы приблизимся к божественному началу настолько, насколько позволено человеку. Став слишком духовными, чтобы жить на земле, мы последуем за примитивными андрогинами – рискуя быть сраженными молнией, мы вознамеримся взобраться на небо!

Небо́ встал, спустился с эстрады и попрощался с княгиней Вологда:

– В Намюре обнаружили полотно Рембрандта. Вы наверняка понимаете, мадам, что я боюсь опоздать на поезд.

– Дьявол, уводящий вас из этого дома, наверняка окажется добр и приведет вас вновь, не правда ли?

– Вы возвращаетесь к себе? – шепотом спросила Поль.

Небо́ утвердительно кивнул, ошибочно усмотрев в вопросе принцессы эгоизм женской дружбы. Остановившись посреди дороги, он тщетно пытаясь закурить от спичек, которые не загорались под падающими хлопьями снега. На углу улицы Курсель он обернулся – шум шагов заглушало шуршание платья. Подбежавшая к нему девушка едва переводила дыхание:

– Это я. Вы предпочли бы другую? Я сказала тете, что мне нездоровится – как вечерами наших путешествий. Я побежала к себе в комнату, сказала что-то Петровне, набросила на плечи накидку… Я готова на многое ради вашего гостеприимства. Ничего не говорите, Небо́ – вы несправедливы ко мне. Над сценой пятнадцати ночей и взглядом любопытной опустился занавес – вы были добры к своей спутнице, сегодня она отблагодарит вас. Она прячет глаза, но неужели вы останетесь безучастны к розовеющим на холоде щекам юной мегарийки?

– Пойдемте, Диотима. Красивая слушательница сделает рассказ увлекательным – я надену ради вас сандалии, удивившие Аполлодора.

– На мне – легкие туфли! Ведь вы не станете возражать против пробежки – капли ребячества перед философской беседой?

Небо́ и Поль бросились бежать наперегонки. Переводя дыхание, они очутились в комнате, где девушка примеряла свой первый мужской костюм. В камине горел огонь – в отблесках пламени цвета тканей казались ярче. Старый слуга поставил на железную колодку поднос красной меди, уставленный ампулами, и выдвинул два кресла работы Антонио Варили215, стоявшие по обе стороны камина. Поль облокотилась о высокую спинку – на ней было открытое платье, черты лица передавали внимательное выражение Сибиллы Дельфийской216. Словно Овидий, предсказывающий судьбу Шенавара217, Небо́ закрыл ей ладонью глаза.

– Сумеете ли вы задать вопрос, который заставит ударить ключом мои мысли? Сумею ли я передать вам знания? Способен ли идеал перетекать от одной души к другой, как флюиды струятся в соприкоснувшихся ладонях? Засияет ли красота внутренним светом? Я открыл ящик Пандоры – взгляните внутрь.

Словно желая подвести итог пятнадцати ночам, Поль сказала:

– Внутри, Небо́, вопреки отвращению, вопреки очевидному, вопреки всему, вопреки мне самой, я вижу надежду – подумайте только… Нет, не надежду – страстное и жгучее желание быть счастливой!

– Откликаясь на щипки гордого и непобедимого человеческого упрямства, струны вашего сердца творят чудеса. Раздираемый силами стихии, встречая сопротивление и насилие, из рук убийцы Марата человек попадает в жернова мясника Бонапарта. Тирания военных приходит на смену анархии коммунаров, но, вечный Иов, он по-прежнему тщетно разит небеса криком, осмеянным эхом казарм, публичных домов и залов суда. Быть счастливым! Отчего же небесный Иерусалим не возник в ответ на крики смертных, как Фивы – в ответ на пение Амфиона218?

– Отчего же? – спросила Поль.

– Подумайте, Алигьера, вспомните наше путешествие. Разве счастье находят там, где ищут – в вине, застолье, постели? Неужели вы по-прежнему верите эстетическим фантасмагориям – пиру Клеопатры, списку Дон Жуана, ужину де Ла Реньера219, хижине Дольмансе220? Разве за искусными фосфоресценциями и пиротехническим эффектом вы не увидели нелепость амфоры, триклиния и зверя с двумя спинами?

– Что же есть счастье, Небо́?

– Счастье идентично добру, несчастье – злу. Такова истинная формула. Соразмерить мечту с действительностью, остаться посередине между полюсами притяжения, уравновесить двойственность, не желать несбыточного, обрести гармонию – секрет счастья.

– Стало быть, зло – несоразмерность, смещение, дисгармония? Дурных людей, стало быть, следует называть неподходящими?

– Зло есть оптическая ошибка. Вообразите лампу, зажженную на рассвете: какой из двух источников света является истинным? Аббат Лакуриа сказал прекрасные слова: «Зло есть одновременность двух источников света, отношения между которыми невидимы для человека». Эти отношения – утверждение и отрицание, Порос и Пения221 из греческих мифов – суть полюса магнита, притягивающего счастье. Пресыщение богатого и лишения бедняка суть полюса человеческих бед.

– Стало быть, счастье возможно на линии экватора?

– Счастье было бы возможно – если бы природа или общество, недугами или законами, не отбрасывали бы человека всякий раз то в одну, то в другую сторону. Чтобы дотянуться до счастья, следует найти точку опоры. Если бы любовные судороги длились непрерывно, возобновляясь вновь и вновь, распутники были бы счастливы. Но чрезмерные плотские удовольствия ведут к бессилию, недугу и смерти. Чувства, требующие, но не дарящие – не бескорыстная любовь и преданность, но страсть и обладание – оканчиваются безумием либо отвращением, пропорциональным первоначальному влечению. Потакая вожделению и страсти, человек не обретет счастья.

– Стало быть, нам остается лишь мыслить, Небо́?

– Да. Мыслить возможно всегда, не встречая сопротивления плоти, ограничивающей наслаждение. Рассуждая, человек освобождается от влияния, проникает в глубины своей сути и обретает бессмертие. Глядя с высоты горы Синай222 на инстинкты дикого зверя и чувства – метания безумных птиц в клетке, он изучит свою природу игрока, не знающего правил игры в жизнь – в ней Бог присуждает нам половину этого мира и половину – иного. Человек – творение Бога, единого в своей сути и трех ипостасях – имеет три измерения – рассудок, форму и тело. Сотворив человека по своему подобию, Бог наделил его разумом, но предназначив для жизни в материи, дал ему форму, ограничивающую разум. Бог создал мужчину и женщину, утверждение и отрицание, равновесие и гармонию.

На седьмой день сотворение мира было завершено – Адам не имел тела, Евы же не существовало. Собор в Маконе спорил о том, обладала ли Ева собственной душой либо же была раздвоенной копией как души, так и формы Адама. Арийская традиция и семитическое откровение сополагаются между собой: «[Зевс] стал разрезать людей пополам, как разрезают <…> ягоды рябины <…>. И Аполлон <…>, стянув отовсюду кожу, как стягивают мешок…223» Это была версия Аристофана – послушайте слова Моисея: «Всевышний сказал: скверно, что человек – единственен в своем роде, я разделю его надвое. Бог усыпил человека для этой болезненной операции, взял одно из его ребер и вновь сомкнул плоть на месте надреза. Так из ребра Адама Бог создал женщину». Первый человек, стало быть, был андрогином, и плотское начало является первопричиной утраты равновесия, отдаляющего нас от совершенства. Адам и Ева были лишь разумом и формой. Ослушавшись, они были приговорены к жизни на земле и получили от Всевышнего одежду из кожи – тело.

– Стало быть, мы состоим из трех частей, и две из них – нетленны? – спросила принцесса.

– Форма истлеет вслед за телом. Разве Бог допустил бы грехопадение, зная о нем наперед, не будь этот счастливый проступок залогом прекрасного будущего? Возникнув из небытия, не имея никаких заслуг, не будучи способным найти счастье в Боге, Адам тосковал в Раю и обрадовался своему раздвоению – он не обладал ни знанием херувимов, ни страстной верой серафимов. Его судьба изменилась благодаря суровому опыту жизни и еще более суровым испытанием Чистилищем – став выше и благороднее, он удостоился попадания в Рай. Достигнуть Рая позволило ему двойное рождение.

Уйти из жизни – значит быть раненым в последний раз. Однажды таинственное существо ранит наше тело, и мы вновь оказываемся в Раю. Но жизнь есть нечто большее, нежели искупление первородного греха (совершаемого всяким, коль скоро грешны все) – она завершается на небесах. Небеса же не суть место, но состояние счастья. Стало быть, мы должны покинуть форму – подвижную капсулу, обволакивающую душу. Вторая смерть страшна – она ранит бесконечной болью в самое сердце!

Вернемся от познания таинств к практическим правилам. От счастья нас отделяют две смерти – или же два рождения. К первому рождению следует подготовиться, отказавшись от плотского начала – с тем, чтобы заблаговременно выскользнуть из собственного тела, словно из чересчур свободного платья. Ко второму рождению мы приближаемся, усмиряя в себе смятение чувств (их надлежит свести к одной лишь любви к ближнему) – с тем, чтобы форма, разорвавшись, не ранила нашего сердца. Счастье, стало быть, наступит в то мгновение, когда умолкнет плоть, утихнут страсти и все наши силы устремятся к развертыванию жизни разума – единственно истинной жизни! Счастье есть равновесие, заключенное в движении: плоть трепещет, душа же – развивается. Бог нашел свой путь в человеке – стало быть, нам надлежит стать достойными Его пути, устремившись к осознанию своей сути и к жизни вечной.

– Мне думается, что в этом сверхъестественном состоянии мы будем ужасающе несчастны, – сказала принцесса после долгого молчания. – Вне стен монастыря, в водовороте жизни этот путь невозможен – разве не требует он усилий столь же значительных, сколь наши замыслы?

– Неужели вы думаете, что достойная судьба – единственно достойная – проникновение в тайну и создание форм, может оказаться судьбой бессилия? Я воссоздам ради вас Элевсин224! Перед вами – порог Храма и две его колонны – Иакин и Вооз225. Я покажу вам двойной треугольник Соломона226; вы постигнете пламенную пентаграмму: четвероликую четверку Меркавы227 и шестикрылатую Берешит228, гравированные на изумрудной скрижали, книги Еноха, Зоар229 и Апокалипсис230. Вы увидите Дух Божий, носящийся над водами – Аоуос; Иоанна, корень жизни, первоматерию, Божественную Полноту – этот трезубец магнетически соединенных луча, молнии и пламени; эту силу сил, делающую становящееся ставшим и неизменное – меняющимся……………………………………

«Распоряжением военного министра рядовому призыва 1879 года по фамилии Пеладан, имени Жозефен, велено явиться в казарму Белынас 8 и 9 ноября сего года в 5 часов пополудни с тем, чтобы отбыть двухдневное наказание за уклонение от несения воинской повинности в году 1885. Всякое промедление со стороны вышепоименованного повлечет за собой его арест».

Комментарии

1 «Закат латинского мира» (фр. La Décadence latine; буквально – «Латинский Декаданс»)  – цикл, включающий 21 роман и написанный Пеладаном в период с 1884 по 1905 год. Эстетика и повествовательная техника этой эротикоидеалистической этопеи представляют собой своеобразный символический код, который использовался писателем для сообщения идей и ценностей эзотеризма широкой аудитории. Сочетая художественный и биографический вымысел, «Закат латинского мира» повествует о страстях и фантазиях протагониста, в центре которых – навязчивый страх перед альковными свиданиями, обреченные на неудачу крестовые походы, эротизм андрогинной женской красоты и удовольствие-страдание, доставляемое роковой женщиной.

2 Адриан Пеладан ( Adrien Peladan; 1844-85) – брат Жозефа Пеладана, один из первых французских врачей гомеопатов и рыцарь Ордена Розенкрейцеров. Будучи старше на 14 лет, Адриан приобщил Жозефа к оккультному знанию и посвятил в розенкрейцерство. Тесная связь между братьями трагически прервалась со смертью Адриана, наступившей в результате приема неверной дозы лекарственного препарата, предназначавшегося одному из пациентов, 29 сентября 1885 года – в год, когда младший брат, опубликовав свой первый роман, стал известным писателем. Статья в «Тулузском вестнике» (фр. Le Messager de Toulouse), сообщавшая о смерти Адриана, была подписана «R+С, католик», указывавшая на Фирмена Буасена ( Firmin Boissin), главного редактора газеты. В августе 1886 года Станислас де Гуайта (Stanislas de Gua\'ita) сообщил Пеладану, что получил подробное письмо от своего друга «Bois+sin»: посередине фамилии значился крест, и все последующие письма к Пеладану Гуайта подписывал знаком «R+С», обращаясь к тому «Милый брат». Исследователь Кристиан Ребисс делает вывод, что Гуайта был посвящен в орден Буасеном. Многие оккультисты, жившие в то время в Париже, являлись членами «Теософского Общества», но были разочарованы его чересчур восточным учением. Среди них был Жерар Анкос (Gerard Encausse, 1865–1916), более известный как Папюс (Papus ): будучи студентом-медиком, Папюс работал с Жюлем Люисом (Dr. Jules buys)  – ученым, занимавшимся научным поиском в области гипноза. Вскоре Папюс совместно с Огюстеном Шабозо ( Augustin Chaboseau; 1868–1946) реорганизовал Орден Мартинистов, а в 1888 году – опубликовал «Элементарный трактат об оккультизме» (фр. Тгакё elementaire de science occulte)  – труд, который был призван возродить западный эзотеризм и добиться для оккультных наук одинакового статуса с дисциплинами, преподававшимися в университетах. В октябре 1888 года Папюс и его единомышленники основали газету, названную «Посвящение» (фр. L’Initiation) , а в сентябре 1889 года состоялся международный конгресс спиритуалистов и медиумов, позволивший оккультистам отделиться от теософского движения. Пеладан и Гуайта оказались тем самым вовлечены в проект возведения грандиозного оккультного храма, пьедестал которого должны были составить розенкрейцерство и мартинизм. Переместившись из родного города Пеладана – Тулузы – в Париж, орден Розы-и-Креста превратился в Каббалистический орден Розы-и-Креста. Пеладан вошел в состав высшего органа ордена – «совета двенадцати» (имена шестерых из них хранились в тайне). Структура ордена была иерархической и слагалась из трех степеней Бакалавра, Магистра и Доктора Каббалы. Благодаря газете «Посвящение» орден приобрел широкую известность, и толпы жаждущих вступить в его ряды оккультистов стали стучаться в двери храма. Гуайта, который вел уединенную жизнь в своей квартире на втором этаже особняка на авеню Трюден, доверил управление делами ордена Папюсу, но волевые и организаторские качества последнего скверно сочетались с переменчивой, артистической натурой Пеладана. Папюс желал расширения ордена, Пеладан же придерживался мнения, что вступить в ряды посвященных могут лишь тщательно отобранные кандидатуры; помимо этого, Пеладан был категорически не согласен с масонскими аспектами, которые приобретал орден по настоянию Папюса, а также упрекал последнего в чрезмерном пристрастии к магии и подмене эзотерических категорий оккультными. В мае 1891 года Пеладан создал собственный Катоический орден Розы-и-Креста Храма и Грааля (фр. L’Ordre de la Rose-Croix Catholique du Temple et du Graal), провозгласил себя его Великим Магистром и взял имя «Сар Меродак» (Sar Mdrodack). Раскол ордена подробно обсуждался газетой «Фигаро» (Le Figaro), что вызвало ярость у Папюса и его приближенных и еще более способствовало растущей популярности Пеладана. См. также [Rebisse С. The Kabbalistic Order of the Rose-Croix. Rosicrucian Digest, 2012. № 2. P. 41–43].

3 «Книга Еноха» – один из наиболее значимых ветхозаветных апокрифов, не вошедших в библейский канон. Из «Книги Еноха» раннехристианские писатели заимствовали первые представления о падших ангелах. Считается также, что учение Еноха определило развитие мифа о Сатане.

4 Будучи эмблематической фигурой декаданса и центральным мотивому символистов, андрогин выступал духовным и эстетическим идеалом Пеладана. Андрогинные персонажи присутствуют уже в ранних работах Пеладана, играя роль мистагога – посредника между реальным и идеальным мирами. Андрогин как символ единства и гармонии отсылает к речи Аристофана из диалога Платона «Пир»: Аристофан вспоминает об ушедшей эпохе, когда существовал третий, андрогинный пол – сочетание мужского и женского начал. Выступившие против богов андрогины своими могуществом и самодостаточностью разгневали Зевса, который преподнес им урок, разъединив навсегда. В космологии Пеладана, как и в учении Платона, лишь любовь способна «залечить рану, нанесенную человечеству», и андрогин является высшим воплощением метафизической Любви. Вместе с тем, андрогин «конца века» существенным образом отличается от платоновского идеала. В литературе и живописи конца XIX столетия андрогин предстает в форме двух конкурирующих фигур – женственного мужчины и мужественной женщины. Изменение эстетической ситуации приводит к появлению нового андрогинного идеала, и Пеладан идет далее других в исследовании этой «асимметрии конца века», предлагая эзотерическую интерпретацию андрогинного начала: по словам одного из персонажей 21-частной этопеи, «андрогин – это невинная девушка-подросток, по-прежнему женственная». См. также [Monneyron F. L’androgyne ddcadent: mythe, figure, fantasmes. Grenoble: Ellug, 1996], [Monneyron F. De l’androgyne au mi-sogyne: l’infernale dialectique des ddcadents. Les Cahiers du GRIF, 1993. № 47. Misogynies. P. 75–86].

5 Сфинкс – вторая, после андрогина, ключевая фигура в творчестве Пела дана. Как и андрогин, Сфинкс был рекуррентным мотивом каку символистов, такиу наставников оккультизма, выступая в качестве хранителя оккультных тайн, выразителя животного – или мистического – начала в человеке, а также символа андрогинной женственности. Эзотерическая интерпретация фигуры Сфинкса – высшего символа древнеегипетской цивилизации и главной загадки природы – указывает на первоначальное состояние человека, идентичное его последнему состоянию; Сфинкс одновременно является вместилищем всех человеческих возможностей и скрытым источником тайн природы. В оккультной идеологии Пеладана смотреть в глаза Сфинксу значило получать своего рода посвящение, позволяющее постичь свой истинный потенциал.

6 «Тайная вечеря» – фреска работы Леонардо да Винчи, изображающая сцену последнего ужина Христа со своими учениками и созданная в 1495-98 годы в доминиканском монастыре Санта-Мария-делле-Грацие в Милане.

7 Геба – в древнегреческой мифологии богиня цветущей юности, дочь Зевса и Геры, на пирах подносившая богам нектар.

8 Эжен де Растиньяк ( Eugène de Rastignac)  – один из центральных персонажей романа «Отец Горио» (фр. Ье Рёге Goriot; 1834) и ряда других романов цикла «Человеческая комедия» Оноре де Бальзака ( Нопогё de Balzac; 1799–1850), молодой провинциал, превращающийся в светского парижанина, готового на всё ради денег. В современном французском языке «Растиньяк» стало именем нарицательным, означающим самолюбивого выскочку.

9 Парк Монсо – парк в VIII округе Парижа, ограниченный улицей Курсель, улицей Прони и улицей Жоржа Бержера. В прошлом владение герцога Орлеанского, этот живописный городской парк примечателен псевдоантичными архитектурными постройками, многие из которых символически отсылают к масонству, отражая тот факт, что Филипп Орлеанский был магистром масонской ложи.

10 Граф Андрей Федорович Ростопчин (1813-92) – литератор, меценат, коллекционер, сын графа Федора Васильевича Ростопчина – русского государственного деятеля и фаворита императора Павла, генерал-губернатора Москвы во время наполеоновского нашествия, предполагаемого виновника Московского пожара 1812 года, писателя и публициста, в 1823 г. уехавшего жить в Париж. Брат французской детской писательницы графини де Сегюр ( comtesse de Segur), муж поэтессы и переводчицы Евдокии Ростопчиной.

11 Принцесса Леонора д’Эсте ( Leonora d’Este)  – главная героиня романа «Высший порок» (фр. Le Vice Supreme; 1985) – первой книги «Декаданса» – литературный архетип роковой женщины, воплощающей «высший порок» – торжество женщины над мужчиной. Богатая аристократка, владевшая несколькими иностранными языками и превосходно разбиравшаяся в литературе и классическом искусстве, д’Эсте считала себя выше как других женщин, так и мужчин, а статус жены находила недостойным. Д’Эсте оставляет мужа наутро после брачной ночи (тот вскоре умирает от отчаяния), не усмотрев в альковных отношениях поэзии. Фетишизм и мазохизм – единственно возможные формы любви, которые она готова принять от мужчины, поскольку они представляются ей духовными, идеальными, необычайными. Если верить исследованиям, прототипом д’Эстэ послужила Анриет Майа ( Henriette Maillat)  – непродолжительное время любовница и наставница Пеладана. Их отношения описывают как походившие на главенство матери над сыном – Анриет была старше, состоятельнее и занимала высокое положение в обществе; благодаря ей Пела дан стал вхож в парижские литературные круги. При этом Анриет пользовалась дурной репутацией «истеричной нимфоманки»: ей приписывали убийство мужа (ее муж совершил самоубийство при загадочных обстоятельствах) и многочисленные внебрачные связи с писателями-декадентами, современниками Пеладана – Леоном Блуа (Leon Bloy), Барбе д’Оревильи ( Barbey d’Aurevilly), Жорисом Карлом Гюисмансом (Joris-Karl Huysmarts). Последний изобразил ее наставницей Сатанизма Гиацинтой Шантлув ( Hyacinthe Charttelouve; фр. louve – волчица) в романе «Там внизу» (фр. La-bas; 1981), основанном на тайной связи с ней. Как следует из переписки Анриет и Гюисманса, их отношения представляли собой сплав сатанизма и садомазохизма: Гюисманс был охвачен страстным влечением к женщине, фантазировавшей тем временем о смерти и совокуплении с дьяволом. Анриет также писала Гюисмансу о своем недовольстве Пеладаном как альковным партнером – тот всякий раз оказывался «чересчур неподвластным». Последний, подобно героям своих книг, предположительно практиковал идеалистичное отношение к женщинам, за что подвергался унижению и осмеянию со стороны Анриет, считавшей платонизм Пеладана лишь попыткой замаскировать свою несостоятельность. См. также [Beaufils С. Henriette Maillat «amoureuse et dupe». Les Péladan. Les Dossiers. Lausanne: FAge d’Homme, 1990. P. 143–149], [Sato K.H. Sacher-Masoch, Péladan, and fin-de-siècle France. Waseda Global Forum, 2010. № 7. P. 339–362].

12 Андреа Мантенья ( Andrea Mantegna; 1431–1506) – итальянский художник, представитель падуанской школы живописи, писавший в резкой и жесткой манере, в отличие от других классиков итальянского Ренессанса.

13 Салаино (II Salaino; 1480–1524), настоящее имя Джан Джакомо Капротти да Орено ( Gian Giacomo Caprotti da Oreno)  – ученик Леонардо да Винчи, с которым художника связывали длительные и, возможно, интимные отношения. Леонардо прозвал его Салаино – «дьяволенок» – и говорил о нем как о «вороватом, нечестном, упрямом и жадном» мальчишке. Юноша служил моделью для «Иоанна Крестителя» кисти да Винчи. Существует версия, согласно которой Салаино, одетый в женское платье, был моделью Моны Лизы. Отношения между Леонардо и Салаино продолжались почти четверть века: Леонардо снабжал своего подопечного деньгами, мечтая сделать из него настоящего художника. В череде парных профилей, нарисованных Леонардо, лицо старика становилось все более суровым, а черты юноши – все более похожими на лицо Джакомо.

14 Пасторино ди Сиенна ( Pastorino di Sienna)  – один из знаменитых медальеров XVI столетия, чьи произведения, литые из бронзы, представляли собой памятники медальерного искусства и свидетельствовали о внимательном изучении им как античных медалей, так и живой натуры.

15 Бисетр ( Bicetre)  – больница и приют для душевнобольных вблизи Парижа.

16 «Человеческая комедия» (фр. La Comedie humaine)  – цикл сочинений Оноре де Бальзака, составленный им самим из его 137 произведений и включающий романы с реальными и фантастическими сюжетами, изображающие французское общество в период Реставрации Бурбонов и Июльской монархии (1815-48), а также философские и аналитические этюды.

17 Комплимент Небо́ может получать двоякое прочтение. Жан Маркаль напоминает, что под невинностью следует понимать «всего только независимость женщины от мужчины». Невинной именуется «свободная женщина, неизменно расположенная к любви», иначе говоря, всегда готовая оказаться в распоряжении мужчины. См. [Markale J. La femme celte. Paris: Payot, 1972].

18 «Серафита» ( Seraphita ; 1834) – мистический философский этюд Бальзака и, как пишет Андре Моруа, «самый причудливый из его романов». К написанию книги Бальзака побудило стремление очаровать Чужестранку – Эвелину Ганскую (в девичестве Ржевускую), будущую жену писателя, увлеченную мистицизмом («Казалось, все толкало Эвелину к миру таинственного. Многие из рода Ржевуских давали в своих поместьях приют бродячим мистикам. Бесконечные истории о привидениях и предчувствиях составляли причудливую антологию этой семьи»). Про – тагонист романа – андрогин – именуется то Серафита, то Серафитус, персонажи-мужчины видят в нем женщину, персонажи-женщины – мужчину. Миф об андрогине, заимствованный Бальзаком у Сведенборга, был одним из любимых мифов писателя («мужчина привносит разум, женщина – красоту; мужчина – источник движения, женщина – устойчивости; они становятся буквально единой плотью»). Идеальное андрогинноетело Серафитыпровоцирует одновременно влечение (влюбленный в Серафиту Вильфрид чувствует, как его тело проваливается в бездну) и страх (ведомая Серафитусом Минна страшится падения в пропасть). Подобно пейзажу Норвегии, символизирую-щемуудаленность, отрезанность от мира, Серафита олицетворяет замкнутость, стремление куединению («она редко покидает замок»), отрешенность («большую часть времени она погружена в мистическое созерцание»). Общение же с Серафитой способно ввергнуть в состояние, при котором «каждое нервное окончание становится источником наслаждения». См. также [Моруа А. Прометей, или жизнь Бальзака: пер. с фр. Москва: Радуга, 1983], [Бальзак О. Серафита: пер. с фр. Москва: Энигма, 1996].

19 Жрица Диотима появляется в речи Сократа из платоновского диалога «Пир» и просвещает мудреца «в том, что касается любви», оказываясь первоисточником идеи об идеальном чувстве.

20 Алкивиад (Ἀλκιβιάδης; 450 до Н.Э.-404 до н. э.) – древнегреческий афинский государственный деятель, оратор и полководец времен Пелопоннесской войны (431–404 до н. э.). В 432 году до н. э. Сократ и Алкивиад участвовали в осаде Потидеи, и в одном из сражений Сократ спас Алкивиада от смерти. Спустя восемь лет, в битве при Делии, Алкивиад пришел на помощь Сократу, отступавшему под натиском фиванцев в рядах гоплитов. Алкивиад и Сократ состояли в любовной связи.

21 Сэр Роберт Ловелас ( Robert Lovelace; правильно Лавлэйс, дословно – «любовное кружево», англ. love – любовь и lace – кружево)  – персонаж эпистолярного романа Сэмюэла Ричардсона ( Samuel Richardson; 1689–1761) «Кларисса» ( Clarissa, or the History of a Young Lady; 1748), красавец-аристократ, коварно соблазнивший юную главную героиню. Благодаря огромной популярности произведения фамилия стала именем нарицательным еще в литературе XVIII века, указывая на распутника, соблазнителя, искателя любовных побед (сегодня такое словоупотребление имеется лишь в русском, белорусскомиукраинскомязыках). Фамилия действительно существует в английском языке, например, ее носила единственная законнорожденная дочь Байрона – выдающийся математик и автор первого описания вычислительной машины графиня Ада Лавлэйс ( Ada Lovelace; 1815-52).

22 Бодлеровская улыбка – знаменитая улыбка Шарля Бодлера, выражающая невозмутимость и безразличие.

23 Жерар де Нерваль ( Gerard de Nerval; настоящее имя и фамилия Жерар Лабрюни, Labrunie; 1808-55) “ французский поэт-романтик, принадлежавший к поколению поэтов, «родившихся одновременно со столетием»; автор книг стихов «Немецкие стихотворения» (фр. Poesies allemandes, 1830) и «Галантная богема» (фр. La boheme galante, 1855), книги повестей «Дочери огня» (фр. Lesfilles defeu, 1854). Его многочисленные любовные романы объяснялись стремлением встретить идеальную женщину, в существовании которой он не был убежден. Ощущение противоречия между мечтой и действительностью вдохновило его на путешествия – реальные (он оставил книги путевых заметок) и воображаемые, прославило как лучшего переводчика «Фауста» (Гете писал де Нервалю, что лучше всего понял свое произведение, лишь прочитав его перевод) и стало причиной самоубийства в сорокасемилетнем возрасте (де Нерваль повесился на фонарном столбе на одной из парижскихулиц, недалеко от дома, где жил). Присущие его творчеству эротизм, фантастика и идеализм (одной из главных тем был мистический поиск совершенной женщины) позволяют считать де Нерваля предшественником французских символистов.

24 Элифас Леви ( Eliphas Levi)  – магический псевдоним Альфонса-Луи Констана ( AIphonse-Louis Constant; 1810-75), французского оккультиста и таролога. В 1873 году Леви посетил Лондон, где встретился с британскими аристократами, которые были прямыми и непрерывными преемниками английских розенкрейцеров XVI, XVII и XVIII веков. Тем самым за два года до смерти он получил посвящение (т. н. «крещение светом) – предположительно от сэра Эдварда Джорджа Эрла Булвера-Литтона ( Edward Georg Earl Bulwer-Lytton; 1803-73) “ автора эзотерических романов, умершего в этом же году, но успевшего стать близким другом Леви. Вернувшись во Францию, Леви инициировал Аббата Лакурию ( Abbe Lacuria)  – автора «Гармоний бытия» (Les harmonies de letre; 1847), который затем посвятил в розенкрейцерство Адриана Пеладана. См. также [V.H. Fratres. С.М.О. & S.I.A.A. – SRC&SAA. L’Ordre Kabbalistique de la Rose-Croix // Splendor Solis. № IV. 2006].

25 Джордж Брайан Браммел ( George Bryan Brummell; 1778–1840) – английский денди, законодатель моды в эпоху Регентства, автор труда «Мужской и женский костюм» (1822), рукопись которого была найдена спустя почти столетие после его смерти.

26 Мадемуазель де Мопен ( Mademoiselle de Maupin) известна одновременно как реально существовавшая женщина, так и вымышленная героиня одноименного романа Теофиля Готье ( Theophile Gautier; 1811-72).

27 Речь идет, разумеется, об убийстве императора Александра II 1(13) марта 1881 года.

28 Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон ( Frartgoise d’Aubigné, Marquise de Maintenon; 1635–1719) – воспитательница детей Людовика XIV и мадам де Монтеспан, позже официальная фаворитка короля и его морганатическая жена, в 1686 году основавшая школу Сен-Сир ( Saint-Cyr) для девушек из бедных дворянских семей – первой в Европе женской школы, воспитанницы которой получали светское образование. См. [Dangerfield Y. Saint-Cyr. La Maison d’Esther. Paris: Editions Grasset et Fasquelle, 1991].

29 Эколь Нормаль или Высшая нормальная школа (фр. Ecole rtormale superieure)  – элитное государственное учреждение высшего образования во Франции, находящееся в подчинении министерства высшего образования и научных исследований. Сегодняшняя Эколь Нормаль образована в результате слияния в 1985 году Парижской Высшей нормальной школы и Севрской женской Высшей нормальной школы (до слияния девушки допускались к конкурсу в Парижскую Высшую нормальную школу). Парижская высшая нормальная школа была основана 9 брюмера III года Республики (30 октября 1794 года) Национальным конвентом, постановившим учредить в Париже «нормальную Школу, где были бы призваны из всех частей Республики уже образованные в полезных науках граждане, чтобы под руководством наиболее ученых во всех областях профессоров обучаться искусству преподавания».

30 Журден (Jourdairt ) – герой комедии Мольера «Мещанин во дворянстве» (Le bourgeois gentilhomme, 1670) – мещанин, желающий во всем походить на знатного господина и нанимающий учителей фехтования, музыки, танцев, философии. Стремясь извлечь выгоду из неискушенности воспитанника, каждый из учителей объявляет свою науку наиболее важной («…без музыки государство не может существовать…», «…без танцев человек ничего не умел бы делать…», «…наука фехтования выше всех прочих бесполезных наук, как, например, танцы, музыка…»). См. [Мольер Ж-Б. Сочинения. Москва: Книжная палата, 2003].

31 Жозеф Эрнест Ренан (Joseph Ernest Renan; 1823-92) – французский историки филолог, получивший известность после опубликования в 1860-х годах трех томов «Истории происхождения христианства» (фр. Histoire des origines du christianisme ): «Жизнь Иисуса» (фр. Vie de Jesus, 1863), «Апостолы» (фр. Les Apotres, 1866) и «Святой Павел» (фр. Saint Paul, 1869). По мнению Пеладана, «Жизнь Иисуса» представляла собой худшее из возможных проявлений научного материализма: спорное исследование Ренана представляло Иисуса не как сына Божьего, но как незаурядного человека в контексте данных археологии, антропологии и истории. Во второй половине XIX столетия ученые-католики, представлявшие самые различные науки, прилагали немалые усилия, чтобы примирить веру с научной практикой, стремясь при этом избежать ошибок позитивистов и материалистов. Эти идеи были в ходу среди интеллектуалов, бывавших в доме Пеладанов: их привлекали личности Адриана Пеладана-отца и Адриана Пеладана-сына – оба проводили исследования как научные, так и оккультные. Юность Пеладана прошла среди дискуссий, представлявших собой эклектичный сплав естествознания, оккультизма и католического благочестия. Так, в своей «Истории Иисуса согласно научным данным» (фр. Histoire de Jesus d’apres la science; 1866) Адриан-отец выступил с резкой критикой «Жизни Иисуса» Ренана, отстаивая правдивость Священного Писания и подкрепляя библейские факты доказательствами, тщательно отобранными из мифов и литературных источников. Сам Пела дан унаследовал от отца убеждение: оккультизм есть сфера, в пределах которой могут сочетаться научные данные и философская истина. Позже Пеладан предупреждал о том, что «латинской культуре грозит опасность, метафизическая опасность», обвиняя во всем «господина Ренана и его банду». См. также [Di Pasquale М.Е. Joséphin Péladan: Occultism, Catholicism, and Science in the Fin-de-siècle. RACAR, 2009. XXXIV. № 1. P. 53–61].

32 Эльме Мари Каро ( Elme Marie Caro; 1826-87) “ французский философ, выпускник Эколь Нормаль, преподававший философию в ряде высших учебных заведений Франции, затем в Эколь Нормаль. Избран членом Французской академии в 1874 году. Выступал в защиту христианской религии от влияния позитивизма. Автор трудов «О мистицизме в столетии» (фр. Du mysticisme au XVIIIe siècle; 1852–1854), «Материализм и наука» (фр. Le Materialisme et la science; 1868); «Пессимизм в 19 столетии» (фр. Le Pessimisme au XIXe siècle; 1878); «Дни испытаний» (фр. Jours d’épreuve;1872.).

33 Огюст Александр Шарль Блан (Auguste Alexandre Charles Blanc; 1813-82) – французский искусствовед, историк, искусствовед и гравер, главный директор образовательных искусств (с 1848 по 1852 и вновь с 1870), член Французской академии. С 1868 года – членом академии изящных искусств, с 1878 – профессор кафедры эстетики в Коллеж де Франс.

34 Пинтуриккио (Pinturicchio; 1454–1513) – итальянский живописец.

35 Эжен Ледрен ( Eugène Ledrain; 1844–1910) – французский востоковед, писатель и переводчик, кавалер Ордена Почетного Легиона. Занимая должность профессора в Школе Лувра и Хранителя древних сокровищ Востока в музее Лувр, Ледрен выполнил первый «рационалистский» перевод Библии, опираясь на иудейский и греческий тексты.

36 Столетняя война (фр. la Guerre de Cent Ans)  – череда военных противостояний между Англией и ее союзниками, с одной стороны, и Францией и ее союзниками, с другой, продолжавшихся приблизительно с 1337 по 1453 год.

37 Томас Роберт Мальтус ( Thomas Robert Malthus; 1766–1834) – английский священник и ученый-демограф, автор теории, согласно которой неконтролируемый рост народонаселения неизбежно приведет к голоду на Земле.

38 «Бувар и Пекюше» (фр. Bouvard et Pécuchet)  – неоконченный роман французского писателя Гюстава Флобера, опубликованный посмертно в 1881 году. В этом романе Флобер намеревался отразить все накопленные знания о человеке и показать человеческую глупость.

39 На театральном жаргоне утром называется вторая половина дня, вечер же начинается, как правило, с 21.00.

40 За бедного юношу Линдора ( Lindor) выдает себя граф Альмавива – главный персонаж «Севильского цирюльника» (итал. II Barbiere di Siviglia)  – оперы Россини по одноименной комедии Бомарше.

41 Венсан де Поль ( Vincent de Paul; Викентий де Поль; 1581–1660), святой католической Церкви (27 сентября), основатель конгрегации лазаристов и общины «дочерей милосердия». В 1833 году в Париже студенты Сорбонны во главе с А.Ф. Озанамом основали Конференции святого Венсана де Поля. В 1835 году это движение оформилось в Общество святого Венсана де Поля. Э. Байи, первый председатель общества (до 1844 года), составил его устав. До революции 1917 года оно активно действовало в России. В настоящее время численность общества превышает 600 тысяч верующих в 123 странах мира. См. также [Православная Энциклопедия под редакцией Патриарха Московского и Всея Руси Кирилла].

42 Читатель становится свидетелем эпизодического появления автора среди персонажей своего романа. Упомянутый трактат отсылает к циклу Пеладана «Идеи и Формы» (фр. Les Idéeset les Formes; 1900–1902), включающему философско-этические эссе о Египте («Земля Сфинкса» – фр. La Terre du Sphinx), Палестине («Земля Христа» – фр. La Terre du Christ), Греции («Земля Орфея» – фр. La Terre d’Orphée).

43 Жюль Амеде Барбе д’Оревильи (Jules-Amedee Barbey d’Aure-villy; 1808-89) _ французский писатель и публицист, один из мистических наставников Пеладана. Родившийся 2 ноября – в день Всех мертвых – д’Оревильи создавал в своих книгах мрачную и дьявольскую художественную условность, за что в 1891 году, наряду с Бодлером, Верленом и Пеладаном, был признан конгрегацией священников в Малин «обесчестившим веру». Д’Оревильи защищал своего ученика Пеладана от насмешек, которым тот регулярно подвергался за эксцентричное поведение и экстравагантные наряды, и написал хвалебное предисловие к первой книге «Декаданса», сравнив ее автора с Бальзаком.

44 Принц Родольф – тридцатисемилетний красавец, владеющий приемами кулачного боя и воровским арго, главный герой популярного романа «Парижские тайны» (фр. Les Mysteres de Paris; 1842-43) французского писателя Эжена Сю (Eugène Sue; 1804-57) “ одного из основоположников массовой литературы.

45 Волшебник Просперо, герцог Милана – главный герой одной из последних пьес Уильяма Шекспира (William Shakespeare; 1564–1616) «Буря» (англ. The Tempest; 1611) – произведения с трагическими перипетиями, но счастливым финалом. До середины XIX века «Буря» не входила в число самых популярных пьес Шекспира и ставилась не в оригинальном, а в переработанном виде; позже ее стали относить к величайшим произведениям шекспировского гения. Калибан – противник Просперо, дикарь, сын колдуньи Сикораксы, выполнявший для Просперо черную работу и восставший против хозяина. Ариэль – невидимый дух воздуха, ставший слугой Просперо (тот спас его от мучений, которым его подвергла Сикоракса) и мечтающий обрести свободу.

46 Данте Габриэль Россетти (Dante Gabriel Rossetti; 1828-82) – английский поэт, переводчик, художник и иллюстратор, сооснователь Братства Прерафаэлитов, предположительно рыцарь розенкрейцерства. Как в поэзии, так и в живописи Россетти исследователи отмечаютувлечение как символическими, так и эзотерическими сферами, включавшими неоплатонизм, герметизм, алхимию, мистицизм, нумерологию и тарологию. В частности, согласно наблюдениям Роджера Дрю, структура сонета была для Россетти подобна платонической душе, являя собой «разделенное целое»: шесть последних строк итальянского сонета соответствовали мужскому (солнечному) началу, восьмистишие – женскому (лунному), озаренному светом мужского. Обе части сонета суть не только любовники, состоящие в алхимическом «священном союзе», но мать и сын, коль скоро первая часть дает жизнь второму. Хотя не все доказательства принадлежности связи Россетти с розенкрейцерами убедительны (мотив священного света в его поэмах, розы – на полотнах), его внутренний мир, несомненно, был столь же эзотеричен, сколь его дом – последний, как пишет Уильям Гонт в книге «Эстетическое приключение», полнился старинными и необычными предметами, которые поэт коллекционировал «романтически и неразборчиво». Над его старинной кроватью с балдахином висели плотные, тяжелые занавески шестнадцатого века, на которых шерстяными нитями были вышиты фруктовые и цветочные узоры. По всему дому были в беспорядке разбросаны латунные кубки, диковинные подсвечники, лютни и мандолины, в кованых сундуках хранились ожерелья и старинные платья. См. [McIntosh С. [Book review] The Journal of William Morris Studies. Summer 2008. P. 127–129. Drew R. The Stream’s Secret: The Symbolism of Dante Gabriel Rossetti. Cambridge: Lutterworth Press, 2007. 364 р.].

47 Имя «Меродак» ( Merodack)  – в честь вавилонского царя, потомком которого считал себя Пеладан – писатель взял в момент провозглашения себя Сэром (т. е. волшебником) и Великим Магистром Католического Ордена Розы-и-Креста, представлявшего собой одновременно розенкрейцерский орден и художественное направление – в живописи, музыке, театре и литературе.

48 Николя Фламель ( Nicolas Flamel; 1330–1418) – французский алхимик, которому приписывают изобретение философского камня и эликсира жизни.

49 Мишель Нике задает вопрос: знал ли Пеладан о том, что имя главного героя – халдейское имя бога Меркурия – совпадает с русским словом «небо»? См. [Niqueux М. La femme fatale russe chez Joséphin Péladan (1858–1918). Slavica Occitania, Toulouse 2000. № 1. 261–277].

50 Мариторна ( Maritorne)  – некрасивая служанка на постоялом дворе (персонаж испанской литературы).

51 Люсьенде Рюбампре ( Luciert de Rubempre) и Максим де Трай (Maxime de Trailles)  – персонажи бальзаковского цикла «Человеческая комедия»; первый воплощает честолюбца, терпящего неудачу из-за слабости характера, второй – соблазнителя и разорителя женщин.

52 Анри Мопрен ( Henri Mauperin)  – персонаж романа братьев Эдмона ( Edmont Goncourt; 1822-96) и Жюля (Jules Goncourt; 1830-70) Гонкур «Рене Мопрен» ( Renee Mauperin, 1864).

53 «Парижская жизнь» (фр. La Vie Parisienne)  – французский еженедельный журнал, основанный в 1863 году в Париже. Изначально писавшее о литературной и театральной жизни, искусстве и спорте, в 1905 году издание изменило формат, постепенно превратившись в эротический журнал, публиковавший короткие рассказы, новости из жизни знаменитостей, статьи о моде и биржевые котировки. Иллюстрированный полностраничными рисунками лучших художников эпохи, журнал приобрел исключительную популярность в начале XX века, отразив интерес читателя к моде и фривольности.

54 Жан-Батист Масильон ( Jean-Baptiste Massillon; 1663–1742) – французский священнослужитель, епископ города Клермон в Оверни, проповедник, знаменитый своими траурными мессами.

55 Основа ( Bottom ) и Оберон ( Oberon)  – персонажи пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь» (англ. A Midsummer Night’s Dream; 1594-96) – комедии в 5 актах. Оберон – повелитель фей и эльфов – враждует со своей женой Титанией ( Titania)  – королевой волшебной страны из-за ребенка, которого эльфы подбросили взамен похищенного: Оберон хочет сделать мальчика своим оруженосцем, когда тот вырастет. Разгневанный тщетными попытками забрать ребенка, Оберон роняет в глаза заснувшей Титании несколько капель сока волшебного цветка, вызывающего любовь с первого взгляда. Проснувшись, Титания влюбляется в Основу – ткача, которого неуловимый Пак (Риск)  – лесной дух, путающий людей – наделил ослиной головой.

56 Речь идет о трактате «О подражании Христу» (1427), предполагаемым автором которого был Фома Кемпийский (Thomas von Кетреп; 1379–1471) – немецкий католический монах, переписчик, писатель и мистик.

57 В XIX веке блуза – холщовая или хлопчатобумажная – была одеждой и отличительной чертой рабочего.

58 Бирнамский лес в Шотландии, упоминаемый в пророчестве в шекспировской трагедии «Макбет», более не существует.

59 Речь идет об одной из бесчисленных галантных дам, описанных придворным писателем Пьером де Бурдейлем, сеньором де Брантомом ( Pierre de Bourdeille, sieurde Brantome; i54o(?)-1614) в книге мемуаров «Жизнь галантных дам» (фр. La Vie des dames galantes; 1881).

60 Мортлейк ( Mortlake ) – английская мануфактура, на которой в первой половине XVII века были сотканы гобелены по картонам Рафаэля. Картоны – рисунки на больших листах бумаги, предваряющие работу над фресками и гобеленами; они служат набросками, которые позже наносятся на сырую штукатурку или декоративную ткань.

61 Баччо Бандинелли ( Baccio Bandinelli, наст, имя Бартоломео Брандини; 1493–1560) – флорентийский скульптор и художник эпохи маньеризма.

62 Пеладан употребляет мужскую версию имени главной героини – Paul-, во французском языке мужское РаиI и женское Paule звучат одинаково.

63 Речь идет о белых шарах из задачи по теории вероятности и комбинаторной геометрии.

64 Бедняжка! ( итал.). Небо́ вновь обращается к Поль как к мужчине.

65 Сюзанна ( Suzanne ) и Фаншетта ( Fanchette ) – персонажи пьесы Бомарше «Безумный день или Женитьба Фигаро» (фр. La FoIIe Journee, ои le Mariage de Figaro; 1778) – комедии в пяти актах, официальная премьера которой состоялась 27 апреля 1784 года после нескольких лет цензуры. Сюзанна – первая камеристка Графини и невеста Фигаро. Фаншетта – дочь садовника Антонио, дяди Сюзанны.

66 Сганарель ( Sganarelle)  – герой комедии Мольера «Лекарь поневоле» (фр. Le medecin malgre lui; 1666); Сганареля принимают за известного врача, который не только успешно соответствует своей роли, но ипопутно небескорыстно помогает воссоединиться влюбленным.

67 Дежене ( Desgenais)  – персонаж «Исповеди сына века» (фр. La confession d’un enfant du siècle; 1836) Альфреда де Мюссе, не верящий в любовь. Пеладан напоминает эпизод, когда Дежене присылает Октаву свою полураздетую любовницу, чтобы научить друга «никогда не влюбляться».

68 Этьен Лусто (Etienne Lousteau)  – персонаж бальзаковской «Человеческой комедии», воплощающий парижского журналиста. Вслед за Бальзаком, Пеладан находил профессионального журналиста непременно беспринципным, а парижские газеты – губительными для общества.

69 Галаор ( Galaor ) – герой испанских баллад, архетип благородного рыцаря, всегда готового сразиться с обидчиком сирот и вдов.

70 Героиня знаменитой баллады «Ленора» ( Lenore; 1773) немецкого поэта Готфрида Августа Бюргера (GottfriedAugust Burger; 1747-94).

71 «Эко де Пари» (фр. L’Echo de Paris)  – ежедневная газета консервативно-патриотического толка, выходившая в Париже с 1884 по 1944 год.

72 Анри де Марсе ( Henry de Marsay)  – очередной персонаж бальзаковской «Человеческой комедии», молодой граф, оставивший Дельфину де Нусинген незадолго до того, как ее полюбил Растиньяк.

73 Годиссар ( Gaudissart ) – главный герой романа «Прославленный Годиссар» ( L’lIIustre Gaudissart; 1834) цикла «Человеческая комедия».

74 «Сьекль» (фр. Le Siecle)  – ежедневная газета, выходившая во Франции с 1836 года по 1932 год. В 1860 году издание достигло наибольшей популярности, и тираж превысил 52 тысячи экземпляров.

75 Королем-Солнце (фр. /е Roi-Soleil) называли Людовика XIV.

76 Патера – жертвенная чаша. Здесь – в смысле: бокал вина.

77 «Газета дебатов» (фр. Le Journal des debats)  – ежедневная газета, издававшаяся во Франции между 1789 и 1944 годами и несколько раз менявшая название. Издание продолжало выходить в годы нацистской оккупации, вследствие чего было закрыто после освобождения Парижа.

78 Ютен ( Hutin)  – французская фамилия, обозначающая «любителя затевать тяжбы».

79 Пьер-Жан Беранже ( Pierre-Jean Вёгапдег; 1780–1857) – французский сочинитель песен; родился и жил в Париже и в десятилетнем возрасте видел взятие Бастилии и обезглавленные тела королевских гвардейцев. Снискав при жизни необычайную популярность, он написал множество песен, которые с 1830 по 1860 год пела вся Франция. Обязанный своимуспехом вначале эротическим, а затем – чрезмерно патриотичным текстам, Беранже тем не менее первым в истории французской литературы поднял на высоту поэзии народный жанр: его песни знают и сегодня, забывая порой имя автора.

80 Франс Хальс ( Frans Hals; 1583–1666) – голландский живописец «Золотого века» голландского искусства, чьи полотна отличались экспрессивностью.

81 Джованни Пьерлуиджи да Палестрина ( Giovanni Pierluigi da Palestrina; 1525(6)~94) – итальянский композитор, величайший полифонист эпохи Возрождения, наиболее значительный представитель Римской школы музыки. «Магнификат» (лат. Magnificat)  – славословие Девы Марии из Евангелия от Луки (Лк. 1:46–55) в латинском переводе.

82 Манфред ( Manfred ) – герой первой драматической поэмы Байрона «Манфред» (1817), титанический дух, осознавший тщетность добра, зла, знания, самой жизни. Наряду с мистерией «Каин» (1821) философская трагедия «Манфред» является наиболее значимым произведением поэта в диалогическом жанре.

83 В эпической поэме Джона Мильтона (John Milton; 1608-74) «Потерянный рай» (англ. Paradise Lost, 1667) Сатана был падшим ангелом, спровоцировавшим грехопадение человека.

84 Жан Ришпен (Jean Richepin; 1849–1926) – французский поэт-бунтарь, актер и моряк.

85 Анри Франсуа д’Агессо (Henri Frangois d’Aguesseau; 1668–1751) – французский юрист, канцлер Франции. Его судебные речи и юридические сочинения имели большое значение.

86 Кабрион (Cabrion)  – персонаж «Парижских тайн» Эжена Сю, художник «в остроконечной шляпе» и с «дьявольской улыбкой».

87 Пеладан намекает на женоненавистничество д’Оревильи, направленное против женщин-писательниц в критической работе «Синий чулок» (фр. Les Bas-bleus; 1877): всякая «женщина, для которой литература – ремесло итовар» удостаивались титула «синего чулка» и приравнивались к публичным женщинам – к последним, в свою очередь, надлежало относить каждую женщину, имеющую «альковные отношения вне брака или вовсе не будучи замужем». См. также [Humphreys K.L. Bas-bleus, filles publiques, and the Literary Marketplace in the Work of Barbeyd’Aurevilly. French Studies, 2012. Vol. LXVI. № 1. P. 26–40].

88 Секст Аврелий Проперций (Sextus Propertius; 50 г. до н. э -16 до н. э.) – древнеримский элегический поэт.

89 ЖакБоссюэ (Jacques Bossuet; 1627–1704) – французский проповедник, богослов и писатель.

90 Менандр (MevavSpoq; 342 до Н.Э.-291 до н. э.) – древнегреческий комедиограф.

91 Николя Ретиф де ла Бретон ( Nicolas Retif de la Bretonne; 1734–1806) – «забытый» французский писатель последней трети XVIII века, автор восьми томов «Парижских ночей» (фр. Les nuits de Paris ou le Spectateur nocturne; 1788-93), переизданных лишь единожды, в 1988 году.

92 «Сумма теологии» (лат. Summa Theologies ) – трактат Фомы Аквинского.

93 Шарль Бодлер ( Charles Baudelaire; 1821-67) был первым великим «проклятым поэтом», искавшим вдохновение в состоянии «искусственного рая» и воспевшим вино, опий и гашиш. После публикации «Цветов Зла» (фр. Les Fleurs du Mai; 1857) поэт подвергся судебному преследованию, а шесть признанных безнравственными стихотворений были изъяты из книги. Бодлер вел жизнь странника, периодически задерживаясь в Париже с любовницей-креолкой Жанной Дюваль (Jeanne Duval)  – в доме на улице Пулетье – в самом сердце города, на острове Сен-Луи, где сегодня нет ни метро, ни банков, ни статуй, ни даже кладбища, а живут там художники, музыканты и книголюбы. Бодлер был также критиком искусства, первым указав на ценность полотен Делакруа, и переводчиком произведений Эдгара Алана По.

94 Гюстав Флобер ( Gustave Flaubert; 1821-80) изучал право, а его отец был врачом: научные интересы семьи повлияли на писательский почерк выдающегося стилиста французской литературы XIX столетия. Флобер работал над прозой так, словно речь шла об украшении из драгоценных камней – зачеркивал, правил ичасами редактировал одно предложение. Безукоризненный стиль сочетался с предельной документальностью – Флобер желал писать правду. Роман «Госпожа Бовари» (фр. Madame Bovary; 1856) породил понятие «боваризма», рассказав о приключениях молодой провинциалки, разочаровавшейся в обыденной действительности и выдумавшей идеальный мир.

95 Романы Эмиля Золя ( Emile Zola; 1840–1902) – основоположника натурализма в литературе – называли «гигантскими натюрмортами»: таланту наблюдателя позволил ему применить в литературном творчестве методы естественных наук.

96 Александр Прива дАнглемон (Alexandre Privat d’Anglemont; 1815-59) _ французский писатель и журналист, который более всего боялся скуки, поэтому вел богемный образ жизни, позволивший ему написать две книги рассказов о невероятных развлечениях в ночном Париже.

97 Анри Мюрже ( Henri Murger; 1822-61) – французский писатель и поэт.

98 Шарль Поль де Кок ( Charles Paul de Коек; 1793–1871) – французский писатель, чье имя выступает нарицательным обозначением фривольного автора.

99 Латинский квартал (фр. /е Quartier Latin)  – студенческий квартал на левом берегу Сены, где расположены знаменитые бульвары – Сен-Мишель («Буль-Миш») (фр. /е Boulevard Saint-Michel; le “Boul’Mich”’) и Сен-Жермен (фр. /е Boulevard Saint-Germain). Латинский квартал представляет собой своего рода анклав в Париже, похожий на не уцелевший Оксфорд или Кембридж: при Наполеоне III через него были проложены улицы, в частности, улица Эколь (фр. rue des Ecoles). Сорбонна (фр. la Sorbonne), Пантеон (фр. /е Pantheon) и Валь-де-Грас (фр. /е Val-de-Grace), тем не менее, сохранили особенный характер, имея позади себя почти десять столетий неповиновения: студенты во все времена бунтовали против общественного устройства, в независимости от того, была ли это монархия или республика. Сегодня Латинский квартал – символ космополитизма, где говорят на всех языках, кроме латинского.

100 Альфред де Мюссе (Alfred de Musset; 1810-57) “ французский поэт и романист XIX столетия, чье имя ассоциируется с галантностью, легкомыслием, балами, празднествами и любовными треволнениями, не исключавшими, тем не менее, глубины чувств. Пьесы Мюссе долгое время вызывали негативное отношение, сегодня же его нередко сравнивают с Мольером. Любовью всей его жизни стала Жорж Санд, роман с которой продлился три года, разрушив слабое здоровье поэта, умершего в сорокасемилетнем возрасте и оставившего шедевры во всех жанрах. Наиболее значительным драматическим произведением Мюссе является драма «Лоренцаччо» ( Lorenzaccio; 1834), самыми известными поэмами – цикл «Ночи» (фр. Les Nuits; 1836), написанные после разрыва с Жорж Санд. Сила воображения, тонкость и ироничная нежность являются отличительными чертами его литературного гения.

101 Героиня «Сцен из жизни богемы» (Scenes de la vie de boheme; 1847-49) Анри Мюрже, отличавшаяся легкомыслием и непостоянством.

102 Прюдомм (фр. Monsieur Prudhomme)  – самодовольный буржуа, персонаж сборника «Мемуаров Жозефа Прюдомма» (фр. Les Memoires de М. Joseph Prudhomme; 1857) французского карикатуриста Анри Моннье (Henri Monnier; 1799–1877).

103 Черносмородинный ликер.

104 Кварталы Парижа.

105 Роже Бонтан ( Roger Bontemps)  – вымышленный герой, олицетворяющий праздность и легкомысленность.

106 Здесь в значении: «оберег».

107 Поль Гаварни (Paul Gavarni; 1804-66) – французский карикатурист, иллюстрировал романы Бальзака и Эжена Сю, известен графическими изображениями парижских карнавалов, танцоров и девушек в дебардерах – костюмах грузчика. Бридиди – персонаж рисунков Гаварни.

108 Академия де ла Гранд Шомьер (фр. L’Academie de la Grande Chaumiere)  – художественная академия в Париже.

109 Священная коллегия кардиналов (лат. Sacrum Cardinalium Collegium; сегодня – Коллегия кардиналов) – коллегиальный орган, объединяющий кардиналов Римско-католической церкви.

110 Общество Иисуса или Орден Иезуитов – мужской монашеский орден Римско-католической церкви, основанный в 1534 году.

111 Эммануэль-Мари-Пьер де Грамон, герцог Кадрус ( Emmanuel-Marie-Pierre de Gramont, due de Caderousse; 1783–1841) – французский военный и политический деятель.

112 Кора Перл ( Cora Pearl)  – псевдоним Эммы Элизабет Крауч (Emma Elizabeth Crouch; 1835(42)-86) – английской куртизанки, дамы парижского полусвета.

113 Эжен Сю (Eugène Sue; 1804-57) был сыном врача-хирурга, который, чтобы отвлечь непутевого сына от разгульной жизни, отправил его вначале воевать в Испанию, затем – путешествовать по всему миру (тот добрался до Антильских островов). Тотчас же после смерти отца Сю возобновил прежний богемно-расточительный образ жизни, увлекся рисованием и театральным искусством, стал писать романтические сочинения – воспоминания о путешествиях и книги о море. Растратив наследство, он стал популярнейшим писателем и вновь зажил на широкую ногу – построил для себя роскошный особняк и в 1840 году объявил себя равным Бальзаку: «Парижские тайны», принадлежащие к жанру, называемому сегодня бульварной литературой, стали достоверным описанием времени. Есть мнения, что книга подготовила революцию 1848 года и вдохновила социальные преобразования, последовавшие за провозглашением Второй Республики.

114 Дом Дюлюк (фр. Maisort Duluc) принадлежал сестрам Орели и Леонтин Дюток (Aurelie et Leontine Duluc)  – портнихам, с которыми художник Фелисьен Ропс (автор фронтисписов к нескольким книгам Пеладана) постоянно жил в Париже начиная с 1874 года. Ропс предположительно имел любовные связи со многими женщинами, но лишь отношения с сестрами Дюлюк были продолжительными. От связи с Леонтин родилась дочь Клер, которая в 1895 году стала женой бельгийского писателя Эжена Демолдера (Eugène Demolder), у Орели в 1892 году родился сын Жак, но младенец прожил всего несколько дней.

115 Жозеф-Мари де Местр ( Joseph-Marie de Maistre; 1753–1821) – французский католический философ, литератор и дипломат, основоположник политического консерватизма. Де Местр был франкмасоном, интересовался эзотеризмом, в 1803-17 годах служил сардинским посланником в России.

116 «Парижане в провинции» (фр. Les Parisiens еп province) входят в цикл «Сцены из провинциальной жизни» «Человеческой комедии».

117 Шакьямуни – Сиддхартха Гаутама, основатель буддизма.

118 Пьер-Луи Родерер ( Pierre-Louis Roederer; 1754–1835) – французский адвокат и политический деятель, автор многочисленных трудов по истории и литературе.

119 Шуринер (фр. Le Chourineur)  – персонаж «Парижских тайн», чье имя на арго означало «убийца». Подмастерье мясника, Шуринер убил человека и провел пятнадцать лет на каторге.

120 Жан Мелье (Jean Meslier; 1664–1729) – французский священник, утопический коммунист.

121 Превращение в животное.

122 Пеладан былубежден, что «все должны молиться, немногие – мыслить».

123 Жак Оффенбах (Jacques OJfenbach)  – французский композитор немецкого происхождения, живший в Париже; его веселая музыка часто исполнялась в Театре Варьете (фр. /е Theatre des Varietes).

124 Жиль де Рэ ( Gilles de Rais; 1404-40) – французский барон, маршал Франции и алхимик, казненный по обвинению в надругательствах и убийствах; прототип «Синей бороды».

125 Жан Ла Балю (Jean La Balue, 1421-91) – французский кардинал, интриган и распутник; провел и лет в заточении – по преданию, в железной клетке.

126 Жан Огюст Доминик Энгр (Jean Auguste Dominique Ingres; 1780–1867) – французский художник, лидер европейского академизма XIX века; также был скрипачом. «Скрипка Энгра» (le violon d’Ingres) в современном французском языке обозначает «любимое занятие, увлечение».

127 Томас де Торкемада (Tomas de Torquemada; 1420-98) – основатель испанской инквизиции, первый Великий инквизитор Испании.

128 Жак-Мари-Луи Монсабре (Jacques-Marie-Louis Monsabre; 1827–1907) – французский доминиканский священник, известный проповедник.

129 Назвав конец века «веком фабрик», Пеладан приоткрыл дверь в XX век: «великий лжец» и основоположник поп-арта Энди Уорхол (Andy Warhol; 1928-87) – «ученик Школы Лувра, вор-любитель, обучившийся грабительскому мастерству у коллекционера с набережной Вольтера и торговавший подделками, умело выдавая их за подлинники» – создал на своей «Фабрике» (Factory) Эди Седжвик (Edie Sedgwick; 1943-71) – девушку-андрогина, обладавшую, если верить авторам сингла Femme Fatale, чертами роковой женщины. См. также [Nuridsany М. Andy Andy. Paris: Flammarion, 2012].

130 Андре Соарес (Andre Suares; 1868–1948) – французский поэт и писатель.

131 Четтертон (Chatterton)  – главный герой одноименной и наиболее известной драмы Альфреда де Виньи (Alfred de Vigny; 1797–1863), рассказывающей историю непризнанного поэта с трагической судьбой. Альфред де Виньи был современником Гюго и одним из самых знаменитых поэтов и драматургов-романтиков. Некоторое время его популярность не уступала славе Гюго, но в 1830 году он предпочел покинуть литературную и политическую жизнь, уединившись в своем замке в Шарант. Виньи был убежден в том, что призван сыграть спасительную роль в обществе и особенно увлеченно описывал судьбу непонятых поэтов и писателей. Четтертон, наряду с Шенье и Жильбером, стал также одним из трех персонажей другой пьесы Виньи, называвшейся «Стелло» ( Stello ои les Diables bleus; 1832) – у Виньи, преклонявшегося перед английской литературой и взявшего в жены англичанку, есть также «шекспировская» драма «Отелло» ( Othello; 1829). Путь поэтов – героев пьесы «Стелло» – завершается трагически (Четтертон свел счеты с жизнью, Шенье был казнен, Жильбер умер в нищете).

132 Ролла – главный герой одноименной поэмы Мюссе ( Rolla, 1.833), рассказывающей о молодом искателе любовных побед, который совершает самоубийство после ночи разврата.

133 «Отплытие на Цитеру» (фр. Embarquement pour Cythere; 1709-10) – одно из известнейших полотен французского художника Антуана Ватто ( Antoine Watteau; 1684–1721).

134 Жан-Батист Ван Эльмон ( Jean-Baptiste Van Helmont; l579-i644) – фламандский врач, установивший связь между химией и алхимией.

135 Хвастливого воина (лат.)  – героя комедии Плавта.

136 Господин и госпожа Пипле (фр. Monsieur & Madame Pipe-let)  – консьерж и его жена из «Парижских тайн».

137 Гаспар Лаватер ( Gaspard Lavater; 1740–1801) – швейцарский теолог и писатель, автор трактата «Искусство понимать по лицу» (фр. L’Artde connaitre les hommes par la physionomie; 1775-78).

138 Квартал Монпарнас ( Montparnasse) является одним из известнейших парижских кварталов, где Гюго, Дюма и Беранже готовили заговор против Наполеона III. Покинув Монмартр, на Монпарнас переместились поэты и художники. На Монпарнасе жили Модильяни, Сутин и Шагал; за партией в шахматы встречались Троцкий и Ленин; был изобретен френч-канкан. На Монпарнасе – на улице Сен-Пласид – жил современник Пеладана декадент Жорис-Карл Гюисманс, автор романа «Наоборот» (фр. A Rebours; 1884).

139 Рокамболь ( Rocambole ) – первый литературный «супергерой», главный персонаж цикла романов французского писателя По неона дю Террай (Pierre Alexis Portsort du Terrail, 1829-71) о необычайных приключениях Рокамболя.

140 Матурина ( Mathurine)  – крестьянка из «Дон Жуана».

141 Вотрен ( Vautrin)  – беглый каторжник, один из главных персонажей «Человеческой комедии».

142 Франсуаза-Луиза де Варане ( Franfoise-Louise de Warens; 1699–1762) – покровительница и возлюбленная Руссо.

143 Луций Вер ( Lucius Verus; 130–169) – римский император, проживший в пирах и непристойных развлечениях.

144 Луи де Рувруа, герцог Сен-Симон ( Louis de Rouvroy, due de Saint-Simon; 1675–1755) – французский мемуарист времен Людовика XIV и Регентства.

145 Жан-Поль Марат (Jean-Paul Marat; 1743-93) – политический деятель эпохи французской Революции, вместе с Робеспьером руководивший подготовкой восстания 1793 года; радикальный сторонник якобинского террора, заложивший основы революционной диктатуры.

146 Жозеф Лебон французский революционный деятель (Joseph Le Bon; 1765-95) – французский революционный деятель; назначенный комиссаром от конвента в департаменты Соммы и Па-де-Калэ, Лебон проявил чрезвычайную жестокость в преследовании лиц, «вызывавших подозрение».

147 Жан Батист Каррье (Jean-Baptiste Carrier; 1756-94) – французский террорист эпохи французской Революции, содействовавший учреждению революционного трибунала и ответственный за массовые казни и потопления священников в Нанте в 1793-94 годы.

148 Жорж Огюст Вутон (Georges Auguste Couthon; 1755-94) – деятель французской Революции.

149 Жан-Мари Колло д’Эрбуа (Jean-Marie CoIIot d’Herbois; 1749-96) – деятель французской Революции, актер странствующей труппы.

150 Жак Никола Билло-Варенн (Jacques Nicolas Billaud-Varenne; 1756–1819) – деятель французской революции, член Комитета общественного спасения.

151 Жан-Батист Грез (Jean-Baptiste Greuze; 1725–1805) – французский художник, мастер жанрового портрета, писавший изысканные женские черты.

152 Неороманская базилика Сакре-Кер (фр. la Basilique du Sacre-Coeur) была построена после 1870 года на народные пожертвования в знак раскаяния и надежды, по проекту архитектора Поля Абади ( PauIAbadie; 1812–1884), взявшего за образец собор Сен-Фронв Периге. Строительные работы начались в 1876 году, храм был освящен в 1919 году.

153 Николя Буало-Депрео ( Nicolas Boileau-Despreaux; 1636-17ц), родившийся в Париже в семье буржуа и получивший юридическое образование, стал королевским историографом. Автор сатирических поэм и теологических трудов, друг Мольера и Расина, он черпал вдохновение в наследии Античности.

154 Жан-Луи-Эрнест Камкас (Jean-Louis-Emest Camescasse; 1838-97) – французский чиновник и политический деятель, до апреля 1885 года служивший начальником полиции.

155 Фелисьен Pone (Felicien Rops; 1833-98) – бельгийский художник-иллюстратор, литограф и гравер родом из Намюра. В 1883 году Пела дан стал автором первого из многочисленных эссе, посвященных работам Ропса, и определил его искусство формулой «Мужчина, одержимый женщиной; женщина, одержимая Дьяволом». «Поэма о демоническом женском начале» – серия акварельных рисунков «Сатаники» (фр. Satartiques; 1882) – стала началом обращения к символическому искусству. В эстетических рамках символизма Ропс выполнил фронтисписы для первой и четвертой книг «Декаданса» и иллюстрировал «Дьявольские повести» (фр. Les Diaboliques) д’Оревильи, с которым Пеладан познакомил художника в 1883 году.

156 Ассоциация с сорока членами Французской академии, основанной Ришелье в 1637 году. Академии было поручено издать словарь, риторику, грамматику и поэтику – завершена была лишь работа над словарем. Основная функция Французской академии сегодня – регулирование языковой нормы.

157 Ментор (Mevrwp) – герой древнегреческой мифологии, друг царя острова Итаки Одиссея, воспитатель его сына Телемаха (Тг|А£рахо(; «далеко сражающийся»),

158 «Комеди Франсез» (фр. Comedie-Frangaise)  – единственный во Франции репертуарный театр, финансируемый правительством; основан в 1860 году по указу Людовика XIV; находится во дворце Пале-Рояль; имеет неофициальное название «Дом Мольера».

159 Театр «Одеон» (фр. Theatre de I\'Odeon)  – один из шести французских национальных театров; построен между 1779 и 1782 годами в подражание зданию театра «Комеди Франсез».

160 Хельмут Карл Бернхард фон Мольтке ( Helmuth Karl Bern-hard von Мокке ; 1800-91) – германский, затем русский генерал-фельдмаршал, военный теоретик, автор трудов по военному искусству, основоположник германской военной мысли.

161 Себастьен Ле Претр, маркиз де Вобан ( Sebastien Le Prestre, marquis de Vauban; 1633–1707) – военный инженер, маршал Франции, мастер «постепенного нападения».

162 Гитон ( Giton ) – шестнадцатилетний юноша, предмет страсти и раздора двух главных персонажей «Сатирикона» (Satyricon ) – произведения древнеримской литературы, сочетавшее стихи и прозу иусловно определяемое как пародия на греческий любовный роман. Автор называет себя Петроний Арбитр, время создания – предположительно I век н. э..

163 Пьер Жозеф Прудон ( Pierre-Joseph Proudhon ; 1809-65) – французский парламентарий, публицист, экономист и социолог, первый анархист и теоретиком анархизма.

164 Эжен Огюст Эрнест Аве ( Eugène Auguste Ernest Havet, 1813-89) – французский историк и религиовед, автор труда о происхождении христианства (фр. Le Christianisme et ses origines ; 1871-84).

165 Монфокон ( Montfaucon ) – огромная каменная виселица, построенная в XIII веке недалеко от Парижа, не сохранившаяся до наших дней.

166 Теодор Де Банвиль ( Theodore de Banville; 1823-91) – французский поэт, которому неизменно сопутствовала удача: первая же книга его стихов пришлась по душе Виктору Гюго. Всю жизнь Банвиль провел в литературных кругах, где его окружали восхищением и любовью. Каждый четверг, затем – каждое воскресенье, в его дом на улице Эпрон приходили друзья: великолепный собеседник, Банвиль встречал их в берете, скрывавшем лысину. Он жил исключительно ради своей поэзии и сумел зарабатывать творчеством на жизнь. Более всего Банвиль страшился посредственности разума и обыденности: он желал бежать в мечту – с тем, чтобы не видеть более «бакалейщиков, нотариусов, биржевых маклеров, критиков и писателей-реалистов». Он находил, что поэт призван жить в пространстве «воздушном, небесно-голубом, крылатом».

167 Аристид-Жак Бусико ( Aristide-Jacques Boucicaut; 1810-77) _ французский предприниматель, в 1852 году основавший «Бон Марше» (фр. Le Bon Marche)  – первый в Париже большой магазин.

168 Марманд ( Marmande)  – город-крепость в Аквитании, основанный Ричардом Львиное Сердце и неоднократно подвергавшийся осадам.

169 Бенуа Жозеф Лабр ( Benoit Joseph Labre; 1748-83) – католический святой, нищенствующий монах и юродивый.

170 Цирцея – в греческой мифологии дочь Гелиоса и Персы, колдунья. Капуя (Capua)  – город в Италии. Во французском языке «капуанская нега» (фр. les delices de Capoue) означает легкие радости.

171 Аспасия (Аситата; 470–400 до н. э.) – гетера, сожительница Перикла; в ее доме собирались художники, поэты, философы.

172 Мадам де Рамбуйе ( Madame de Rambouillet; 1588–1665) – хозяйка парижского литературного салона эпохи Людовика XIV.

173 Марсилио Фичино ( Marsilio Ficino; 1433-99) “ итальянский философ, гуманист, астролог, основатель и глава флорентийской Платоновской академии.

174 Озеро Комо (итал. Lago di Сото)  – третье по величине озеро Италии, одно из самых глубоких в Европе.

175 Моя вина (лат.)  – принятая у католиков формула покаяния и исповеди.

176 Генриетта де Колиньи, графиня де Ла Сюз ( Henriette de Coligny, comtesse de La Suze; 1618-73) “ французская поэтесса XVII века, потратившая все состояние, чтобы добиться аннулирования своего брака; вошла в историю французской поэзии благодаря уникальным элегиям.

177 Пьер Пюви де Шаван ( Pierre Puvis de Chavannes; 1824-98) был одним из художников, отказавшихся от академического реализма и пожелавших стать «мистиками искусства». Пюви де Шаван выставлял свои полотна на знаменитых Салонах Розы-и-Креста, организованных Пеладаном с целью объединить художников-символистов в поисках «художественного идеала». Салоны Пеладана (первый Салон состоялся в 1892 году в знаменитой галерее Дрюан-Рюэль, когда 22 ооо зрителей смоглиувидеть полотна шестидесяти французских и европейских мастеров) были вызваны к жизни, как написал Жорж Роденбах в заметке «Возвращение Сара Пеладана» в газете «Патриот» за 9 марта 1897 года, «усталостью живописи, ограничивавшейся изображением жизни, действия, внешнего и показного», ее отказа и далее «быть лишь красивой материей и изысканными тонами». Художники-символисты, предводителем которых становится Пеладан, стремились стать «живописцами души». В своем трактате «Охлократическое искусство» Пеладан назвал Пюви де Шавана единственным великим мастером абстрактной живописи. Восхищение Сара вызвал, в частности, портрет спутницы художника Мари Кантакюзен: «Госпожа М.К. – не одна из вдов, но сама вдова, он [Пюви де Шаван] превратил индивидуальность в типичность». См. также [Rodenbach G. La rentree du Sar Péladan // Le Patriote. 1897. 9 mars], [Di Pasquale M.E. Joséphin Péladan: Occultism, Catholicism, and Science in the Fin-de-siècle. RACAR, 2009. XXXIV. № 1. P. 53–61].

178 Тюрьма Фор-Левек ( Fort-I\'Eveque ) находилась науглуулиц Сен-Жермен-л’Оксеруа и Бертена Пуаре. В разное время в Фор-Левек оказывались Бомарше, Казанова и маркиз де Сад.

179 «Полиевкт» ( Polyeucte; 1642) – трагедия Пьера Корнеля (Pierre Corneille; 1606-84).

180 Жозеф-Амеде-Виктор Капуль (Joseph-Amedee-Victor Са-poul; 1839–1924) – французский тенор.

181 «Мужчина с перчаткой» – картина Тициана ( Tiziano Ve-cellio, 1488/90-1576), завершенная в 1523 году и хранящаяся в Лувре.

182…вам идет ваш костюм» – цитата из иронической поэмы Мюссе «О чем мечтают девушки» (фр. A quoi revent les jeunes filles; 1833).

183 Субура (лат. Subura)  – район Древнего Рима, населенный беднотой. Античные авторы описывают Субуру как шумное и грязное место, с множеством торговцев и проституток.

184 Джулио Романо (Julio Romano; настоящее имя Джулио Пиппи; Julio Pippi; 1492–1546) – итальянский художник, представитель школы маньеризма.

185 Ла Скала (La Scala)  – парижский мюзик-холл, открытый в 1874 году, переоборудованный в кинозал в 1936 году и демонстрирующий исключительно порнографические фильмы начиная с 1970-х годов.

186 Эльдорадо ( L\'Eldorado; сегодня – Комедиа (Le Comedia))  – парижский театр.

187 Новый мост (фр. Pont Neuf)  – старейший из сохранившихся мостов через Сену.

188 Главный герой одного из последних плутовских (и одновременно одного из первых реалистических) романов «История Жиля Бла из Сантильяны» (фр. Histoire de Gil Bias de Santillane; 1715-35), принадлежащего перу Алена Рене Лесажа (Alain-Rene Lesage; 1668–1747). Книга рассказывает о приключениях молодого слуги, всякий раз умело приспосабливающегося к очередному господину. В отличие от других романов жанра, «Жиль Бла» – история с благополучным финалом: главный герой женится и обращается к тихой сельской жизни.

189 Цирк Молье (фр. le Cirque Molier)  – парижский любительский цирк, основанный в 1880 году господином Молье – поклонником древнего циркового искусства.

190 Гюстав Моро (Gustave Moreau; 1826-98) – французский художник-символист.

191 Мицраим (ивр. םיִַרְצִמ) – название страны Египет на иврите.

192 Иуда Маккавей (יבכמה הדוהי;? -161 до н. э.) – третий сын МаттафииХасмонея, принявший, согласно предсмертной воле отца, руководство восстанием евреев против Антиоха Эпифана.

193 Леонид I (Λεωνίδας) – царь Спарты, правивший в 491–480 до н. э. и обессмертивший свое имя в битве при Фермопилах (480 до н. э.) в ходе греко-персидской войны (480–479 до н. э.) – одном из самых известных сражений античности.

194 Мене, мене, текел, упарсин (ивр. ןיִסְרַפוּ לֵקְּת אֵנְמ אֵנְמ) – согласно библейскому преданию, слова, начертанные на стене таинственной рукой во время пира вавилонского царя Валтасара незадолго до падения Вавилона от рук Дария Мидийского. Объяснение знамению дал пророк Даниил: «Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам (Дан. 5:26–28). В туже ночь Валтасар был убит, и Вавилон перешел к персам.

195 Дарий I (Дарий Мидийский) – персидский царь, правивший в 522–486 годах до н. э..

196 Военный закон 1872 года установил обязательную военную службу для всех французских мужчин.

197 «Обозрение двухмиров» (фр. Revue des Deux-Mondes)  – старейший французский литературный журнал, основанный в 1829 году Франсуа Бюлозом (Frangois Buloz; 1803-77).

198 Леон Гамбетта (Leon Gambetta ; 1838-82) – французский политический деятель, премьер-министр и министр иностранных дел Франции в 1881-82 годах.

199 Климент Александрийский (Κλήμης ὁ Ἀλεξανδρεύς; 150(7)-215(7)) – христианский апологет, проповедник Священного Писания среди эллинистических книжников, основоположник Александрийской богословской школы.

200 Ипполит Адольф Тэн ( Hippolyte Adolphe Taine ; 1828-93) _ французский философ-позитивист, писатель, историк, основоположник культурно-исторического направления в искусствоведении, автор труда «Происхождение современной Франции» (фр. Les Origines de la France contemporaine ; 1875-93).

201 Франсуа Блан ( Francois Blanc\ 1806-77) “ французский предприниматель, получивший прозвища «Волшебник из Гомбурга» (le magicien de Homburg) и «Волшебник из Монте-Карло» (le magicien de Monte-Carlo), организатор азартных игр, основатель казино в Монте-Карло.

202 Опера Гарнье (фр. l’Opéra Gamier)  – парижская опера, один из самых известных театров оперы и балета в мире.

203 Бад-Гомбург ( Bad Homburg vor der Hohe)  – город в Германии, с середины XIX века знаменитый своим казино. В Гомбурге играли в рулетку русские аристократы, знаменитые художники и писатели. В городе трижды бывал Достоевский, где играл в казино и проигрывал большие суммы денег – впечатления от города использовались при создании романа «Игрок».

204 Терафим (евр. םיִפָרְּת) – фигурка-фетиш, талисман. В Древнем Израиле терафимами назывались антропоморфные идолы, почитавшиеся домашними божествами.

205 Эттейлла ( Etteilla)  – литературный псевдоним Жана-Батиста Альетта (Jean-BaptisteAlliette; 1738-91) – французского оккультиста и таролога, способствовавшего широкой популярности гадания на картах Таро, автора опубликованной в 1788-89 годы версии колоды Таро, представлявшей собой смесь марсельского и египетского Таро.

206 Мари Мадлен Дре д’Обре, маркиза де Бренвилье ( Marie Madeleine Dreux d\'Aubray, marquise de Brinvilliers; 1630-76) – французская отравительница.

207 Небо́ ведет речь о персонажах одной из поздних пьес Бальзака, называвшейся «Комедианты неведомо для себя» (фр. Les Comediens sans le savoir; 1846). Жан-Жак Биксиу (Jean-Jacques Bixiou)  – рекуррентный персонаж «Человеческой комедии», известный карикатурист. Мадам Фонтен (Madame Fontaine)  – гадалка и предсказательница по руке. Сильвестр Газональ (Sylvestre Palafox-Castel-Gazonal)  – сорокалетний жизнелюб с южным акцентом. Леон де Лора (Leon de Lora)  – тридцатидевятилетний пейзажист.

208 Парацельс (Paracelsus, т. е. «превзошедший Цельса» – древнеримского энциклопедиста и врача) – псевдоним Филиппа Ауреола Теофраста Бомбаста фон Гогенгейма (лат. Philippus Aureolus Theophrastus Bombast von Hohenheim; ИЭЗЫбТ1) – алхимика и врача швейцарско-немецкого происхождения. Парацельс был одним из основателей ятро-химии – направления химической науки XVI и XVII столетий, главной целью которого было применение химии в медицине, в частности, приготовление лекарств. «Проницательная философия» (лат. Philosophia sagax)  – один из трудов Парацельса.

209 Шарль Роллен ( Charles RoIIirt; 1661–1741) – французский историк и педагог.

21 °Cолемское аббатство св. Петра (фр. АЪЪауе Saint-Pierre de Solesmes)  – бенедиктинское аббатство во Франции, расположенное приблизительно в 250 км к юго-западу от Парижа, на берегу Сарты.

211 Вельзевул (בובז לעב, буквально – «повелитель летающих предметов») – злой дух, подручный дьявола, нередко отождествляемый с последним наряду с Люцифером. У католиков небесным противником Вельзевула является святой Франциск.

212 Якоб Йордане (Jacob Jordaens; 1593–1678) – фламандский художник, выдающийся представитель фламандского барокко.

213 Двор чудес – квартал в Средневековом Париже, служивший пристанищем попрошаек.

214 Ганс Гольбейн-младший (Hans Holbein der Jiingere, 1497–1543) – немецкий живописец.

215 Антонио Варили (Antonio Barili; 1453–1516) – выдающийся тосканский мастер – краснодеревщик.

216 Сибиллами античная культура называла прорицательниц, экстатически предсказывавших будущее, нередко бедствия. Сибилла Дельфийская первой стала носить имя Сибиллы.

217 Поль-Марк-Жозеф Шенавар (Paul-Marc-Joseph Chenavard; 1807-95) _ французский художник с неудавшейся судьбой.

218 Амфион (Ацфкоу, «вездесущий») – в древнегреческой мифологии основатель и царь Фив – древнейшего города Эллады. Амфион был известен как музыкант (играть на лире его научил Гермес), привлекавший пением камни.

219 Александр Бальтасар Лоран Гримо де Ла Реньер (Alexandre Balthazar Laurent Grimod de La Reynière ; 1758–1838) – французский адвокат, журналист, писатель и эксцентрик, известный своими мистификациями и любовью к гастрономии.

220 «Хижина Дольмансе» представляла собою низенький домик, «сложенный из силиката и крытый соломою». В его стенах двое эксцентриков принимали молодого человека, не скрывавшего своего удивления <…> С первых же слов, которыми он обменялся с хозяевами, Ги точно попал под колдовские чары <…> Он догадался, что это скромное с виду нормандское жилище в действительности – место культа, где сочетаются дружба, порок и вкус к погребальной эстетике <…> Его настораживали гомосексуальные наклонности этих двух приятелей – окрест уже ходили разговоры, что обитатели «Хижины Дольмансе» составили противоестественную пару и не знают, что бы им еще такое выдумать, чтобы восславить Сада <…> расскажет Мопассан Эдмону де Гонкуру» [Гонкур. Дневник, 28 февраля 1875 г.]. Дольмансе ( Dolmancé)  – героиня романа де Сада «Философия в будуаре» (фр. La Philosophie dans le boudoir; 1 795)

221 Пор (Πόρος) – бог, от которого, согласно Платону, Пения рождает Эрота. Пения (Πενία «бедность») – персонаж древнегреческой литературы, олицетворяющий бедность.

222 Гора Синай (ивр. יַניִס רַה; также гора Моисея) – гора на Синайском полуострове в Египте, где Бог, согласно Библии, явился Моисею и дал Десять заповедей.

223 «… к одному месту, именуемому теперь животом, завязывал получавшееся посреди живота отверстие – оно и носит теперь название пупка. Разгладив складки и придав груди четкие очертания, – для этого ему служило орудие вроде того, каким сапожники сглаживают на колодке складки кожи, – возле пупка и на животе Аполлон оставлял немного морщин, на память о прежнем состоянии. И вот когда тела были таким образом рассечены пополам, каждая половина с вожделением устремлялась к другой своей половине, они обнимались, сплетались и, страстно желая срастись, умирали от голода и вообще от бездействия, потому что ничего не хотели делать порознь» [Речь Аристофана: Эрот как стремление человека к изначальной целостности. Платон. Пир. Пер. С. Апта. Платон. Сочинения в 4-х томах. Т. 2. М., Мысль», 1993].

224 Элевсин (ЕАеисщ) – город в Греции, в котором в древности проводились элевсинские мистерии – обряды инициации в культах богинь плодородия Диметры и Персефоны. Ежегодные Элевсинские мистерии считались наиболее важными обрядами древности – учение и культовые действия держались в тайне от непосвященных, а инициация делала человека бессмертным и наделяла божественной властью в потустороннем мире.

225 Колонны Иакин и Вооз – две бронзовые (медные) колонны, предварявшие вход в Иерусалимский храм царя Соломона – модель идеального мира.

226 Печать царя Соломона – в еврейских и исламских средневековых легендах, а также в христианской Средневековой Европе символ из двух наложенных друг на друга равносторонних треугольников (Звезда Давида), помещенный на легендарном перстне-печатке царя Соломона.

227 Меркава (ивр. הָבָּכְרֶמ, «колесница») – Колесница Всевышнего – религиозно-мистическое понятие Каббалы. Каббала (ивр. בַק, «получение, принятие, предание») – эзотерическое течение в иудаизме, возникшее в XII веке и получившее распространение в XVI веке. Эзотерическая Каббала являет собой традицию и претендует на тайное знание содержащегося в Торе божественного откровения. Постижение Меркавы является целью магов и мистиков – знание Меркавы означает знание направления движения мира.

228 Бытие (ивр. תיִׁשאֵרְּב, Берешит – «В начале») – первая книга Пятикнижия (Торы), Ветхого Завета и всей Библии. Недельный раздел «Берешит» – первый по счету в Торе, открывающий одноименную книгу.

229 Книга Зоар (ивр. רהוזה רפס, от ивр. רַהז, «сияние») «сияние») – самая известная и значительная книга каббалистической литературы. Каббалисты утверждают, что книга Зоар была написана рабби Шимоном Бар Йохаи во II веке н. э., но известность она получила лишь в XIII веке благодаря раввину Моше де Леону. Основное содержание книги Зоар – комментарий к Торе.

230 Апокалипсис (греч. ἀποκάλυψις, «откровение») – последняя книга Нового Завета, известная также как Апокалипсис Иоанна или Книга Откровения Иисуса Христа. Книга Откровения – единственная апокалиптическая книга в каноне Нового Завета: в ней описаны катаклизмы, предшествующие Второму пришествию Иисуса Христа, само Второе пришествие и более поздние события.

Примечания

1

По аналогии с «эпопеей» (греч. ἐποποιΐα ) – творением слов, описанием событий, «этопея» (грегреч. ήθοποίϊα ) – нравотворение, описание характеров. Пеладан подчеркивает этическую составляющую своего произведения.

2

Gosztola М. Jarry, Péladan: un dialogue d’initids? // L’Etoile-Absinthe: les Cahiers de la Socidtd des Amis d Alfred Jarry, 2006. № 111–112. P. 93.

3

Péladan J. Constitutions de la Rose-Croix du Temple et du Graal. Paris, 1893.

4

Péladan J. La Décadence esthdtique I. LArt ochlocratique. Paris, 1888.

5

Les dglises artistiques de Lrance // Le Ligaro. 1911. 27 aout.

6

Di Pasquale М.Е. Joséphin Péladan: Occultism, Catholicism, and Science in the Fin-de-siècle // RACAR, 2009. XXXIV. № 1. P. 53–61.

7

Péladan J. La Décadence latine, ёйюрёе. I: Le Vice suprême: roman (8e édition). Préface de Jules Barbey d’Aurevilly. Paris: Les Editions du monde moderne, 1926.

8

Rodenbach G. La rentree du Sar Péladan // Le Patriote. 1897. 9 mars.

9

Parisian Poet Dead // The New York Times. 1918. June 28.

10

Для Пеладана характерно наивно-схематичное представление о России. В числе его героев принцесса Поль Рязань (Riazan) и княгиня Вологда (Vologda). В переводе эта специфика сохранена. Попутно отметим, что имя главного героя – Небо́́ (Nebo) – вероятно, случайный омоним русского «небо», привносящий в перевод дополнительные, отнюдь не противоречащие повествованию оттенки смысла.

11

Цикл «Идеи и Формы» ( Les Idéeset les Formes; 1900-02) включает эссе о Египте («Земля Сфинкса» – La Terre du Sphinx), Палестине («Земля Христа» – La Terre du Christ), Греции («Земля Орфея» – La Terre d’Orphée).

12

«Любопытная» – первая часть трилогии, продолжение и окончание которой составляют «Посвящение в чувственность» ( L’initiation sentimentale; 1887) и «Потерянное сердце» (A coeurperdu; 1888).

13

Beaufils С. Joséphin Péladan (1858–1918), essai sur une maladie du lyrisme. Grenoble: Jdrome Millon, 1993.

14

Увы, несчастная любопытная! (англ.)

15

Целомудрие разбито вдребезги! (лат.)

16

He приходит более красавец влюбленный, днем и ночью не ходит кругом; покой красавицы тревожит нарцисс, ведомый любовью ( итал.).

17

Звезды, свидетели моих страданий, пламя эфира, сжальтесь надо мной! (фр.)

18

Я видел твоего отца в постели с чьей-то матерью. Правильно, сказали дети, бытье любимой женщиной. Когда мы станем взрослыми, мы будем делать так же ( фр .).

19

Одетая в пурпур ( итал.).

20

Тело Иисуса! ( итал.)

21

«Дрожательный бред» (лат.).

22

Я заблуждался (лат.).

23

Меня зовут Поль, я живу на антресолях, я выбился в люди… ( фр. )

24

Проявлять осторожность (лат.).

25

Фабрика любви (англ.).

26

Тысяча три (итал.).

27

Дела чести (итал.).

28

Оплошности (англ.).

29

Он умрет (лат.).

30

Умрут (лат.).

31

После публикации этой главы в «Эко де Пари» магазины галереи Лувра, «Бон Марше» и «Прентан» прекратили размещать в журнале свою рекламу. – Ж. П.

32

Помощники тореадора (исп.).

33

Внезапностью (лат.).

34

Не любовь, но постель ( фр .).

35

Фердинан, взгляд твоих заячьих глаз (фр.).

36

Публичных женщин, проституток ( итал.).

37

Публичной, букв.-, в присутствии народа (лат.).

Content

Жозефен Пеладан
Любопытная

«Любопытная» Жозефена Пеладана: Femme fatale или «материя для идеальной страсти»?

Любопытная Второй роман этопеи «Закат аатинского мира»1

Посвящение

Пролог

Прогулки по порочному Парижу

Комментарии