Энн Райс

ДАР ВОЛКА

1

Ройбен был рослым мужчиной, за метр девяносто, с вьющимися каштановыми волосами и глубоко посаженными голубыми глазами. Его звали Солнечным мальчиком, и он терпеть не мог это прозвище. Оттого и пытался всеми силами сдерживать то, что все остальные именовали неотразимой улыбкой. Но сейчас он был слишком рад, чтобы сделать серьезное выражение лица и попытаться выглядеть старше своих двадцати трех.

Он шел вверх по крутому склону холма, обдуваемый неистовым океанским ветром, вместе с экзотичной и элегантной женщиной, старше его, которую звали Мерчент Нидек, и с искренним удовольствием слушал все, что она рассказывала про большой дом, расположившийся на вершине утеса. Она была худощава, с узким, идеально вылепленным лицом и соломенными волосами того оттенка, что не блекнет с годами. Волосы были уложены назад, ото лба, и забраны в свободный пучок, у самых плеч. Она прекрасно выглядела в длинном вязаном платье коричневого цвета и высоких коричневых сапогах, идеально начищенных.

Он приехал сюда, чтобы написать статью для «Сан-Франциско обсервер» про этот огромный дом и про ее надежду продать его теперь, когда, наконец, были улажены вопросы наследования. Суд официально признал ее двоюродного деда, Феликса Нидека, умершим. Он пропал уже лет двадцать назад, но его завещание огласили лишь недавно, и по нему дом достался Мерчент, его внучатой племяннице.

Они ходили по покрытым лесом склонам, составлявшим поместье, с того самого момента, как Ройбен приехал сюда. Зашли в полуразвалившийся домик для гостей, осмотрели развалины конюшни. Ходили по старым дорожкам и тропинкам, затерявшимся в кустарнике, и теперь вышли на скальный выступ, возвышавшийся над водами Тихого океана, холодного стального цвета. Но ненадолго, лишь для того, чтобы снова укрыться во влажной тени и спокойствии, среди старых дубов и зарослей папоротника.

Ройбен плоховато оделся для таких прогулок, поехав на север в обычной для себя «форме», состоявшей из пиджака из грубой шерстяной ткани поверх тонкого кашемирового свитера и серых брюк. Хорошо хоть, нашел в перчаточном ящике шарф и намотал на шею. Хотя на самом деле пронизывающий холод его не особенно беспокоил.

Огромный старый дом с островерхой черепичной крышей и высокими ромбовидными окнами выглядел застывшим. Он был выстроен из грубо отесанных камней, и из крыши торчало множество дымоходов. В западной части дома располагался большой зимний сад из полированной стали и стекла. Ройбену очень нравился этот дом. Понравился сразу, как только он увидел его фотографии в Сети, но никакие компьютерные изображения не смогли приготовить его к зрелищу этого строгого величия.

Сам он вырос в старом доме в Сан-Франциско, на Русском Холме, и не раз посещал подобные дома, расположившиеся на Президио Хайтс и в пригородах Сан-Франциско — Этертоне, Хиллсборо и Беркли, где он учился.

Но те дома чаще всего были окружены заборами и изгородями под током, да и размер их был не тот, в силу необходимости уместиться на крохотных участках земли. До этого дома им было, как до звезд.

Сам размах, масштаб всего окружающего, будто дом был кораблем, севшим на мель посреди огромного парка, создавал впечатление иного мира.

— Реально вещь, — тихо сказал он сам себе, только увидев этот дом. — Стоит только поглядеть на эти высокие черепичные крыши, а водостоки, похоже, медные.

Дом был наполовину оплетен густой порослью плюща, до самых верхних окон. Ройбен некоторое время сидел в машине с чувством радостного изумления, граничившего с преклонением, мечтая о том, что когда-нибудь обзаведется таким домом, когда-нибудь, когда он станет знаменитым писателем и устанет от всемирной славы, стучащейся ему в двери.

Но сегодня у него был просто очень удачный день.

Он с болью глядел на обвалившуюся крышу гостевого домика, уже непригодного для проживания. Но Мерчент заверила его, что за главным домом хорошо приглядывают. Ей, похоже, тоже было больно глядеть на состояние надворных построек, и она что-то пробормотала насчет своих младших братьев и давнего пожара.

Ройбен был способен слушать ее до бесконечности. Ее акцент не совсем британский, не бостонский и не нью-йоркский. Но какой-то совершенно уникальный, акцент человека мира, говорящего с идеальной чистотой и каким-то серебристым звоном.

— О, я знаю, что он прекрасен. Знаю, что другого такого места не сыскать на всем побережье Калифорнии. Знаю. Знаю. Но у меня нет выбора. Я должна избавиться ото всего этого, — принялась объяснять она. — Приходит время, когда не дом принадлежит тебе, а ты принадлежишь дому, и ты понимаешь, что должна освободиться и жить своей собственной жизнью.

Мерчент снова хотелось путешествовать. Она созналась, что провела здесь совсем немного времени с тех пор, как пропал дядя Феликс. Как только она продаст дом и землю, то снова отправится в Южную Америку.

— Больно слышать это, — сказал Ройбен. Слишком личное заявление для журналиста, не так ли? Но он не смог сдержаться. В конце концов, кто сказал, что он обязан быть бесстрастным наблюдателем?

— Это невосполнимая потеря, Мерчент. Но я напишу про дом так хорошо, как только смогу. Сделаю все, чтобы найти вам покупателя, и не думаю, что это займет много времени.

«Я сам хотел бы купить этот дом», — хотелось сказать ему, но он промолчал. Хотя и думал о такой возможности с того самого момента, как увидел островерхую крышу дома сквозь ветви деревьев.

— Я так рада, что газета послала сюда вас, а не кого-то еще, — сказала она. — Вы человек страстный, и мне это очень нравится.

«Да, — на мгновение подумал он, — я страстный, я хочу этот дом, почему бы и нет, когда еще представится такая возможность?» Но потом он подумал о матери, о Селесте, о его маленькой кареглазой девушке, стремительно делающей карьеру в окружном суде, как они рассмеются, услышав его слова. И его пыл остыл.

— Что с вами, Ройбен, что случилось? — спросила Мерчент. — У вас такой странный взгляд.

— Мысли, — ответил он, постучав пальцем по виску. — Я уже мысленно пишу статью. «Архитектурная жемчужина побережья Мендосино, впервые выставленная на продажу с момента ее постройки».

— Хорошо звучит, — сказала она. Снова со своим еле заметным акцентом гражданина мира.

— Если бы дом купил я, я бы дал ему имя, — сказал Ройбен. — Сами понимаете, что-то такое, что вобрало бы в себя его суть. Нидек Пойнт; Мыс Нидек.

— Да вы настоящий поэт, — сказала она. — Я это сразу поняла, как вас увидела. Мне нравятся статьи, которые вы пишете. В них чувствуется почерк, индивидуальность. Но вы ведь наверняка пишете роман, так ведь? Молодой журналист вашего возраста обязательно должен писать роман. Я очень огорчусь, если это окажется не так.

— Для меня ваши слова — будто музыка, когда вы произносите их, они становятся такими чудными и выразительными. На той неделе отец сказал мне, что людям моего поколения совершенно нечего сказать миру. Он профессор и человек, во всем разочаровавшийся, должен сознаться. Редактирует свое собрание стихов последние десять лет, с тех пор, как вышел на пенсию.

«Что-то я слишком много говорю, и все о себе, — подумал он. — Плохо это».

Отцу наверняка понравился бы этот дом. Да, Фил Голдинг, как настоящий поэт, полюбил бы это место, возможно, даже сказал бы об этом матери Ройбена, которой наверняка бы пришлась не по вкусу эта идея. Доктор Грейс Голдинг всегда была человеком практичным, главным добытчиком в семье и вершителем их судеб. Именно она устроила Ройбена на работу в «Сан-Франциско обсервер», его, всего лишь с опытом ежегодных путешествий по всему миру и дипломом кафедры английского языкознания.

Грейс гордилась его недавними журналистскими расследованиями, но предупредила, что эта «история с собственностью» — лишь пустая трата времени.

— И снова вы в мечтах, — сказала Мерчент. Обняла его за плечи и поцеловала в щеку, смеясь. Ройбен вздрогнул от неожиданного прикосновения ее мягкой груди и тонкого аромата дорогих духов.

— На самом деле я еще ничего в своей жизни не довел до конца пока что, — сказал он с легкостью, которая шокировала его самого. — Моя мать — талантливый врач, а старший брат — священник. Я проработал в газете всего шесть месяцев. Наверное, стоило повесить на себя предостерегающую табличку. Но, поверьте, я напишу статью, которая вам очень понравится.

— Чепуха, — ответила она. — Ваш редактор рассказала мне, как журналистское расследование убийства в Гринлиф вылилось в то, что нашли и арестовали убийцу. Ты совершенно очаровательный парень с этой твоей самокритичностью.

Ройбен постарался не покраснеть. Почему он с такой легкостью все рассказывает этой женщине? Он редко, чтобы не сказать никогда, делал самоуничижительные заявления. Однако сразу же почувствовал какую-то необъяснимую связь с ней.

— На ту статью меньше дня ушло, — тихо сказал он. — Половину того, что я нашел на подозреваемого, просто не напечатали.

У нее в глазах появились искорки.

— Скажи, Ройбен… сколько тебе лет? Мне тридцать восемь. Достаточно этого для полной откровенности? Много ли ты знаешь женщин, которые по своей воле скажут, что им тридцать восемь?

— Ты не выглядишь на столько, — сказал он. Совершенно честно. «По мне, так ты просто совершенство», — хотелось сказать ему.

— Мне двадцать три, — сознался он.

— Я была бы разочарована, если бы ты этого не сказал, — ответила Мерчент. — Совсем молодой мальчик.

О да. «Солнечный мальчик» — так его всегда звала Селеста, его подруга. «Младший», как звал его старший брат, отец Джим. «Малыш», как продолжала звать его мать, даже при посторонних. И лишь отец всегда называл его Ройбеном и видел таким, какой он есть. Папа, ты должен увидеть этот дом! Мы же всегда говорили о месте, где можно писать, месте вдали ото всех, убежище, природе, пробуждающей творческие силы.

Сунув мерзнущие руки в карманы, Ройбен прищурился, прикрывая глаза от пронизывающего ветра. Они уже добрались до дома, где, возможно, их ждет горячий кофе и тепло огня.

— И уже такой рослый, — сказала Мерчент. — Думаю, Ройбен, ты очень восприимчив, если смог оценить этот мрачный и холодный клочок земли. Когда мне было двадцать три, мне хотелось в Нью-Йорк и Париж. И я побывала в Нью-Йорке и Париже. Мне хотелось посетить все столицы мира. Что, я тебя обидела?

— Нет, конечно же, — ответил он, снова начиная краснеть. — Я просто слишком много говорю о себе, Мерчент. Не беспокойся, мой мозг уже занят статьей. Узловатые дубы, высокая трава, влажная земля, папоротники. Я все записываю в память.

— О да, молодой ум и память свежие, что может с ними сравниться, — сказала она. — Милый, нам предстоит провести вместе два дня, не так ли? Так что не удивляйся, что я внимательна к тебе. Ты стыдишься своей молодости, так ведь? А не стоило бы. Ты потрясающе красив, сам знаешь, и, могу сознаться, ты самый очаровательный парень из всех, кого я встречала в своей жизни. Я серьезно. С твоими внешними данными можно добиться всего, и ты это знаешь.

Он покачал головой. Если бы она знала, как он ненавидит, когда люди называют его симпатичным, очаровательным, прелестным. До смерти ненавидит. «А как ты будешь себя чувствовать, когда тебе перестанут говорить такое? — как-то спросила его Селеста. — Просто задумайся. Знаешь, Солнечный мальчик, по мне, так это чистая правда».

Она любила дразнить его, подкалывать, эта Селеста. Видимо, в любом поддразнивании всегда есть скрытый укол.

— Вот теперь я тебя по-настоящему обидела, Ройбен? — спросила Мерчент. — Прости меня. Наверное, все обычные люди, простые смертные, склонны окружать мифами таких прекрасных людей, как ты. Но самое главное в тебе — не красота, а душа поэта.

Они дошли до края террасы, мощенной каменными плитами.

Что-то переменилось. Ветер стал еще более пронизывающим. Солнце померкло, скрытое серебристыми облаками, клонящееся к темнеющему морю.

Она на мгновение остановилась, будто чтобы перевести дыхание, но он не мог понять, зачем именно. Ветер трепал пряди волос по ее щекам, и она прикрыла глаза ладонью. Поглядела на высокие окна дома, будто что-то ища взглядом, и Ройбен увидел в ее взгляде невыразимую тоску. Одиночество, пронизывающее все это место, просто давила.

Они были в нескольких милях от города, маленького городка, в котором едва набралась бы пара сотен жителей. Он там останавливался по дороге и видел, что большинство магазинчиков на узкой главной улице закрыты. Гостиница типа «постель и завтрак» была выставлена на продажу «уже целую вечность», по словам администратора заправки, но, конечно же, тут повсюду есть мобильная связь и Интернет, об этом можно не беспокоиться.

Но в данный момент мир за пределами этой продуваемой ветрами террасы казался нереальным:

— Мерчент, а призраки тут есть? — спросил Ройбен, проследив за ее взглядом.

— В них нет нужды, — заявила она. — Место и так достаточно мрачное.

— Ну, мне нравится, — сказал он. — Нидеки были людьми прозорливыми. Что-то мне подсказывает, что ты найдешь весьма романтичного покупателя, такого, который сможет сделать из этого дома уникальный, ни с чем не сравнимый отель.

— А что, мысль хорошая, — согласилась она. — Но зачем кому-то понадобится сюда ехать, а, Ройбен? Пляж неширокий, спуститься к нему сложно. Секвойи прекрасны, но вовсе незачем ехать четыре часа от Сан-Франциско, чтобы поглядеть на прекрасные секвойи в Калифорнии-то. Здесь действительно ничего нет, кроме этого, как ты сказал, Мыса Нидека, Нидек Пойнт. Иногда у меня возникает ужасное ощущение, что этому дому совсем немного осталось стоять на земле.

— О нет! Даже не думай об этом. Никто ведь не посмеет…

Она снова взяла его за руку, и они пошли по вытесанным из песчаника плитам, мимо его машины, к видневшейся вдалеке входной двери.

— Будь ты мне ровесником, я бы в тебя влюбилась, — сказала она. — Если бы я встретила кого-то, такого же очаровательного, как ты, неужели я сейчас была бы одинока?

— Как вообще может быть одинока такая женщина, как ты? — серьезно спросил Ройбен. Он редко встречал у женщин такое восхитительное сочетание уверенности и изящества. Даже после долгой прогулки по лесу она выглядела собранной и ухоженной, будто всего лишь прошлась по бутикам на Родео Драйв. У нее на левой руке виднелся тонкий браслет из жемчуга, который придавал всем ее жестам оттенок гламурности. Хотя он и не мог понять, почему.

К западу от них деревьев не было, и открывался вид вдаль. Но ветер над океаном уже разбушевался не на шутку, и последние лучи солнца скрыла серая пелена. «Я обязательно передам это настроение, — подумал он. — Постараюсь передать суть этого странного мгновения, когда спускается мрак». И душу его окутала тень.

Он действительно хотел заполучить этот дом. Может, было бы лучше, если бы сюда послали кого-то другого. А может, ему очень повезло.

— Ради бога, холодает с каждым мгновением, — сказала Мерчент, и они поспешили в дом. — Я уж и забыла, как быстро тут холодает на закате. Хоть и выросла здесь, но это всегда заставало меня врасплох.

Однако она снова остановилась и подняла взгляд на возвышавшийся над ними фасад дома, будто пытаясь увидеть что-то или кого-то. Потом снова прикрыла глаза рукой и посмотрела на надвигающуюся пелену.

«Да, наверное, потом она будет очень жалеть, что продала дом», — подумал Ройбен. С другой стороны, возможно, ей надо сделать это. Кто он такой, чтобы заставлять ее с новой силой почувствовать боль, ту, которую она сама не желала осознать?

На мгновение ему стало очень стыдно за то, что у него-то есть деньги, чтобы купить это поместье; показалось, что стоило бы как-то это обозначить, но так, чтобы это не выглядело грубо. Не в силах сдержать себя, он продолжал мечтать и делать подсчеты в уме.

Облака темнели и опускались ниже, воздух стал очень влажным. Ройбен снова проследил за взглядом Мерчент, прикованным к огромному темному фасаду дома с едва поблескивающими ромбовидными окнами и громаде леса секвой вдоль берега, сравниться с которыми не могло ничто.

— Скажи мне, о чем ты сейчас думаешь? — спросила она.

— Так, ни о чем. Думал про секвойи, про то, какое ощущение они у меня всегда вызывали. Их не сравнить ни с чем, что их окружает. Будто они всякий раз говорят тебе: «Мы были здесь прежде, чем род ваш появился на этих берегах, и останемся здесь, когда вы и ваши дома канете в небытие».

В ее глазах появилось какое-то трагическое выражение, и она ему улыбнулась.

— Как ты прав. Дядя Феликс так их любил, — сказала она. — Они теперь под защитой, эти деревья, сам знаешь. Их нельзя спилить. Дядя Феликс об этом позаботился.

— Хвала небесам, — прошептал Ройбен. — Я каждый раз вздрагивал, когда видел старые фотографии лесорубов в этих местах в прежние времена. Они валили секвойи, простоявшие по тысяче лет и больше. Только подумай, тысяча лет.

— Именно это как-то раз сказал дядя Феликс, практически слово в слово.

— Он вряд ли хотел, чтобы этот дом снесли, так ведь? — сказал Ройбен и тут же устыдился своих слов. — Прошу прощения. Не надо было мне этого говорить.

— Нет, ты абсолютно прав. Он бы не хотел такого, нет, никогда. Он любил этот дом. Как раз начал заниматься его ремонтом, и тут исчез.

Она снова поглядела вдаль, с тоской, задумчиво.

— Но мы никогда этого не узнаем, полагаю, — добавила она и вздохнула.

— О чем ты, Мерчент?

— Ну, ты же знаешь эту историю, как пропал мой двоюродный дед. — Она насмешливо фыркнула. — Мы же такие суеверные создания, по сути. Пропал! На самом деле, я думаю, он действительно мертв, не только с юридической точки зрения. Однако для меня то, что я продаю этот дом, означает, что я сдаюсь, оставляю надежду, вот что я имею в виду. Мы никогда не узнаем, что с ним случилось, а он более никогда не войдет в эту дверь.

— Понимаю, — прошептал Ройбен. На самом деле он совершенно не представлял себе, что это такое — смерть. Мать, отец, подруга, все они так или иначе говорили ему об этом, постоянно. Для матери жизнью была ее работа в травматологическом центре центральной больницы Сан-Франциско. Подруга работала в окружном суде и познала человеческую природу с ее наихудшей стороны, ежедневно разбирая судебные дела. Что же до отца, то для него смерть заключалась даже в падающих с деревьев листьях.

За время работы в «Сан-Франциско обсервер» Ройбен написал шесть статей, две из которых были посвящены убийствам. Обе женщины, более всего значимые для него, безудержно расхваливали его работу, не забывая при этом сказать о том, что он упустил.

Он вспомнил слова, сказанные когда-то отцом: «Ты невинен, Ройбен, да, но жизнь очень скоро научит тебя всему, что тебе необходимо». Фил часто выражался странно. «Ни дня не проходит, чтобы я не задал вопроса, имеющего вселенское значение, да?» — сказал он за ужином вчера вечером. «Есть ли смысл жизни? Или все это лишь для отвода глаз? Обречены ли все мы?»

«Знаешь, Солнечный мальчик, я понимаю, почему тебя ничто не пробирает, — сказала Селеста позже. — Твоя мать может обсуждать подробности хирургических операций за салатом из креветок, а твой отец обычно говорит о том, что вообще не имеет значения. А по мне, оптимизм твоего сорта — лучше всего. На самом деле с тобой я чувствую себя куда спокойнее».

А ему-то спокойнее от этого? Нет. Вовсе нет. С Селестой все странно. Она на самом деле куда более добрая и чувствительная, чем может показаться с ее слов. Гениальный юрист, факел в метр шестьдесят ростом, когда на работе, но с ним наедине она становилась привлекательной и совершенно очаровательной. Возилась с его одеждой, не забывая отвечать на звонки. Мгновенно связывалась с друзьями-юристами, если у него возникали вопросы по его репортерской работе. Но язычок у нее остер.

«На самом деле, — внезапно подумал Ройбен, — есть в этом доме нечто мрачное и трагическое, и я хочу узнать что». Дом вызывал у него ощущение печальной музыки виолончели, богатые низкие тона, грубоватые и неуступчивые. Дом говорил с ним, или, возможно, он заговорит с ним, если он перестанет прислушиваться к обычным звукам большого дома.

Он почувствовал виброзвонок телефона в кармане. Не сводя взгляда с дома, нажал отбой.

— Боже мой, только погляди на себя, — сказала Мерчент. — Ты совсем замерз, милый мальчик. Как я могла быть столь невнимательна. Пошли, тебе надо побыстрее в дом.

— Я в Сан-Франциско вырос, — тихо сказал Ройбен. — Всю жизнь спал с открытым нараспашку окном, на Русском Холме. Должен был бы быть готов к такому.

Он пошел следом за ней по каменным ступеням, и они вошли внутрь, открыв массивную арчатую дверь.

Тепло дома сразу же окутало его восхитительной пеленой, даже несмотря на то, что внутри дом тоже был огромен, с высокими потолками с массивными балками и темным дубовым полом, края которого, казалось, терялись в дымке.

Горящий камин у дальней стены был огромен, возвышаясь позади бесформенных темных старых диванов и кресел.

Ройбен чувствовал запах прогоревших дубовых поленьев, едва заметный, еще когда они подымались по склону холма, и он ему очень нравился.

Мерчент подвела его к бархатному дивану, стоящему у очага. На большом кленовом кофейном столике стоял серебряный кофейный сервиз.

— Сейчас согреешься, — сказала она, стоя у камина и протянув руки к огню.

Массивные каминные щипцы и решетка блестели бронзой, а кирпичи задней стенки очага были совершенно черны.

Развернувшись, Мерчент практически беззвучно пошла по вытертым восточным коврам, включая размещенные тут и там лампы.

Внутри стало светлее и радостнее.

Мебель была огромна, но вполне удобна, покрытая потертыми, но еще целыми чехлами. Некоторые кресла были обиты коричневой, цвета жженого сахара кожей. Стояли несколько бронзовых скульптур, изображавших персонажей древних мифов, в старомодном стиле. На стенах висели картины пейзажей, темные, в массивных позолоченных рамах.

Тепло окутало Ройбена. Еще пара минут, и он скинет пиджак и шарф.

Он поглядел на старые потемневшие деревянные панели над камином, прямоугольные, с глубокой резьбой в ионическом стиле. Стены были зашиты такими же. По бокам от камина расположились книжные шкафы, заполненные старыми книгами с кожаными и матерчатыми переплетами, но среди них попадались и более новые, в мягкой обложке. Справа от себя он заметил проход в другую комнату, судя по всему, библиотеку в старинном стиле, тоже отделанную деревянными панелями. Он всегда мечтал о такой. В той комнате тоже горел камин.

— Просто дух захватывает, — сказал он. Ройбен с легкостью мог представить себе здесь отца перебирающим рукописи со стихами, бесконечно их правящим. Да, отцу бы этот дом очень понравился, без сомнения. Место для размышлений и решений космического масштаба. Как все были бы потрясены, если бы он…

А разве мать не обрадовалась бы? Они и так не слишком ладили, мать и отец, такого не было никогда. Они всегда либо спорили, либо вовсе молчали, не разговаривая друг с другом. Для Грейс Голдинг вся жизнь заключалась в ее травматологическом центре, в ней не было места для мужа-профессора. Его старых друзей она считала людьми совершенно скучными. А чтение стихов вслух приводило ее в бешенство. Те фильмы, которые ему нравились, она терпеть не могла. Если отец высказывал свое мнение по какому-либо поводу за ужином, она сразу заводила разговор на другую тему с кем-нибудь еще или выходила, чтобы принести бутылку вина. Или начинала многозначительно прокашливаться.

На самом деле она не делала этого намеренно. Мама не была грубым человеком. Ройбен любил маму. То, что любила она, всегда пробуждало в ней неиссякаемый энтузиазм, и она восхищалась им, а это давало ему в жизни уверенность, ту, какой были лишены многие. Просто она с трудом выносила своего мужа, и, по большей части, Ройбен понимал почему.

Но сейчас ему становилось все труднее выносить это. Мать выглядела в его глазах чем-то вечным и всемогущим, человеком, неутомимо трудящимся там, где ей было уготовано свыше, а отец на ее фоне выглядел перегоревшим и преждевременно состарившимся. Селеста быстро сдружилась с его мамой («Мы обе — одержимые женщины!»). Они достаточно часто общались за ланчем, а вот «старика», как она его называла, Селеста игнорировала. «Слушай, ты же не собираешься стать таким, как он?» — иногда спрашивала она Ройбена зловещим тоном.

«Ну, папа, хотел бы ты здесь жить? — мысленно спросил Ройбен. — Мы бы вместе ходили гулять среди секвой, может, отремонтировали бы полуразвалившийся домик для гостей, куда приезжали бы твои друзья-поэты, хотя им вполне хватило бы места и здесь, в огромном доме. Ты мог бы проводить с ними семинары по поэзии, регулярно, сколько тебе захочется. И мама сможет приезжать сюда, когда пожелает».

Хотя такого, скорее всего, никогда не случится.

Вот черт, почему ему не удается унять эти мечты, хотя бы сейчас? Мерчент печально глядела на огонь в камине, и ему следовало бы задавать ей вопросы, а не предаваться мечтам. «Давай начистоту, — скажет Селеста. — Я работаю семь дней в неделю; ты вроде бы стал репортером, и что, ты собираешься по четыре часа в день проводить в дороге, в один конец, чтобы попасть на работу?»

Это окончательно разочарует Селесту, того единственного человека, с которым Ройбен не мог понять, кто же он теперь. Она отучилась на юридическом с космической скоростью и в двадцать два уже стала практикующим юристом. А он даже не получил звания доктора философии по английскому языкознанию из-за того, что не выполнил минимум по иностранным языкам, и у него не было ни малейших планов, как жить дальше. Надо ли ему и дальше слушать оперную музыку, читать поэзию и приключенческие романы, каждые пару месяцев кататься в Европу с той или иной целью, гонять на своем «Порше», превышая разрешенную скорость, чтобы понять себя? Однажды он спросил ее об этом, практически в таких же выражениях, и в ответ она рассмеялась. Они оба рассмеялись. «У тебя и работа чудесная есть, Солнечный мальчик, — сказала она. — А я буду в суде работать».

Мерчент попробовала кофе.

— Горячий еще, — сказала она. Налила ему кофе в фарфоровую чашку и махнула рукой в сторону серебряного сливочника и кубиков сахара, горкой лежавших на серебряной тарелочке. Так красиво все это, так чудесно. А вот Селеста сочла бы все это совершенно мрачным. А мать вообще бы не заметила. Грейс с отвращением относилась к проявлениям домашнего уюта, кроме, разве что, приготовления праздничных обедов. По словам Селесты, кухни пригодны только для хранения диетической кока-колы. А отцу бы понравилось. Отец обладал энциклопедическими знаниями обо всем на свете — о серебряной и фарфоровой посуде, истории появления и употребления вилки, о праздничных традициях народов мира, истории моды, часах с кукушкой, китах, винах и архитектурных стилях. Минивер Чиви — такое прозвище отец дал сам себе в честь героя стихотворения Робинсона, «опоздавшего родиться».

Но суть-то в том, что и самому Ройбену здесь очень нравилось. До глубины души. Ройбену, настоящему Ройбену, нравилось все, вплоть до этой огромной каминной полки с резными подпорками.

— А что теперь описывает твой поэтический ум в данный момент? — спросила Мерчент.

— Гм. Потолочные балки, они просто огромны, наверное, самые большие из всех, какие я когда-либо видел. Персидские ковры с цветочными орнаментами, все, кроме вот этого молитвенного коврика. Под этой крышей не витает злой дух.

— Ты имеешь в виду, нет негативной энергии, — сказала она. — Тут я с тобой соглашусь. Но, уверена, ты понимаешь, что я никогда не перестану тосковать по дяде Феликсу, если здесь останусь. Он был настоящим титаном. Все это вновь вернулось ко мне, скажу я тебе; Феликс, его исчезновение. Какое-то время я могла об этом не думать. Мне было двадцать два, когда он вышел из этих дверей и отправился на Ближний Восток в последний раз.

— А почему на Ближний Восток? — спросил Ройбен. — Куда именно он отправился?

— На раскопки, археологические. Он часто бывал на раскопках. В тот раз он отправился в Ирак, там нашли еще один город, такой же древний, как Мара или Урук. Я не нашла никаких достаточных подтверждений, куда именно. В любом случае он был воодушевлен больше обычного, это я помню. Говорил по телефону со своими друзьями по всему миру. Я тогда об этом не слишком задумывалась. Он всегда куда-то уезжал и всегда возвращался. Если не на раскопки, то в какую-нибудь заграничную библиотеку, чтобы поглядеть на какой-нибудь только что найденный фрагмент древнего документа, который обнаружил кто-нибудь из его многочисленных учеников. Он платил стипендии десяткам людей. А они всегда снабжали его информацией. Он жил в своем мире, очень наполненном, но совершенно отгороженном от мира остальных людей.

— Наверное, после него остались документы, — сказал Ройбен. — После человека, занимавшегося таким делом.

— Документы! Ройбен, ты понятия не имеешь, о чем говоришь, Наверху целые комнаты заполнены документами. Бумагами, рукописями, папками, потрепанными книгами. Там еще столько всего надо разобрать, принять решения. Но если этот дом купят в ближайшее время, то я готова перевезти их все в хранилище с климат-контролем и там с ними работать.

— Не искал ли он что-то конкретное, особенное?

— Ну, если и искал, то никогда не говорил об этом. Сказал лишь однажды: «Этому миру нужны свидетели. Так много уже потеряно». Но, думаю, это было лишь сожаление, в общем. Он финансировал раскопки, это я знаю. Часто встречался со студентами, археологами и историками, даже теми, которые не были его учениками. Помню, как они сюда приезжали. Возможно, он предоставлял им гранты в частном порядке.

— Насколько же потрясающая была у него жизнь, — сказал Ройбен.

— Ну, деньги у него были всегда, и теперь я знаю это. Он был богат, несомненно, но я не знала, насколько, пока все это не перешло ко мне. Пойдем, оглядишься в доме, а?

Библиотека просто очаровала Ройбена.

Но это место публичное, открытое, тут не станешь читать книгу или писать письмо. И Мерчент подтвердила его догадку. Старый стол-бюро был безупречно отполирован, позолотная бронза сверкала, как настоящее золото, каталог в зеленой обложке тоже был безукоризненно чист, а полки от пола до потолка были заполнены классической литературой, томами в кожаных переплетах, которые не станешь носить в ранце или читать в самолете. Оксфордский словарь английского языка, в двадцати томах, «Энциклопедия Британика», старое издание, толстенные тома книг по истории искусств, атласы и старинные книги, с переплетов которых уже стерлись золотые буквы с названиями.

Эта комната вызывала у Ройбена благоговение. Он представил себе отца за этим бюро, глядящего, как за витражными стеклами окон угасает дневной свет, сидящего в обитом бархатом кресле у окна, глядя на лес. Восточные окна этого дома в длину составляли, наверное, метров десять.

Уже было слишком темно, чтобы разглядеть секвойи вдали. Надо будет прийти сюда рано утром. Если он купит этот дом, то эту комнату он точно отдаст Филу. На самом деле, отца нетрудно будет сюда заманить, рассказав обо всем этом. Ройбен поглядел на дубовый паркет, выложенный сложным прямоугольным узором, на старинные железнодорожные часы на стене.

Портьеры красного бархата свисали с бронзовых карнизов, а над камином висела большая фотография, на которой были шестеро мужчин в костюмах-сафари цвета хаки на фоне тропических деревьев и зарослей бананов.

Фотографию явно делали на форматную пленку, качество просто превосходное. Лишь последние достижения эры цифровой фотографии позволяли напечатать фото такого размера без потери качества, но эту фотографию никто и никогда не ретушировал. Даже листья бананов выглядели так, будто их отчеканили в металле. Можно было разглядеть мельчайшие складки одежды и пыль на ботинках.

Двое мужчин держали в руках винтовки, остальные стояли с пустыми руками, совершенно непринужденно.

— Это я заказала, — сказала Мерчент. — Обошлось недешево. Никакой работы ретушера, только увеличили, без потери качества. Метр двадцать на метр восемьдесят. Видишь человека в середине? Это дядя Феликс. Единственная его фотография, достаточно свежая на момент его исчезновения.

Ройбен подошел поближе.

На матовой полосе внутри рамки были написаны имена, черными чернилами, но он едва мог разобрать их.

Мерчент включила лампы в люстре, и Ройбен принялся разглядывать Феликса. Загорелый, темноволосый, с приветливым лицом, рослый и подтянутый. И с такими же худощавыми и изящными руками, как у Мерчент, так понравившимися Ройбену с первого взгляда. Нечто общее и в улыбке, еле заметной и очень мягкой. Приятный человек, открытый, с выражением лица почти что детским — воодушевленным и любознательным. На фотографии ему с равным успехом можно было дать и двадцать лет, и тридцать пять.

Другие были ничуть не менее интересны, но их лица были задумчивы и серьезны, особенно у одного, что стоял с левого края. Рослый, как и остальные, с темными волосами до плеч. Если бы не куртка с коротким рукавом и шорты, он был бы похож на охотника на бизонов с Дикого Запада из-за этих длинных волос. Он был единственным из всех, кто улыбался, от его лица исходило то благостное ощущение, как от лиц на картинах Рембрандта, лиц людей, запечатленных в тот самый момент, когда на них снизошел свет божий.

— О да, и он, — торжественно сказала Мерчент. — Есть в нем что-то, правда? Самый близкий друг и наставник Феликса. Маргон Спервер. Но дядя Феликс чаще всего звал его просто Маргоном, а иногда — Маргоном Безбожником, хотя я и понятия не имею, почему. Маргон всегда смеялся, услышав свое прозвище. Маргон — Учитель, так говорил Феликс. Если у дяди Феликса не было ответа на вопрос, он всегда говорил: «Ну, может, учитель знает». И брал в руку телефон, и звонил Маргону Безбожнику, где бы тот ни находился, хоть на другом конце мира. В комнатах наверху хранятся тысячи фотографий этих джентльменов — Сергея, Маргона, Фрэнка Вэндовера, всех их. Это были его ближайшие соратники.

— И ты не смогла связаться ни с одним из них после его исчезновения?

— Ни с одним. Пойми, мы и не думали начинать поиски в течение первого года. Все время ждали, что со дня на день он подаст весточку. Его поездки бывали и короткими, и длительными. Но потом стало понятно, что он исчез, просто исчез. Он мог отправиться в Эфиопию или Индию, так далеко, что связаться с ним было невозможно, а потом объявиться. Как-то раз он позвонил с острова в Тихом океане после полутора лет отсутствия. Отец за ним самолет высылал. Нет, я не нашла ни одного из них, в том числе и Маргона Учителя, и это самое печальное.

Она вздохнула. Сейчас она выглядела очень усталой.

— Сначала мой отец не слишком усердствовал, — тихо продолжила она. — Вскоре после исчезновения Феликса он изрядно разбогател и поначалу был очень доволен этим. Не думаю, что ему хотелось тогда, чтобы ему напоминали о Феликсе. «Феликс, вечно только Феликс», — говорил он, когда бы я ни спросила. Он и моя мать хотели насладиться внезапно полученным богатством. Вроде бы какая-то тетушка им наследство оставила.

Было видно, что это признание дорого далось Мерчент.

Он протянул руку, медленно, так, чтобы она заранее это видела, а потом обнял ее и поцеловал в щеку, вежливо и аккуратно, так же, как она поцеловала его в щеку днем.

Она повернулась и растроганно на него поглядела, а потом поспешно поцеловала его в губы. И снова сказала ему, какой он очаровательный.

— Это не так весело, как кажется, — ответил Ройбен.

— Ты такой загадочный, словно очень молодой и уже — старый одновременно.

— Похоже, да.

— А эта твоя улыбка? Почему ты все время ее сдерживаешь?

— Разве? Извини.

— Нет, ты прав, совершенно прав. Это не так весело, как кажется.

Она снова поглядела на фотографию.

— Вот это Сергей, — сказала она, показывая на рослого светловолосого мужчину с серыми глазами, будто замечтавшегося или погрузившегося в мысли. — Его я, наверное, лучше всех знала. С остальными я была, по сути, только знакома. Сначала думала, что легко смогу найти Маргона. Но номера телефонов, которые он оставлял, были из отелей в Азии и на Ближнем Востоке. Конечно, его там помнили, но понятия не имели, куда он отправился. Я обзвонила все отели в Каире и Александрии, разыскивая Винсента Маргона. Насколько я помню, потом мы обзвонили и все отели в Дамаске. Они часто бывали в Дамаске, Маргон и дядя Феликс. Что-то там связанное с древним монастырем и недавно найденными рукописями. На самом деле все те их находки и сейчас здесь, в комнате наверху. Я знаю, где они лежат.

— Древние рукописи? Здесь? Они, должно быть, бесценны, — сказал Ройбен.

— Наверное, да, но не для меня. Для меня это лишь огромная ответственность. Что я могу сделать, чтобы они были в сохранности? Что он хотел бы с ними сделать? Он скептически относился к музеям и библиотекам. Куда бы он все это поместил? Конечно, его ученики с радостью бы ими занялись, они все время звонили и спрашивали разрешения, но в таких делах аккуратность — превыше всего. Все эти сокровища должны храниться в архиве, под присмотром.

— О да, понимаю. Я достаточно времени провел в библиотеках в Беркли и Стэнфорде, — сказал Ройбен. — Он публиковался? В смысле, заявлял ли публично о своих находках?

— Если и да, то я об этом не знала, — ответила Мерчент.

— Думаешь, в свое последнее путешествие Маргон и Феликс отправились вместе?

Мерчент кивнула.

— Что бы ни случилось, оно произошло с ними обоими. Более всего я боюсь, что это случилось со всеми ими.

— Всеми шестерыми?

— Да. Поскольку ни один из них не связывался со мной в попытках найти Феликса. По крайней мере, мне об этом неизвестно. Даже писем не было. А до этого письма часто приходили. Я с большим трудом отыскала письма, а когда нашла, то все адреса, откуда они были отправлены, оказались тупиковыми. Дело в том, что никто из них не попытался связаться с кем-нибудь здесь, не искал дядю Феликса, вообще. Вот поэтому я и опасаюсь, что то, что произошло, случилось со всеми ними сразу.

— Феликс не оставил никакого плана маршрута, каких-нибудь письменных планов своих действий?

— Наверное, оставил, но, увидишь сам, никому не под силу прочитать его личные записи. У него был настоящий собственный язык. На самом деле они все пользовались этим языком, по крайней мере это так, исходя из всех записей и писем, которые я нашла позднее. Они пользовались им не всегда, но, очевидно, делали это по необходимости. Даже алфавит не английский. Я покажу тебе эти записи позже. Я даже попыталась нанять талантливого компьютерщика пару лет назад, чтобы расшифровать этот код. Ничего не получилось, вообще.

— Поразительно. Сама понимаешь, читатели от этого будут в восхищении. Мерчент, это привлечет туристов.

— Но ты же видел старые статьи. Об этом уже писали.

— Ну, это было давно. Сейчас у людей особый вкус на загадки и места, с ними связанные. Кроме того, в прежних статьях не было таких подробностей. По моим прикидкам, статью и так уже придется делать из трех частей.

— Звучит заманчиво, — ответила она. — Делай так, как сочтешь нужным. Кто знает, может, выяснится, что кто-то что-то слышал о том, что с ними случилось. Никогда не знаешь, как выйдет.

Волнующая мысль, но Ройбен не стал развивать тему. Ей пришлось почти двадцать лет прожить с мыслью о смерти деда.

Она медленно вышла из комнаты, ведя его за собой.

Ройбен оглянулся на почтенных джентльменов, глядевших на него с фотографии в рамке. Если куплю этот дом, подумал он, то никогда не сниму эту фотографию. Если, конечно, она доверит мне хранить ее или сделает еще одну копию. Феликс Нидек должен остаться в этом доме, так или иначе, правда же?

— Ты не оставишь эту фотографию тому, кто купит дом, или оставишь?

— Оставлю скорее всего, — ответила Мерчент. — У меня, в конце концов, есть отпечатки поменьше. И мебель всю тоже оставлю.

Она обвела рукой гостиную.

— Разве я этого еще не сказала? Тут нет ничего, что было бы слишком значимо для меня. Феликс коллекционировал старинные вещи, но американские по большей части. Как и его тезка, мой прадед. Пошли, хочу показать тебе зимний сад. Время к ужину. Фелис глухая и почти слепая, но у нее в голове собственные часы, и она всегда все делает вовремя.

— Уже чувствую запах, — сказал Ройбен, пока они шли через гостиную. — Пахнет восхитительно.

— Девушка из городка ей помогает. Здешние ребята, похоже, готовы работать почти даром, лишь бы немного поработать в этом доме. А кушать уже хочется.

В зимнем саду в западной части дома стояло множество засохших растений в цветистых вазах с восточным орнаментом. Некрашеный металл рам, на которых держался высокий стеклянный купол, напомнил Ройбену выбеленные временем кости. Посреди потертого пола из черного гранита располагался старенький фонтан, В котором не было воды. На это тоже надо будет посмотреть утром, подумал Ройбен, когда свет будет проникать сюда с трех сторон. Сейчас здесь было просто сыро и холодно.

— Все будет выглядеть по-другому в хорошую погоду, — сказала Мерчент, показывая на распашные двери. — Я помню, как-то раз, на праздник, здесь даже танцевали, выходя на террасу в перерывах. Там балюстрада, прямо над обрывом. Тогда здесь были все друзья Феликса. Сергей Горлагон пел по-русски, всем очень нравилось его пение. А дядя Феликс, без сомнения, был самым довольным из всех. Он восхищался Сергеем. Сергей был настоящим титаном. А дядя Феликс всегда становился центром внимания на больших празднествах. Он был очень жизнерадостным, танцевать очень любил. А вот мой отец все время ворчал по поводу того, сколько все это стоит.

Мерчент пожала плечами.

— Я постараюсь сделать так, чтобы все привели в чистоту и порядок. Надо было сделать это еще до твоего приезда.

— Я и так вижу, как все это должно выглядеть, — ответил Ройбен. — Апельсиновые деревья, бананы, огромные деревья кистевидных фикусов, возможно, орхидеи и цветущие лианы. Я бы здесь газеты по утрам читал.

Мерчент его слова явно понравились, и она рассмеялась.

— Нет, дорогой, ты бы читал утренние газеты в библиотеке, она лучше подходит для утра. А сюда уходил бы днем, когда сюда светит солнце с запада. А почему ты сказал про орхидеи? Древовидные орхидеи, да. Летом ты сидел бы здесь до вечера, пока солнце не скроется в водах океана.

— Я люблю древовидные орхидеи, — признался Ройбен. — Много их видел на островах Карибского моря. Наверное, все северяне обожают тропики. Однажды мы остановились в маленьком отеле в Новом Орлеане, простеньком, каких много во Французском квартале. Там росли древовидные орхидеи, по обе стороны от бассейна, и лепестки цветов постоянно падали в воду, покрывая ее ковром. Мне тогда это показалось самым красивым из всего, что я когда-либо видел.

— Тебе нужен такой дом, как этот, сам знаешь, — сказала Мерчент. Ее лицо помрачнело, но лишь на мгновение. Потом она снова улыбнулась и сжала его руку.

Они лишь мельком оглядели музыкальную комнату, отделанную белыми деревянными панелями. Пол в ней был деревянный, крашенный в белый цвет, а огромный рояль, по словам Мерчент, давно пришел в негодность из-за влажности, и его убрали.

— Все эти крашеные стены, как и все остальное, привезли из какого-то дома из Франции.

— Охотно верю, — согласился Ройбен, с восхищением глядя на резные бордюры и выцветшие цветочные орнаменты. Вот это Селеста оценила бы, поскольку она любит музыку и часто играет на пианино, когда ей удается остаться одной. Она никогда не заостряла внимание на этом своем увлечении, но Ройбен время от времени просыпался, слыша, как она играет на небольшом клавикорде у себя в квартире. Да, это бы ей понравилось.

Но огромный полутемный обеденный зал удивил его.

— Это даже не столовая, — заявил он. — Это настоящий банкетный зал, трапезная.

— Да, действительно, раньше здесь давали балы, — согласилась Мерчент. — Сюда съезжались со всей округи. Один бал был даже на моей памяти, когда я была еще ребенком.

Здесь, как и в гостиной, стены были отделаны темными деревянными панелями, прекрасно сочетающимися с высоким кессонированным потолком, отделанным алебастровой плиткой, темно-синей, с яркими золотыми звездами. Претенциозная отделка, но вполне уместная здесь.

Сердце Ройбена заколотилось.

Они подошли к длинному и широкому столу, метров шесть в длину, но в этом громадном зале он выглядел маленьким, будто паря над темным полированным деревом пола.

Они сели напротив друг друга на обитые красным бархатом стулья с высокими спинками.

У стены позади Мерчент стояли два массивных черных охотничьих стола, богато украшенных резными фигурами в стиле ренессанс, изображавшими охотников с добычей. Они были заполнены большими серебряными блюдами и бокалами, между которыми виднелись стопки желтых тканых салфеток.

В полумраке виднелись и другие роскошные предметы убранства — огромный гардероб и несколько старинных сундуков.

Огромный камин был выстроен в готическом стиле, из черного мрамора, украшенный скульптурными изображениями голов средневековых рыцарей в шлемах. Над высоким очагом располагалось панно с вырезанным на нем рельефным изображением средневековой битвы. «Надо будет сделать хорошее освещение и все это сфотографировать получше», — подумал Ройбен.

— За этим столом ты выглядишь принцем, — слегка усмехнувшись, сказала Мерчент. — Так, будто ты здесь хозяин.

— Ты меня искушаешь, — ответил Ройбен. — И сама ты здесь, при свечах, выглядишь будто герцогиня. Будто мы в герцогском охотничьем доме в Австрии, в окрестностях Вены, а не в Калифорнии.

— Ты бывал в Вене?

— Много раз, — ответил Ройбен. Вспомнил, как Фил водил его по дворцу Марии-Терезии, рассказывая обо всем, начиная с росписей на стенах и заканчивая огромными каминами, украшенными эмалями. Да, Филу бы здесь очень понравилось. Фил знает толк в таком.

Свет, помимо огня в камине, исходил лишь от двух больших канделябров в стиле барокко.

Они принялись ужинать. Еда была сервирована на старинных фарфоровых тарелках с вычурной росписью. Некоторые из тарелок были немного обколоты, но все равно выглядели несравненно. А серебряные столовые приборы были самыми массивными из всех, какие ему доводилось брать в руки.

Фелис, невысокая ссохшаяся женщина с седыми волосами и темной кожей, приходила и уходила, не говоря ни слова. «Девушка» из города, по имени Нина, невысокая, с каштановыми волосами, судя по всему, пребывала в благоговении от вида Мерчент, обеденного зала и тех тарелок, которые она подавала на стол на серебряном подносе. То нервно хихикая, то вздыхая, она лишь раз улыбнулась Ройбену, спешно выходя из трапезной.

— У тебя появилась поклонница, — прошептала Мерчент.

Жаркое из филе было превосходно, овощи — свежайшие и хрустящие, салат был приготовлен прекрасно, с растительным маслом и травами.

Ройбен выпил несколько больше красного вина, чем собирался, но оно оказалось нерезким, с легким дымным привкусом, какой обычно бывает у лучших сортов. На самом деле в вине он разбирался плохо.

Он ел как поросенок, а так он обычно поступал, когда был доволен. Сейчас он был доволен редкостно.

Мерчент рассказывала про историю дома, но эту часть информации он собрал и сам, заранее.

Ее прадед, Феликс Нидек-старший, был богатым лесопромышленником, он построил у побережья две лесопилки и обустроил небольшую гавань для своих судов. Все дерево, пошедшее на постройку, спилили и обработали здесь же, под его присмотром, а гранит с мрамором доставили морем. Камень на стены дома доставили сушей и морем.

— У Нидеков были деньги, которые они сделали еще в Европе, как я понимаю, — сказала Мерчент. — И здесь они тоже немало заработали.

Хотя основная часть семейного богатства принадлежала дяде Феликсу, во времена детства Мерчент все магазины городка принадлежали Абелю, ее отцу. Участки у побережья к югу от поместья были проданы незадолго до того, как она поступила в колледж, но на них мало кто стал строиться.

— Все это случилось, когда Феликс отправился в одно из своих долгих путешествий. Отец продал магазины и участки у побережья. Когда Феликс вернулся и узнал об этом, то очень разгневался. Помню, как они ожесточенно спорили. Но вернуть все к прежнему состоянию уже не было возможности.

Лицо Мерчент становилось все печальнее.

— Если бы только мой отец относился к дяде Феликсу получше. Тогда бы мы начали поиски раньше. Но все это уже в далеком прошлом.

Оставшаяся площадь поместья составляла сорок семь акров, в том числе находящийся под особой охраной лес из старых секвой позади дома, дубовая роща и весь склон, ведущий к берегу по западному краю. В лесу был старый дом на дереве, построенный Феликсом на большой высоте.

— На самом деле я там никогда не была, — сказала Мерчент. — Но мои младшие братья говорили, что он просто роскошен. Конечно же, не следовало их туда пускать до того, как Феликса официально признали умершим.

На самом деле Мерчент знала о семейных делах не намного больше остальных людей. Нидеков знали все, они были важной частью истории округа.

— Я так понимаю, что они еще зарабатывали деньги на нефти, алмазах и недвижимости в Швейцарии, — пожав плечами, добавила она.

Записанные на нее трастовые фонды были совершенно обычными инвестиционными структурами, работавшими в Нью-Йорке, как и те, что были оформлены на ее младших братьев.

После оглашения завещания дяди Феликса выяснилось, что он оставил большие суммы денег в Бэнк оф Америка и «Уэллс Фарго», намного больше, чем могла бы ожидать Мерчент.

— Значит, тебе нет нужды продавать этот дом, — сказал Ройбен. Хотя он и так уже знал это сам.

— Мне нужно продать его, чтобы стать свободной, — ответила Мерчент. Помолчала, прикрыв глаза, а затем сжала в кулак пальцы правой руки и постучала себе по груди. — Я должна убедиться, что все это кончилось, понимаешь? А тут еще мои младшие братья.

Ее лицо переменилось, как и тон ее голоса.

— От них пришлось откупиться, чтобы они не стали опротестовывать завещание. — Она снова еле заметно пожала плечами, печально. — Они хотят свою долю.

Ройбен кивнул, хотя ничего и не понял.

«Я попытаюсь купить этот дом».

Теперь он точно знал это; не важно, каким бы устрашающим это ни выглядело, сколько бы ни ушло на то, чтобы ремонтировать дом, отапливать его, поддерживать в должном состоянии. Иногда наступает момент, когда ты просто не можешь сказать себе «нет».

Но все по порядку.

Наконец Мерчент завела речь о катастрофе, в которой погибли ее родители. Они летели с друзьями из Лас-Вегаса на небольшом самолете. Они сотни раз так летали. И, попав в густой туман, столкнулись с мачтой высоковольтной линии. Все погибли от «повреждений, несовместимых с жизнью».

— Вероятно, они даже не успели понять, что произошло, — сказала она. — И это самое ужасное. Они так часто летали этим же маршрутом, и тут вдруг врезались в мачту в тумане.

Тогда Мерчент было двадцать шесть. Феликс отсутствовал уже девять лет. Она стала опекуном своим младшим братьям.

— Наверное, я сама все испортила, — сказала она. — После той катастрофы они изменились. В их жизни появились выпивка и наркотики, и они стали водить дружбу с плохими людьми. Мне хотелось вернуться в Париж. Я мало времени с ними проводила с самого начала. А они менялись от плохого к еще худшему.

С разницей в возрасте в год, им было шестнадцать и семнадцать лет соответственно, когда случилась катастрофа. Но они были больше похожи на близнецов, со своим тайным языком из ухмылок, подмигиваний и перешептываний, не подпуская к себе никого. Да и окружающие не могли выносить их долго.

— Вплоть до недавнего времени, еще пару лет назад, здесь висели прекраснейшие картины импрессионистов, — сказала она. — Мои братья их украли, придя сюда, когда в доме не было никого, кроме Фелис, и продали за гроши. Я была вне себя от ярости, но вернуть картины уже не смогла. А потом выяснила, что они украли и часть столового серебра.

— Тяжело было это перенести, наверное, — сказал Ройбен.

Мерчент рассмеялась.

— Это точно. Вся трагедия в том, что эти вещи пропали навсегда, а какая с того была польза ребятам? Пьяный дебош в Саусалито, и их забрала полиция.

Вошла Фелис, молчаливая, хрупкая. Неуверенными, но быстрыми движениями собрала со стола пустую посуду. Мерчент ненадолго вышла, чтобы расплатиться с «девушкой», и вернулась обратно.

— Фелис всегда у вас работала? — спросил Ройбен.

— О да, вместе со своим сыном, но он в прошлом году умер. Он был хранителем этого дома, самым настоящим. Управлялся со всем. Терпеть не мог моих братьев, особенно после того, как они устроили пожар в гостевом доме и разбили машины, причем не одну. После его кончины я нанимала пару других, но без толку. Теперь у дома нет хранителя. Только старый мистер Гэлтон, который живет у дороги неподалеку, но он всегда договаривается обо всем, что нам необходимо. Упомяни об этом в своей статье. Мистер Гэлтон хорошо знает дом и лес тоже. Когда я уеду, то заберу Фелис с собой. Тут уж ничего не поделаешь.

Она помолчала, а тем временем Фелис принесла малиновый ликер в хрустальных рюмках.

— Феликс привез Фелис с Ямайки, — продолжила она. — Вместе с коллекцией предметов народных промыслов оттуда же. Он всегда привозил с собой какое-нибудь сокровище — ольмекскую статую, писанную маслом картину колониальной эпохи из Бразилии, кошачью мумию. Подожди, ты еще увидишь выставку его находок и склады наверху. Там есть таблички, древние глиняные таблички, полный ящик…

— Таблички, ты имеешь в виду настоящие древние глиняные таблички из Месопотамии? Клинопись, Вавилон?

— Именно, — со смехом ответила Мерчент.

— Это просто бесценно, — сказал Ройбен. — И заслуживает отдельной статьи, само по себе. Я хочу поглядеть на них. Ты ведь мне их покажешь? Слушай, про это я пока в статье писать не буду. Слишком много информации, она отвлечет покупателей. Конечно, мы хотим продать дом, но…

— Я тебе все покажу, — сказала Мерчент. — С огромным удовольствием. Совершенно неожиданно на меня свалившимся. Раз уж речь зашла о таком, то все уже не выглядит таким невозможным, как казалось.

— Слушай, может, я смогу чем-то помочь, официально или неофициально. Когда я учился в Беркли, то на летние каникулы выезжал на раскопки, — сказал Ройбен. — Это была мамина идея. Она сказала, что если уж ее мальчику не суждено стать врачом, пусть хоть станет просто образованным человеком. И записала меня в несколько экспедиций.

— И это тебе понравилось.

— Честно говоря, терпения не всегда хватало, — признался Ройбен. — Но мне нравилась эта работа. Я поработал некоторое время в Чатал-Гуюке, в Турции, где нашли одно из древнейших в мире человеческих поселений.

— О, да, я тоже там была, — ответила Мерчент. — Просто чудо. — Ее лицо просветлело. — А Гёбекли-Тепе видел?

— Видел, — ответил Ройбен. — Летом, перед тем как ушел из Беркли, поехал на раскопки в Гёбекли-Тепе. Написал статью для журнала. Благодаря ей потом получил нынешнюю работу. Честно, мне очень нравилось работать со всеми этими сокровищами. Нравилось играть хоть какую-то роль в том, что там делают. Как насчет еще одной статьи, которую можно напечатать, когда отсюда все вывезут, статьи о наследии Феликса Нидека? Ты бы хотела, чтобы я ее написал?

Она на мгновение задумалась, и ее глаза вдруг стали очень спокойными.

— Даже словами не выразить, как сильно.

Потрясающе, насколько ее это заинтересовало. Селеста всегда быстро перебивала его, стоило ему заговорить об археологии. «Я о том, Ройбен, куда тебя все это приведет, понимаешь? Что тебе толку со всех этих раскопок?»

— А ты никогда не хотел стать врачом, как твоя мать? — спросила Мерчент.

Ройбен рассмеялся.

— Я не могу запоминать научную информацию, — ответил он. — Могу цитировать Диккенса, Шекспира, Чосера, Стендаля, но если речь заходит о теории струн, «черных дырах» или ДНК, у меня в памяти ничего не удерживается. И не то чтобы я не пытался. Я просто не смог бы быть врачом. Кроме того, один раз в обморок упал от вида крови.

Мерчент засмеялась, но мягко, не обидно.

— Моя мама — хирург в травматологическом центре. Проводит по пять-шесть операций в день.

— И она была очень разочарована, конечно же, что ты не пошел в медицину.

— Слегка, меньше, чем по поводу старшего брата, Джима. То, что он стал священником, было для нее настоящим ударом. Конечно, мы католики, но есть некоторые вещи, о которых моя мать даже помыслить не может, поэтому у меня возникла некоторая теория, психологического толка, почему брат так поступил. Хотя дело не в этом, знаешь. Мой брат — отличный священник. Он служит в храме в Тендерлойн, и они там содержат столовую для бездомных. И работает он побольше, чем мама. Из всех людей, каких я знаю, они двое — самые работящие.

«А Селеста станет третьей в этой компании», — подумал Ройбен.

Они продолжали говорить про раскопки. Ройбен никогда не был силен в подробностях и не слишком углублялся в систематизацию найденных черепков, но с удовольствием узнавал новое. А сейчас ему очень хотелось поглядеть на глиняные таблички.

Они говорили и о другом. О «неудаче», как Мерчент назвала свои попытки наладить отношения с братьями, которых никогда не интересовали ни Феликс, ни дом, ни то, что осталось от Феликса.

— После того случая я не знала, что делать, — сказала Мерчент. Она встала и подошла к камину. Потыкала в угли кочергой, и пламя снова разгорелось. — Мальчишки уже сменили пять школ с пансионом. Всякий раз их выгоняли за выпивку. Выгоняли за наркотики. Выгоняли за продажу наркотиков.

Она вернулась к столу. Шаркая, вошла Фелис, неся еще одну бутылку с марочным вином.

Мерчент продолжала говорить, тихо, уверенно, на удивление, во всем доверяясь Ройбену.

— Думаю, они побывали во всех окрестных центрах реабилитации. И в парочке заграничных в придачу, — сказала она. — Они прекрасно знали, что надо сказать судье, чтобы их отправили в центр реабилитации. Что надо говорить врачам в центре. Просто поразительно, как им удавалось завоевать доверие врачей. И, конечно же, они до отказа наедались всех лекарств, до которых могли добраться, пока их не выставляли.

Внезапно она посмотрела на него.

— Ройбен, обещай, что никогда не напишешь об этом.

— Даже и не думай, — ответил он. — Но, Мерчент, не забывай, что большинству журналистов доверять нельзя. Ты же это понимаешь, так?

— Наверное.

— У меня в Беркли друг был, умер от передозировки. Тогда-то я и познакомился с Селестой, моей подругой. Он был ее братом. У него было все, буквально все, понимаешь, а он умер, как собака, в туалете в баре.

Иногда Ройбен задумывался, не получилось ли так, что именно смерть Вилли связала его и Селесту, по крайней мере на первых порах. Селеста перевелась из Беркли в юридический колледж в Стэнфорде и сразу же пошла работать в суд, как только получила диплом. Смерть Вилли придавала их отношениям некоторую тягостность, будто музыкальное сопровождение в минорном ключе.

— Нам сложно понять, как люди попадают на эту дорожку, — продолжил Ройбен. — Вилли был гением, но стал наркоманом. И остался им, в то время как остальные это дело бросили.

— Именно так. Я, наверное, могла бы сама попробовать все те же наркотики, что и мои братья. Но почему-то это не успокаивает.

— Согласен с тобой.

— Конечно, они взбесились, что все досталось мне. Но когда дядя Феликс пропал, они были еще маленькими детьми. Он бы мог изменить завещание, чтобы позаботиться о них, если бы вернулся.

— А разве от твоих родителей им денег не осталось?

— Осталось, уж точно. А еще от дедов и прадедов. Они их израсходовали с поразительной скоростью, устраивая вечеринки для сотен гостей, спонсируя рок-группы и таких же, как они, наркоманов, которым меньше повезло в жизни. Напивались, били машины, но всякий раз чудом оставались без единой царапинки. Но когда-нибудь они обязательно кого-нибудь убьют или сами убьются.

Мерчент объяснила, что намеревается отдать им изрядную долю, как только продаст поместье, хотя она и не обязана этого делать. Расходами будет управлять банк, чтобы они не смогли быстро растратить эти деньги, как они сделали с родительским наследством. Конечно, им это не понравится. Что же до самого дома, он для них ничего не значит. Если бы они думали, что смогут хоть как-то продать коллекции Феликса, они давно бы их украли.

— На самом деле они просто не представляют всей ценности того, что собрано в доме, по большей части. Они уже не раз взламывали дом и крали что-нибудь по мелочи, то, что можно унести в руках. В основном они донимали меня. Звонки спьяну, посреди ночи, угрозы, что они покончат с собой. Сам понимаешь, всякий раз я рано или поздно сдавалась и выписывала чек на хорошенькую сумму. А они всякий раз рассказывали, как возьмутся за ум, плакали, говорили, что поступят с деньгами как надо. А потом — все по новой, на Карибы, или на Гавайи, или в Лос-Анджелес, и очередной кутеж. По-моему, их последней идеей было влезть в бизнес с порнографией. Они нашли молодую девчонку и принялись растить из нее порнозвезду. Если окажется, что она несовершеннолетняя, то они попадут в тюрьму. По всей видимости, это неизбежно. По крайней мере, так считают наши юристы. Но мы все ведем себя так, будто надежда еще есть.

Она оглядела комнату. Ройбен не знал, как она все это воспринимает, мог лишь четко сказать, как он сам воспринимает окружающее. Сказать, что никогда не забудет ее, такую, как сейчас, в свете свечей, слегка раскрасневшуюся от вина, с яркими губами и подернутыми дымкой глазами, в которых отблескивало пламя камина.

— Больше всего меня задевает то, что им ничто не интересно, ни Феликс, ни то, чем он занимался, ни что-либо еще — ни музыка, ни история, ни живопись.

— Даже представить себе не могу, — ответил Ройбен.

— Именно поэтому для меня знакомство с тобой, Ройбен, — будто глоток свежего воздуха. В тебе нет того непробиваемого цинизма, который свойственен нынешней молодежи.

Она продолжала смотреть то туда, то сюда, переводя взгляд с темного серванта на темный мрамор камина, на округлый железный канделябр, свечи в котором не были зажжены и покрылись пылью.

— Так здорово нам было здесь, — сказала она. — Дядя Феликс обещал взять меня в свои поездки по всему миру. Было столько планов. Но сначала я должна была окончить колледж, в этом он был непреклонен. А потом мы путешествовали бы.

— Ты не будешь горевать всю оставшуюся жизнь, продав этот дом? — осторожно спросил Ройбен. — Извини, может, я пьян, но совсем немного. Правда, не пожалеешь ли ты об этом? Разве может случиться иначе?

— Здесь все кончено, мой милый мальчик, — ответила Мерчент. — Видел бы ты мой дом в Буэнос-Айресе. Нет. Моя нынешняя поездка — паломничество, последнее. Здесь ничего не осталось для меня, лишь нити, ведущие в никуда.

Слушай, я куплю этот дом, захотелось сказать Ройбену. Мерчент, ты сможешь приезжать сюда, когда пожелаешь, и оставаться, сколько захочешь.

Какой высокопарный бред. Как рассмеялась бы его мать.

— Пошли, — сказала Мерчент. — Уже девять вечера, представляешь? Посмотрим, что сможем, наверху, а остальное оставим на завтра, когда светло будет.

Они прошли через несколько комнат, миновали спальни со стенами, оклеенными покрытыми пылью обоями, старомодные ванные комнаты, отделанные кафелем, с раковинами на стойках и ваннами на гнутых ножках.

И, наконец, она открыла дверь в «одну из библиотек Феликса», больше похожую на огромную студию, с большими досками и стендами и стенами, от пола до потолка уставленными книгами.

— Ничего не изменилось за двадцать лет, — сказала Мерчент. Показала на фотографии, вырезки из газет, выцветшие листки с записями на стендах, надписи на досках, все еще различимые.

— Просто невероятно.

— Да, но, понимаешь, Фелис все время ждет, что он вот-вот вернется, да и мне иногда тоже так кажется. Я не смела ничего здесь трогать. А когда узнала, что мальчишки побывали в доме и украли вещи, просто из себя вышла.

— Вижу, тут замки новые, на два оборота закрываются.

— Да уж, дошло и до такого. А еще система сигнализации, хотя я не думаю, что Фелис ее включает, когда меня здесь нет.

— Книги, эти книги ведь на арабском, да? — спросил Ройбен, проходя вдоль полок. — А вот эти на языке, который я даже узнать не могу.

— И я тоже, — ответила Мерчент. — Он хотел, чтобы я выучила все языки, которые знал он, но мне не досталось его таланта. Сам он был в состоянии выучить любой язык, только что мысли читать не научился.

— Ну, это, конечно же, на итальянском, а это — на португальском.

Ройбен задержался у рабочего стола.

— Это его дневник, так ведь?

— Ну да, что-то вроде дневника и рабочей тетради одновременно. Насколько я понимаю, свои последние записи он взял с собой, когда отправлялся.

Страницы, линованные синим, были покрыты причудливым письмом. Лишь дату можно было разобрать четко, она была написана по-английски. Первое августа 1991 года.

— Вот тут он их и оставил, — сказала Мерчент. — Не знаешь, что это может быть за язык? Люди, которым я давала этот дневник для изучения, высказывали разные мнения. Все сошлись на том, что язык ближневосточный, но он не происходит от арабского, по крайней мере напрямую. А еще тут есть символы, которые никто не смог распознать.

— Непробиваемый код, — пробормотал Ройбен.

Чернила уже изрядно выцвели. Рядом лежала чернильная ручка с инкрустированными на ней золотом буквами. Феликс Нидек. Рядом стояла фотография в рамке, тех же джентльменов, что и на большой фотографии, которую Ройбен видел ранее, но в более неформальной обстановке, среди свисающих гирлянд цветов и с бокалами вина в руках. Они улыбались, а Феликс обнимал за плечи рослого светловолосого сероглазого Сергея. Маргон Безбожник глядел в объектив фотоаппарата, безмятежно улыбаясь.

— Эту ручку я ему подарила, — сказала Мерчент. — Он любил перьевые ручки. Ему нравился скрип пера о бумагу. Заказала в «Гумпе», в Сан-Франциско. Давай, возьми в руки, если хочешь. Только на место положить не забудь.

Ройбен задумался. Ему хотелось взять в руки дневник, но он вдруг почувствовал озноб. От дневника исходило мощное ощущение другого человека, или того, что осталось от этого человека в линованной тетради. Странно. На фотографии он выглядит довольным, глаза сверкают от радости, темные волосы немного развеваются, будто от легкого ветерка.

Ройбен поглядел на заполненные книгами полки, на старые карты, приклеенные поверх обоев, а потом снова на стол. И почему-то почувствовал, что ему очень нравится этот странный человек. Будто завораживает.

— Как я уже говорила, как только найдется подходящий покупатель, все это отправится в хранилище. С максимальной быстротой. Все уже заранее сфотографировано, сам понимаешь. Я это уже давно сделала. У меня цифровые фотографии всех полок, столов и стендов, до единого. Единственный способ инвентаризации, который пришел мне в голову.

Ройбен поглядел на доску. Надпись, сделанная мелом, едва видна, больше походя на царапины на черной поверхности. Но она была сделана по-английски, и он смог ее прочесть.

«Огонь праздничных факелов,

Свет благовонных ламп,

Пламя костров, возжженных в его честь, когда люди восхищались им,

Блеск королевских покоев, в которых он блистал яркой звездой,

Все это, казалось, сосредоточилось в этом камне,

Готовом воспылать светом, накопленным в прошлом и взятом из будущего».

— Как выразительно ты это прочел, — прошептала Мерчент. — Я еще никогда не слышала, чтобы это читали вслух.

— Я знаю эти строки, — ответил Ройбен. — Я их уже читал когда-то, уверен в этом.

— Неужели? Я еще ни от кого такого не слышала. Ты уверен?

— Подожди, дай подумать. Да, я знаю, кто это написал. Натаниэль Готорн. Это из его рассказа «Старинный перстень».

— Ну, дорогой, это просто чудесно. Подожди-ка.

Мерчент принялась оглядывать полки.

— Вот, вот его любимые авторы из тех, что писали на английском.

Она достала старую потертую книгу с кожаным переплетом и позолоченным обрезом страниц. Начала перелистывать их.

— Ну, Ройбен, вот твоя награда. Вот этот отрывок, и он отмечен карандашом! Сама бы я никогда не догадалась.

Он взял у нее книгу, покраснев от радости, и поглядел на Мерчент, сияя.

— Просто потрясающе. Впервые в жизни мой диплом по английской литературе оказался полезен.

— Дорогой, полученное образование всегда оказывается полезным, — ответила Мерчент. — Кто же убедил тебя в том, что может быть иначе?

Ройбен внимательно поглядел на страницы. На них было много пометок карандашом, и снова эти странные символы, еле заметные, но ясно показывающие, сколь сложной сущностью является письменный язык.

Она улыбалась ему так открыто, но, может, это и просто эффект освещения от лампы с зеленым абажуром, стоящей на столе?

— Мне следовало бы отдать этот дом тебе, Ройбен Голдинг, — сказала Мерчент. — Сможешь ли ты содержать его, если я это сделаю?

— Безусловно, — ответил Ройбен. — Но нет нужды отдавать его мне, Мерчент. Я выкуплю его у тебя.

Сказав это, он снова покраснел. Но его охватило воодушевление.

— Мне надо вернуться в Сан-Франциско… поговорить с матерью и отцом. Обсудить это с моей подругой. Сделать так, чтобы они меня поняли. Но я могу купить его, и я это сделаю, если ты согласишься, поверь мне. Знаешь, я думал об этом с того самого момента, как пришел сюда. Думал, что буду жалеть всю оставшуюся жизнь, если не сделаю этого. И, Мерчент, знай, что если я куплю его, то двери этого дома всегда будут открыты для тебя, в любое время дня и ночи.

Она улыбнулась ему спокойной улыбкой, будто она одновременно находилась и здесь, и где-то совсем далеко.

— У тебя достаточно собственных средств для этого?

— Да, они у меня всегда были. Не столько, как у тебя, Мерчент, но у меня они есть.

Как же взорвутся мама и Селеста, когда он им скажет. Ройбен вздрогнул, желая только, чтобы все это исчезло из его головы, хотя бы сейчас. Для Селесты это может оказаться последней каплей.

— Могла бы и догадаться сама, — сказала Мерчент. — Ты же джентльмен, а не только журналист, так ведь? О, и ты чувствуешь себя виноватым, очень даже.

Она протянула правую руку и коснулась его левой щеки. Ее губы двигались, но она не произнесла ни слова. Слегка нахмурила лоб, но ее рот все так же мягко улыбался.

— Милый мальчик, — сказала она. — Когда ты напишешь роман об этом доме и назовешь его «Нидек Пойнт», как ты уже говорил, ты упомянешь в нем и обо мне, так или иначе. Ты сделаешь это?

Он придвинулся к ней.

— Я напишу о твоих прекрасных, серых, как дым, глазах, — ответил Ройбен. — О твоих мягких золотых волосах. Опишу твою длинную изящную шею, твои руки, которые напоминают мне крылья птицы. Опишу твой голос, твою манеру четко выговаривать каждое слово, так, будто звенят серебряные колокольчики.

«Я напишу многое, — подумал он. — Когда-нибудь я напишу нечто значимое и прекрасное. Я смогу сделать это. И посвящу эту книгу тебе, потому, что ты стала первым человеком, который убедил меня в том, что я могу это сделать».

— Кто же имел право говорить мне, что у меня нет дарования, нет таланта, нет страстности… — пробормотал он. — Почему люди всегда говорят тебе такое именно тогда, когда ты молод? Ведь это несправедливо, правда?

— Да, дорогой, это несправедливо, — согласилась Мерчент. — Но главная загадка в том, почему ты соглашаешься слушать их слова.

Все эти голоса, укоряющие, критикующие, будто внезапно умолкли внутри его головы, и только теперь Ройбен понял, насколько громким был их хор. Прожил ли он хоть мгновение, не слыша этого хора? Солнечный мальчик, Малыш, Младший, Малыш Ройбен, что ты знаешь о смерти, «…что ты знаешь о страдании, откуда тебе знать, зачем ты вообще пытался, зачем, ты никогда не мог на чем-то сосредоточиться дольше, чем…».

Все эти слова вдруг исчезли. Он видел перед собой мать, видел Селесту, ее миниатюрное выразительное лицо с огромными карими глазами, но больше не слышал их голоса.

Бросившись вперед, он поцеловал Мерчент. Она не отвернулась. Ее губы были мягкими и нежными, такими, какими должны бы были быть губы ребенка в его представлении, хотя он никогда не целовал детей с тех пор, как сам перестал быть ребенком. Он снова поцеловал ее. В ней что-то пробудилось, и Ройбен это почувствовал. В нем загорелась ответная страсть.

Внезапно он почувствовал, как она взяла его рукой за плечо, слегка сжала и мягко отстранила.

Потом повернулась и склонила голову, будто переводя дыхание.

Взяла его за руку и повела к закрытой двери.

Ройбен был уверен, что это вход в спальню, но это не поколебало его. Не важно, что подумает об этом Селеста, если она вообще об этом узнает. Он не собирался упускать такой шанс.

Она ввела его в комнату и включила неяркую лампу.

Ройбен постепенно понял, что это не только спальня, но и, в некотором роде, выставочная. На постаментах, массивных полках и на полу стояли древние каменные статуи.

Комната была обставлена в елизаветинском стиле, с деревянной отделкой стен и резными ставнями на окнах, которые можно было закрыть холодной ночью.

Старое покрывало из зеленого бархата пахло затхлостью, но сейчас это интересовало его в последнюю очередь.

2

Он очнулся от крепкого сна. Из открытой двери ванной комнаты был виден свет. На вешалке, висящей на крюке, приделанном к двери, висел белый халат из толстой махровой ткани.

Его собственный кожаный рюкзачок лежал на кресле, рядом с ним лежали его пижама и свежая сменная рубашка в чехле. Его брюки были аккуратно сложены, как и носки, которые он второпях сдернул.

Кожаный рюкзачок он оставил в машине, а машину не закрыл. Это значит, что она выходила наружу одна, в темноту, чтобы принести его вещи. Ройбену стало немного стыдно. Но он был слишком счастлив и расслаблен, чтобы стыдиться сверх меры.

Он лежал на том же бархатном покрывале, но подушки были вынуты из бархатных чехлов, а ботинки, которые он спешно скинул с ног, аккуратно стояли один подле другого рядом с креслом.

Ройбен долго лежал, вспоминая, как они занимались любовью, и раздумывая, как получилось, что он с такой легкостью изменил Селесте. По правде, не так-то легко это было. Все произошло быстро, импульсивно, но легким это не было. А обретенное им наслаждение было неожиданно сильным. Он ни о чем не жалел. Нет, ни в коем случае. У Ройбена было ощущение, что эту ночь он будет помнить вечно, и она бесконечно важнее большинства тех дел, которые он делал всю свою жизнь.

Расскажет ли он Селесте? Он не знал этого наверняка. Конечно, не станет сразу выкладывать, пока не убедится, что она действительно желает это знать. А тогда придется говорить с Селестой о многом, реальном и воображаемом. И самая ужасная реальность заключается в том, что рядом с ней он всегда чувствовал себя неадекватным и вынужденным постоянно защищаться. И это его уже порядком утомило. Слишком уж сильно она удивлялась, что людям понравились его статьи в «Обсервер». И только сейчас он понял, насколько его это задевало.

Сейчас он чувствовал себя обновленным и слегка опьяненным. А еще немного виноватым и опечаленным. Он ни на минуту не мог представить, что Мерчент снова решит разделить с ним ложе. На самом деле практически был уверен, что она этого не сделает. От мысли, что она может начать относиться к нему покровительственно и называть «прекрасным мальчиком», он вздрогнул. Может, она и шептала ему что-то такое в мгновения страсти, но тогда это имело другой смысл. Не такой, как теперь.

Да уж, такой оборот событий его удивил. Все смешалось воедино, этот дом, Феликс Нидек и загадка всей этой семьи.

Ройбен встал и пошел в ванную. На краю мраморной раковины стоял его бритвенный набор, открытый, а на стеклянной полке под зеркалом стояли прочие туалетные принадлежности, любые, какие могли бы ему понадобиться, как в лучшем из отелей. Выходящее на запад окно было закрыто занавеской, так что при желании днем можно было бы любоваться океаном или скалами.

Ройбен принял душ, почистил зубы и надел пижаму. Накинув халат и надев ботинки, он быстро расправил покрывало и взбил подушки.

Впервые за весь вечер поглядел на мобильный. Увидел два сообщения от матери, одно от отца, два от Джима, брата, и пять от Селесты. Ну, сейчас не самое подходящее время на них отвечать.

Сунув мобильный в карман халата, он внимательно оглядел комнату.

Невероятные сокровища, сложенные здесь в полнейшем беспорядке и покрытые толстым слоем пыли. Таблички. Да, вот они, крохотные хрупкие таблички из обожженной глины, готовые рассыпаться от прикосновения. И мелкие значки клинописи на них. Статуэтки из нефрита, диорита, алебастра, боги и богини. Некоторые изображения были ему знакомы, другие — нет. Ящики, набитые кусками бумаги или ткани, кучки монет, драгоценные камни, книги. Множество книг, на всевозможных азиатских языках, да и на европейских тоже.

Здесь были и все романы Готорна, и более современные, вид которых удивил и обрадовал Ройбена. «Улисс» Джеймса Джойса, изрядно зачитанный и с маленькими бумажными закладками, книги Хемингуэя, Юдоры Уэлти и Зэйна Грея. Старые мистические романы лучших английских авторов — Джеймса, Элджернона Блэквуда и Шеридана Ле Фаню.

Он не смел даже прикоснуться к этим книгам. Некоторые просто распухли от закладок, а старые книги в бумажных переплетах были готовы рассыпаться на части. Но глядя на них, Ройбен снова ощутил странное родство с Феликсом, что-то вроде томления поклонника, какое у него бывало в юности, когда он был влюблен то в Кэтрин Зета Джонс, то в Мадонну, считая их самыми прекрасными и желанными в мире. Ему так хотелось получше узнать Феликса, очутиться в его мире. Но Феликс мертв.

У Ройбена разыгралась фантазия. Он женится на Мерчент. Он будет жить с ней здесь, вернет этот дом к жизни ради нее. Они вместе разберутся в бумагах Феликса. Может, он напишет историю этого дома и историю Феликса Нидека, этакую книгу для специалистов, с большими и качественными фотографиями. Книгу из тех, что никогда не становятся бестселлерами, но всегда ценятся и внушают уважение. Бог свидетель, он-то знает, что это за книги.

Но на этот раз он сам сказал себе, что пора прекратить мечтания. Честно говоря, как бы он ни был влюблен в Мерчент, пока что он не был готов жениться на ком бы то ни было. Но книга — да, он может написать книгу, и Мерчент может принять участие в этом деле, даже если решит уехать в свой дом в Южной Америке. Возможно, это дело свяжет их, и они станут близкими друзьями, очень хорошими, и это будет много значить для них обоих.

Он вышел из комнаты и прошелся по второму этажу.

Потом спустился в северный холл, у задней стены дома.

Многие двери были открыты, и он заглядывал в них. Там были небольшие библиотеки и выставочные, похожие на ту, из которой он недавно вышел. Снова древние глиняные таблички. Просто дух захватывает. Статуэтки и даже пергаментные свитки. Ройбен с трудом сдерживался, чтобы не начать все ощупывать.

В восточном направлении по коридору он обнаружил спальни. В одной стены были покрыты восточными обоями, черными с золотом, в другой обои были красными в золотую полоску.

Пройдя по кругу, он снова оказался в западном холле. На мгновение остановился на пороге комнаты, которая, судя по всему, была спальней Мерчент, через одну дверь от спальни Феликса, с кроватью, закрытой кружевным пологом. Ее вещи лежали кучкой рядом с кроватью, но самой Мерчент там не было.

Ройбен уже собрался подняться на галерею. По обе стороны от холла были лестницы. Но спросить позволения идти туда было не у кого, и он не пошел. И не стал открывать закрытые двери, хотя ему и очень хотелось это сделать.

Дом очаровал его. И эти канделябры по две свечи, и массивные деревянные карнизы, и темные деревянные плинтусы, и массивные бронзовые ручки на дверях.

Где же хозяйка дома?

Он спустился по лестнице.

И услышал голоса, прежде чем увидел ее. С кухни, а затем и заметил ее в кабинете рядом с кухней, среди факсов, копировальных аппаратов, компьютерных мониторов и прочего оборудования. Она говорила по телефону, проводному.

Ройбен не собирался подслушивать, да и, честно говоря, не мог разобрать, что она говорит. На ней была белая сорочка из мягкой струящейся ткани, отделанная кружевами и жемчугом. Ее гладкие прямые волосы блестели на свету, как шелк.

Он почувствовал болезненный укол желания, лишь глянув на ее руку, держащую трубку телефона, и увидев отблеск света на ее лбу.

Она обернулась, увидела его, улыбнулась и жестом попросила подождать.

Ройбен развернулся и пошел.

Фелис, старая домработница, ходила по всему огромному дому и гасила свет.

В столовой уже было темно, когда Ройбен прошел через нее. Поглядел в камин. Огонь окончательно погас, от него остались лишь еле тлеющие угли. Комнаты за столовой погрузились в полную темноту. Ройбен видел, как пожилая женщина ходит от канделябра к канделябру, щелкая выключателями.

Наконец она прошла мимо него, возвращаясь на кухню, щелкнула еще одним выключателем, и столовая погрузилась во тьму. Фелис пошла дальше, не сказав Мерчент ни слова. Та уже перестала говорить по телефону, и Ройбен вернулся к лестнице.

В коридоре наверху горела настольная лампа. Из-за двери комнаты Мерчент тоже шел свет.

Ройбен сел у лестницы, прислонившись спиной к стене. Решил, что подождет, пока она не выйдет сама.

И внезапно понял, что готов сделать все, чтобы она провела эту ночь с ним. Ему не терпелось обнять ее, поцеловать ее, ощутить ее в своих объятиях. Мысль о том, что он проведет ночь с ней, была очень возбуждающей, просто потому, что она была для него совершенно новой, совершенно иной. Мягкой и податливой, но одновременно уверенной в себе и страстной, намного более страстной, чем Селеста даже в лучшие их времена. Она вовсе не ощущалась старшей по возрасту. Умом он знал это, но ее плоть была упруга и приятна, а еще она была не такая мускулистая, как Селеста.

Эти мысли удивили его своей грубостью. Такие мысли ему не нравились. Он стал думать о ее голосе, ее глазах и понял, что любит ее. Наверное, Селеста сможет понять его. В конце концов, сама Селеста тоже дважды изменяла ему со своим прежним другом. Она честно созналась в этом, назвав оба случая «бедой», и они смогли оставить это в прошлом. На самом деле Селеста горевала по этому поводу даже больше, чем сам Ройбен.

Но он не забыл, что она у него в долгу. Да и женщина такого возраста, как Мерчент, вряд ли возбудит в ней серьезную ревность. Селеста сама очень красивая и привлекательная, так что она спокойно забудет о таком случае.

Ройбен лег спать. Это был неглубокий сон, ему даже казалось, что он не уснул, но на самом деле он спал. Тело расслабилось, и он чувствовал себя счастливым, так, как давно себя не чувствовал.

3

Громкий грохот. Бьющееся стекло. Он проснулся. Свет не горел. Не было видно вообще ничего. А потом он услышал крик Мерчент.

Ройбен побежал по лестнице, держась рукой за широкий дубовый поручень, чтобы не упасть.

Ужасающие крики, один за другим, не дали ему заблудиться в кромешной тьме, и он добрался до двери кухни.

Свет фонарика ослепил его, и прежде, чем он успел прикрыть глаза рукой, кто-то схватил его за горло и толкнул назад. Ройбен ударился затылком в стену. Противник принялся душить его, фонарик покатился по полу. В ярости Ройбен ударил напавшего коленом и протянул руки, нащупывая его голову. Ухватившись левой рукой за волосы, ударил кулаком правой прямо в глаз. Человек заорал и отпустил его горло, но на Ройбена уже надвигался другой, с фонарем в руке. Ройбен увидел блеснувший металл и почувствовал острую боль, когда нож вонзился ему в живот. Никогда в жизни он еще не испытывал такой ярости, но два противника принялись молотить его руками и ногами, а еще Ройбен почувствовал, как по животу течет кровь. Снова увидел блеск ножа, отведенного для удара. И ударил кулаком на опережение, вложив в удар весь свой вес. Один из противников отлетел назад.

Снова резкая боль, на этот раз нож попал в левое предплечье.

И вдруг в темном коридоре стало очень шумно. Звуки были похожи на низкое утробное рычание рассерженной собаки. Нападавшие на Ройбена завопили, а зверь рычал и щелкал зубами. Ройбен поскользнулся в луже собственной крови и упал.

Как-то раз, очень давно, Ройбену довелось видеть собачью драку, и он запомнил не столько саму картину, сколько звуки, ее сопровождавшие. Поскольку все происходило слишком быстро и разглядеть хоть что-то было почти невозможно.

Так случилось и в этот раз. Он не видел собаки и не видел тех, кто напал на него. Лишь внезапно почувствовал, как собака придавила его к полу, всем своим весом. Вопли двоих людей, напавших на него, вдруг утихли.

Издав яростный рык, животное вцепилось в лицо Ройбену, сбоку, глубоко вонзая зубы. Ройбен почувствовал, как его приподняли от пола, как болтаются его руки, а голову пронзила боль, куда сильнее, чем боль от раны в животе.

Но мощные челюсти вдруг разжались, отпуская его.

Ройбен упал навзничь, на одного из людей, перед этим напавших на него. И все звуки стихли. Слышалось лишь частое дыхание разъяренного животного.

Ройбен попытался пошевелиться, но не чувствовал ног. Что-то тяжелое, видимо, лапа зверя, стояло-у него на спине.

— Боже милостивый, помоги мне! — проговорил он. — Боже милостивый, прошу.

Глаза его закрылись, и он начал падать в черную пропасть, кружась. Усилием воли заставил себя очнуться.

— Мерчент! — закричал он. И темнота снова поглотила его.

Вокруг стояла мертвая тишина. Он знал, что двое напавших мертвы. Знал, что Мерчент тоже мертва.

Перекатившись на спину, он попытался сунуть правую руку в карман халата. Пальцы сомкнулись на корпусе мобильного, но он ждал, ждал, чтобы убедиться, что он действительно остался один. Вынул телефон и поднес к лицу, нажал кнопку, чтобы загорелся экран.

Тьма снова начала охватывать его, будто волны, грозящие смыть его с покрытого белым песком берега. Ройбен заставил себя открыть глаза. Но телефон выскользнул из пальцев, мокрых от крови. Ройбен повернул голову, и тьма снова захлестнула его.

Он боролся изо всех сил.

— Я умираю, — прошептал он. — Они мертвы, все. Мерчент мертва. Я умираю, а мне надо позвать кого-то на помощь.

Протянув руку, чтобы нащупать мобильный, он ощутил под пальцами лишь мокрые от крови доски пола. Прикрыв левой рукой пылающую болью рану в животе, он почувствовал, как сквозь пальцы струится кровь. С таким кровотечением человек не выживает.

Повернувшись на бок, он с трудом приподнялся и стал на колени. Но на этот раз потерял сознание окончательно и упал.

Откуда-то доносился звук.

Тонкий, прерывистый.

Этот звук был, будто лучик света в полной темноте.

Ему кажется? Он бредит? Умирает?

Ройбен никогда не думал, что смерть может быть такой тихой, незаметной и легкой.

— Мерчент, — прошептал он. — Прости меня, прости!

Но снова услышал звук. Сирена, еще одна. Еще один сверкающий лучик во тьме. Два сверкающих лучика, то вспыхивающих, то угасающих, все ближе и ближе. Да, вот и третья.

Ему это кажется.

Две сирены зазвучали совсем близко, а затем стихли. Кто-то погасил сверкающий лучик. Снова звук бьющегося стекла.

В голове все плыло, Ройбен боролся с затапливающей его тьмой. «Что ж, друзья мои, вы опоздали», — подумал он. Все отнюдь не выглядело ужасно и трагически. Слишком быстро и ошеломляюще. Ты умираешь, Ройбен. Он уже не боролся и ни на что не надеялся.

Кто-то стоял над ним. Скрестились лучи фонарей, потом побежали по стенам. Выглядело прямо-таки восхитительно.

— Мерчент, — сказал он. — Мерчент! Они убили ее.

Он произнес это неразборчиво, во рту была какая-то жидкость.

— Помолчи, сынок, — сказал мужчина, садясь на корточки рядом с ним. — Мы о ней позаботимся. Сделаем все, что сможем.

Но он знал. Знал, что означает тишина и покой вокруг, что означает печаль в голосе этого человека. Помощь пришла к Мерчент слишком поздно. Прекрасная и изящная женщина, которую он знал меньше одного дня, мертва. Она умерла сразу же.

— Не уходи, сынок, держись, — сказал мужчина. Ройбена подняли. На лицо ему опустилась кислородная маска, кто-то разорвал рубашку у него на животе.

Ройбен услышал щелчки и треск рации. Его положили на носилки и понесли, бегом.

— Мерчент, — сказал он. Яркий свет внутри машины «Скорой помощи» ослепил его. Он не хотел, чтобы его увозили от нее. Начал дергаться, но его удержали, а потом он снова потерял сознание.

4

Ройбен два часа лежал в приемном покое больницы в Мендосино, то теряя сознание, то приходя в себя. А потом вертолет «Скорой помощи» перевез его в центральную больницу Сан-Франциско, где уже ждали доктор Грейс Голдинг и ее муж Фил.

Ройбен отчаянно пытался вырваться, но его крепко пристегнули к носилкам. Боль и лекарства лишили его рассудка.

— Они не говорят мне, что произошло! — заревел он прямо в лицо матери. Та сразу же потребовала, чтобы полицейские явились к Ройбену и рассказали ему все, что имеют право рассказать.

Проблема в том, сказали полицейские, что он сейчас так накачан лекарствами, что не сможет ответить на их вопросы. А вопросов у них побольше, чем у него. Да, Мерчент Нидек мертва.

Потом Селеста связалась с полицейскими в Мендосино по телефону и узнала остальное.

Мерчент нанесли больше шестнадцати ударов ножом, из которых с десяток были смертельными. Она умерла в считаные минуты, а может, и секунды. Если она и мучилась, то совсем недолго.

Усилием воли Ройбен закрыл глаза и позволил себе уснуть.

Когда он проснулся, рядом сидел сотрудник полиции в гражданском. Заплетающимся от обезболивающих лекарств языком Ройбен принялся отвечать на вопросы. Да, у него были интимные отношения с «покойной», нет, он не возражает против анализа ДНК. Он прекрасно понимал, что вскрытие не оставит никаких тайн по этому поводу.

Постарался максимально точно вспомнить все случившееся. Нет, он не помнит, чтобы ему удалось найти телефон и позвонить в 911. Но если звонок был с его телефона, то, очевидно, он это сделал.

«Убийство, убийство». Он говорил это, раз за разом? Сомнительно, что он вообще был способен что-то сказать.

Селеста настаивала, чтобы он больше не говорил ничего. Ему нужен адвокат. Он еще никогда не видел ее такой встревоженной, она была готова разрыдаться.

— Нет, не буду, — сказал Ройбен. — Не нужен мне адвокат.

— Сотрясение мозга, — сказала Грейс. — Ты вряд ли сможешь вспомнить все. Чудо, что ты вообще что-то помнишь.

— «Убийство, убийство»? — прошептал Ройбен. — Я это сказал?

Он вдруг отчетливо вспомнил, как пытался нащупать мобильный и как не смог этого сделать.

Даже сквозь туман наркотических обезболивающих Ройбен осознавал, насколько потрясена его мать. Она была, как обычно, в зеленом костюме хирурга, ее рыжие волосы были гладко расчесаны и плотно собраны заколками. А голубые глаза были красными от усталости. Когда она прикоснулась к нему, он почувствовал, что она будто дрожит изнутри, так, чтобы никто вокруг не увидел.

Спустя двадцать четыре часа, когда его перевели в отдельную палату, Селеста сообщила, что убийцы опознаны. Это младшие братья Мерчент. Ужасающий смысл происшедшего, казалось, придал Селесте сил.

Двое братьев приехали в поместье на угнанной машине. Нацепив парики, лыжные маски и перчатки, они перерезали провода, обесточив дом, но перед этим они забили насмерть старую домохозяйку, прямо в ее постели, в комнате для прислуги в задней части дома. Очевидно, они хотели, чтобы ограбление выглядело как нападение бродяг-наркоманов, поэтому вломились в столовую, разбив окно, хотя задняя дверь дома и не была закрыта.

Они перехватили Мерчент на кухне, рядом с находящимся поблизости кабинетом. Рядом с ней нашли небольшой пистолет, на котором были только ее отпечатки пальцев, но из него не было сделано ни одного выстрела.

С животным, которое убило обоих братьев, вообще полная загадка. На месте событий не нашли никаких следов. Раны от укусов были ужасными, и, несомненно, смертельными для обоих братьев. Но следователи так и не смогли прийти к выводу, что это было за животное.

Некоторые из местных настаивали на том, что это самка пумы, которая уже заработала себе дурную славу в этих местах.

Ройбен молчал. Снова, как наяву, услышал звуки. Почувствовал лапу, стоящую на спине. Вспомнил, как его пронзил шок, как он почувствовал полную беспомощность и смирился с судьбой. Сейчас я умру.

— Они меня до безумия довели, — заявила Грейс. — То говорят, что слюна принадлежала собаке, то — волку, а теперь вдруг говорят, что укусы мог нанести и человек. С результатами анализов что-то произошло, но они не хотят в этом признаваться. Суть в том, что они не провели анализ ран с достаточной тщательностью. Не существует таких людей, которые могли бы нанести зубами раны, такие, как у Ройбена на лице и шее. И это наверняка не пума. Какая чушь!

— Но почему оно остановилось? — спросил Ройбен. — Почему не убило меня так же, как убило их?

— Если животное больно бешенством, его поведение может быть хаотичным, — ответила Грейс. — А бешенством даже медведи болеют. А вот пумы — нет. Может, его что-то отвлекло. Мы не знаем. Знаем лишь, что ты остался жив.

Она что-то продолжала бурчать насчет того, что не нашли ни одного клочка шерсти или даже волоска этого зверя.

— Сам понимаешь, там должны были быть волосы, шерсть животного.

Ройбен вспомнил частое дыхание зверя. А потом — молчание. Не было никакого запаха зверя, но он помнил ощущение, ощущение прикосновения густой собачьей шерсти. Или волчьей. Но запаха, как от пумы, не было. А у пум есть свой запах? Откуда ему знать?

Грейс похвалила врачей «Скорой помощи», тщательно прочистивших Ройбену раны. Так и должно быть. Но все равно, надо взять пробы из ран погибших, со всей тщательностью, чтобы точно выяснить, было животное бешеным или нет.

— Грейс, когда случилась такая бойня, они не станут думать насчет бешенства, — сказала Селеста.

— Тогда мы должны подумать об этом. Немедленно начинаем курс лечения.

Грейс заверила Ройбена, что современные процедуры лечения при бешенстве не такие болезненные, как раньше. Ему просто будут делать уколы в течение 28 дней.

Бешенство практически всегда приводит к летальному исходу, если его симптомы проявились, так что выбора не было. Надо было начинать процедуру лечения немедленно.

Ройбену было плевать. Плевать на сильную боль в животе, плевать на головную боль, плевать на резкую боль, продолжавшую пронзать его лицо. Плевал он на тошноту от антибиотиков. Единственное, что его волновало, — то, что Мерчент мертва.

Закрыв глаза, он увидел ее лицо. Услышал ее голос.

Он все еще не мог осознать, что Мерчент Нидек умерла так быстро, а он, по какому-то невероятному стечению обстоятельств, остался жив.

Они еще сутки не давали ему смотреть телевизор. Люди в округе Мендосино говорили, что нападения волков случаются раз в несколько лет. Конечно, и медведи тут тоже есть, этого никто не отрицал. Но те, кто жил поблизости от поместья, были готовы биться о заклад, что это пума, которую они пытались выследить уже почти год.

Но факт состоял в том, что никто не мог найти зверя, где бы он ни находился. Прочесали лес. Кто-то сказал, что слышал по ночам вой.

Вой. Ройбен хорошо помнил низкий рык и ворчание, какофонию звуков, начавшуюся, когда зверь напал на братьев. Будто он не мог убить их молча, будто эти звуки были неотъемлемой частью его сущности убийцы.

Он потерял счет дням.

Грейс сказала, что, на удивление, пластическая хирургия может даже не потребоваться.

— В смысле, рана от укуса отлично заживает. И, должна сказать, проникающая рана в живот тоже хорошо заживает.

— Он ест все, что надо для выздоровления, — сказала Селеста. — А его мать — гениальный врач.

И подмигнула Грейс. Ройбена так радовало, что у них хорошие отношения.

— Да, правда, а еще она готовить умеет! — согласилась Грейс. — Но это все равно просто чудесно.

Она мягко провела пальцами по волосам Ройбена. Осторожно коснулась кожи на шее, а потом на груди.

— Что такое? — прошептал Ройбен.

— Не знаю, — ответила Грейс, с задумчивым выражением лица. — Скажем так, похоже, тебе уже не нужны витамины внутривенно.

Отец Ройбена сидел в углу палаты и читал «Листья травы» Уолта Уитмена. «Ты жив, сын, а это самое главное», — говорил он время от времени, и ничего более.

Может, он и выздоравливал, но головная боль становилась все сильнее. Ройбен не мог полноценно спать и часто слышал чужие разговоры, не осознавая их смысла.

Голос Грейс, она разговаривает, наверное, с другим врачом.

— Я вижу изменения, конечно же, и понимаю, что это не имеет никакого отношения к вирусу бешенства. Свидетельств заражения нет, но, можете считать меня сумасшедшей, но, клянусь, у него волосы грубее стали. Сами понимаете, я пощупала шрамы от укуса и ощутила, что у моего сына волосы стали толще, а еще его глаза…

Ройбен захотел спросить, о чем речь, но эта мысль пропала в потоке других, мучивших его.

Он лежал в койке и размышлял. Если обезболивающие притупляют восприятие, то это хорошо. Но пока что получалось, что они лишь погрузили его в заторможенное состояние, сбили с толку и сделали уязвимым перед внезапными вспышками воспоминаний. Он уже не слишком понимал, что он помнил на самом деле, а что ему причудилось. Все эти звуки его пугали. Даже посторонние запахи были способны вырвать его из неглубокого сна.

Пару раз в день к нему забегал отец Джеймс, всякий раз опаздывая из-за каких-нибудь дел в церкви. Времени у него хватало, по большей части, только на то, чтобы сказать Ройбену, что он выглядит все лучше и лучше и явно идет на поправку. Но Ройбен видел на лице брата нечто новое, ему незнакомое. Что-то, похожее на страх. Джим всегда старался защищать младшего брата, но сейчас это не было страхом за его здоровье.

— Скажу я тебе, выглядишь ты весьма здоровым и крепким для человека, пережившего такое, — как-то сказал Джим.

Селеста заботилась о нем изо всех сил, настолько, насколько он ей позволял. Она оказалась потрясающе изобретательной. Поила его диетической кока-колой через соломинку, поправляла одеяла и простыни, без конца вытирала ему лицо, помогала ходить по отделению, когда по распорядку требовалась прогулка. И раз за разом выходила из палаты лишь затем, чтобы позвонить в окружной суд. Возвращаясь, принималась убеждать Ройбена в том, что ему не о чем беспокоиться. Она делала все быстро и умело и, казалось, совсем не уставала.

— Медсестры называют тебя самым красивым из пациентов во всем отделении, — как-то сказала она. — Не знаю, что они тебе тут дают, но, клянусь, твои глаза стали темно-синими.

— Невозможно, — ответил Ройбен. — Глаза не меняют цвет.

— Может, это от сильнодействующих лекарств, — сказала Селеста. Она смотрела на него, не в глаза, а на них. От этого Ройбену стало несколько неуютно.

Разговоры о загадочном животном все продолжались. Не вспомнил ли он что-то еще, спросила Ройбена Билли Кейл, редактор, с которым он работал, гениальная женщина, исподволь заправлявшая всем в «Сан-Франциско обсервер». Сейчас она стояла рядом с его койкой.

— Нет, честно говоря, — ответил Ройбен, с трудом справляясь с дурманом обезболивающих и стараясь выглядеть нормально.

— Значит, это была не пума, ты уверен в этом?

— Билли, я же говорил, я вообще ничего не видел.

Билли была невысокой коренастой женщиной с аккуратно уложенными светлыми волосами, в дорогом костюме. Ее муж, девелопер на рынке недвижимости, сколотил состояние задолго до нынешнего кризиса и теперь финансировал газету. Это стало для Билли шансом начать новую жизнь. Она была отличным редактором и ценила индивидуальность в каждом из своих репортеров, всячески их поддерживая. А Ройбен понравился ей с самого начала.

— Я вообще этого зверя не видел, — сказал Ройбен. — Только слышал. И, по звукам, это должна была быть огромная собака. Понятия не имею, почему она меня не убила. И понятия не имею, почему она там оказалась.

А вот это и было главным вопросом, так ведь? Зачем вообще это животное забралось в дом?

— Ну, эти братцы-наркоманы снесли половину того окна во всю стену, в столовой, — ответила Билли. — Видел бы ты фотографии. Что за парочка, убить родную сестру, да еще таким способом. И пожилую женщину в комнате в задней части дома. Боже правый! Ну, слушай, ты можешь продолжить работу над статьей, когда будешь в состоянии. По мне, так ты уже здоров, кстати. Что они тебе дают?

— Понятия не имею.

— Ага, ладно, тогда до скорого.

Билли вышла так же быстро, как и вошла.

Когда они остались наедине с Селестой, Ройбен по своей воле рассказал о том, что у него было с Мерчент. Но она и сама уже знала об этом. В газетах написали, как же без этого. Для Ройбена это стало ударом, и Селеста это почувствовала.

— Все не настолько плохо, — сказала она. — Ладно, давай забудем.

Она утешала его так, будто это он оказался пострадавшей стороной.

Когда Селеста предложила помощь юриста, Ройбен снова отказался. Зачем это надо? Напавшие избили его и ударили ножом, не один раз. И он остался жив лишь по страннейшей прихоти судьбы.

В этом он был почти что прав.

На пятый день после убийства он все еще был в больнице. Раны почти зажили, но профилактический курс антибиотиков продолжался. И у Ройбена закружилась голова, когда ему сообщили, что Мерчент завещала дом ему.

Она сделала это где-то за час до своей смерти, обговорив все по телефону со своими юристами в Сан-Франциско и послав им по факсу несколько документов. В свидетели она взяла Фелис. Документы подтверждали ее словесное распоряжение о том, что дом должен отойти в собственность Ройбену Голдингу, что она берет на себя все расходы по оформлению передачи права собственности. Ройбену остается только вступить в права, безо всяких условий. А еще она оплатила налоги и страховку на год вперед.

И даже сделала распоряжения насчет того, чтобы ее братьям выплатили деньги в том количестве, как если бы дом был продан.

Оригиналы документов нашли на ее столе, а еще список с пометкой «Для Ройбена», где она перечисляла местных подрядчиков, поставщиков и сотрудников по обслуживанию, с которыми ему предстояло иметь дело, обустраивая дом.

Последним ее звонком был звонок в Буэнос-Айрес, ее другу-мужчине. Она сообщила ему, что вернется раньше, чем собиралась.

А через семь с половиной минут после этого звонка раздался другой звонок, в службу 911. «Убийство, убийство», — сказали по телефону.

Ройбен пребывал в полном ошеломлении.

Услышав новости, Грейс села с усталым видом.

— Что, подарок в виде белого слона, так? — спросила она. — Как же тебе продать его?

— Это даже романтично, — тихо сказала Селеста.

Но новости заставили следователей обрушиться на Ройбена с вопросами. И уж теперь юридическая фирма, обслуживавшая семью Голдингов, заработала на полную мощность.

На самом деле Ройбена никто ни в чем не подозревал. Он и так был не беден и никогда в жизни не получал из суда ничего серьезнее штрафа за превышение скорости. Его мать была врачом, известным во многих странах, и очень уважаемым. Да и, в конце концов, он же едва не погиб. Лезвие ножа едва миновало жизненно важные органы, на горле до сих пор были синяки от попытки удушения, да и помимо ужасного укуса зверя, едва не вспоровшего яремную вену, он перенес сотрясение мозга.

Селеста заверила его, что в окружном суде прекрасно понимают, что никто не в состоянии сам нанести себе такие повреждения. Кроме того, у погибших братьев был очевидный мотив, да и следователи нашли двоих их приятелей, которые сознались, что слышали, как братья обсуждают план нападения, но подумали, что это лишь пустая похвальба.

У Ройбена была причина находиться в этом доме, приглашение было подтверждено Билли, редактором «Обсервер», и не было никаких причин полагать, что близость Ройбена с Мерчент произошла не по обоюдному согласию.

Час за часом Ройбен лежал на больничной койке, обдумывая все аспекты случившегося. Всякий раз, когда он пытался заснуть, он вновь оказывался в адском кругу, раз за разом вспоминая, как сбежал вниз по лестнице, пытаясь добраться до Мерчент прежде, чем это сделают ее братья. Знала ли она, что на нее напали родные братья? Узнала ли их под лыжными масками и в париках?

Ройбен проснулся, едва дыша. Все мышцы болели так, будто он только что бежал изо всех сил. А потом к нему вернулась боль в животе и на лице. Нажав на кнопку, чтобы сделать очередное вливание викодина, он снова провалился в кошмар.

А потом его разбудили голоса и звуки. Кто-то плакал в другой палате. Женщина ожесточенно спорила со своей дочерью. «Дайте мне умереть, дайте мне умереть, дайте мне умереть».

Ройбен проснулся и поглядел в потолок. Он все так же слышал голос женщины.

Наверное, у них тут в больнице проблемы с вентиляционными коробами, подумал он, услышав, как этажом ниже кто-то отбивается от напавшего на него. Он слышал, как едут машины. Слышал громкие голоса отовсюду.

— Галлюцинации от наркотических обезболивающих, — сказала ему мать. — Придется тебе это потерпеть.

Она подсоединила новую капельницу, с лекарством, которое, как она считала, было ему необходимо. И вдруг внимательно поглядела на него.

— Мне надо сделать еще несколько анализов.

— Ради бога, зачем?

— Можешь считать меня безумной, Малыш, но, клянусь, твои глаза стали темно-синими.

— Мама, пожалуйста, давай лучше поговорим о галлюцинациях.

Ройбен не стал говорить ей, что то же самое ему сказала Селеста.

Может, у меня наконец-то появится возможность выглядеть не так, как все, делать трагичное выражение лица, выглядеть взрослее и солиднее, с усмешкой подумал Ройбен.

Но мать глядела на него так, будто вовсе не услышала его слов.

— Знаешь, Ройбен, ты действительно исключительно здоровый парень.

Да, так оно и есть. Все так говорят.

Его лучший друг, Морт Келлер из Беркли, дважды навещал его, и Ройбен хорошо понимал, что это значит, учитывая, что у Келлера на носу защита диссертации на звание доктора философии по английской литературе. По той самой программе, которую Ройбен бросил. И до сих пор винил себя в этом.

— Ты выглядишь даже лучше, чем в прошлый раз, когда мы встречались, — сказал Морт. У него были мешки под глазами, костюм был помятым и даже немного пыльным.

Звонили и писали многие. Школьные приятели, друзья, с которыми он работал в газете. Ройбену не особенно хотелось разговаривать, но было здорово, что они о нем не забыли. Ройбен читал их сообщения и отвечал на них.

Что же до личной жизни, то Селесту вовсе не беспокоило то, что он переспал с Мерчент. Сейчас она вела войну со следователями. «Да что вы говорите, значит, он ее изнасиловал, а потом она спустилась вниз и собственноручно написала завещание, по которому ему отходит поместье стоимостью в пять миллионов долларов? А потом эта женщина позвонила своему юристу и все это изложила, и все это в течение часа? Давайте же, неужели я должна тут за всех вас работать?»

То же самое Селеста сказала и журналистам. Ройбен мельком видел ее интервью по телевизору, выстреливающую четкие ответы репортерам, очаровательно хищную и напористую, в черном костюме и белой кружевной блузке, с пышными каштановыми волосами, обрамляющими ее миниатюрное выразительное лицо.

«Когда-нибудь она станет легендой судебной практики», — подумал Ройбен.

Как только Ройбен стал в состоянии что-либо есть, Селеста принесла ему суп минестроне из «Норт-Бич». У нее на руке был браслет с рубинами, подаренный им, а губы были подведены помадой в тон рубинам. Несмотря на все дела, которыми ей приходилось заниматься, она постаралась выглядеть еще красивее, ради него.

— Слушай, прости меня, — сказал Ройбен.

— Думаешь, я не понимаю? Романтическое место, романтический дом, романтическая женщина, старше тебя. Забудь об этом.

— Тебе, может, стоило журналистом стать, — тихо сказал Ройбен.

— О, вот наконец-то улыбка моего Солнечного мальчика. А я уж думала, что сама ее придумала.

Она мягко провела пальцами по его шее.

— Знаешь, все почти зажило. Просто чудо какое-то.

— Думаешь?

Ройбену очень захотелось поцеловать ее гладенькую щеку.

Потом он задремал. Во сне он ощущал запах готовящейся еды, а потом ощутил другой, запах духов. Духов, которыми пользовалась его мать. А потом остальные запахи, нормальные запахи больницы, естественные и химические. Ройбен открыл глаза. Он ощущал запах моющего средства, которым моют стены в палатах. Такое впечатление, будто каждый запах обладал собственной личностью, отдельным оттенком, который был способен воспринять его мозг. Такое впечатление, что он просто читал кодовое послание, написанное на стене.

Где-то вдалеке умирающая женщина умоляла свою дочь: «Выключи аппараты, прошу тебя». «Мамочка, тут нет никаких аппаратов», — сквозь слезы ответила ее дочь.

Когда пришла медсестра, Ройбен спросил ее про женщину с дочерью. У него было в высшей степени странное ощущение, что женщина чего-то хочет от него лично.

— Не в этом отделении, мистер Голдинг, — поспешила успокоить его медсестра. — Это, наверное, из-за лекарств.

— Хорошо, какие же лекарства тогда мне дают? Вчера вечером мне показалось, что я слышу, как двое парней дерутся в баре.

Спустя несколько часов Ройбен проснулся и понял, что стоит у окна. Вставая, он случайно выдернул катетер из руки. Отец дремал в кресле. Селеста была где-то снаружи и что-то быстро говорила в телефон.

«Как я здесь очутился?»

Он чувствовал нервозность. Хотелось ходить, быстро, не просто прогуливаться по коридору, таская за собой тележку с капельницей, а быстро идти по улице, прогуляться по лесу, забраться в гору. Оставаться здесь дальше было просто болезненно. И боль стала почти невыносимой. Он вдруг увидел деревья вокруг дома Мерчент. Моего дома. Мы никогда не будем гулять с тобой здесь, подумал он, ты никогда не сможешь показать мне все, что хотела. Эти секвойи, деревья, которые являются самыми древними существами, живущими на этой планете. Самыми древними живыми существами.

Теперь этот лес принадлежит ему. Он стал стражем этих деревьев. Ройбена пронизал импульс энергии. Он быстро пошел по коридору, прошел мимо поста медсестер, спустился по лестнице. На нем была эта идиотская больничная ночнушка с поясом, завязанным сзади, и слава богу. Ему уж точно нельзя пойти гулять по улице, но хоть по лестнице пробежаться, спуститься на другой этаж, пройти по нему и вернуться.

Внезапно Ройбен остановился. Голоса. Он слышал их со всех сторон, тихий шепот, слишком тихий, чтобы разобрать слова, но он был, будто рябь на воде, будто ветерок в кронах деревьев. Где-то вдалеке кто-то кричал, зовя на помощь. Ройбен стоял, зажав руками уши, но все равно слышал крик. Кричал мальчик. Бегом к нему! Это не в больнице, где-то еще. Где же?

Он уже шел по вестибюлю больницы, когда его остановили санитары. Он шел босиком.

— Вау, сам не понимаю, как сюда попал, — сказал он. Смутился, но они просто вежливо отвели его обратно в отделение.

— Только матери не звоните, — зловеще сказал Ройбен поджидающим его Филу и Селесте.

— В самоволку отправился, сын?

— Папа, мне просто не сидится на месте. Даже не знаю, что со мной такое.

На следующее утро он лежал в койке, наполовину проснувшись и слушая. Мать говорила про анализы, которые она сделала.

— Никакой логики. Внезапный рост концентрации гормона роста в двадцать три года? Повышенный кальций, и все эти энзимы. Нет, я понимаю, что это не бешенство, конечно, это не бешенство, но что, если это не просто ошибка лаборанта? Пусть заново проведут все анализы.

Он открыл глаза. В комнате никого не было. Тишина. Он встал, принял душ, побрился и поглядел на рану в животе. Шрам был едва виден.

Снова анализы. На этот раз даже не осталось признаков того, что у него было сотрясение мозга.

— Мама, я домой хочу!

— Еще немного, Малыш.

Предстоял сложный анализ с забором жидкостей из разных частей тела в поисках возможной инфекции. Пришлось лежать в течение сорока пяти минут совершенно неподвижно.

— Можно я тоже буду звать тебя Малышом? — шепотом спросила медсестра.

Спустя час Грейс пришла в палату вместе с лаборантами.

— Представляешь, у них испортились все анализы.

Она выглядела взбешенной, хоть смирительную рубашку надевай, как она сама любила говорить.

— А теперь им придется все сделать как надо. И образец ДНК мы больше никому не дадим. Если они запороли дело один раз, это их проблемы. Одного раза достаточно.

— Запороли дело?

— Именно это они мне и сказали. В Северной Калифорнии не найдешь нормальной лаборатории!

Сложив руки на груди, Грейс холодно глядела на лаборантов прищуренными глазами. Те набирали кровь, пробирку за пробиркой.

К концу недели Грейс едва не рехнулась от скорости, с которой Ройбен выздоравливал. Большую часть дня он либо расхаживал, либо сидел в кресле, читая газетные статьи об убийстве, о семье Нидеков и о загадочном бешеном звере. Потребовал, чтобы ему принесли его ноутбук. Его мобильный, конечно же, лежал в полиции, поэтому он попросил себе другой.

В первую очередь он позвонил Билли Кейл, редактору.

— Я не желаю быть персонажем всех этих историй, — сказал он. — Хочу написать собственную.

— Именно этого мы и ждем с нетерпением, Ройбен. Напишешь и вышлешь по электронке. Будем ждать.

Пришла мать. Да, можно его выписать, если он так настаивает.

— Небеса великие, только погляди на себя, — сказала она. — Малыш, тебе надо постричься.

Пришел другой врач, давний друг Грейс, и они вышли в коридор, чтобы поговорить.

— Представляешь, они опять запороли все анализы.

Длинные волосы. Ройбен встал с койки, пошел в ванную и поглядел на себя в зеркало. Гм. Волосы стали гуще, длиннее и толще, это несомненно.

Ройбен впервые вспомнил загадочного Маргона Безбожника с его волосами до плеч. Вспомнил, как глядел на этого почтенного джентльмена, изображенного на фотографии над камином в библиотеке Мерчент. Может, и Ройбену пойдут такие волосы, как у Маргона Безбожника. По крайней мере временно.

Он рассмеялся.

Как только он вошел в дом на Русском Холме, то сразу же сел за стол. Включил стационарный компьютер и принялся работать, а нанятая медсестра мерила ему давление и пульс.

Миновал полдень. Восемь дней миновало с убийства, и Сан-Франциско купался в лучах солнца, сверкая стеклом зданий, а вода в бухте светилась ярко-голубым сиянием. Выйдя на балкон, Ройбен подставил лицо холодному ветру. Вдыхал свежий воздух так, будто внезапно полюбил его всем сердцем, хотя, честно говоря, раньше с ним такого никогда не было.

Он был так рад снова очутиться в своей комнате, у своего камина, за собственным столом.

И писал статью, пять часов.

Когда он нажал клавишу, отправляя текст Билли по электронной почте, то уже был счастлив, сравняв счет проблем и решений. Но понимал, что наркотические обезболивающие все еще туманят его сознание, мешая войти в правильный ритм работы. «Вырежешь все, что сочтешь нужным», — приписал он. Билли знает свое дело. Как смешно, что он, один из самых многообещающих репортеров их газеты, сам вдруг оказался героем газетных статей.

Когда он проснулся поутру, то ему пришла в голову единственная возможная мысль. Он позвонил Саймону Оливеру, юристу, ведущему дела их семьи.

— Я насчет поместья Нидеков, — сказал он. — Дело касается всевозможных личных вещей, в особенности — личных бумаг и других документов Феликса Нидека. Я хочу сделать предложение о покупке.

Саймон призвал его к терпению, сказал, что все надо решать постепенно, по одной проблеме за раз. Но Ройбен прервал его. Он желал, чтобы все, что принадлежало Феликсу Нидеку, за исключением тех вещей, о которых Мерчент распорядилась иным образом, было оформлено соответствующим образом. И повесил трубку.

«Не похоже это на меня», — подумал он. Но на самом деле он не был груб, просто хотел побыстрее решить дело.

Днем его статья уже была опубликована в «Обсервер». Ройбен прилег и дремал, приоткрыв глаза и поглядывая в окно. Бухту Сан-Франциско начал окутывать туман. Позвонил Оливер. Сказал, что юристы Нидеков охотно пошли на сотрудничество. Мерчент Нидек обсуждала с ними проблему, ясно дав понять, что сама не знает, что делать со всем тем, что осталось от Феликса Нидека. Желает ли мистер Голдинг оформить права собственности на все содержимое дома и остальных построек?

— Именно, — ответил Ройбен. — Все — мебель, книги, бумаги.

Он закрыл глаза и долго плакал. Медсестра сразу же заглянула в комнату, но, очевидно не желая вмешиваться, оставила его наедине.

— Мерчент, — прошептал Ройбен. — Прекрасная Мерчент.

Он сказал медсестре, что нестерпимо хочет съесть мясного супа. Не могла бы она сесть в машину и съездить за ним, купить какого-нибудь хорошего мясного супа?

— Ну, вполне, — ответила медсестра. — Съезжу в магазин, куплю все, что надо.

— Превосходно! — сказал Ройбен.

Он оделся прежде, чем ее машина отъехала от тротуара.

Выскользнув быстро из дома, пока его не заметил Фил, Ройбен пошел по улице широким шагом. Спустился с Русского Холма к бухте, наслаждаясь дующим в лицо ветром. Наслаждаясь пружинящим ощущением в ногах.

На самом деле ноги стали даже сильнее, чем были, похоже на то. После дней и ночей, проведенных в койке, Ройбен ожидал, что они ослабнут, но сейчас он буквально бежал вперед.

Когда он добрался до Норт-Бич, уже темнело. Он шел мимо ресторанов и баров, оглядывая людей и ощущая себя чем-то совершенно от них отдельным. Так, будто он их видит, а они его — нет. Конечно, они его видели, но у Ройбена не было ощущения, что они видят его в прямом смысле этого слова. И для него это было совершенно новым ощущением.

Всю жизнь он постоянно осознавал, что люди на него смотрят. Он был слишком заметен, и это не доставляло ему удовольствия. А теперь это не имело значения. Будто он стал невидимым. И он ощутил себя свободным.

Зашел в полутемный бар, сел на стул в дальнем углу и взял диетическую кока-колу. Впервые в жизни его не интересовало, что подумает по этому поводу бармен.

Выпил бокал до дна, и кофеин взбодрил его мозг.

Ройбен принялся смотреть на проходящих по улице сквозь стеклянные двери.

В бар вошел мужчина, крепкого вида, с массивным лбом, покрытым желваками, сел через пару стульев от Ройбена. На нем была темная потертая кожаная куртка, а на пальцах правой руки виднелись два массивных серебряных кольца.

Что-то есть уродливое в этом парне, сразу же подумал Ройбен, в том, как он навис над барной стойкой, в том, каким тоном он сказал бармену, что хочет пива. От человека буквально воняло силой и злобой.

И он внезапно резко повернулся.

— Что, глазеть нравится? — резко спросил он Ройбена.

Ройбен холодно поглядел на него. Но не почувствовал ни малейшей необходимости отвечать. И продолжил смотреть.

Мужчина внезапно вскочил и вышел из бара.

Ройбен спокойно глядел на происходящее. Умом он понимал, что человек разозлился и что возникшая ситуация из тех, которых обычно стараются избегать. Обычно стараются не злить больших парней в баре. Но доводы рассудка сейчас не имели для него значения. Ройбен продолжал холодно оценивать мельчайшие детали. Человек испытывает вину за что-то, очень сильную. Ему плохо просто от того, что он все еще жив.

Ройбен вышел из бара.

На улице стемнело, и включились фонари. Стало больше машин на дороге и людей на тротуарах. Вокруг царила атмосфера веселья. Повсюду, куда ни глянь, были радостные лица.

Но он слышал голоса, доносившиеся издалека.

Мгновение он не шевелился. Где-то далеко женщина ругалась с мужчиной. Она была зла и испугана. Мужчина начал угрожать женщине, женщина закричала.

Ройбена будто парализовало. Его мышцы напряглись и стали жесткими. Он стоял на месте, слыша доносящиеся издалека звуки, но никак не мог понять, откуда они исходят. А потом постепенно осознал, что кто-то подошел к нему. Тот самый мрачный и неприятный мужчина из бара.

— Все на неприятности нарываешься? — рыкнул он. — Педик!

Уперев ладонь в грудь Ройбену, он попытался толкнуть его, но Ройбен не шелохнулся. Лишь кулак правой руки молниеносно вылетел вперед и ударил мужчину прямо под нос. Тот отлетел назад и, шатаясь, рухнул в кювет.

Люди вокруг ахнули и начали перешептываться, глядя на них.

Мужчина был ошеломлен. Ройбен глядел на него, видел, как он ощупал рукой окровавленный рот, попятился и исчез в толпе.

Ройбен поглядел на кулак. Крови нет, слава богу. Но у него возникло непреодолимое желание побыстрее вымыть руку. Подойдя к краю тротуара, он поймал такси и отправился домой.

Все это имеет какой-то смысл. Не может не иметь. Совсем недавно на него напали двое наркоманов и едва не убили, а теперь он оказался способен отбиться от здоровенного мужика с телосложением дровосека, который всего пару недель назад перепугал бы его до смерти. Не то чтобы Ройбен был трусом. Просто он хорошо знал то, что известно каждому мужчине. Не надо связываться с агрессивным парнем, опытным в драке, превышающим тебя весом килограмм на двадцать и с руками сантиметров на пятнадцать длиннее твоих. Лучше убраться с его дороги. И быстро.

Но не теперь.

И это должно что-то означать. Хотя Ройбена это почему-то не особенно волновало. Он продолжал обдумывать мелкие детали.

Когда он вернулся домой, Грейс была на грани истерики. Куда он подевался?

— Прогулялся, мам, а ты что подумала? — ответил Ройбен. И подошел к компьютеру. — Знаешь, мне еще поработать надо.

— Это что, подростковый бунт запоздалый? — выпалила она, взмахнув руками. — В смысле, у тебя что, гормональная перестройка по новой началась?

Отец оторвал взгляд от книги.

— Сын, ты действительно решил отдать две сотни тысяч долларов за личное имущество этой семьи Нидек? Ты действительно поручил Саймону Оливеру это сделать?

— Это просто даром, пап, — сказал Ройбен. — Я просто пытаюсь сделать то, что хотела сделать Мерчент.

Он принялся печатать. Ой, руку забыл вымыть.

Отправился в ванную и принялся скрести руку мочалкой. С рукой что-то не так. Ройбен выпрямил пальцы. Да не может быть такого! Он поглядел на другую руку. Большие. Его кисти рук стали больше. Никакого сомнения. Он не носил колец, а то бы понял это раньше.

Дойдя до шкафа, он достал кожаные перчатки, в которых обычно садился за руль. И не смог надеть их.

Стоял, пытаясь оправиться от шока. Ноги болели. Они болели с самого утра, но он не обратил на это внимания, наслаждаясь ощущением здорового тела и игнорируя досадные мелочи. А теперь понял, что это означает. Ступни стали больше, не то чтобы очень сильно, но больше. Ройбен снял ботинки и почувствовал облегчение.

Он вернулся в комнату матери. Та стояла у окна, сложив руки на груди и молча глядя на него. Точно так же, подумал Ройбен, как я сегодня на людей смотрел. Внимательно, изучающе, подмечая детали. Но она смотрит так не на всех, а только на меня.

— Гормон роста, — сказал он. — Они его у меня в крови обнаружили.

Она медленно кивнула.

— С точки зрения медицины ты еще подросток. Еще растешь. Вероятно, будешь расти, пока тебе не исполнится лет тридцать. Поэтому в твоем теле вырабатывается гормон роста, когда ты спишь.

— Значит, у меня снова пошел процесс роста.

— Возможно, немного.

Она явно что-то скрывала. Просто на себя не похожа.

— Мам, что случилось?

— Не знаю, Малыш. Просто я за тебя беспокоюсь, — ответила Грейс. — Хочу, чтобы с тобой все было в порядке.

— Я в порядке, мама. Никогда себя лучше не чувствовал.

Он вернулся в свою комнату, рухнул на кровать и уснул.

Следующим вечером после ужина брат попросил его выйти, чтобы поговорить наедине.

Они поднялись на огражденную крышу дома, но там было слишком холодно, и через пару минут они ушли в гостиную и сели у камина. Гостиная была небольшой, как и все комнаты в домах на Русском Холме, но очень красивой и уютной. Ройбен сел в отцовское кожаное кресло, а Джим — на диван. На нем было его одеяние священника, черная рубашка с римским воротником, черная сутана и брюки. Он практически никогда не ходил в мирской одежде.

Проведя пальцами сквозь каштановые волосы, Джим поглядел на брата. У Ройбена снова возникло странное ощущение того, что он будто отделен ото всех остальных людей. Он поглядел на голубые глаза и бледную кожу брата, его тонкие губы. Брат просто никогда не был таким цветущим и румяным, как Ройбен, но всегда выглядел хорошо.

— Я за тебя беспокоюсь, — сказал Джим.

— Конечно, почему бы и нет? — ответил Ройбен.

— Слушай, вот оно. Ты никогда так не разговаривал. Прямо, но при этом мягко и как-то странно.

— Ничего странного, — сказал Ройбен. Что еще можно тут сказать? Разве Джим не знает, что он пережил? Или знает слишком много, чтобы понять, что не знает главного? На Ройбена свалилось слишком много всего. Мерчент мертва, он стал владельцем дома, едва не умерев перед этим. Вот и все.

— Знай, что все мы тебя поддерживаем, — сказал Джим.

— Это еще слабо сказано, — ответил Ройбен.

Джим мрачно улыбнулся и резко глянул на него.

— Скажи мне вот что, — начал Ройбен. — Ты встречал разных людей, там, в Тендерлойн, в смысле людей необычных. Слушал исповеди. Ты исповедуешь уже не первый год.

— Точно.

— Веришь ли ты в зло, в некое бестелесное зло как принцип?

Джим промолчал.

Потом провел языком по губам.

— Эти убийцы… они были наркоманами. Причина куда более земная…

— Нет, Джим, я не о них. Да, я знаю историю их жизни. Я имел в виду… тебе никогда не казалось, что ты можешь ощущать зло? Ощущать, как оно исходит от другого? Ощущать, что человек намеревается совершить что-то злое?

Джим задумался.

— Исходя из ситуации и психологического настроя, — ответил он. — Люди склонны совершать плохие поступки.

— Наверное, это не то, — сказал Ройбен.

— Что?

Ройбену не хотелось пересказывать историю с мужчиной в баре. На самом деле, какая тут история? Практически ничего и не случилось. Но он все думал и думал, что же он почувствовал, глядя на того человека. Может, у него проявилось обостренное восприятие, он предугадал склонность человека к насилию.

— Причина куда более земная… — тихо проговорил он.

— Знаешь, — начал Джим, — я всегда над тобой подшучивал, что ты живешь как зачарованный, вечный Солнечный мальчик, всегда счастливый.

— Да-а, — язвительно протянул Ройбен. — Что ж, я всегда таким и был.

— Ну, с тобой такого никогда не случалось прежде, и… мне тревожно.

Ройбен не ответил. Снова задумался. Задумался насчет мужчины в баре. А потом подумал о своем брате. Его брат — человек мягкий. Исключительно спокойный. И внезапно он понял, что брат обладает той прирожденной простотой, которой другие не могут добиться никогда.

Когда Джим снова заговорил, Ройбен вздрогнул от неожиданности.

— Я бы отдал все, чтобы только тебе было лучше, — сказал Джим. — Чтобы выражение твоего лица стало прежним, чтобы ты снова был похож на моего брата, Ройбен.

Какое многозначительное замечание. Ройбен не ответил. Какой смысл говорить что-то? Надо хорошо все обдумать. Погрузившись в мысли, он будто на мгновение снова оказался рядом с Мерчент, подымаясь по склону Нидек Пойнт.

Джим прокашлялся.

— Я все понимаю, — продолжил он. — Она кричала, ты пытался прийти ей на помощь, но не успел. Это имеет значение, пусть ты и понимаешь умом, что сделал все, чтобы помочь ей. Такое любого мужчину заставит о многом задуматься.

Да, это правда, подумал Ройбен. Но он не считал необходимым говорить это вслух. Подумал лишь, как легко ему вдруг оказалось ударить в лицо того мужчину, в «Норт-Бич». И так же легко — больше ничего не делать, просто позволить ему уйти прочь, пошатываясь. А самому спокойно пойти дальше.

— Ройбен?

— Да, Джим, я тебя слушаю, — ответил Ройбен. — Ты не беспокойся, хорошо? Знаешь, мы еще поговорим обо всем этом, когда придет время.

У Джима в кармане зазвонил мобильный. Джим раздраженно выдернул аппарат из кармана, поглядел на крохотный экран, встал, поцеловал Ройбена в макушку и вышел.

«Слава Богу», — подумал Ройбен.

И продолжил сидеть, глядя на огонь. Камин у них в доме был газовый, но вполне приятный. Ройбен тут же вспомнил узловатые дубовые поленья, с гулом горевшие в камине в гостиной Мерчент. И сразу будто почувствовал запах горящего дуба и ее духов.

Когда такое происходит, ты всегда остаешься один. Без разницы, сколько вокруг людей, которые любят тебя и хотят помочь тебе. Ты наедине со всем происшедшим.

Когда Мерчент умирала, она была одна.

Внезапно это переживание окатило его с головой. Наверное, Мерчент просто лежала на полу кухни, лицом вниз, и умирала, истекая кровью. Одна.

Ройбен встал и вышел в коридор. Дверь в полутемный кабинет отца была открыта. Сквозь высокие окна в дом проникал свет уличных фонарей и огромных зданий города. Фил, в пижаме и халате, сидел в большом кожаном кресле, слушая музыку, в больших черных наушниках. И тихо подпевал ей, странным тихим голосом человека, который слушает музыку, которую не слышат окружающие.

Ройбен пошел спать.

Где-то около двух часов ночи он внезапно проснулся. «Дом теперь принадлежит мне, — подумал он. — Значит, я теперь на всю оставшуюся жизнь связан с тем, что там произошло». На всю оставшуюся жизнь. Связан. Ему снова приснилось, как на них напали, но не так, как прежде, в виде отдельных повторяющихся фрагментов. Ему приснилось, как лапа зверя стояла на его спине. Приснился звук дыхания этого создания. Во сне это была не собака, не волк и не медведь. Просто пришедшая из тьмы сила, которая жестоко убила напавших парней, а потом оставила его в живых по причине, ему неведомой. «Убийство, убийство».

На следующее утро юристы Нидеков и Голдингов пришли к соглашению относительно всего личного имущества. Заполнили бланк завещания в соответствии с рукописным распоряжением, оставленным Мерчент с Фелис в качестве свидетеля. В течение шести недель Ройбен сможет вступить в права собственности над поместьем Нидек Пойнт, именно так Мерчент назвала его в своем последнем завещании. И получит в собственность все, что осталось в поместье после исчезновения Феликса Нидека.

— Конечно же, было бы неразумно надеяться, что никто не попытается оспорить это распоряжение, — сказал Саймон Оливер. — Как и завещание в целом. Но я уже очень давно знаю юристов из «Бейкер энд Хаммермилл», в особенности — Артура Хаммермилла. Они сказали, что они уже занимались вопросом поиска возможных наследников и что других наследников имущества Нидеков нет. Когда они завершали юридическое оформление признания Феликса Нидека умершим, то проверили все возможные родственные связи. В живых не осталось ни одного родственника. Тот человек из Буэнос-Айреса, друг мисс Нидек, уже давно подписал все необходимые бумаги, дав гарантию, что не станет претендовать на имущество мисс Нидек. Кстати, она и так ему немало оставила. Щедрая была женщина. Она оставила немало тем, кто этого заслуживал, скажем так. Но есть и печальное известие. Изрядная часть денег, принадлежавших этой женщине, не обозначена в завещании. Что же касается поместья в Мендосино и находящихся там личных вещей, они твои, мой мальчик.

И он принялся рассказывать дальше про семью Нидеков, как они появились в девятнадцатом веке будто «ниоткуда», как юристы Нидеков долго и упорно искали их родственников все те годы, с тех пор как пропал Феликс Нидек. Но не нашли ни в Европе, ни в Америке.

Ройбен уже начал задремывать от скуки. Его беспокоили лишь земля, дом и то, что внутри дома.

— Все это принадлежит тебе, — сказал Саймон.

Незадолго до полудня Ройбен решил приготовить себе ленч, как в старые времена, просто для того, чтобы окружающие думали, что с ним все в порядке. Он и Джим с детства привыкли готовить вместе с Филом, и Ройбен почувствовал, как это успокаивает — что-то мыть, резать, жарить. Грейс обычно присоединялась к ним лишь тогда, когда у нее на это было время.

Они сели есть отбивные из барашка, как только пришла Грейс.

— Послушай, Малыш, — сказала она. — Я считаю, что тебе следует как можно скорее выставить этот дом на продажу.

Ройбен расхохотался.

— Продать это поместье! Мама, это просто безумие. Эта женщина оставила его мне лишь потому, что я влюбился в него с первого взгляда. Я уже готов переехать туда жить.

Грейс была в ужасе.

— Ну, по-моему, это несколько поспешно, — сказала она, выразительно глянув на Селесту.

Та положила вилку.

— Ты всерьез думаешь там жить? В смысле, типа, как ты вообще сможешь вернуться в тот дом после того, что там случилось? Никогда не думала…

Печальное и беззащитное выражение ее лица глубоко ранило Ройбена. Но что он мог сказать в ответ?

Фил внимательно глядел на Ройбена.

— Фил, что с тобой, бога ради? — спросила Грейс.

— Ну, не знаю, — ответил Фил. — Посмотри на нашего парня. Он ведь вес набрал, а? И насчет его кожи ты права была.

— Что с моей кожей? — спросил Ройбен.

— Не надо ему об этом говорить, — сказала Грейс.

— Ну, твоя мать сказала, что она румяная, ну, знаешь, как у женщины, когда та забеременеет. Ты не женщина, и ты не можешь забеременеть, но она права. У тебя появился румянец.

Ройбен снова рассмеялся.

Все поглядели на него.

— Папа, вот что я хочу у тебя спросить, — начал Ройбен. — Про зло. Веришь ли ты, что зло может быть осязаемой силой? В том смысле, что зло существует отдельно от человеческих деяний, как сила, которая может войти в тебя и обратить ко злу?

— Нет, нет, нет, сын, — тут же ответил Фил, отправляя в рот порцию салата на вилке. — Объяснение злу существует, и оно совсем не такое романтичное. Зло — глупости, которые совершают люди, глупости, будь это набег на деревню и убийство всех ее обитателей или убийство ребенка в приступе гнева. Ошибки. Все это — просто ошибки, совершаемые людьми.

Остальные не проронили ни слова.

— Погляди хотя бы в Книгу Бытия, сын. Вспомни историю Адама и Евы. Это ошибка. Они просто совершили ошибку.

Ройбен задумался. Отвечать не хотелось, но надо было что-то ответить.

— Именно этого я и боялся, — сказал он. — Кстати, пап, у тебя нельзя ботинки позаимствовать? У тебя же двенадцатый размер, да?

— Конечно, сын. У меня полный шкаф обуви, которую я ни разу не надевал.

Ройбен снова погрузился в мысли.

И был благодарен остальным за их молчание.

Он думал о доме. О всех тех крохотных глиняных табличках, покрытых клинописью, про комнату, где он и Мерчент занимались любовью. Шесть недель. Это звучало для него как вечность.

Он встал, медленно вышел из столовой и поднялся наверх, к себе.

Спустя несколько минут, когда он сидел у окна, глядя на башни Голден Гейт вдали, пришла Селеста и сказала, что идет обратно на работу.

Он кивнул.

Селеста обняла его за плечи. Ройбен медленно обернулся к ней. «Какая же она хорошенькая», — подумал он. Не царственная и изящная, как Мерчент, нет. Но такая свежая и хорошенькая. Блестящие пышные каштановые волосы, темно-карие глаза, такие выразительные. Он никогда еще не осознавал, какая она хрупкая. Сейчас она выглядела хрупкой — свежей, невинной и беззащитно хрупкой.

Как он мог раньше бояться ее, бояться сделать ей приятно, бояться задуматься о том, чего она от него ждет, бояться ее энергичности и сообразительности?

И вдруг она отшатнулась, так, будто испугалась. Сделала несколько шагов назад, пристально глядя на него.

— Ради бога, что случилось? — спросил Ройбен. На самом деле ему не хотелось что-то говорить, но было очевидно, что ее что-то обеспокоило, сильно, и было бы правильно спросить об этом.

— Не знаю, — ответила она, с трудом улыбнувшись. — Клянусь, ты выглядишь так, будто стал другим человеком. Другим человеком, который теперь глядит на меня глазами Ройбена.

— Гм, но это все же я, — ответил он. И улыбнулся.

На ее лице были замешательство и страх.

— До свидания, милый, — поспешно сказала она. — Увидимся за ужином.

Ройбен вдруг подумал, что ему хочется приготовить жаркое. Как здорово будет, когда у него будет своя собственная кухня.

В дверях появилась медсестра. Сегодня она должна была сделать ему последний укол.

5

Сегодня была пятница.

Ему позвонили, когда он принялся просматривать первую пачку бумаг из титульной компании, касавшихся поместья в Мендосино.

Похищение. Похитили целый автобус с учащимися из школы «Голденвуд», в округе Мэрин.

Ройбен накинул старую вельветовую куртку Фила, с кожаными заплатками на локтях, и ринулся вниз по лестнице. Вскочил в свой «Порш» и поехал через мост Голден Гейт.

По дороге слушал радио. Новость шла по всем каналам. Было известно лишь то, что без следа исчезли все сорок два учащихся, возрастом от пяти до одиннадцати лет, и трое учителей. Мешок с мобильными телефонами учителей и парой телефонов учащихся был найден у телефонной будки на Первом шоссе, с запиской, напечатанной на принтере.

«Ждите звонка».

К трем часам дня Ройбен уже стоял перед огромным старым зданием, обшитым коричневой доской, в старинном стиле, в котором находилась частная школа. Здесь уже собралась большая толпа журналистов и операторов и подъезжали все новые.

Селеста позвонила, подтверждая информацию. Никто не знал, где похитили учащихся и каким образом, и требований выкупа пока не поступало.

Ройбен ухитрился перекинуться парой слов с волонтером, работавшим в школе. Тот описывал условия в школе, как «идиллические», а учителей — как «заботливых, будто родные матери». И детей, вежливых и тихих, настоящих «цветов жизни». Их повезли на экскурсию в Мьюирский лес, один из самых красивых лесов в мире, где растут секвойи.

Школа «Голденвуд» представляла собой частную школу с нетрадиционным стилем обучения и очень дорогую. Однако школьные автобусы, хоть они и были сделаны на заказ для школы, были достаточно старыми, и на них не было ни ответчиков GPS, ни встроенных мобильных телефонов.

Билли Кейл уже поручила двоим журналистам из отдела городских новостей сопровождать это дело.

Пальцы Ройбена бегали по экрану айфона, он набирал текст, описывая красочное трехэтажное здание школы, окруженное могучими дубами и россыпями полевых цветов — маков, маргариток и азалий, росших в тени деревьев.

Подъезжали родители детей, полицейские старательно отгораживали их от журналистов, бросавшихся на каждого приехавшего. Женщины плакали. Журналисты тщетно пытались пробиться к ним, топча цветы и отталкивая друг друга. Полицейские сдерживали их с растущим раздражением. Поэтому Ройбен решил выбрать место в задних рядах.

Врачи, юристы и политики — вот кто были родители этих детей. Школа «Голденвуд» была экспериментальной школой, но престиж ее был очень высок. Несомненно, выкуп потребуют огромный. Надо ли было спрашивать, приехал ли кто-то из ФБР?

Сэмми Флинн, молодой фоторепортер из «Обсервер», наконец-то нашел Ройбена и спросил, что ему делать.

— Снимай общие планы, — сказал Ройбен. — Сними шерифа, вон он стоит, на крыльце. Снимай так, чтобы дать общее ощущение от этой школы.

«Чем это поможет?» — подумал Ройбен. Он уже работал с пятью случаями преступлений, и всякий раз ему казалось, что пресса играет лишь роль хвалебного хора. Но в данном случае его терзали сомнения. Ладно, может, хоть кто-то что-то и где-то видел и теперь, увидев этот спектакль по всем каналам местного телевидения, вспомнит что-нибудь нужное, сопоставит с увиденным и сообщит.

Ройбен отошел назад, встав у корней невысокого дуба с серой корой и зеленой листвой. Прислонился к шершавой коре. Лес пах зеленью и хвоей, и этот запах вдруг напомнил ему, как он и Мерчент прогуливались по поместью в Мендосино. И внезапно он почувствовал страх. Почему он не рад тому, что он здесь, а не там? Не получится ли, что это неожиданное и странное наследство заставит его бросить его работу?

Почему ему это раньше в голову не приходило?

Он закрыл глаза, на мгновение. Ничего не происходило. Шериф раз за разом повторял одни и те же ответы на одни и те же вопросы, которые задавали ему из толпы со всех сторон.

Другие голоса. На мгновение ему показалось, что это голоса людей вокруг, но потом он понял, что они доносятся из дальних комнат здания школы. Плачущие родители. Учителя, лепечущие какие-то банальности. Люди пытаются утешить друг друга, хотя реальных поводов утешиться нет.

Ройбен почувствовал себя неуютно. Он ни за что на свете не включит это в репортаж. Постарался перестать слушать. Но вдруг до него дошло. Какого черта я все это слушаю? Если я не могу написать об этом в репортаже, то в чем смысл? Суть-то в том, что и писать особенно не о чем.

Он начал писать. Очевидные факты. Родители не выдерживают напряжения. Звонка с требованием выкупа не было. Ройбен решил, что в этом можно быть уверенным. Судя по тому, что он слышал, никаких звонков не было. Даже специалист по кризисным ситуациям лишь монотонно убеждал остальных, что такой звонок обязательно будет.

Вокруг все вспоминали прогремевшее в семидесятые похищение школьного автобуса в Чаучилье. Тогда никто не пострадал. Детей и учителей вывели из автобуса и посадили в грузовик, спрятанный в каменоломне. Вскоре они смогли сбежать оттуда.

«Что я могу сделать, реально сделать, чтобы помочь в такой ситуации?» — подумал Ройбен. Он почувствовал смесь усталости и возбуждения. Может, он еще не готов вернуться к работе? А может, он вообще уже не хочет к ней возвращаться?

К шести часам вечера, когда ситуация не изменилась ни на каплю, он снова сел в машину и поехал домой, через мост Голден Гейт.

Странное чувство усталости накатывало волнами. Каким бы здоровым он ни выглядел, Грейс сказала, что это нормальный эффект после наркоза, который применили, когда зашивали ему живот. А еще эти антибиотики. Он еще не закончил их принимать, и от них ему периодически становилось дурно.

Так что, приехав домой, он молниеносно напечатал примитивную статейку «с места событий» для утреннего выпуска и отправил в газету. Билли перезвонила через полторы минуты, сказав, что ей особенно понравилось упоминание про эксперта по кризисным ситуациям и про цветы, растоптанные журналистами.

Ройбен спустился на первый этаж, чтобы поужинать с Грейс. Та была немного не в себе в силу разных причин, в частности из-за того, что этим днем двое пациентов умерли во время операций. Конечно же, в обоих случаях надежды на то, что они выживут, не было с самого начала. Но даже главный хирург травматологического центра болезненно воспринимает потерю двух пациентов за день, и Ройбен просидел за столом несколько дольше, чем обычно. Вся семья обсуждала похищение школьного автобуса, в углу комнаты бормотал телевизор, и Ройбену оставалось лишь следить за развитием событий.

Потом он вернулся за работу. Составил ретроспективу по случаю похищения детей в Чаучилье, добавив информацию о преступниках, которые и по сей день сидели за решеткой. На момент похищения они были молодыми парнями. Интересно, подумал Ройбен, что с ними стало на самом деле за все эти долгие годы в тюрьме. Но нельзя делать это центральной темой статьи. Он должен написать ее в оптимистическом ключе. Тогда все дети и учителя остались живы.

Сегодняшний день был самым насыщенным с момента бойни в Мендосино. Ройбен долго стоял под душем, а потом отправился спать.

Его охватила сильнейшая нервозность. Он встал, походил, снова лег. Чувствовал себя одиноко, ужасно одиноко. Он ни разу не провел ночи с Селестой с момента трагедии в Мендосино. Да и сейчас, честно говоря, у него не было такого желания. Ему все время казалось, что если он сейчас решит заняться любовью с Селестой, то ранит ее, сделает ей больно, каким-либо образом оскорбит ее чувства. Разве не так все у них получалось последние дни, даже без проверки постелью?

Повернувшись, он обхватил подушку и представил себе, что он один, в доме на Нидек Пойнт. В старой кровати Феликса, а рядом с ним — Мерчент. Какая полезная бесплодная фантазия, чтобы заставить себя уснуть. Он уснул, провалившись в черную темноту, лишенную сновидений.

Когда он открыл глаза, на часах была полночь. Единственным освещением в комнате был работающий телевизор. За окнами горели огни большого города, собравшиеся в призрачные башни на холмах. Залив был совершенно темен, будто озеро мрака.

Неужели он способен видеть отсюда холмы Мэрин? Похоже, что так. Похоже, он видит их очертания, позади Голден Гейт. Но как такое возможно?

Ройбен огляделся. Он видел всю обстановку комнаты с потрясающей четкостью. Багет штукатурки в углах под потолком, и даже тоненькие трещины в потолке. Волокна древесины на дверях шкафа. Эти искусственные сумерки показались ему странно комфортными.

В ночи звучали голоса. Они просто шуршали неразборчиво. Но Ройбен чувствовал, что может выбрать любой из них и усилить. Но как он оказался способен на такое?

Ройбен встал и вышел на балкон. Положил ладони на деревянные перила. Его обдувал леденящий ветер, пахнущий морской солью, но он лишь освежал и взбадривал. Ройбен понял, что совершенно не боится холода, а лишь наполняется энергией.

Казалось, внутри него находится безграничный резервуар тепла, и сейчас его прорвало. Тепло вышло на поверхность кожи. Казалось, каждая волосяная луковица начала расширяться. Ройбен никогда в жизни не чувствовал такого удовольствия, грубого, но божественного.

— Да, — прошептал он. Он понял! Но что, что он понял? Понимание внезапно ускользнуло от него, но это уже не имело значения. Значение имело лишь удовольствие, волна за волной накатывающее на него.

Эти волны пронизывали каждую частичку его тела — кожу на лице, голову, кисти рук, мышцы рук и ног. Ройбен дышал каждой частичкой тела, дышал так, как не дышал никогда в жизни. Все его существо становилось все больше и крепче, сильнее и сильнее с каждой секундой.

Он ощутил покалывание в ногтях на руках и ногах. Ощутил кожу на лице, и вдруг понял, что она покрыта мягкой шелковистой шерстью. Действительно, изо всех пор его тела вырастали толстые мягкие волосы, покрывая нос, щеки, верхнюю губу! Пальцы, вернее когти, коснулись зубов, которые стали клыками! Ройбен ощутил, как клыки удлиняются, а рот вытягивается вперед! «О, но ты же знал это, так ведь? Разве ты не знал, что это внутри тебя, и оно рвется наружу? Ты знал!»

Голос стал утробным и грубым. Он расхохотался от наслаждения, тихо и уверенно, совершенно себя не сдерживая.

Его руки тоже густо покрылись шерстью! А когти, только погляди на эти когти.

Содрав с себя рубашку и шорты без малейшего усилия, Ройбен уронил их на пол. Волосы на голове становились длиннее, волнами спадая на плечи. Грудь тоже была полностью покрыта шерстью, а мышцы в бедрах и икрах пели, чувствуя новую силу.

Когда-то это должно достигнуть пика, это безумие, схожее с оргазмом, но пика все не было. Оно продолжалось и продолжалось. Ройбен почувствовал, как из его горла был готов изойти крик, вой, но он не поддался ему. Глядя в ночное небо, он видел слои облаков, скрытые за туманом, звезды, которые не мог видеть глаз человека, плывущие в бесконечности.

— О боже, боже, боже, — прошептал он.

Все дома вокруг стали будто живыми, пульсируя огнями, внутри их пульсировали голоса, огромный город пел и дышал вокруг него.

Хочешь спросить, не правда ли, почему это происходит? Хочешь остановиться, так ведь? Хочешь узнать.

— Не-е-т, — прошептал он. Будто он протянул руки к Мерчент, сквозь тьму. Снял с нее платье из мягкой коричневой шерстяной ткани и нащупал ее обнаженную грудь.

Но что со мной произошло?! Чем я стал?

Ответ пришел к нему, непреклонный, будто голод. Он знал. Знал и был готов к этому. Знал, что это надвигается. Знал, видя во снах, в мыслях, приходящих во время пробуждения. Эта сила должна была найти выход, иначе она бы разорвала его на части.

Каждая мышца его тела желала бежать, прыгать, вырваться из заточения.

Развернувшись, он согнул мощные ноги и, подпрыгнув, очутился на карнизе, под окном комнаты родителей. А следующим прыжком запрыгнул на крышу дома.

И рассмеялся. Это было так легко и естественно. Босые ноги крепко вцепились в битум кровли. Он прыгнул, словно зверь, пересекая крышу, прошел пару шагов, и снова прыгнул.

Не успев даже подумать, он перепрыгнул улицу, оказавшись на крыше дома напротив. Он просто не мог упасть.

И перестал думать. Отдался охватившей его силе и побежал вперед, перепрыгивая с крыши на крышу. Никогда еще он не ощущал такой силы и такой свободы.

Голоса стали громче, их хор то стихал, то усиливался. Он кружил, выискивая в них одну ноту. Какую же? Что он хотел услышать, что хотел узнать? Кто зовет его?

Он перескакивал с одного дома на другой, постепенно спускаясь ниже, все ближе к шуму и оживленному движению на Норт-Бич, двигаясь все быстрее, с легкостью хватаясь когтями и удерживая свой вес, прыгая через улицы и переулки.

Переулки! Он остановился. И услышал звук. Женщина кричала от ужаса, кричала, вложив всю себя в крик, зная, что от этого зависит ее жизнь.

Он очутился на земле прежде, чем успел пожелать этого, тихо и беззвучно приземлился на грязный тротуар. По обе стороны возвышались стены домов. В свете фонаря с дороги он с ужасом увидел силуэт мужчины, сдирающего с женщины одежду одной рукой, а правой рукой он держал женщину за горло, душа ее. Женщина пыталась отбиваться, пиная его ногами, но безуспешно.

Ее глаза уже закатывались. Она умирала.

Безо всякого усилия Ройбен издал мощный рык. И, рыча, налетел на мужчину, одним движением оторвав его от женщины. Клыки Ройбена впились в горло мужчины, в лицо ему брызнула горячая кровь, мужчина хрипло вскрикнул. От него исходил мерзкий запах, если это вообще был запах, но он привел Ройбена в бешенство. Рыча, он вцепился в плоть мужчины, рвал клыками его горло, его плечо. Так приятно, оказывается, глубоко вонзить зубы в мышцы, ощутить, как они распадаются. Запах свел его с ума. Запах зла.

Он отпустил мужчину.

Тот упал на тротуар, из его артерий толчками вытекала кровь. Ройбен вцепился в правое предплечье мужчины, едва не оторвав руку в локте, и бросил беспомощное изломанное тело в стену с такой силой, что череп мужчины хрустнул, ударившись о кирпичи.

Женщина стояла, будто окаменев, закрыв грудь скрещенными руками и глядя на него. Из ее горла исходили тихие хриплые звуки. Как же ничтожно и жалко она выглядит. Просто немыслимо, что кто-то решил причинить ей такое зло. Она дрожала так, что едва стояла на ногах, из-под разорванного красного шелка платья виднелось обнаженное правое плечо.

И начала плакать.

— Ты в безопасности, — сказал Ройбен. Его ли это голос? Этот низкий голос, грубый и уверенный. — Человек, желавший причинить тебе вред, мертв.

Он протянул к ней руку, поглядел на свои пальцы, ставшие когтями, и осторожно погладил ее руку. Что она должна была почувствовать?

Опустив взгляд, он посмотрел на мертвого мужчину, лежащего на боку с остекленевшими глазами. Какое несоответствие — эти глаза, эти осколки блестящего совершенства внутри такой омерзительной плоти. Запах этого человека, запах того, чем он был, заполнял пространство вокруг него.

Женщина попятилась от Ройбена, а потом развернулась и побежала, оглашая переулок громкими пронзительными криками. Упала на колено, споткнувшись, поднялась и побежала снова в сторону оживленной улицы.

Ройбен с легкостью подпрыгнул вверх, цепляясь за кирпичи, не хуже кошки, цепляющейся когтями за кору дерева, и мгновенно очутился на крыше. В считаные секунды миновал целый квартал, двигаясь в сторону дома.

В его сознании была лишь одна мысль. Выжить. Сбежать. Вернуться в свою комнату. Подальше от ее криков и от мертвеца.

Не размышляя, он нашел свой дом и спрыгнул с крыши на балкон у своей спальни.

И встал там, глядя сквозь открытую дверь на небольшой прямоугольник кровати, телевизор, стол, камин. Слизнул кровь с клыков. Потом с нижних резцов. Соленый, скверный вкус, но почему-то дразнящий.

Какая, оказывается, маленькая и изящная у него спальня. Насколько искусственно она выглядит, так, будто она сделана из чего-то хрупкого, подобного яичной скорлупе.

Он вошел внутрь, в теплый и влажный воздух, который вовсе его не радовал теперь. Закрыл окна. Какой абсурд, подумал он, закрывая крохотный латунный шпингалет. Смешная маленькая штучка. Любой, кто захочет вломиться, легко может разбить одну из маленьких белых стеклянных панелей двери и войти. Хоть все их разбить, распахнуть окно, выбросить его вместе с рамой во тьму.

В замкнутом пространстве он слышал лишь свое тихое дыхание.

От телевизора на потолок шли белые с синим отблески.

Он увидел свое отражение в ростовом зеркале на стене ванной комнаты. Огромную волосатую фигуру с длинной гривой, спускающейся на плечи. Человек-волк.

Так вот что за существо спасло меня в доме Мерчент, так ведь? Ройбен снова рассмеялся, тихо и непринужденно. Конечно же. И ты меня укусил, черт такой. Я не умер от укуса, и теперь со мной случилось то же самое. Ройбену захотелось расхохотаться. Хотелось хохотать во весь голос.

Но маленький темный дом был слишком мал для этого, слишком мал, чтобы распахнуть двери и выть, приветствуя плывущие в небе звезды, хотя ему так хотелось сделать это.

Он подошел ближе к зеркалу.

По телевизору шел сюжет с дневным светом, и в этом освещении Ройбен смог разглядеть все детали. Глаза остались теми же, большими, темно-синими, но это были его глаза. Только по ним он мог угнать свое лицо, покрытое густым темно-коричневым мехом, меж которого виднелся небольшой черный нос, лишь отдаленно напоминающий волчий, венчавший длинный безгубый рот, в котором сверкали белые клыки и резцы. «Это чтобы лучше съесть тебя, моя милая».

Его тело стало крупнее, выше, наверное, сантиметров на десять выше, чем было, а руки, вернее, лапы, были огромны, и короткие пальцы заканчивались изогнутыми смертоносными когтями. Ноги тоже стали больше, мышцы на бедрах и голенях проступали даже сквозь густую шерсть. Он коснулся себя между ног и отдернул руку, ощутив там нечто твердое.

Но потаенное было скрыто покровом мягкой шерсти, более мягкой, чем та, что покрывала остальное тело. Потом он понял, что мягкий подшерсток покрывает тело и в остальных местах, под остевой шерстью. Просто в некоторых местах подшерсток гуще — в промежности, на внутренней стороне бедер и внизу живота. Он почувствовал, что если аккуратно раздвинуть пальцами лапы остевую шерсть, то по коже волной прокатывается странное ощущение.

От него снова хотелось отправиться на свободу, скакать по крышам, ища голоса тех, кто нуждается в помощи. Он почувствовал, как у него течет слюна.

— Ты обдумываешь, чувствуешь и видишь это, — сказал он сам себе и снова поразился низкому тону своего голоса. — Прекрати!

Он поглядел на ладони, превратившиеся в безволосые подушки лап, оканчивающиеся короткими когтистыми пальцами. Между пальцами были перепонки тонкой кожи. Но большие пальцы у него остались или нет?

Он медленно подошел к прикроватному столику. В комнате слишком тепло. Хочется пить. Взяв со столика айфон, он вдруг понял, насколько маленьким кажется он в этой лапе и как сложно управляться с ним короткими толстыми пальцами.

Вернувшись в ванную, он включил все освещение и поглядел на свое отражение в зеркальной стене напротив душа.

При таком ярком освещении зрелище было просто шокирующим. Ему хотелось отвернуться, укрыться, выключить свет. Но он заставил себя внимательно разглядеть то, что видел в зеркале.

Да, черный вздернутый нос, нос, способный, как звериный, учуять самые разные запахи. Мощные челюсти, но не сильно выступающие вперед, а клыки-то какие!

Ему хотелось прикрыть лицо руками, но у него не было человеческих рук. И он выставил лапу с айфоном и сфотографировал себя. И еще несколько раз.

Потом оперся на мраморные плитки рядом с душем.

Просунув язык меж клыков, снова ощутил вкус крови убитого.

В нем снова начало расти желание. Есть и другие, подобные этому вонючему насильнику и плачущей женщине. Голоса вокруг, они никуда не исчезли. Если он захочет, то сможет снова погрузиться в этот волнующийся океан звуков и выловить в нем другой голос. И пойти на него.

Но он не стал делать этого. Он был опустошен и парализован.

Хотелось заплакать, но на самом деле в этом не было физической потребности. Просто мысль. Плакать, молиться богу, молить о вразумлении, сознаться в своих страхах.

Нет. Он не был намерен делать такое.

Включив воду, он дождался, пока раковина наполнится ею, и принялся жадно лакать, пока не удовлетворил жажду. Казалось, он впервые ощутил воду на вкус, впервые узнал, какой вкусной может быть обычная вода, сладкой, очищающей, бодрящей.

Он с трудом взял стакан и наполнил его водой, и тут началось превращение.

Ощущение было такое же, как и перед этим. Он мгновенно ощутил миллионы волосяных луковиц по всему телу. Потом резкий спазм в животе, не болезненный, а даже почти приятный.

Заставил себя поднять взгляд. Заставил себя стоять, хотя делать это было все труднее. Волосы будто втягивались в кожу, исчезая, но некоторые падали на покрытый плиткой пол. Черный кончик носа начал бледнеть и уменьшаться. Нос съеживался, становясь короче. Клыки стали укорачиваться. Рот начало покалывать. Потом начало покалывать руки и ноги. А потом все тело.

Его пронизало физическое удовольствие, заполонив его. Он не мог наблюдать за процессом и сохранять сосредоточение. И едва не терял сознание.

Спотыкаясь, он дошел до кровати и упал на нее. Мышцы бедер и икр сотрясли спазмы, похожие на оргазм, потом те же спазмы пронизали спину и руки. Кровать показалась ему необыкновенно мягкой, а голоса вокруг утихли, превратившись в ненавязчивый ровный шум.

Накатила тьма, точно так же, как в те отчаянные мгновения в доме Мерчент, когда он думал, что умирает. Но сейчас он не пытался сопротивляться, так, как тогда.

И заснул прежде, чем превращение завершилось.

Уже давно рассвело, когда его разбудил телефонный звонок. Где же телефон?

Звонок стих.

Он повернулся набок и встал. Понял, что он нагой и замерзший, а свет от затянутого облаками неба режет глаза. Испугался, когда голову пронизала резкая боль, но она исчезла так же быстро, как и началась.

Он огляделся по сторонам, ища свой айфон. Нашел его на полу в ванной комнате и тут же включил, чтобы посмотреть фотографии.

Был уверен, абсолютно уверен, что не увидит там никого, кроме хорошо знакомого ему старины Ройбена Голдинга. Ничего более, что станет доказательством того, что Ройбен Голдинг напрочь свихнулся.

Но фотографии оказались иными. С фотографий на него глядел человек-волк.

У Ройбена замерло сердце.

Огромная голова со спадающей ниже плеч гривой каштановых волос, вытянутый нос с черным вздернутым кончиком, клыки, свисающие ниже черной каймы узких губ существа. Синие глаза, твои синие глаза.

Он прикрыл рот рукой. И задрожал всем телом. Ощупал пальцами губы, нормальные человеческие губы. Поглядел в зеркало. Обычные губы, розоватые. Снова посмотрел на рот на фотографии, с черной каймой. Этого не может быть. Но это было. Человек-волк. Чудовище. Он принялся просматривать фотографии, одну за другой.

Боже милостивый…

У создания были длинные заостренные уши, полускрытые густыми волосами. Выступающий лоб, нависающий, но не скрывающий большие глаза. Лишь глаза сохранили человеческую форму. Зверь не был похож ни на что когда-либо им виденное. Уж точно не на тех плюшевых чудовищ, как в старых фильмах про вервольфов. Скорее он напоминал рослого сатира.

— Человек-волк, — прошептал он.

И такое существо едва не убило меня в доме Мерчент? Подняло меня, держа зубами, едва не разорвав мне глотку, так, как оно сделало с братьями Мерчент?

Подключив айфон к компьютеру, он сбросил на него фотографии.

И, сидя за тридцатидюймовым монитором, снова проглядел их, одну за другой. Ахнул. На одной из фотографий он поднял лапу… это же была его лапа, так ведь? Ведь это был он, нет смысла называть «существом» того, кого он видел на фотографиях. И он стал внимательно разглядывать лапу, мощную, с короткими пальцами с перепонками между ними и когтями.

Потом пошел в ванную и поглядел на пол. Он помнил, что ночью некоторые волосы падали с него, будто шерсть с линяющей собаки. Но теперь их там не было. Вот, что-то есть, еле заметное, крохотные волокна, едва видимые. Когда он попытался нащупать их пальцами, казалось, они исчезают прямо на глазах, становясь все тоньше.

Значит, оно высыхает, растворяется, распадается. Все доказательства происшедшего есть лишь внутри меня либо они исчезли, будто сгорели.

Так вот почему они не нашли на месте убийства ни шерсти, ни волос, там, в Мендосино!

Он вспомнил спазм в животе, волны удовольствия, прокатывавшиеся по нему, будто звуки музыки, пронизывающие дерево скрипки или дерево, из которого выстроен дом.

Он обнаружил на кровати такие же тонкие, исчезающие волоски, распадающиеся от прикосновения, разлетающиеся в стороны.

И начал смеяться.

— Я ничего не могу поделать с этим, — прошептал он. — Ничего не могу поделать.

Но его смех был горьким смехом отчаяния. Он осел на кровать и уронил лицо в ладони, поддавшись этому, тихо смеясь, пока не кончились силы даже на смех.

Спустя час он все еще лежал, головой на подушке. Вспоминал. Запах в переулке, запах мусора и мочи. Запах женщины, легкий запах духов, смешанный с другим запахом, кислым, похожим на лимонный. Запах страха? Он не знал этого. Весь мир вокруг был наполнен звуками и запахами, но тогда он был сосредоточен лишь на мерзком запахе того мужчины, хлещущем из него запахе злобы.

Зазвонил телефон. Он не обратил внимания. Зазвонил снова. Без разницы.

«Ты убил человека, — сказал он себе. — Не хочешь об этом подумать? Перестать думать о запахах, ощущениях, о том, как хорошо перепрыгивать с крыши на крышу, пролетая по четыре метра за раз. Ты убил человека».

Но он не мог сожалеть об этом. Нет, вовсе нет. Тот мужчина намеревался убить женщину. Он и так причинил ей невосполнимый вред, угрожая ей, душа ее, давая выход своему гневу. Этот человек причинял вред другим. Он жил лишь тем, что причинял вред, ранил. Ройбен знал это, знал потому, что видел происходящее, и, почему-то, оттого, что ощущал тот сильный мерзкий запах. Тот человек был убийцей.

Собаки чувствуют запах страха, так ведь? Что ж, значит, он теперь может ощущать запах беспомощности. И запах злобы.

Нет, он не сожалел. Женщина осталась жива. Он видел, как она бежала по переулку, как упала, встала и побежала снова. Не только чтобы вернуться на оживленную улицу, но чтобы вернуться к жизни, жизни, которая еще не прожита, жизни, в которой ей предстояло что-то узнать, что-то сделать, чему-то научиться.

Мысленным взором он увидел Мерчент, выбежавшую из кабинета с пистолетом в руке. Увидел приближающиеся к ней темные силуэты. Она с размаху упала на пол кухни. Она умерла. В ней не было больше жизни.

И жизнь умерла вокруг нее. Умер лес огромных секвой за стенами дома. Умерли комнаты ее дома. Тени съежились и исчезли. Доски пола под ней съежились и исчезли. Не осталось ничего, и это ничто поглотило ее. Для Мерчент все кончилось.

Если и было после этого рождение на другой стороне, если ее душа и растворилась в свете бесконечной всепрощающей любви, откуда нам знать это, пока мы сами не попадем туда? На мгновение он попытался представить себе бога, бога бесконечного, как сама Вселенная, с миллионами звезд и планет, невообразимыми расстояниями, неведомыми звуками и тишиной. Такой бог способен познать все, всех существ, мысли, чувства, страхи и горести каждого живого существа, от помойной крысы до человека. Этот бог способен принять в целости и величии душу женщины, умирающей на полу кухни. Подхватить ее мощными руками и вознести в небеса, за пределами мира вещей, где она будет навеки едина с ним.

Но откуда Ройбену знать это наверняка? Как он может знать, что лежит по другую сторону безмолвия, такого, в котором он пребывал в том коридоре, борясь за жизнь, рядом с двумя мертвыми телами убийц?

Он снова увидел, как исчезает лес, как съеживаются и пропадают комнаты, как схлопывается все вокруг, как жизнь ускользает из Мерчент.

Снова увидел жертву насильника, бегущую со всех ног, чтобы спасти свою жизнь. Увидел город вокруг нее, огромный, наполненный мириадами запахов, звуков и огней, будто расходящийся в стороны от ее бегущего силуэта. Кружащийся, кипящий над темными водами океана, горами вдали, бегущими по небу облаками. Женщина кричала, убегая, возвращаясь к жизни.

Нет, он не жалел об этом. Ни капельки. Гордыня и алчность мужчины, схватившего женщину за горло. Он был готов лишить ее жизни. Ненасытность и высокомерие двух обезумевших братьев, раз за разом вонзавших ножи в то величественное живое существо, каковым была их сестра.

— Нет, вовсе нет, — прошептал он.

В глубине души он четко осознавал, что никогда еще не задумывался о таком. Но сейчас он наблюдал не за собой. Он наблюдал за другими. И не ощущал никакого сожаления, лишь странное спокойствие.

Наконец он встал. Пошел в ванную, чтобы умыться и причесаться.

Отсутствующим взглядом посмотрел на себя в зеркало и поразился. Конечно же, сейчас он был Ройбеном, а не человеком-волком, но уже не тем Ройбеном, что прежде. Волосы стали гуще и длиннее. Он стал несколько выше и крепче. Чем же он стал? Волшебной фабрикой алхимических трансформаций внутри, а теперь это проявилось и снаружи. Сокрытый внутри него тигель требовал для себя более крепкое тело, не так ли?

Грейс говорила про гормоны, что его тело наполнено гормонами. Ну, гормоны ведь рост вызывают, так? Удлиняются голосовые связки, руки и ноги, ускоряется рост волос. Правильно, гормоны участвуют, в этом, но в том, что происходит в нем, участвуют некие тайные гормоны, намного более сложные, чем те, которые могут выявить анализы в больнице. С его телом происходит нечто, очень похожее на то, что происходит с тканями мужского члена, когда мужчина возбужден. Он чудесным образом увеличивается в размерах, хочет мужчина того или нет. Из мягкого и потаенного он становится явным и крепким, будто своего рода оружие.

Это произошло и с ним. Он стал сильнее во всем, процессы, управляемые гормонами, невероятно ускорились.

Ройбен никогда не разбирался в точных науках, а сейчас он пытался понять нечто, что было сродни волшебству. Но нутром он чувствовал, что за этим кажущимся волшебством стоит чистейшая наука. Как он обрел эту способность изменяться? Через слюну существа, укусившего его, существа, которое могло передать ему и смертельную болезнь, бешенство. Но оно дало ему способность изменяться. Был ли этот зверь человеком-волком, таким, каким теперь стал Ройбен?

Услышал ли зверь крики Мерчент, точно так же, как Ройбен услышал крики жертвы насильника из того переулка? Учуял ли зверь зло, исходящее от братьев Мерчент?

Наверняка должен был. И только теперь Ройбен понял, почему зверь отпустил его. Зверь внезапно понял, что Ройбен не является частью злой силы, прервавшей жизнь Мерчент. Зверь чуял невиновность точно так же, как и зло.

Но собирался ли зверь делиться с ним своей силой?

Что-то, содержавшееся в слюне зверя, попало Ройбену в кровоток, точно так же, как попадает в него вирус бешенства. И нашло дорогу к цели. Возможно, к мозгу. Возможно, к загадочной шишковидной железе, гипофизу, небольшой штуковине размером с горошину, которая есть в мозгу у каждого. Которая контролирует — что? Гормоны?

Черт.

Он не знал в точности. Одни догадки. Если когда он и хотел, за всю свою жизнь, поговорить с Грейс о «науке», так это сейчас. Без шансов. Без шансов!

Грейс не должна об этом узнать! Никогда не должна узнать. И никто из таких, как она, не должен.

Она и так уже провела слишком много этих клятых анализов.

Об этом не должен знать никто.

Ройбен в красках вспомнил, как лежал, привязанный к носилкам, там, в Мендосино, как орал на врачей. «Скажите мне, что случилось!» Нет. Никто не должен об этом знать, потому что ни одному человеку в мире нельзя доверить знание того, каким существом он стал, без того, чтобы его запрятали в специальный медицинский центр. А самому ему надо узнать намного больше о том, что произошло, случится ли это превращение снова, и если случится, то когда и как. Таков теперь его путь! Путь во тьме.

А где-то там, в лесу, среди секвой, есть другое существо, такое же, как он, человек-зверь, который ответственен за то, что произошло с ним. Но что, если это не человек-зверь? Что, если это больше зверь, чем человек, а Ройбен стал новым видом, гибридом?

С ума сойти.

Он представил себе, как это создание попало в темные коридоры дома Мерчент, как оно убило отдавшихся злу братьев, клыками и когтями. А потом схватило Ройбена зубами и приподняло, готовое поступить с ним точно так же. Но что-то остановило его. Ройбен не был виновен в убийстве. Не был, и зверь отпустил его.

Но знал ли этот зверь, что произойдет с Ройбеном?

Ройбен снова дернулся, увидев свое отражение в зеркале, и это вернуло его к реальности.

Да, его кожа действительно обрела румянец и гладкость. Будто ему натерли кожу маслом, отполировав ее на скулах, челюсти и лбу.

Ничего удивительного, что на него все так смотрят.

Но даже и близко не догадываются, что произошло. Откуда бы? Он и сам лишь теряется в догадках, не зная, по сути, практически ничего. Так много еще предстоит узнать, так много…

Раздался громкий стук в дверь. Кто-то дернул ручку двери. Он услышал голос Фила.

Надел халат и пошел к двери.

— Ройбен, сынок, уже два часа дня. Из «Обсервер» уже не первый час пытаются тебе дозвониться.

— Ага, пап, прости, — ответил он. — Сейчас им перезвоню. Только в душ схожу.

«Обсервер». В последнюю очередь ему хотелось идти туда, будь оно проклято. Закрывшись в ванной, Ройбен включил горячий душ.

Ему хотелось заниматься совсем другим. Все обдумать, взвесить, изучить.

Но он понимал, насколько важно ему сейчас пойти на работу, уйти из этой комнаты, уйти от своих проблем, показаться на глаза Билли Кейл, матери, отцу. Никогда в жизни еще ему так не хотелось остаться в одиночестве, погрузиться в раздумья, заняться изучением того, что с ним произошло, найти ответы на раздирающие его вопросы.

6

Ройбен разогнал свой «Порше» до хорошей скорости, отправившись на работу. Эта машина всегда была будто лев в оковах, пока ехала в городе. Сердцем он желал сейчас ехать на полной скорости к тому лесу в Мендосино, рядом с домом Мерчент, но он знал, что для этого еще не настало время. Ему предстоит очень много узнать прежде, чем он направится на поиски чудовища, которое сделало с ним это.

По радио сообщали свежие новости о похищении автобуса школы «Голденвуд». До сих пор не было звонка с требованием выкупа, не было никаких улик, которые дали бы хоть намек на то, кто мог похитить полный детей автобус и куда этот автобус подевался.

Ройбен позвонил Селесте.

— Солнечный мальчик, где ты там был, черт подери? — сказала она. — В городе уже и забыли про детей. Все твердят про оборотня-волка. Если меня еще хоть кто-нибудь спросит: «А что твой парень может сказать насчет этого?» — я просто запрусь наглухо у себя в квартире.

И она начала рассказывать о женщине с Норт-Бич, «со съехавшей крышей», которая считала, что ее спас некто, похожий на комбинацию из Лона Чейни-младшего и ужасного Снежного человека.

Пришла эсэмэска от Билли; «Давай быстрее сюда».

Он услышал приглушенные голоса из отдела новостей прежде, чем вышел из лифта. И пошел сразу же в кабинет Билли.

И узнал женщину, сидящую у стола Билли. Мгновение не мог вспомнить, откуда он ее знает. Но запах в комнате был знакомым, определенно, и он был связан с чем-то необычным. Но с чем? Хороший запах. Запах женщины. Он различил и запах Билли. Трудно не узнать. Похоже, он был способен распознавать все запахи. Запах кофе и попкорна, такой отчетливый, какой он не ощущал никогда в жизни. Он чувствовал запахи даже из ближайших туалетов, и они не казались ему уж настолько противными!

Значит, так теперь и будет, понял он. Я буду чуять все запахи, как волк, и все звуки слышать.

Женщина, миниатюрная брюнетка, плакала. Она была одета в платье из тонкой шерстяной ткани, а ее шея была замотана шелковым шарфом. Один глаз заплыл и почти закрылся.

— Слава господу, что вы здесь, — сказала она сразу же, как увидела Ройбена. В ответ он улыбнулся своей обычной улыбкой.

Она мгновенно схватила его за левую руку и едва не силой усадила на стул рядом с собой. Ее глаза наполнились слезами.

Боже милостивый, это же та женщина из переулка.

Слова Билли прозвучали, будто огонь, вырывающийся из печи.

— Ну, раз уж ты соизволил приехать, принимайся за дело. Мисс Сьюзен Ларсон не хочет говорить ни с кем, кроме тебя. Оно и неудивительно, коли весь город над ней смеется.

Она кинула ему номер «Сан-Франциско кроникл».

— Вот то, что у всех на полосах появилось, пока ты дрых, Ройбен. «Женщину спас человек-волк». Си-эн-эн сделали специальный выпуск: «Загадочный зверь напал на насильника в переулке Сан-Франциско». После полудня все только об этом и говорят. Нам даже из Японии звонили!

— Можно с самого начала? — сказал Ройбен. Хотя и прекрасно понимал, о чем речь.

— С самого начала? — переспросила Билли. — Ройбен, что с тобой? У нас автобус, полный детей, пропал, голубоглазое клыкастое создание шляется по переулкам Норт-Бич, а ты меня просишь начать с начала?

— Я не безумная, — сказала женщина. — Я видела то, что видела. То же самое, что вы видели в Мендосино. Я читала ваше описание того, что случилось с вами!

— Но я же ничего там не видел, — ответил Ройбен. Как гадко. Неужели ему придется убеждать ее в том, что она спятила?

— Но вы все правильно описали! — сказала женщина. Она говорила высоким голосом, на грани истерики. — Шумное дыхание, рык, все звуки, которые издавало то существо. Но это не животное. Я его видела. Это человек-зверь. Я сразу поняла, кого вижу. — Она сдвинулась на край стула и поглядела ему в глаза. — Я не стану говорить об этом ни с кем, кроме вас, — сказала она. — Мне надоело, что надо мной смеются. «Женщину спас йети!» Как они только смеют смеяться над таким.

— Забирай ее в комнату для интервью и запиши все, — сказала Билли. — Я хочу, чтобы ты написал свою собственную, от начала до конца, статью. Чтобы у нас были подробности, которых, по счастью, не досталось остальным.

— Мне за интервью деньги предлагали, но я отказалась, чтобы рассказать все вам, — перебила Билли мисс Ларсон.

— Не торопись, Билли, — сказал Ройбен. Взял мисс Ларсон за руку, со всей возможной мягкостью и теплотой. — Я не тот человек, который сможет написать эту статью, и вы прекрасно понимаете почему. Прошло всего две недели со времени трагедии в Мендосино, неужели вы думаете, что я буду в состоянии снова говорить о нападении этого животного…

— Вот ты не угадал, — сказала Билли. — Кто же еще этим займется? Ройбен, все вспоминают о тебе в связи с этим делом. В сети, по кабельным каналам… в «Нью-Йорк таймс», прости господи! Все хотят от тебя комментариев по этому поводу. Не из Мендосино ли этот зверь? Если ты думаешь, что из Мендосино еще не звонили, тогда подумай о другом. Не звучит ли это так, что ты не хочешь сделать это для нас.

— «Для нас» в данном случае не играет роли, Билли, — парировал Ройбен. — Я не готов…

— Мистер Голдинг, пожалуйста, я прошу вас меня выслушать, — сказала женщина. — Неужели вы не понимаете, что это для меня значит? Этой ночью меня едва не убили. И это существо меня спасло. А теперь из-за того, что я рассказала, что я видела, меня осмеяли на весь мир.

Ройбен умолк. Кровь прилила к его лицу. Где Луис Лейн и Джимми Олсон, черт их дери? Его спас телефон, зазвонивший у Билли. Та внимательно слушала секунд пятнадцать, хмыкнула и нажала «отбой». Ройбен тоже слышал, что сказали по телефону.

— Что ж, патологоанатомы подтвердили, что это точно было животное. Собака или волк, но это животное. В этом нет сомнений.

— Что насчет волос или шерсти? — спросил Ройбен.

— Это было не животное, — возразила женщина. Она уже едва не кричала. — Говорю вам, у него было лицо, человеческое лицо, и оно со мной говорило. Произносило слова! Оно пыталось помочь мне. Прикоснулось ко мне. Пыталось меня успокоить! Перестаньте говорить, что это животное.

Билли встала и жестом позвала их за собой.

Комната для интервью была без окон, пустая и стерильная, с овальным столом из красного дерева и несколькими чиппендейловскими креслами. У потолка висели два телевизора, по которым шли новости «Фокс» и Си-эн-эн, без звука, с субтитрами.

Внезапно на одном из экранов появился рисунок волка-оборотня, такой, какие бывают в комиксах.

Ройбен вздрогнул.

Он мгновенно вспомнил коридор в доме Мерчент, на этот раз, в его воображении, он был освещен. Увидел человека-зверя, бросившегося на тех двоих людей, которые пытались убить его.

Прикрыл глаза, но Билли схватила его за запястье.

— Очнись, Ройбен, — сказала она. Повернулась к молодой женщине.

— Присаживайтесь и рассказывайте Ройбену все, что помните.

И окликнула Элси, помощницу, сказав, чтобы та принесла кофе.

Женщина закрыла лицо руками и заплакала.

Ройбен почувствовал, как его охватывает паника. Подошел ближе и обнял женщину за плечи. На одном из телевизоров пошел клип с Лоном Чейни-младшим в образе человека-волка. А потом — панорамный снимок Нидек Пойнт, первый, который он увидел на экране телевизора. Его дом, с покатой крышей и ромбовидными панелями окон.

— Нет, нет, не так, — сказала женщина. — Не попросите их выключить все это? Он не был похож ни на Лона Чейни, ни на Майкла Джей Фокса!

— Элси! — крикнула Билли. — Выключи эти чертовы телевизоры.

Ройбену хотелось уйти, поскорее. Но он не имел возможности сделать это.

— Что там с похищением? — тихо сказал он.

— А что? Ты этим не занимаешься. Ты по полной программе работаешь по сюжету человека-волка. Элси, принеси Ройбену диктофон.

— Зачем он мне, Билли, у меня айфон есть, — сказал Ройбен. Достал айфон и включил запись.

Билли вышла, хлопнув дверью.

Следующие полчаса он слушал рассказ женщины, набирая пальцами заметки, но его взгляд снова и снова возвращался к лицу женщины.

Снова и снова он едва не переставал слышать ее. Никак не мог заставить себя перестать представлять того «зверя», который едва не убил его.

Снова и снова кивал, сжимал ее руку, раз даже обнял ее. Но мыслями он был не здесь.

Наконец пришел муж женщины и стал настаивать на том, чтобы она ушла, хотя сама она хотела говорить дальше. В конце концов Ройбен проводил их до лифта.

Вернувшись за рабочий стол, он поглядел на листочки сообщений, приклеенные по краям монитора его компьютера. Элси сказала, что на второй линии Селеста.

— Что ты там со своим мобильным сделал? — спросила Селеста. — Что происходит?

— Не знаю, — невнятно ответил Ройбен. — Скажи-ка вот что. Сейчас полнолуние?

— Нет. Вовсе нет. По-моему, первая четверть. Погоди-ка.

Он услышал стук по клавиатуре.

— Ага, первая четверть, так что можешь об этом и не думать. А почему ты спросил? Бога ради, они только что получили требование выкупа от похитителей. А ты говоришь про всю эту историю с человеком-волком?

— Они меня на нее подрядили. Ничего не поделаешь. И какой там выкуп требуют?

— Это самое возмутительное и унизительное, что я в жизни слышала, — взорвалась Селеста. — Ройбен, ты должен постоять за себя. Неужели все из-за того, что случилось с тобой там, на севере? О чем только Билли думает? Похитители потребовали пять миллионов долларов, в противном случае они грозятся начать убивать детей одного за другим. Тебе бы уже в Мэрин ехать надо было. Выкуп должен быть переведен на счет на Багамах, но можешь быть уверен, он пролетит молниеносно и перейдет в темную зону онлайн-переводов. Возможно, вообще не дойдет до того банка. Говорят, что похитители — гении техники.

Внезапно Ройбен понял, что у его стола стоит Билли.

— Что у тебя?

Ройбен повесил трубку.

— Немало, — ответил он. — Ее описание событий. Теперь мне нужно время, чтобы получить фотографии с места события.

— Времени у тебя нет. Мне нужна твоя эксклюзивная статья, на первую полосу. Слышал, что в «Кроникл» тебя зовут? А еще знаешь что? Шестой канал уже поднял шум, что ты им нужен. Они давно хотят тебя заполучить, с того самого времени, как на тебя напали в Мендосино.

— Абсурд.

— Нисколько. Это ты так считаешь. Все каналы хотят знать исключительно твою точку зрения. Но я тебя на работу взяла не за твою точку зрения. Вот что я тебе скажу, Ройбен. Самое худшее, что с тобой может случиться, если ты попадешь на телевидение в твоем возрасте. Так что напиши мне статью в своем стиле, стиле Ройбена Голдинга, который уже стали узнавать. И не исчезай больше, как исчез этим утром.

И она ушла.

Так, хорошо, не полнолуние. Значит, то, что с ним произошло, никак не связано с фазами Луны. Значит, оно может случиться в любое время. Хоть сегодня ночью. Значит, старые легенды неверны. Почему же он здесь, словно в ловушке, вместо того, чтобы по крупицам собирать всю доступную информацию, отделять факты от выдумок во всем, что касается «оборотней»?

Вдруг пришло воспоминание. Воспоминание о том, как он скользил над крышами домов, как его ноги вибрировали, наполненные силой. Он поглядел в окно и увидел просвечивающий сквозь облака месяц. Первая четверть. Правда, глаза обычного человека этого бы точно не увидели.

Случится ли это снова, когда наступит темнота?

Как он прекрасен, этот полумесяц, повисший посреди множества мерцающих звезд. Ройбен будто снова ощутил полет, с вытянутыми вперед руками, ощутил, как с легкостью приземляется на кровли домов. Ощутил мощнейшее возбуждение. Но следом пришла ужасающая мысль. Неужели это будет происходить каждую ночь?

Элси принесла очередную чашку кофе. Улыбнулась, помахала рукой и ушла.

Он глядел на множество людей вокруг, входящих в свои крохотные офисы с полупрозрачными стенами. Некоторые бросали на него взгляды, некоторые кивали, другие проходили мимо в молчании, погруженные в свои мысли. Он поглядел на стоящие в ряд мониторы вдоль дальней стены. Пустой школьный автобус, фото самой школы «Голденвуд». Плачущая женщина. Снова Лон Чейни, выглядящий, будто гигантский плюшевый медведь, ломящийся сквозь окутанный туманом лес, с торчащими волчьими ушами.

Ройбен крутанулся на вращающемся кресле, схватил телефон и набрал номер службы коронеров. Согласился подождать.

«Я ничего этого не хочу делать, — думал он. — Я не могу делать это. От меня все ускользает из-за того, что случилось со мной самим. Я не могу. Конечно, мне жаль мисс Ларсон, жаль, что она страдает из-за того, что ей никто не верит, но, черт, я спас ей жизнь! Я не обязан сидеть здесь и все это делать. В последнюю очередь стоило поручать это мне. Проблема в том, что вся эта работа не имеет смысла. По крайней мере для меня».

Но затем Ройбена охватило странное спокойствие. Одна из коллег, дружелюбная и общительная Пегги Флинн, принесла ему тарелку с печеньем. В ответ он сердечно улыбнулся, привычно. Но ничего не почувствовал, так, будто вовсе с ней не знаком, будто они не работают вместе, будто они вообще живут в разных мирах.

Так оно и есть. Они живут в разных мирах. Никто не живет в том мире, в котором теперь живет он. Никому не дано этого.

Кроме, разве что, того существа, которое напало на него в Мендосино. Он закрыл глаза. Ощутил клыки, впивающиеся в кожу головы, в лицо, ужасающую боль, когда в его плоть погрузились эти зубы.

А если бы он не убил того мужчину в переулке в Норт-Бич, стал бы тот таким же оборотнем, как Ройбен?! Он вздрогнул. Слава богу, он его убил. Эй, подожди-ка. Это что у тебя за молитва такая?

Он побледнел.

Кофе в чашке показался ему бензином, а печенье в тарелке — кусками штукатурки.

Ведь это необратимо, так? Это не вопрос выбора. По сути, у него не было ни малейшей возможности что-то контролировать.

Голос патологоанатома вырвал его из раздумий.

— Да, это было животное, совершенно точно. Мы нашли в слюне лизоцим. У людей в слюне такого не бывает. У людей в слюне много амилазы, которая начинает расщеплять углеводы прямо в процессе еды. У плотоядных зверей в слюне нет амилазы, зато много лизоцима, который убивает бактерии в пище. Поэтому собаки могут есть содержимое мусорных баков, или гниющие трупы, а мы не можем. Но, скажу я вам, что-то странное с этим зверем, кто бы он ни был. У него в слюне лизоцима больше, чем у любой собаки. А еще другие энзимы, которые мы не имеем возможности анализировать в наших условиях. Такие исследования длятся месяцами.

Нет, никаких волос, никакой шерсти, ничего такого. Они нашли какие-то волокна вроде бы, но потом оказалось, что проверять-то и нечего.

Когда Ройбен положил трубку, его сердце колотилось. Нет никакого сомнения, он стал чем-то иным, нежели человек. Опять возвращаемся к гормонам, не так ли? На большее его понимания пока не хватало.

Но его понимания вполне хватало на то, чтобы знать, что с наступлением темноты ему надо будет наглухо закрыться в своей комнате.

Была поздняя осень, почти зима, один из тех промозглых серых дней, когда не увидишь голубого неба, лишь мокрую завесу над всем Сан-Франциско.

К пяти часам он закончил статью.

Тайно посоветовался с Селестой, которая подтвердила сообщение «Кроникл» о синяках и порванной одежде женщины. Попытался связаться с центральной больницей, но там ему никто ничего не сказал, а Грейс была на операции.

Проверил в Интернете основные версии насчет нападения загадочного животного. В самом деле, о происшедшем узнал весь мир, и почти во всех заметках упоминали и о нем в связи со случаем в Мендосино. Лишь теперь он осознал, что новости об убийстве Мерчент тоже облетели весь мир. «Загадочный зверь снова нападает?». «Снежный человек спасает человеческие жизни».

Он зашел на «Ютюб», проглядев сюжеты журналистов, освещавших нападение «зверя из переулков» в Норт-Бич.

И набрал на клавиатуре то, что сказала ему женщина.

«У него было лицо, говорю я вам. Оно со мной говорило. Двигалось, как человек. Человек-волк».

Она сказала это именно так, в точности, как Ройбен сам назвал себя в мыслях. Человек-волк.

«Я слышала его голос. Боже милостивый, как жаль, что я бросилась бежать от него. Оно спасло мне жизнь, а я убежала от него, как от чудовища».

Это придаст статье личностный оттенок, да, но лишь оттенок. Исходя из описаний женщины, результатов работы экспертов и собственных размышлений, Ройбен написал заключение.

«Был ли это некий человек-волк, то существо, которое спасло жертву от напавшего на нее? Был ли это зверь, обладающий разумом, который совсем недавно пощадил пишущего эти строки в темном коридоре дома в округе Мендосино?

Сейчас у нас нет ответов на эти вопросы. Но нет и сомнений в том, каковы были намерения насильника из Норт-Бич. Его уже связывают с рядом изнасилований, которые ранее не были раскрыты. Как и нет сомнений в намерениях обезумевших от наркотиков убийц, лишивших жизни Мерчент Нидек на побережье Мендосино.

Наука пока что не может объяснить то, что было найдено на месте событий в обоих случаях, как и наполненные эмоциями свидетельства пострадавших, и нет оснований полагать, что она сможет объяснить это в ближайшем будущем. Пока что, как это часто бывает, нам придется жить без ответов на вопросы. Если человек-волк — Человек-волк — действительно скрывается в темных переулках Сан-Франциско, то для кого этот зверь представляет реальную угрозу?»

И затем он набрал заголовок статьи.

«Человек-волк из Сан-Франциско: загадочное явление и внутреннее убеждение».

Прежде чем отправлять статью редактору, он ввел в Google фразу «человек-волк». Как он и ожидал, этот термин уже использовали — так называли второстепенного персонажа в комиксах про Человека-паука, а еще второстепенного персонажа в манга-аниме «Дрэгон Болл». Но была и книга, называвшаяся «Человек-волк и другие рассказы» Эмиля Эркманна и Луи Александра Шатриана, впервые переведенная на английский в 1876 году. Неплохо. Она есть в открытом доступе, судя по всему.

Щелкнув по кнопке «Отправить», он послал статью Билли и ушел.

7

Дождь начался прежде, чем Ройбен добрался домой. Когда он закрылся у себя в комнате, на улице лило вовсю при полном безветрии, как это часто бывает в Северной Калифорнии. Солнца почти не было видно, как и луны со звездами. «Жалко», — подумал Ройбен. Значит, начался сезон дождей, и теперь, возможно, ясных дней не будет до самого апреля.

Ройбен терпеть не мог дождь. Он зажег камин и убавил свет ламп, чтобы мерцающий свет огня придал комнате хоть какой-то уют.

Мучительной для него была мысль о том, что для него бы это ничего не значило, если бы он совершил превращение. Если оно еще случится с ним.

Какая мне теперь разница, дождь, не дождь, подумал он. Подумал о том, как может выглядеть в дождь Нидек Пойнт. Как выглядит в дождь лес секвой. Где-то на столе есть карта поместья, которую прислал ему Саймон Оливер. На этой карте Ройбен впервые увидел, как и где все расположено. То место, где стоит дом, находится к югу от огромного утеса, закрывающего лес с секвойями, протянувшийся на восток от дома. Пляж на берегу узенький, спуститься туда сложно, но тот, кто строил дом, выбрал очень хорошее место, с видом на море и на лес одновременно.

Что ж, теперь есть время подумать обо всем этом. Закрыться наглухо и приняться за работу.

По дороге он купил себе горячий сандвич и газировку и сейчас принялся жадно есть, роясь в Сети в поисках информации о вервольфах. Легенды, фильмы и куча всего остального. Держа левой рукой сандвич, правой он лихорадочно водил и щелкал мышкой.

Но, к сожалению, отлично слышал все звуки. В том числе спор, разгоревшийся внизу, за обеденным столом.

Селеста восприняла то, что «Обсервер» отстранил Ройбена от работы по похищению в «Голденвуде», как личное оскорбление, все ради этой безумной истории с человеком-волком. Грейс тоже была не в восторге, определенно, и сказала, что ее сын, к сожалению, никогда не умел настоять на своем. Этот чудовищный случай в Мендосино — последнее, что надо было в жизни ее Малышу. Фил что-то мямлил насчет того, что Ройбен когда-нибудь станет писателем, а все писатели обычно умеют «использовать все, что когда-либо с ними происходило».

Ройбена поразила эта мысль, и он даже записал ее на листочке, лежащем рядом с клавиатурой. Славный ты у меня, папа.

Но Комитет по спасению жизни Ройбена вдруг пополнился новыми членами.

Рози, милая и всеми любимая домработница, которая этим утром вернулась из ежегодной поездки к родным в Мексику, стала сетовать, говоря, что никогда не простит себе, что «сбежала» в тот самый момент, когда Ройбен больше всего в ней нуждался. И прямо сказала, что на него напал «луп тару», волк-оборотень.

Там был и Морт Келлер, лучший друг Ройбена, которого, судя по всему, пригласили прежде, чем все поняли, что Ройбен решил запереться в комнате и ни с кем не разговаривать. Вот это уже взбесило Ройбена. У Морта на носу защита диссертации на степень доктора философии в Беркли, у него нет времени на всякую ерунду. Он дважды навещал его в больнице, и это уже было поступком героическим, учитывая, что сейчас Морт вряд ли спал больше четырех часов в сутки, тратя все время на подготовку к защите.

А сейчас Морту — как и Ройбену — приходилось слушать «с самого начала» о том, насколько Ройбен изменился с той трагической ночи в Мендосино, заодно с рассуждениями Грейс о том, что он мог подхватить какую-нибудь заразу от бешеного зверя, который его укусил.

Подхватил заразу! Это еще мягко сказано. Что там живет, в лесу в Мендосино? Может ли оно говорить? Ходить по-человечески? Или это было…

Ройбен замер.

Конечно, может оно говорить. «Убийство, убийство». Он с самого начала знал, что не набирал 911. Его телефон подобрал этот зверь, это существо.

Ройбен почувствовал огромное облегчение. О'кей, значит, это создание не выродилось и не превратилось в безмозглое чудовище. Нет, оно наделено человеческим сознанием, таким же, как зверь в темных переулках Сан-Франциско. Если так, то оно, возможно, понимало… наверняка понимало, что случится с человеком, которого оно едва не убило в коридоре дома Мерчент.

Хорошо это? Или плохо?

Доносящиеся снизу голоса приводили его в бешенство.

Встав, Ройбен нашел компакт-диск с музыкой Моцарта, его любимый фортепианный концерт, воткнул в плеер «Боуз» и выкрутил громкость на полную.

Сработало. Теперь он их не слышал. Не слышал ни их, ни тихого гула голосов окружающего его большого города. Нажал кнопку «Повтор», чтобы диск играл непрерывно, и расслабился.

Мерцающий огонь, стук дождя по стеклам окон и музыка Моцарта наполнили комнату. Он почувствовал себя почти нормально.

Хоть на некоторое время.

Вскоре он принялся рыться на научных порталах, всех подряд. Не нашел ничего особенно удивительного. Он и так знал, что ликантропию уже давным-давно считают психическим заболеванием, при котором человек начинает считать себя волком и ведет себя соответственно. Либо демоническим наваждением, оборотничеством, когда человек действительно превращается в волка, пока кто-нибудь не подстрелит его серебряной пулей в волчьем обличье и человек не вернется в человеческий вид, умирая с умиротворением на лице, а какая-нибудь старая цыганка не скажет, что он наконец-то обрел покой.

Если говорить о фильмах, он их и так достаточно видел, больше, чем хотелось бы, скажем прямо. На «Ютюбе» было несложно найти ключевые сцены из этих фильмов. Ройбен проглядел сцены из «Оборотня», а потом из «Человека-волка» с Джеком Николсоном. И ему стало очень неприятно.

Конечно, все это выдумка, но в ней та фаза, в которой он находился, характеризовалась как переходная, а не окончательная. Оборотни сохраняли человеческий облик лишь на ранних стадиях. В конце «Человека-волка» Джек Николсон превратился в полноценного четвероногого лесного зверя. В конце «Оборотня» несчастная девушка, оборачивавшаяся волчицей, стала ужасным и отвратительным демоном.

«Но оно говорило, — подумал Ройбен, вспоминая ситуацию в Мендосино. — Могло пользоваться мобильным, черт его дери. Набрало 911, чтобы вызвать помощь пострадавшим. Какого оно возраста? Сколько времени оно там находится? Какого черта оно вообще оказалось в этом лесу секвой?

Селеста что-то говорила, что? Что в Мендосино всегда были волки, так? Ну, местные другого мнения, это точно». Он видел достаточно интервью по телевизору, они говорили, что в этих лесах волки стали исчезающим видом.

О'кей. Незачем искать ответы в фильмах. Откуда создателям фильмов знать правду? Хотя и в фильмах есть нечто ценное. В нескольких фильмах способность оборачиваться волком рассматривалась как дар. Это ему нравилось. Дар. С таким подходом ему будет легче смириться с тем, что с ним происходит.

Но в большинстве фильмов «дар» не имел какого-то определенного смысла. На самом деле, совершенно непонятно, почему оборотни в фильмах искали себе жертвы. Просто рвали на куски случайных людей. Не пили кровь, не ели мяса. Они вели себя вовсе не как волки. Вели себя, как… как больные бешенством. Точно, в фильме «Вой» они хоть находили в этом развлечение, но, помимо этого, что толку быть волком-оборотнем, таким как в кино? Воешь на луну, не помнишь, что ты делал в волчьем обличье, а потом тебя кто-то пристрелит.

Да, и про серебряные пули тоже можно забыть. Не будь он Ройбен человек-волк, если этому есть хоть какое-то научное объяснение.

Ройбен человек-волк. Такое имя нравилось ему больше всего. И Сьюзан Ларсон подтвердила его право так называть себя. Хорошо бы, Билли не стала слишком сильно редактировать статью.

«Разве это плохо, — подумал он, — называть себя человеком-волком?» Он снова попытался заставить себя испытать хоть каплю сострадания к насильнику, которого он убил. И не смог.

Где-то около восьми он решил сделать перерыв. Выключил Моцарта и попытался своими силами отключиться от голосов.

Это оказалось не так сложно, как он ожидал. Селеста уже ушла. Как выяснилось, отправилась в кафе с Мортом Келлером, который всегда был в нее влюблен в своем роде, а Фил с Грейс как раз принялись это обсуждать, хотя и не очень оживленно. Грейс позвонил специалист из Парижа, интересовавшийся случаями нападений волков, но она не стала слишком долго с ним разговаривать. Отвлечься ото всего этого оказалось легко.

Ройбен вывел на экран фотографии, сделанные им прошлой ночью, которые он сохранил в зашифрованной папке, защищенной паролем. И глядел на них с ужасом и вожделением.

Он хотел, чтобы это случилось снова.

Пришлось признаться себе в этом. Он ждал этого так, как еще ничего не ждал в своей жизни, как не ждал первой ночи в постели с женщиной, как не ждал утра на Рождество, когда ему было восемь лет. Он ждал, когда же это случится.

Но напомнил себе, что прошлой ночью это случилось лишь после полуночи. И снова принялся штудировать источники по ликантропии и мифологии оборотней. Роль волков в культуре человечества поразила его не меньше, чем истории об оборотнях. Средневековые описания Братства Зеленого Волка, с описаниями танцев селян вокруг костров, в которые бросали чучела волков, просто очаровали его.

Он уже готов был счесть, что наступила ночь, как вдруг вспомнил про сборник «Человек-волк и другие рассказы», написанный французскими писателями. Почему бы не посмотреть его? Найти книгу оказалось легко. Зайдя на «Амазон», он заказал бумажную версию, а потом принялся искать место, где можно почитать ее онлайн.

И снова никаких проблем. На портале «хоррормастерс» он увидел, что можно бесплатно загрузить книгу. Он готов был прочесть ее всю, в тщетной надежде на то, что среди всего вымысла найдет хоть зернышко правды.

В канун Рождества 18… года, когда я спал крепким сном в «Лебеде» во Фрибуре, мой старый друг Гедеон Спервер внезапно вбежал в мою комнату, крича: «Фриц, у меня для тебя хорошая новость! Я сейчас отвезу тебя в Нидек».

Нидек!

«Ты же знаешь про Нидек, самый красивый замок в округе, величественный памятник славы наших предков».

Такова была следующая фраза.

Ройбен не верил своим глазам. Фамилия Мерчент в рассказе, озаглавленном «Человек-волк»!

Бросив читать, он ввел слово «Нидек» в Google. Да, реальное место, Шато де Нидек, живописные развалины по дороге из Оберхаслаха в Вангенбург. Но суть не в этом. Суть в том, что эта фамилия более ста лет назад прозвучала в коротком рассказе о волке-оборотне. Который был переведен на английский в 1876 году, как раз перед тем, как семья Нидеков перебралась в Мендосино и построила огромный дом с видом на море. Если Саймон Оливер прав, то эта семья появилась ниоткуда, буквально. И фамильное имя их было Нидек.

Ройбен был ошеломлен. Такое совпадение, да еще какое совпадение, что этого еще никто до него не заметил! Потому что заметить и не мог.

Но есть что-то еще, в этих первых строках. Ройбен снова принялся читать. Спервер. Видел он уже эту фамилию где-то, и она тоже имела отношение к Мерчент и Нидек Пойнт. Но какое? Он не мог припомнить. Спервер. Буквально видел перед собой фамилию, написанную чернилами, но где? И тут его будто ударило. Это фамилия ближайшего друга и наставника Феликса Нидека, Маргона, которого Феликс называл Маргоном Безбожником. Не эта ли фамилия была написана на той большой фотографии в раме, висящей над камином? Ох, и почему же я не переписал имена? Но он был уверен в том, что не ошибся. Вспомнил, как Мерчент сама произнесла имя и фамилию. Маргон Спервер.

Нет, это просто не может быть совпадением. Одно имя — ладно, но два? Нет. Невозможно. Но что все это может значить, ради всего святого?

Он задрожал в предвкушении.

Нидек.

Что там сказал Саймон Оливер, юрист их семьи? Рассказывал снова и снова, раз за разом, больше себя успокаивая, чем Ройбена.

«Этот род не назовешь древним. Они появились будто ниоткуда, в 80-х годах девятнадцатого века. После исчезновения Феликса очень долго искали родственников, хоть кого-нибудь, у кого могла быть информация о нем. И никого не нашли. Конечно, в девятнадцатом веке хватало людей, появившихся из ниоткуда и сделавших себя. Крупный лесоторговец появился из ниоткуда, построил себе огромный дом. Все в порядке вещей. Суть в том, что вряд ли кто-нибудь станет оспаривать завещание, какой-нибудь дальний родственник, о котором никто и не знал. Их просто не существует».

Ройбен глядел на экран компьютера.

Не могла ли эта фамилия быть выдумана по какой-то причине? Нет. Абсурд. Какой может быть причина для этого? Что, эти люди прочли малоизвестный рассказ про вервольфов и решили взять оттуда фамилию Нидек? А потом, больше столетия спустя… Нет, чушь полная. Есть тут Спервер, нет тут Спервера, так просто не может быть. Мерчент ничего не знала об этих семейных тайнах.

Он увидел перед собой сияющее лицо Мерчент, ее улыбку, услышал ее смех. Такая цельная, такая наполненная внутренним… внутренним, чем? Внутренним счастьем?

Но что, если в этом мрачном доме хранится какая-то важная тайна?

Следующую четверть часа он просматривал короткий рассказ «Человек-волк».

Он оказался ожидаемо увлекательным и достаточно типичным для девятнадцатого века. Хью Люпус был вервольфом, живущим в замке Нидек, жертвой фамильного проклятия, в рассказе описывались и забавные, но совершенно бессмысленные, с нынешней точки зрения Ройбена, вещи, такие, как гном, открывающий ворота замка, и могущественная ведьма по прозванию Черная Чума. А Спервер был охотником из Шварцвальда, Черного леса.

Какое это имеет отношение к той реальности, в которой очутился Ройбен? Естественно, он не мог всерьез верить в книжные клише насчет проклятия вервольфов, поразившего Нидек Пойнт.

Но откуда ему знать?

Он не может отрицать такую возможность, это уж точно.

Ройбен подумал о большой фотографии над камином в библиотеке Мерчент, о тех людях, стоящих в густом тропическом лесу, — Феликсе Нидеке и его наставнике, Маргоне Спервере. Мерчент упоминала и другие имена, но он не мог их вспомнить. Разве что в рассказе он их точно не видел.

Да, ему придется хорошенько проштудировать всю литературу о вервольфах. Он принялся заказывать одну за другой художественные книги про волков-оборотней, легенды, поэмы, антологии и научные труды. Завтра их ему доставят.

Но все равно чувствовал, что хватается за соломинку. Просто дает волю воображению.

Феликс мертв, давно. Маргон, скорее всего, тоже мертв. Мерчент долго их искала. Абсолютная ерунда. Тот зверь проник в дом из леса, через разбитое окно в столовой. Услышал крики, точно так же, как слышишь крики ты. Почуял зло, как чуешь его ты.

Какая романтическая чушь.

Внезапно его охватила печаль. Как жаль, что Феликс умер. Но имена из рассказа «Человек-волк» — реальность. Что, если какой-то зверь-выродок продолжает рыскать в лесу… охраняя дом?

Ройбен почувствовал, что очень устал.

Но внезапно ощутил волну тепла. Услышал тихий гул горящего в камине газа. Шуршание дождя, падающего в наполненные водой сточные желобы. Почувствовал тепло и легкость. Голоса города пульсировали и рокотали в его ушах, и он вдруг поймал себя на странном ощущении связанности со всем окружающим миром. Гм. Совершенно обратное ощущение от прежнего отчуждения, которое он чувствовал, разговаривая с реальными людьми в «Обсервер».

— Теперь, возможно, ты один из них, — прошептал он. Голоса слились в однородный шум. Звуки слов, крики, мольбы, все это было где-то в глубине, под поверхностью.

Боже правый, вот что значит быть подобным Тебе, все время слышать голоса всех людей, умоляющих, настаивающих, обращающихся ко всем и каждому.

Он поглядел на наручные часы.

Начало одиннадцатого. Что, если он поедет в Нидек Пойнт на своем «Порше» прямо сейчас? Дорога должна быть свободна. Всего-то три часа под проливным дождем. Скорее всего, он сможет пробраться в дом. Если надо, разобьет какое-нибудь небольшое окно. Разве это проблема? Через пару недель дом будет принадлежать ему на законных основаниях. Он уже подписал все бумаги, которые запросила у него титульная компания. Оплатил коммунальные счета, так ведь? Ну, черт, почему бы и не поехать туда?

А человек-зверь там, в лесу? Узнает ли он, что Ройбен там побывал? Учует ли запах того, кого укусил, но оставил в живых?

Ройбену просто не терпелось поехать туда.

Но что-то заставило его вздрогнуть. Даже не звук, нет, что-то… какая-то вибрация, будто по улице проехала машина, внутри которой громко играла музыка.

Он увидел перед собой темный лес, но это не был лес в Мендосино. Нет, другой лес, с переплетенными ветвями деревьев, заполненный туманом. Тревога.

Он встал и открыл двери на балкон.

Воздух был сырой и пронизывающе холодный. Дождь хлестал по его лицу и рукам. Бодрость просто божественная.

Город сверкал огнями сквозь пелену дождя, укрывшего плотным покрывалом сверкающие башни небоскребов. Как красиво. И он услышал голос, будто шепот в ухо: «Сожги его, сожги его». Мерзкий, язвительный голос.

Сердце заколотилось, тело напряглось. По коже прокатилась приятная волна. Внутри будто забил фонтан, заставив его выпрямить спину.

Точно, это началось. Его тело начала покрывать волчья шерсть, волосы спустились на плечи, удлиняясь, тело пронизали волны экстаза, смывая все тревоги. Волчья шерсть выросла на лице, ощущение было такое, будто лицо гладят невидимые пальцы. Он ахнул от жгучего наслаждения.

Кисти рук уже превратились в лапы. Как и в прошлый раз, он разорвал на себе одежду и сбросил обувь. Провел короткими пальцами по покрытым густым мехом рукам и груди.

Звуки ночи стали отчетливее, их хор стал громче, окружая его. В нем звучали колокола, музыка и исступленные молитвы. Ему захотелось вырваться из тесноты дома, прыгнуть в темноту, совершенно не думая, куда он приземлится.

«Подожди. Надо сфотографировать это. Подойти к зеркалу, убедиться, что все происходит на самом деле», — подумал он. Но на это не было времени. Он снова услышал голоса.

«Мы тебя заживо спалим, старик!»

Он прыгнул на крышу. Капли дождя едва касались его. Теперь это был почти что туман.

И ринулся к голосам, перепрыгивая одну за другой улицы и переулки, обходя стороной высокие многоквартирные дома и спокойно перепрыгивая с крыши на крышу тех, что пониже, без труда покрывая прыжками широкие проспекты. Он двигался в сторону океана, подгоняемый ветром.

Голоса становились громче, к ним примешивался еще один, и потом он услышал рыдания жертвы.

— Я вам не скажу. Я вам не скажу. Умру, но не скажу вам.

Он понял, где очутился, с максимально возможной для него быстротой перескакивая по крышам домов в Хайт. Увидел впереди огромный темный прямоугольник парка у Голден Гейт. Эти деревья, да, густой лес с кучей укромных лощин. Конечно!

Он нырнул в лес, с легкостью скользя по покрытой травой мокрой земле, меж благоухающих деревьев.

И внезапно увидел старого мужчину в лохмотьях, убегающего от преследователей по дорожке меж папоротника. Среди деревьев прятались под кусками блестящего от воды брезента и поломанными досками невольные свидетели происходящего.

Один из нападавших ухватил мужчину за плечо и вытащил на небольшую полянку, покрытую травой. Его одежда была насквозь мокрой. Второй остановился, поджигая факел, сделанный из свернутых в трубку газет, но дождь тут же погасил огонь.

— Керосин! — крикнул тот, что держал старика. Тот пытался отбиваться руками и ногами.

— Я вам никогда не скажу! — со слезами прокричал он.

— Тогда ты сгоришь вместе со своей тайной, старик.

Запах керосина смешался с запахом зла, вонью зла, когда один из напавших плеснул керосином на газету и она полыхнула.

С низким раскатистым рыком Ройбен схватил человека с факелом когтями за горло, едва не оторвав ему голову. В шее противника что-то хрустнуло.

Потом он обернулся к другому, который отпустил дрожащего старика и стремглав побежал через поляну в сторону деревьев вдали.

Ройбен без особых усилий настиг его. Его челюсти инстинктивно раскрылись. Всем своим существом он желал вырвать сердце у этого человека. Челюсти хотели этого, изнемогали от желания. Нет, никаких зубов, не зубами, которые могут случайно наделить этого человека Даром Волка, нет, он не может рисковать. Его рык звучал, будто ругань, и он вцепился когтями в беспомощного противника.

— Живьем хотел его сжечь? — прорычал Ройбен, выдирая куски плоти из его лица, сдирая кожу с груди. Когти вспороли сонную артерию, хлынула кровь. Мужчина осел на колени и упал ничком, кровь пропитала его старую джинсовую куртку.

Ройбен обернулся. Керосин пролился на мокрую траву и с копотью и треском горел, освещая ужасную картину адским светом.

Старый мужчина, на которого напали, рухнул на колени и скрючился, обхватив себя руками, и пристально глядя на Ройбена расширившимися глазами. Ройбен видел, как он дрожит, промокая и замерзая. Сам он не чувствовал ни дождя, ни холода.

Подошел к старику и протянул руку, чтобы помочь ему встать. Каким могущественным и спокойным он себя ощущал. Огонь горел совсем рядом, но его тепло едва чувствовалось.

В темном подлеске вокруг началось движение и шепот, кто-то истово хвалил спасителя, кто-то не мог сдержать ужаса.

— Куда тебе нужно? — спросил Ройбен.

Мужчина показал на темное пространство под нависающими ветвями дубов. Ройбен подхватил его и быстро отнес под деревья. Земля здесь была сухой и ароматной. Поблекшие стебли скрывали их. Среди плюща и гигантских папоротников виднелась хижина, сооруженная из поломанных досок и рубероида. Ройбен положил старика на его ложе из лохмотьев и грязных шерстяных одеял. Тот забрался поглубже в тряпки и прикрылся одеялом по самое горло.

В замкнутом пространстве сильно пахло грязной одеждой и виски. К этому примешивался запах сырой земли, мокрых и блестящих зеленых букашек и крохотных зверюшек, скрывающихся в темноте. Ройбен инстинктивно сделал шаг назад, будто это маленькое рукотворное убежище могло оказаться ловушкой.

И двинулся прочь, быстро добравшись до верхушек деревьев и перескакивая с ветки на ветку, хватаясь за них руками. Лес становился все гуще, и Ройбен приближался к неярким желтоватым фонарям на Стэньен-стрит, с шуршащими по асфальту колесами, вдоль восточной границы парка Голден Гейт.

Он, казалось, перелетел через улицу, прямо на высоченные эвкалипты Пэнхэндл, узенького ответвления парка, уходящего на восток.

Он передвигался так высоко, как только мог, перескакивая по ветвям эвкалиптов, вдыхая странный аромат их длинных, узких бледных листьев, горький и сладкий одновременно. Двигаясь по узкой ленточке парка, едва не запев от радости, он с легкостью прыгал с одного гигантского дерева на другое, а потом двинулся по крышам особняков, выстроенных в викторианском стиле, подымаясь по склону холма вдоль Мэйсоник-стрит.

Кто способен увидеть его в темноте? Никто. Дождь был его союзником. Он без раздумий спустился по мокрым черепичным крышам и очутился в другом темном лесу, небольшом, — парке Буэна Виста.

На фоне тихого шелеста голосов он уловил еще один голос отчаяния. «Умереть, я хочу умереть. Убей меня. Я хочу умереть».

Это даже не была нормальная речь, она была будто стук пульса на фоне стонов и тихих криков, за пределами человеческой речи.

Он приземлился на крышу дома, где находилась жертва. Большого четырехэтажного особняка у крутого склона холма, на границе парка. Принялся спускаться по задней стене дома, цепляясь за трубы и карнизы, и увидел сквозь окно ужасную сцену. Старая женщина, худая, кожа да кости, лежала, привязанная к кровати с бронзовым каркасом. Сквозь редкие пряди седых волос в свете маленькой лампы просвечивала розовая кожа.

Рядом с ней на подносе стояла тарелка с кучей человеческих экскрементов, от которой шел пар. Наклонившаяся над кроватью молодая женщина держала в руке ложку с омерзительной массой, прижимая ее к губам старой женщины. Та дрожала, едва не теряя сознание. Воняло, воняло мерзостью и злом, жестокостью. Молодая женщина издевалась над старой.

— Ты никогда меня ничем не кормила, только отбросами, всю жизнь, думаешь, не заплатишь за это теперь?

Ройбен разбил средник и стекла окна, вламываясь в комнату.

Молодая женщина завопила, отшатнувшись от кровати. На ее лице была ярость.

Он бросился на нее, а она спешно сунула руку в ящик стола за пистолетом.

Гром выстрела на мгновение оглушил его, он почувствовал боль в плече, острую, противную, лишающую силы, но лишь на мгновение. Из его горла вырвался низкий рев, и он схватил женщину и поднял в воздух. Пистолет выпал из ее руки, и он с размаху ударил ее об оштукатуренную стену. Голова сбила штукатурку со стены, и он почувствовал, как жизнь уходит из нее, проклятия умолкают в ее горле, не успев вырваться.

Рыча от бешенства, он выкинул ее в разбитое окно. Услышал, как тело упало на крыши внизу, а потом на асфальт улицы.

Долгие секунды он стоял на месте, ожидая, что боль вернется к нему, но она не вернулась. Ничего, только ощущение пульсирующего тепла в плече.

Он двинулся к призрачному силуэту на кровати, женщине, привязанной к бронзовому каркасу клейкой лентой и бинтами. И принялся осторожно разрывать путы.

Она повернула набок свое исхудавшее лицо.

— Радуйся, Мария, благодати полная, — начала она молиться сухим свистящим шепотом. — Господь с Тобою, благословенна Ты среди жен, благословен Иисус, плод чрева Твоего.

Он наклонился, снимая последние путы с ее живота.

— Святая Мария, Матерь Божия, молись за нас, грешных, — тихо сказал он, глядя ей в глаза. — За нас… грешных! Ныне и в час наш смертный.

Старая женщина застонала. Она была слишком слаба, чтобы шевелиться.

Он оставил ее, тихо пошел по застеленному коврами коридору. Войдя в еще одну просторную комнату, нашел телефон. Так трудно набирать номер короткими толстыми пальцами с когтями. Он усмехнулся, подумав про зверя из Мендосино, которому пришлось набирать номер на экране айфона. Услышал ответ оператора и почувствовал неудержимый порыв сказать «Убийство, убийство», но сдержался. Это уже будет полным безумием. Внезапно почувствовал жгучий стыд за то, что ему смешно. Кроме того, это не было правдой.

— Скорая. Взлом. Старая женщина на верхнем этаже. Была заложницей.

Оператор принялся спрашивать его, быстро оттарабанив адрес для проверки.

— Спешите, — сказал он. Не стал вешать трубку.

Прислушался.

В доме не было никого, кроме старой женщины… и еще одного человека, который спал.

Ему потребовалась буквально пара мгновений, чтобы спуститься на второй этаж. Там он обнаружил беспомощного инвалида, старого мужчину, привязанного к кровати, как и женщина. Худого и покрытого синяками. Он спал крепким сном.

Ройбен огляделся, нашел выключатель и включил свет.

Что еще он может сделать, чтобы помощь пришла к этим людям, и не совершить при этом колоссальной ошибки?

Двигаясь по коридору, он увидел свое смутное отражение в высоком зеркале с золотой рамой. Разбил его, и огромные осколки упали на пол.

Взяв старомодную лампу с абажуром со стола в коридоре, кинул ее через перила, и она упала на пол в холле этажом ниже.

Завыли сирены, приближаясь, их звук смешивался, точно так же, как тогда, в Мендосино. Лучики света во мраке.

Ему надо уходить.

Надо бежать отсюда.

Он долго сидел среди высоких темных кипарисов парка Буэна Виста. Эти деревья были не такими толстыми, как эвкалипты, но он легко нашел то, что выдержало его вес. Сквозь ветви он глядел, как к особняку съехались машины полиции и «Скорой помощи». Видел, как увезли стариков, мужчину и женщину. Видел сонных растрепанных зевак, которые наконец-то стали расходиться.

И его охватила страшная усталость. Боль в плече прошла. На самом деле он совершенно о ней забыл. Эти короткие толстые пальцы на лапах не обладают той чувствительностью, какой обладают человеческие руки, понял он. Не могут ощутить липкую жидкость, пропитавшую его шерсть.

Он почувствовал еще более сильную усталость, почти что слабость.

Но без особых затруднений быстро и скрытно вернулся домой.

Снова оказавшись в своей комнате, стал перед зеркалом.

— Не хочешь сказать что-нибудь новенькое? — спросил он. — Какой низкий у тебя голос.

Началось обратное превращение.

Он схватился за мягкий подшерсток между ног, но тот уже исчезал. Он почувствовал, как пальцы снова стали длинными, человеческими. И коснулся раны на плече.

Не было там раны.

Никакой.

Он чувствовал такую усталость, что едва стоял на ногах, но решил, что должен убедиться в этом. Подошел к зеркалу. Раны нет. Но осталась ли внутри него пуля, пуля, от которой может начаться заражение, от которого он может умереть? Откуда ему знать?

Он едва не расхохотался в голос, подумав, что скажет Грейс в ответ. «Мам, знаешь, мне кажется, этой ночью меня подстрелили. Не сделаешь рентген, чтобы проверить, не осталась ли пуля у меня в плече? Не беспокойся, мне совсем не больно».

Нет, такого не будет.

Он упал на кровать, наслаждаясь мягким и чистым запахом подушки. На улице начало светать, и он мгновенно уснул.

8

Ройбен проснулся в десять, принял душ, побрился и сразу же отправился к Саймону Оливеру, чтобы взять ключи от дома в Нидек Пойнт. Нет, юристы Мерчент не возражают против его посещения. На самом деле тамошний мастер хочет с ним увидеться поскорее, чтобы начать заниматься ремонтом. Не хочет ли он сам провести инвентаризацию имущества? Их беспокоят «все эти вещи, там, в доме».

Еще до полудня он отправился в путь, проехав Голден Гейт. Моросил дождь, в машине у Ройбена лежала сменная одежда, запасной компьютер, пара старых DVD-плееров «Боуз» и другие вещи, которые он планировал оставить в своем новом убежище.

Ему отчаянно хотелось побыть в одиночестве. Надо было остаться в одиночестве, ночью, чтобы изучать силу, пробудившуюся в нем, наблюдать за ней, найти способ ее контролировать. Возможно, он сумеет прекращать превращение по желанию, как-то его регулировать. Может, научится вызывать его по собственной воле.

В любом случае ему надо было быть подальше ото всего, особенно — от голосов, слыша которые он уже убил четверых. Выхода нет, только ехать на север.

А еще… еще есть некоторая вероятность того, что в том лесу живет нечто, некто, кто знает все о том, кем стал Ройбен. И, возможно, он поделится с ним этими тайнами. На это Ройбен не особенно надеялся, но это возможно. Он хотел, чтобы это существо его заметило. Увидело, как он ходит по дому в Нидек Пойнт.

Когда Ройбен ускользнул из дома, Грейс была в больнице, а Фила поблизости не было. Ройбен быстро переговорил с Селестой, в оцепенении выслушав от нее подробное описание ужасов, случившихся этой ночью.

— И это СУЩЕСТВО просто вышвырнуло женщину в окно, Ройбен! Она упала на асфальт, разбилась в лепешку! В городе все с ума сходят! Оно разорвало на части двоих бродяг в парке Голден Гейт, одного из них просто выпотрошило, словно рыбу. Твоей статьей все зачитываются, Ройбен. Человек-волк, так они все теперь его называют. Ты уже можешь претендовать на долю с продаж кружек и футболок с символикой. Может, тебе вообще стоит товарный знак зарегистрировать — «Человек-волк». Но кто же поверит в слова той безумной женщины с Норт Бич? В смысле, что еще сотворит это существо: напишет на стене послание в стихах кровью очередной жертвы?

— Хорошая мысль, Селеста, — пробормотал Ройбен.

Встав в пробке на Уолдо Грэйд, Ройбен позвонил Билли.

— Ты опять попал в десятку, Чудо-мальчик, — сказала она. — Не знаю, как только тебе это удается. Кабельные сети и интернет-ресурсы разнесли твою статью по всему миру. Люди подписываются на нее в «Фэйсбуке» и «Твиттере». Ты придал этому чудовищу, Человеку-волку, поистине метафизическую значимость!

Разве? Как же это произошло… при всем его акценте на свидетельствах Сьюзан Ларсон, ее описании его голоса? Он уже с трудом мог вспомнить, что именно он написал. Но теперь его называли Человеком-волком. Сомнительная удача.

Билли без удержу рассказывала о последних событиях. И очень хотела, чтобы он поговорил со свидетелями из парка Голден Гейт и соседями спасенных в Буэна Виста.

Что же, но ему надо ехать на север, в любом случае, ответил он ей. Надо побывать на том месте, где его едва не убили.

— А, ну конечно, ты хочешь найти там свидетельства пребывания Человека-волка, так? Тогда сделай несколько снимков в коридоре! Можешь себе представить, у нас ни одного снимка нет из этого дома! «Никон» с собой взял?

— Что там с похищением? — перебил ее Ройбен.

— Похитители не дали никаких гарантий того, что детей вернут живыми. Патовая ситуация, поскольку в ФБР заявляют, что не станут переводить деньги, пока похитители не изложат план передачи заложников. Они мало что говорят, но мой источник в Управлении шерифа сообщает, что они имеют дело с настоящими профессионалами. И это скверно. Если этот Человек-волк так круто намерен играть в супергероя и принести в мир справедливое возмездие, какого черта он не отправится и не найдет этих пропавших детей?

Ройбен сглотнул.

— Хорошенький вопрос.

Может, просто Человек-волк еще не взялся за это, просто еще только обретает уверенность в себе, от ночи к ночи, как думаешь, Билли? Конечно же, этого он не сказал.

Нахлынула дурнота. Он подумал о телах убитых им людей в парке Голден Гейт. Подумал о трупе женщины на асфальте. Может, Билли в морг сходить, поглядеть на останки, результаты «подвигов» «супергероя». Это тебе не просто серия преступлений.

Но дурнота была недолгой. Он четко осознавал, что не испытывает ни малейшей жалости к убитым им созданиям. Равно как и то, что не имел никакого права убивать их. И что теперь?

Машины медленно двигались вперед. Дождь усиливался. Надо ехать дальше. Шум машин приглушал голоса до определенной степени, но он все равно их слышал, будто бульканье супа в кастрюле.

Начал переключать каналы на радио в поисках выпусков новостей, прибавил громкость, чтобы заглушить остальные звуки.

В новостях говорили либо о похищении, либо о Человеке-волке, со всеми предсказуемыми шутками и глупостями насчет самого зверя и насчет свидетелей. Имя «Человек-волк» обрело популярность, это точно. Хотя некоторые говорили и про йети, Бигфута и даже Человека-гориллу. Сладкоголосый комментатор с «Нэшнл Паблик Радио» сравнил все эти убийства, вкупе с противоречивыми уликами, с сюжетом «Убийств на улице Морг» и принялся рассуждать на тему того, что это может быть животное, ведомое человеком-дрессировщиком, или просто человек исключительной физической силы, одетый в меховой костюм зверя.

На самом деле, чем дольше Ройбен слушал, тем больше убеждался, что мысль насчет человека, устраивающего кровавые представления в костюме зверя, обретает популярность. Люди не соглашались верить доказательствам и свидетельствам, говорящим об обратном. И уж точно никто не думал и не догадывался о том, что это создание обладает особой способностью находить тех, кто творит несправедливости. Предполагалось, что оно случайно натыкается на эти ситуации и вмешивается. Никто не предполагал, что он может или захочет поймать похитителей школьников из «Голденвуда». В этом Билли опередила всех, даже самого Ройбена.

Почему бы ему не попытаться найти этих детей? Не отменить поездку на север, не поехать по второстепенным дорогам округа Мэрин, ища этих детей и троих взрослых?

Ройбен никак не мог отделаться от этой мысли. Ведь логично, что похитители просто не успели увезти сорок пять похищенных далеко, так ведь?

В некоторых передачах с нескрываемым отвращением говорили о том, что многие сосредоточились на чем-то ином, нежели похищении в «Голденвуде». Кто-то из родителей похищенных детей вступил в открытый конфликт с ФБР и Управлением шерифа, публично обвинив их в нежелании платить выкуп.

Сила и власть, которой Ройбен наслаждался этой ночью, а он ею наслаждался, без сомнения, не значили ничего в сравнении с мыслями о пропавших детях и рыдающих за закрытыми дверьми школы «Голденвуд» родителями. Что, если? Но как именно? Просто ездить по проселочным дорогам поблизости от места похищения, прислушиваясь и ища крики жертв обретенным им исключительным слухом?

Проблема в том, что с утра у него слух был не такой хороший. Он обострялся с приближением ночи, и ждать этого еще не один час.

Он ехал на север, и дождь лил все сильнее. Водители уже стали включать фары. Когда у Сономы он снова попал в пробку, то понял, что не успеет доехать до Нидек Пойнт и вернуться до темноты. Черт, сейчас два часа дня, а уже будто сумерки.

Свернув с шоссе у Санта-Розы, он набрал на айфоне «Магазин одежды XL Бигмэн» и пустил поиск, чтобы найти адрес ближайшего. Доехав до магазина, купил два плаща, самых широких в плечах и самых длинных, один из которых, прилично выглядящее коричневое пальто военного покроя, ему даже понравился. Еще несколько эластичных штанов большого размера, три футболки с длинными рукавами и капюшонами. Потом нашел магазин лыжного снаряжения и купил лыжные маски и перчатки без пальцев самого большого размера. Добавил к этому пять коричневых кашемировых шарфов, которыми можно обмотать лицо, прикрыв остальное большими солнцезащитными очками, на случай, если лыжные маски не сработают или будут выглядеть слишком устрашающе. Огромные солнцезащитные очки он купил в аптекарском магазине.

Купил в «Уолмарте» огромные резиновые сапоги.

Все это привело его в возбуждение.

Как только он выехал обратно на дорогу, то снова включил новости. Дождь почти перешел в ливень. Машины ехали медленно и аккуратно, а местами практически не ехали. Сегодняшнюю ночь он явно обречен провести в округе Мендосино.

Около четырех он добрался до узкой дороги, ведшей напрямую к дому Мерчент… «Нашему дому, так будет правильнее сказать», — подумал он. Новостные каналы просто захлебывались.

По случаям с Человеком-волком пришло подтверждение из коронерской службы, что женщина, погибшая в Буэна Виста, являлась дальней родственницей пожилой пары хозяев дома, которых она мучила. А ее мать погибла пару лет назад при загадочных обстоятельствах. Что же до погибших в парке Голден Гейт, по отпечаткам пальцев их связали с двумя случаями убийств бездомных в окрестностях Лос-Анджелеса, совершенных бейсбольными битами. Пострадавший из парка тоже был идентифицирован, им оказался человек из Фресно, числившийся пропавшим без вести. Его родные были вне себя от радости. Потенциальный насильник из Норт-Бич оказался человеком, отсидевшим за изнасилование и убийство десять лет и лишь недавно вышедшим на свободу.

— Так что, кто бы ни был этот безумный мститель, у него безошибочное чутье вмешиваться в нужные ситуации в нужное время, — заявил пресс-секретарь полиции. — Это очень похвально, и все такое, но методы, которыми он действует, сделали его объектом самой масштабной охоты на человека за всю историю Сан-Франциско. Не следует заблуждаться, — продолжил полицейский, когда шквал вопросов достиг своего пика. — Здесь мы имеем дело с опасным и, совершенно определенно, безумным человеком.

— Это человек, одетый в костюм животного? — спросил кто-то.

— К этому вопросу мы сможем перейти, когда лучше изучим улики с мест событий.

«Давай, скажи-ка им про лизоцим в слюне, — подумал Ройбен. — Конечно же, не скажешь». Это лишь усилит истерию. Не говоря уже о том, что этой ночью он не оставил улик в виде слюны. Им придется изучать лишь раны от когтей, которыми он полосовал свои жертвы.

Ясно одно. Думая о Человеке-волке, люди не опасаются за свои жизни. Он не охотился на простых людей. Однако никто, по крайней мере исходя из того, что говорили по радио, не верил, что Человек-волк что-то говорил, словами, женщине с Норт-Бич и другим свидетелям его деяний.

Ройбен уже собирался выключить радио, когда сообщили о том, что найдено тело восьмилетнего ученика школы «Голденвуд». Его нашли два часа назад, в полосе прибоя на побережье у Мьюирского леса. Причина смерти — удар тупым тяжелым предметом.

В Управлении шерифа в Сан-Рафаэле уже шла пресс-конференция, больше походившая на суд Линча.

— Пока у нас нет конкретного плана возврата детей и учителей, — сказал шериф, — мы не можем начинать выполнение требований похитителей.

Хватит. Ройбен не мог больше терпеть. Выключил радио. Маленькая девочка, мертвая, на берегу у Мьюирского леса. Вот, значит, каковы эти «гении техники», да? Просто взяли и убили одного из заложников, чтобы показать, что они не шутят? Конечно. Когда у тебя сорок пять заложников, почему бы и нет?

Он был в бешенстве.

Пять часов, начало темнеть, а дождь и не собирался ослабевать. Голоса этого мира были так далеко от него. На самом деле он не слышал голосов. Следовательно, он не может слышать голоса на бесконечном расстоянии. Как и животные. Но каковы реальные пределы его возможностей? Он понятия не имел.

Маленькая девочка, мертвая, которую нашли в полосе прибоя.

Еще одна причина, не так ли, сделать вывод, что и все остальные не так уж и далеко.

И внезапно он оказался на вершине последнего подъема, и в свете фар увидел огромный дом, высящийся впереди. В пелене дождя он выглядел будто гигантский призрак самого себя, куда больший, чем тот образ, что остался в памяти Ройбена. В окнах горел свет.

Ройбен почувствовал благоговение, глядя на этот дом.

Но чувствовал и страшную горечь. Никак не мог отделаться от мыслей о детях… о маленькой девочке в холодной воде у берега.

Когда он подъехал к дверям дома, включились фонари наружного освещения, залив своим светом не только двери и лестницу, но и фасад дома, до верхнего края окон первого этажа. Какой все-таки чудесный этот дом.

Да, теперь он вовсе не был тем невинным юношей, который пересек порог этого дома следом за Мерчент Нидек.

Вышел местный мастер в желтом дождевике. Помог Ройбену занести в дом сумки и чемодан с вещами.

В камине гостиной с гулом горел огонь. Ройбен почувствовал запах крепкого кофе.

— Я на плите вам ужин подогрел кой-какой, — сказал мастер, рослый худощавый мужчина с серыми глазами и морщинистым лицом, с редкими седыми волосами цвета стали, дружелюбно улыбающийся бесцветными губами. — Моя жена принесла для вас. Сама не готовила, конечно же, купила в «Редвуд Хаус», в городе. И кое-что в бакалейной лавке. Взяла на себя смелость…

— Очень рад, — тут же ответил Ройбен. — Подумал обо всем, кроме еды, и очень вам благодарен. Я, наверное, рехнулся, когда думал, что к четырем сюда доберусь. Так что прошу прощения.

— Не стоит, — ответил мужчина. — Меня зовут Леруа Гэлтон, обычно все меня зовут Гэлтоном. Жену мою Бесс зовут. Она прожила тут всю жизнь, часто приходила готовить и убираться на праздники.

Взяв у Ройбена чемодан, в другую руку он взял сумку и пошел по коридору к лестнице.

У Ройбена перехватило дыхание. Они приближались к тому самому месту, где он боролся с людьми, напавшими на Мерчент, месту, где он едва не умер.

Этих темных дубовых панелей он не помнил. Нигде нет пятен крови. Но, судя по всему, метра два с лишним ковра, от лестницы и до дверей кухни, совершенно новые. Этот ковер не совпадал узором с широким персидским ковром, постеленным на лестнице.

— Даже и не разглядеть, где это случилось! — заявил Гэлтон. — Мы долго скребли доски на полу, на них воску было дюйма два. Так что теперь и не увидишь.

Ройбен остановился. С конкретным местом не было связано воспоминаний. Он помнил лишь тьму, и сейчас провалился в нее, против воли заново переживая ту ночь, будто сцены из крестного пути, разыгрываемые в церкви Святого Франциска в Страстную пятницу. Зубы, впивающиеся в его шею и лицо, будто иглы.

Знал ли ты, что случится со мной, оставив меня в живых?

Гэлтон разразился длинной тирадой, весьма впечатляющей, на тему того, что жизнь продолжается, жизнь принадлежит живущим, всякое бывает, никто не застрахован, сам понимаешь, никогда не знаешь, почему что-то произошло, но когда-нибудь узнаешь, что в наши дни даже самые хорошие ребята становятся плохими, связавшись со всей этой наркотой, так что надо просто оставить это в прошлом и жить дальше. Сплошные клише.

— И вот что я тебе скажу, — внезапно добавил он тихо, доверительным тоном. — Я-то знаю, кто это сделал. Знаю, кто на тебя напал. И просто чудо, что эта тварь тебя в живых оставила.

У Ройбена мурашки по затылку пошли. В ушах застучало.

— Вы знаете, кто это сделал? — спросил он.

— Пума, — ответил Гэлтон, выставив нижнюю челюсть и прищурившись. — И я хорошо знаю эту пуму. Она уже давно в этих краях, слишком давно.

Ройбен покачал головой. Внутри же ощутил громадное облегчение. Снова старая история.

— Не может такого быть, — сказал он.

— Ох, сынок, мы-то здесь все это знаем, кто тут живет. Это была пума. Она тут где-то поблизости, а теперь еще и с приплодом. Три раза я брал ее на мушку, и три раза промахивался. Она забрала у меня мою собаку, юноша. Не знаешь ты, что у меня за собака была. Не такая, как все.

Но Ройбен чувствовал лишь облегчение, слыша все это, поскольку оно не имело никакого отношения к делу.

— У меня была самая лучшая в моей жизни немецкая овчарка. Панцером его звали, я взял его щенком шести недель от роду, научил ни крошки еды не брать ни у кого, кроме меня, научил всем командам на немецком. Он был лучшим псом из всех, какие у меня были.

— А пума его утащила, — тихо сказал Ройбен.

Пожилой мужчина снова выставил нижнюю челюсть и мрачно кивнул.

— Утащила, прямо со двора, в лес. Когда я его нашел, от него почти ничего не осталось. Она это сделала, она и ее приплод, а котята у нее уже почти выросли. Я начал их выслеживать. И я доберусь до нее, будет у меня на это разрешение или не будет! Они меня не остановят. Это лишь вопрос времени. Но будь осторожен, если пойдешь прогуляться в лес. Она теперь с подросшими котятами, я это знаю, учит их охотиться, так что будь поосторожнее на закате и на рассвете.

— Буду осторожен, — ответил Ройбен. — Однако здесь была не пума на самом деле.

— Откуда тебе это знать, сынок? — спросил Гэлтон.

Зачем ему спорить? Зачем вообще что-то говорить?

Пусть старик верит в то, во что хочет верить. Разве не так все поступают?

— Потому что, если бы это была пума, я бы почувствовал запах, — признался Ройбен. — И ее запах был бы на мне и на погибших.

Старик на мгновение задумался, не зная, верить Ройбену или нет. Покачал головой.

— Ну, моего-то пса точно она утащила, — наконец сказал он. — И я ее все равно прибью.

Ройбен кивнул.

Старик принялся подыматься по широкой дубовой лестнице.

— Слышал про ту бедную маленькую девчушку, что в Мэрин нашли? — спросил Гэлтон, повернув голову.

Ройбен тихо ответил, что слышал.

Сам же едва мог дышать. Но он должен был увидеть все, все, до последней мелочи.

Здесь было чисто, слишком чисто. По обе стороны от персидского ковра доски пола просто сверкали. Горели небольшие канделябры с лампочками в форме свечей, как в ту ночь.

— Наверное, отнесите вещи в последнюю по коридору спальню, — сказал он. Бывшая комната Феликса, в западной части дома.

— Ты не хочешь в главную спальню, в передней части дома? Там солнца намного больше. Отличная комната, с хорошим видом.

— Пока не знаю. Та мне точно подойдет пока что.

Старик быстро пошел вперед, включая лампы с такой быстротой, будто всю жизнь прожил в этом доме.

На кровати лежало свежее дешевое белье из полиэстера, в цветочек. Но, поискав, Ройбен нашел старые простыни и наволочки, вполне чистые. А в ванной нашел очень старые, но совершенно чистые полотенца.

— Моя жена сделала все, что смогла, — сказал Гэлтон. — Юристы сказали, что хотят, чтобы все выглядело прилично, как только полиция прекратит работу на месте преступления.

— Усек, — ответил Ройбен.

Гэлтон был человеком добрым и благожелательным, но Ройбену хотелось побыстрее покончить с этим.

Они прошли через несколько комнат, разговаривая насчет того, какой простейший ремонт можно провести в первую очередь. Дверные ручки, окно, не открывающееся из-за краски, отставшая плитка в ванной.

Главная спальня действительно оказалась впечатляющей, со стенами, оклеенными настоящими обоями фабрики Уильяма Морриса, с цветочным рисунком, и самой лучшей из спален в передней части дома, поскольку из окон открывался вид на море.

Она располагалась в юго-западном углу дома, ее окна выходили на две стены, а в просторной ванной комнате был душ с отдельным окном. Специально для Ройбена Гэлтон заранее развел огонь в большом каменном очаге, над которым высилась облицовка дымохода, покрытая витым орнаментом.

— В прежние дни в левом углу была железная лестница, — сказал Гэлтон. — Она вела на чердак. Но Феликсу это не понравилось. Он хотел быть здесь наедине, поэтому уговорил племянника и его жену убрать лестницу.

Гэлтону явно нравилась роль гида в этом доме.

— Вся мебель настоящая, старая, сам понимаешь.

Он показал на огромную кровать из ореха.

— В стиле эпохи Возрождения, с этими разомкнутыми дугами. Видишь эти флероны в виде ваз? И изголовье под три метра шириной, из массива ореха. А вот панели из капа.

Он показал на комоде мраморной столешницей.

— Вот тоже стиль разомкнутых дуг, — добавил он, показывая на высокое зеркало. — И умывальник, самый настоящий. Эту мебель делали «Берки энд Гэй», в Гранд Рапидз. И стол тоже. Не знаю только, откуда это большое кожаное кресло. Отцу Мерчент оно очень нравилось. Он здесь каждое утро завтракал, газеты читал. Приходилось кого-нибудь за ними посылать, ведь сюда их не носили. Настоящая история Америки. Дом будто просто предназначен для такой мебели. Феликс привез и другую, европейскую, ту, что в библиотеке и гостиной. Настоящий «человек эпохи Возрождения», вот кто он был, этот Феликс.

— Это я уже понял, — сказал Ройбен.

— Мы постелили в этой комнате самое лучшее белье, специально для тебя. И в ванной есть все, что надо. А цветы на столе — из моего сада.

Ройбен был благодарен за это и решил высказаться.

— Со временем я сюда переберусь, — сказал он. — Это и вправду лучшая комната в доме.

— Отсюда самый лучший вид на море, — ответил Гэлтон. — Мерчент ею не пользовалась, конечно же. Для нее эта комната всегда оставалась комнатой родителей. Ее спальня дальше по коридору.

«Тень миссис Дэнверс, как в „Ребекке“ Дафны дю Морье», — подумал Ройбен. И почувствовал приятный озноб, который уже начинал становиться привычным. Теперь это мой дом, мой дом.

Ему так хотелось, чтобы дом увидел Фил, но пока что он не мог его сюда привести. Это было вне всяких сомнений.

Юго-западная спальня дома была столь же оригинальна и причудлива, как хозяйская. И две спальни по центру оказались такими же. С массивной и роскошной мебелью фабрики в Грэнд Рэпидс и яркими обоями фабрики Уильяма Морриса, но местами обои отстали, местами — заплесневели. Срочно нужен ремонт. Их пока не ремонтировали, признался Гэлтон. Розеток маловато, и камины тоже в ремонте нуждаются. Да и какими бы очаровательными ни были старинные ванные комнаты, с раковинами на стойках и ваннами на гнутых ножках, пользоваться ими было бы не слишком удобно.

— Феликс привык ко всему этому, — сказал Гэлтон, качая головой.

Даже широкий и длинный коридор требовал внимания, пора уже было заменить потертый ковер.

Они пошли в спальни в западной части дома. Там тоже стояли предметы американской старины — массивные каркасы кроватей, старые кресла времен эпохи Возрождения.

— Теперь здесь все по-новому, — с гордостью сказал Гэлтон. — Вся проводка, электрическая, телевизионная, в каждой спальне. Центральное отопление, и все камины в порядке. За этим Феликс следил. Но Мерчент никогда не ставила тут телевизоры, а старые давно выбросили. Мерчент телевизоры не особенно любила, да и, когда братьям запретили сюда приходить, смысла в них уже не было. Конечно, она постоянно сюда друзей приводила. Один раз привезла большую компанию из Южной Америки. Но их телевизоры не интересовали. Она говорила, что тут и так хорошо.

— Как думаете, сможете установить в главной спальне приличный телевизор с плоским экраном, чтобы он был подключен к кабельным каналам? — спросил Ройбен. — Я жить не могу без новостей. Должен все время быть в курсе. Было бы неплохо такой же поставить и внизу, в библиотеке. И, наверное, небольшой на кухню. Я вроде говорил уже, что сам готовлю.

— Без проблем, займусь завтра же, — с довольной ухмылкой ответил Гэлтон.

Они вернулись к дубовой лестнице и снова прошли через коридор смерти.

— Кстати, должен сообщить, со мной будут работать еще двое, — сказал Гэлтон. — Так что они тоже будут приходить сюда. Племянник и приемный сын. Им можно доверять так же, как мне. Сделаем все, что только пожелаешь.

И Гэлтон с гордостью показал Ройбену отремонтированное окно в столовой, восстановленное с такой аккуратностью, что сложно было заметить, что его ремонтировали. А сделать такое с ромбовидными окнами из витражного стекла было задачей не из легких.

Братья Мерчент, вломившись сюда, залезли в кладовые по обе стороны от двери в гостиную и расшвыряли вокруг серебряные блюда и кофейники так, чтобы их нападение выглядело как ограбление. На дурачка играли.

— Ну, теперь здесь снова все на местах, — сказал Гэлтон, открывая двери кладовых. — На самом деле кладовых в этом доме предостаточно. Две этих, а еще винная, перед входом на кухню. Надеюсь, в твоих планах завести семью и кучу детишек. На другом конце коридора еще одна кладовая, там фарфор и серебро.

Взяв себя в руки, Ройбен пошел следом за Гэлтоном на кухню. Очень медленно повернул голову, оглядывая пол. Заметил, что белый мрамор застелен несколькими овальными ковриками с бахромой. Где-то под ними кровь Мерчент, наверное, она въелась в щель между плитами, если не в сам мрамор. Он не знал, где именно упала на пол Мерчент. Душа его изо всех сил противилась, ему не хотелось находиться в этом месте, от самой мысли о том, что придется наливать суп из котла, стоящего на очаге, он почувствовал отвращение. Настоящее отвращение.

После чьей-то смерти он всегда чувствовал отвращение к еде. Вспомнил, как было дело, когда в Беркли умер брат Селесты. Ройбен несколько дней не мог ничего ни есть, ни пить, его постоянно тошнило.

Он постарался сделать все, чтобы скрыть свое состояние. Гэлтон молча смотрел на него.

— Знаете, вы пока идите, — сказал Ройбен. — Даю вам карт-бланш на любой ремонт.

Открыв бумажник, он достал стопку купюр.

— Для начала этого должно хватить. И позаботьтесь, чтобы в холодильнике и кладовой было что взять на кухню. Ничего необычного, сами понимаете. Разморозить и приготовить баранью ногу я вполне смогу. Мешок-другой картошки, морковь, лук. Я могу о себе позаботиться, а вы позаботьтесь об остальном. Главное, чтобы меня никто не беспокоил. Я прошу, чтобы сюда никто не приходил, никто, повторяю, и ничего сюда не приносили. Здесь должны появляться только рабочие и только в вашем присутствии.

Гэлтон явно обрадовался этому. Положил пачку банкнот в карман, кивая. Принялся рассказывать про «этих репортеров», которые все время вокруг шастают, снимают дом снаружи. Но зайти внутрь никто не осмелился, а когда случилось это похищение, то они все исчезли.

— Вот так теперь и живем, с Интернетом и прочими радостями, — продолжал он. — Все хорошо, пока оно горяченькое, с пылу, с жару. Теперь вот они все говорят про этого Человека-волка из Сан-Франциско, и сюда тоже звонили, интересовались. Полиция сюда уже дважды приезжала.

Кроме того, как только полиция закончила расследование, он снова включил сигнализацию, сам. Юрист семьи Нидек дал указание. Когда включена сигнализация, на первом этаже работают датчики движения и включены датчики на всех окнах и дверях.

— Если сигнализация срабатывает, звонок идет одновременно мне домой и в местный полицейский участок. Звоним сюда, и я, и они, но они сюда мигом приедут, в любом случае.

Он выдал Ройбену код сигнализации, показал, как его вводить, потом показал дополнительную кодовую панель на втором этаже, с которой можно выключить датчики движения утром, когда он решит спуститься на первый этаж.

— Так что, если хочешь, чтобы она была включена, пока ты еще здесь, просто вводишь код и нажимаешь кнопку «Дома». Окна и двери остаются под охраной, а датчики движения выключаются. Да, кстати, вот тебе моя электронная почта. Я ее по несколько раз за день проверяю, можешь писать, если что-то понадобится. Я сразу же займусь этим. — Гэлтон с гордостью показал айфон. — Или просто позвони. У меня этот телефон даже ночью рядом с кроватью лежит.

— С котлами беспокоиться не о чем. Они старые, газовые, но можно считать их новыми, если учесть, сколько лет дому. Все сделано без асбеста. Держат температуру в доме в 20 градусов, так Мерчент попросила в свое время. Конечно, сейчас много вентилей перекрыто, но в доме вроде бы и так тепло?

Кстати, в доме есть подвал, небольшой, вход туда по лестнице, под основной лестницей на второй этаж. Об этом можно и не думать. Там ничего особенного, поскольку, когда ставили новые котлы, их смонтировали в пристройке.

— Да, отлично, — ответил Ройбен.

— Интернет тоже работает, как и было при мисс Мерчент, во всем доме. Роутеры в ее кабинете и в щитовой в конце коридора на втором этаже.

Это Ройбена очень даже устраивало.

Он проводил Гэлтона до дверей.

И впервые увидел в свете фонарей, стоящих среди деревьев, просторную автостоянку и двухэтажную пристройку для прислуги слева. Видимо, там и погибла Фелис. Судя по всему, эту пристройку соорудили сильно позднее самого дома.

За пределами освещенного фонарями пространства не было видно почти ничего, лишь отблески света на зеленой хвое и коре деревьев.

Ты где-то там? Ты следишь? Помнишь ли ты человека, которого пощадил, убив других?

У Гэлтона оказался новехонький фордовский пикап, и старший завелся на несколько минут, расхваливая машину. Мало что может порадовать мужчину больше, чем новехонький пикап. Может, Ройбен и сам решит себе такой завести, здесь, в поместье. А пока что, если понадобится, пусть пользуется его машиной.

И Гэлтон ушел, пообещав, что придет в течение десяти минут, если Ройбен вдруг позвонит ему по проводному или мобильному.

— Последний вопрос, — сказал Ройбен. — У меня есть карты и все такое, но я так и не понял, есть у поместья какая-нибудь ограда?

— Нет, — ответил Гэлтон. — Лес из секвой тянется на несколько миль, здесь одни из самых старых деревьев на всем побережье. Но туристов тут особо не бывает, слишком далеко от основных маршрутов. Они все ходят в парки штата. Севернее живут Гамильтоны, восточнее жила семья Дрексель, но мне кажется, теперь там никого уже нет. Тот дом уже не первый год на продажу выставлен. Пару недель назад я там свет видел. Может, агент по недвижимости приезжал. У них там в поместье такие же старые деревья, как и в твоем.

— Жду не дождусь, когда получится прогуляться по лесу, — тихо сказал Ройбен. Но осознал, что здесь он действительно один. Совсем один.

Если подумать, что может быть лучше, когда произойдет превращение… отправиться в лес, будучи Человеком-Волком, имея возможность все видеть и слышать… может, даже попробовать на вкус… так, как никогда не было прежде?

А что насчет пумы и ее потомства? Они действительно где-то рядом? Что-то заволновалось в нем, когда он подумал об этом. Зверь, не менее могучий, чем пума. Сможет ли он бегать быстрее нее? Сможет ли он убить ее?

Мгновение он стоял в дверях кухни, слыша, как затихает вдали звук мотора пикапа. А потом развернулся, оглядывая пустой дом, один, наедине со всем тем, что здесь случилось.

9

Когда он пришел сюда в первый раз, то не боялся ни капли. А теперь страх был для него намного более чуждой эмоцией, чем тогда. Он ощущал в себе дремлющую силу, чувствовал себя наполненным мощью и уверенностью, которой никогда не ощущал до своего превращения.

Тем не менее ему не совсем нравилось быть в одиночестве, в таком полном одиночестве, как не нравилось никогда в жизни.

Он вырос среди толп людей в Сан-Франциско, привык ходить по комнатам дома на Русском Холме, красивым, но маленьким, ощущать рядом живых людей — Грейс, Фила, друзей Грейс, приходивших к ним в гости. Провел жизнь в самых разных группах и обществах, в нескольких шагах от наполненных людьми тротуаров Норт-Бич и Рыбацкой верфи, в нескольких минутах ходьбы от любимых ресторанов на Юнион-стрит и Юнион-сквер, привык проводить каникулы с семьей на круизных лайнерах или с группами бесшабашных студентов, лазая по развалинам и раскопкам в Азии.

А теперь к нему пришли тишина и покой, которых он так желал, о которых мечтал, тишина и покой, которые так очаровали его в тот день, когда он был здесь вместе с Мерчент. Они охватили его целиком, и он почувствовал себя так одиноко, как не чувствовал никогда. Почувствовал отстраненность от всего, даже от воспоминаний о Мерчент.

Если кто и скрывался в ночной темноте, некто, кто знал про него больше любого другого, то он этого не чувствовал. Не слышал. Слышал тихие звуки, но в них не было угрозы. Вот и все.

На самом деле трудно было надеяться на то, что это существо придет.

Такое одиночество.

Что ж, пора за дело. Получше осмотреть дом, узнать все, что может ему пригодиться.

Кухня была огромной и безупречно чистой. Даже коврики с бахромой, совершенно новые и совершенно не сочетающиеся с белым мраморным полом. С железных крюков над центральным островом с варочной панелью и небольшими раковинами свисали сковородки с медными днищами. Вдоль стены стояли комоды со столешницами из черного гранита. За стеклянными дверями полок, покрытых белой эмалью, виднелись ряды изящной фарфоровой посуды, наряду с более привычными питчерами и кружками. Длинная и узкая кухонная кладовая отделяла кухню от столовой. В ней он увидел очередные наборы фарфоровой посуды и кучу полотенец в полках со стеклянными дверцами.

Медленно перевел взгляд в сторону кабинета Мерчент. Тихо пошел в небольшую полутемную комнату, поглядел на пустой стол. Кабинет отгородили в западном углу кухни, и пол в нем был мраморным. Весь мусор, оставшийся после той трагической ночи, судя по всему, собрали в белые коробки, написав на них буквы и цифры черным фломастером. Видимо, обозначения для полицейских, расследовавших убийство Мерчент. Пол, похоже, хорошенько подмели и вымыли. Но в кабинете остался еле уловимый аромат духов. Духов Мерчент.

Его наполнило чувство любви к ней и невыразимая боль. Застыв на месте, Ройбен ждал, пока это пройдет.

Все остальное было пыльным и неподвижным. Компьютер, хотя непонятно, оставили ли в нем жесткий диск, принтер, факс — все на месте, готовое к работе. Копировальный аппарат со стеклянным окном, чтобы копировать страницы книг. И фотография на стене, портретная, под стеклом. Ее Ройбен еще не видел. Фотография Феликса Нидека.

Стандартная фотография анфас, как делают для документов. Снова — с форматной пленки, судя по тому, что видны мельчайшие детали.

У него были темные волнистые волосы, искренняя улыбка, теплый взгляд темных выразительных глаз. Одет он был в простую куртку из вылинявшей джинсовой ткани и белую рубашку, верхняя пуговица которой была расстегнута. Казалось, собирался сказать что-то.

В левом нижнем углу виднелась надпись чернильной ручкой. «Любимая Мерчент. Не забывай меня. С любовью, дядя Феликс. '85».

Ройбен развернулся, вышел и закрыл дверь.

Он и представить себе не мог, что это окажется так болезненно.

— Нидек Пойнт, — прошептал он. — Я приму все, что ты дашь мне.

Но так и не смог заставить себя поглядеть в коридор, туда, где его едва не убили.

По одной проблеме за раз.

Он стоял молча. Не слышал ни единого звука в ночи. Потом услышал шум моря, волн, ударяющихся о берег, ударяющихся, грохочущих, будто пушки. До них было далеко, но ему хотелось туда, за пределы безмятежности хорошо освещенных комнат дома.

Найдя на тарелке мясное рагу, он вытащил из ящика стола серебряную вилку, пошел в утреннюю столовую в восточной части дома и сел за круглый дубовый стол у окна. Даже в этой комнате был настоящий камин, на дровах, правда, незажженный. Черный чугунный франклиновский камин в углу, большой дубовый буфет с расписными тарелками у стены напротив окна.

Справа от буфета на стене висели часы с кукушкой «Блэк Форест», украшенные красивой резьбой. Филу бы они ужасно понравились, подумал Ройбен. Когда-то Фил коллекционировал часы с кукушкой, и постоянное тиканье, свист и кукование едва не сводили с ума остальных обитателей дома.

«Блэк Форест». «Черный лес». Шварцвальд. Ройбен вспомнил тот рассказ, «Человек-волк», вспомнил героя по фамилии Спервер. Упоминание о Нидеках. Черный лес. Надо сходить в библиотеку, поглядеть на ту фотографию. Но наверху тоже немало картин и фотографий, их тоже надо посмотреть.

По одной проблеме за раз.

Большую часть восточной стены занимали окна.

Ему никогда не нравилось сидеть у окна, не закрытого занавеской, ночью, будто обнаженному, а сейчас — особенно, когда за границами освещенного фонарями пространства не видно ничего, совсем. Однако он осознанно и намеренно продолжил делать это. Пусть он будет хорошо виден тому, кто находится в лесу, будто на залитой светом сцене.

Так что, если ты там, выродившийся родственник великих Нидеков, что ж, во имя небес, покажи себя.

Ройбен не сомневался в том, что позже он тоже совершит превращение, точно так же, как вчера и позавчера. Правда, не знал, когда и как. Но собирался попытаться вызвать превращение пораньше. Интересно, это создание, которое, скорее всего, там находится и следит за ним, тоже ждет, пока случится превращение?

Он съел мясо, картошку, морковь — все, что можно было нанизать на вилку. Вполне приличное на самом деле рагу. Хорошо хоть, отвращение к еде прошло. Подняв тарелку, он выпил бульон. Здорово, что жена Гэлтона это приготовила.

И вдруг он отложил вилку и уронил лицо в ладони, уперевшись локтями в стол.

— Мерчент, прости меня, — прошептал он. — Прости, что я на мгновение забыл о том, что ты здесь погибла.

Он все еще молча сидел за столом, когда позвонила Селеста.

— Ты там не боишься?

— Чего бояться? Напавшие на меня люди погибли еще тогда.

— Не знаю. Мне как-то не по себе от того, что ты там. Слышал, что случилось? Маленькую девочку нашли.

— Услышал по дороге сюда.

— Репортеры уже палаточный лагерь устроили вокруг Управления шерифа.

— Можно подумать. Я сам туда скоро поеду.

— Ройбен, ты пропустишь самый крутой репортаж в своей карьере.

— Моей карьере полгода, Селеста, у меня еще все впереди.

— У тебя никогда не было четких приоритетов, Ройбен, — тихо сказала она, видимо, осмелев от разделявшего их расстояния. — Сам знаешь, никто из знавших тебя не ожидал, что ты станешь писать такие интересные статьи в «Обсервер», и тебе надо продолжать писать их, прямо сейчас. В смысле, когда ты получил эту работу, я подумала: «ага, конечно», и «интересно, сколько это продлится?». А теперь ты стал человеком, давшим Человеку-волку его имя. Все ссылаются на твое описание…

— Описание свидетеля, Селеста…

«Что тут спорить, о чем вообще разговаривать», — подумал он.

— Слушай, я тут с Мортом, он привет передает, поговорить хочет.

Как мило, не правда ли?

— Как дела, приятель?

— Прекрасно, просто прекрасно, — ответил Ройбен.

Морт принялся говорить о статье Ройбена о Человеке-волке.

— Хорошая работа, — сказал он. — Ты там теперь что-то про дом этот пишешь?

— Я больше не хочу привлекать внимания к этому дому, — ответил Ройбен. — Я не хочу никому напоминать о нем, вообще.

— Логично. Кроме того, это одна из тех историй, которые заканчиваются, не успев толком начаться.

«Ты правда так думаешь?»

Морт упомянул, что хочет сходить с Селестой в кино, в Беркли, выразил сожаление, что Ройбена с ними нет.

Гм.

Ройбен не стал возражать, сказал, что увидится с ними обоими через пару дней. И они закончили разговор.

Вот, значит, как. Она с Мортом, ей с ним вполне хорошо, она почувствовала себя виноватой и поэтому позвонила. Зачем это она с Мортом в кино идет, когда весь город обсуждает либо похищение детей, либо Человека-волка?

С каких это пор Селесте вдруг захотелось пойти в артхаузный кинотеатр в Беркли, когда вокруг такое происходит? Что ж, может, у нее роман с Мортом. Не ему ее винить. На самом деле его это не беспокоило, вовсе.

Убрав тарелку и вилку в одну из трех посудомоечных машин, которые он обнаружил в столе на кухне, он взялся за подробный осмотр дома.

Прошел по всему первому этажу, заглядывая в шкафы и кладовые, убеждаясь, что там все лежит на местах, как было. Изменения произошли лишь в зимнем саду. Там убрались, выкинули мертвые растения и тщательно подмели пол. Вымыли даже фонтан в греческом стиле. Ройбен увидел прикрепленную скотчем записку. «Нужен насос».

Под главной лестницей он обнаружил ступени, ведущие в погреб. Помещение оказалось действительно небольшим, где-то шесть на шесть метров, с цементным полом. Вдоль стен стояли старые деревянные комоды, покрытые пятнами, от пола до потолка, забитые старым и рваным бельем, отслужившим свое. Ройбен увидел и старые котлы. В углу стоял сломанный стул из столовой, старый стационарный электрический фен и пустой пароходный кофр.

Наступил ключевой момент, которого он ждал, но намеренно откладывал. Библиотека, с портретом почтенных джентльменов в джунглях, в позолоченной раме.

Включив верхний свет, он прочел имена, написанные с краю чернилами.

Маргон Спервер, барон Тибо, Рейнольдс Вагнер, Феликс Нидек, Сергей Горлагон и Фрэнк Вэндовер.

Ройбен быстро набрал имена на айфоне и отправил на собственную электронную почту.

Какие выразительные и благожелательные лица у этих людей. Сергей был гигантского роста, как и говорила Мерчент, со светлыми, почти белыми волосами, кустистыми светлыми бровями и вытянутым прямоугольным лицом. Совершенно нордический тип. Остальные были поменьше, и лица у них были самых разных типов. Феликс и Маргон выглядели несколько темнокожими, так, будто в их жилах была примесь азиатской или латиноамериканской крови.

Может, когда их фотографировали, кто-то из них пошутил, на тему, известную им всем? Или это просто момент общей радости в одном из больших приключений, в которое отправились близкие друзья?

Спервер. Нидек. Может, простое совпадение, и ничего более. Другие имена Ройбену вообще ничего не говорили.

Что ж, они останутся здесь навсегда. Он будет часами вместе с ними, сегодня вечером, завтра, послезавтра.

И он пошел наверх.

Настал особенный момент. Он открыл двери, которые были закрыты в тот вечер. Сейчас все они не были заперты.

Складские, так сказал про эти комнаты Гэлтон, небрежно.

Ройбен увидел заполненные доверху шкафы, как и ожидал. Бесчисленные статуи и статуэтки из нефрита, диорита, алебастра, разбросанные книги, части…

Он переходил из комнаты в комнату, стараясь все запомнить.

А потом с грохотом поднялся по лестнице на третий этаж, ничем не застеленной. Нащупал выключатель. И увидел, что очутился в огромном помещении под покатой крышей юго-западной части дома. Снова деревянные столы, книги, бумаги, статуи. Коробки с карточками, покрытыми неразборчивыми надписями, большие книги без надписей, похожие на бухгалтерские, пачки писем.

Это над главной спальней, той, проход через которую Феликс закрыл. Точно, вот прямоугольник досок другого цвета в полу, там, где была железная лестница.

В центре стояли большие удобные глубокие кресла, под старой люстрой из черного железа.

На подлокотнике одного из кресел он увидел небольшую книгу в мягкой обложке, всю в пыли.

Взял ее в руки.

Пьер Тейяр де Шарден

Как я верую

А вот это действительно самое любопытное. Неужели Феликс читал де Шардена, одного из самых изысканных и загадочных теологов католической церкви? Ройбен на самом деле никогда особо не интересовался философией и теологией более того, что требовалось ему в занятиях наукой. Но де Шарден всегда очаровывал его поэтической глубиной своих произведений. Он находил в словах де Шардена некую надежду, надежду, данную человеком, который ревностно верил не только в Бога, но и в мир и человека.

Ройбен открыл книгу. Старая, хрупкая бумага. Издание 1969 года.

Верую, что вселенная суть эволюция.

Верую, что эволюция движется от материи к духу.

Верую, что дух находит высшее выражение в виде личности.

Верую, что высшим выражением личности является Вселенский Христос.

«Что ж, хулиганом был Тейяр», — с горечью подумал Ройбен. Уже собрался было отложить книгу, когда увидел чернильную надпись на странице.

Милый Феликс,

За тебя!

Мы это пережили;

Сможем пережить все что угодно.

С поздравлениями,

Маргон

Рим '04

Что ж, теперь эта книга принадлежит ему.

Ройбен убрал реликвию в карман куртки.

В дальнем конце комнаты увидел старую железную лестницу, винтовую, лежащую на боку и покрытую пылью. Там стояли и коробки, но эти коробки он пока не станет осматривать.

В течение следующего часа он бродил по дому. Нашел еще два отдельных помещения на чердаке, такие же, как это, и еще одно, пустое. В каждое из них вела лестница с первого этажа.

Потом он вернулся в комнату Феликса, ту, в которой решил ночевать сегодня, и вдруг почувствовал себя неуютно без телевизора и новостей, которые он привык смотреть с детства, с той самой поры, как научился сам включать телевизор в четыре года. Ладно, компьютер у него точно есть. Возможно, все и так в порядке.

Помнится, ночью в Беркли свет отключили, и он дочитывал «Поминки по Финнегану» Джойса при свете свечи. Иногда нужен импульс извне, чтобы увидеть то, что прямо перед тобой.

Он оглядел книжные полки Феликса. То, что у него в спальне, должно было иметь для него наибольшее значение. С чего же начать? Что проверить в первую очередь?

Чего-то не хватает.

«Нет, — сначала подумал он. — Я просто ошибаюсь. Помню то, чего не было». Но, быстро оглядев все полки, он понял, что прав.

Таблички, крохотные таблички из Месопотамии, бесценные таблички, покрытые клинописью. Они исчезли. Все до единой, до последнего осколочка, исчезли.

Он вышел в коридор и осмотрел две другие комнаты, где они хранились. Тот же результат. Табличек нет. Все ценности на месте, но табличек нет.

Он увидел просветы в пыли, там, где они лежали.

Принялся обыскивать дом. Эти мелкие предметы… таблички… их аккуратно собрали и унесли, оставив лишь сверкающие пустые места, не покрытые пылью.

Он вернулся в ту комнату, которую помнил лучше всего, и проверил снова. Таблички действительно исчезли, были отчетливо видны места, где они лежали. Пустые места, не покрытые пылью, и отпечатки пальцев.

Ему стало страшно.

Кто-то пробрался в дом и украл самую ценную часть коллекции Феликса. Украл самые важные его находки, собранные за годы его путешествий по Ближнему Востоку. Украл сокровища, которые так хотела защитить Мерчент, которые она завещала Ройбену. Кто-то…

Но это же чушь.

Кто мог такое сделать? Кто мог сделать это, оставив на месте столько остального — статуэтки, стоящие целое состояние, старые свитки, поистине бесценные для ученых и профессоров? Кто мог сделать это, оставив на месте ящички с древними монетами, вот этот средневековый фолиант, лежащий на виду? А наверху еще такие есть книги, за которые библиотеки заплатили бы немыслимые деньги.

Он не мог понять ничего! Что это за человек, который знал, что таблички здесь, знал, что они собой представляют, ведь для человека несведущего некоторые из них выглядели, будто куски засохшей грязи, штукатурки, пересохшее печенье?

Можно лишь представить себе ту аккуратность, с которой этот благородный грабитель вынес отсюда только таблички, оставив на месте все остальное, не тронув пальцем.

У кого же столько терпения, столько ума и умения, чтобы сделать такое?

Абсурдно, но таблички пропали. Ни единого кусочка не осталось во всем доме, с этой бесценной клинописью на нем.

А может, пропало куда больше вещей, просто Ройбен этого еще не понял?

Он начал рыться на полках в спальне. Книги семнадцатого века, с мягкими, едва не рассыпающимися страницами, но все еще пригодные для чтения. А вот эта статуэтка, она точно подлинник, сразу ясно и на взгляд, и на ощупь. Ройбен аккуратно поставил ее на место.

Здесь еще столько вещей, каждая из которых стоит целое состояние. Хотя бы все эти древние монеты, повсюду.

Вот еще на полке лежит изящнейшее ожерелье из мягкого золота, со звеньями в виде листьев. Тоже древнее, несомненно.

Ройбен со всей аккуратностью положил его на место, в точности так, как оно лежало до того.

Спустился в библиотеку и позвонил Саймону Оливеру, с проводного телефона на домашний.

— Мне нужна информация, — сказал Ройбен. — Надо знать, сделала ли полиция фотосъемку всех вещей в доме, когда они проводили расследование. Во всех тех комнатах, куда они входили. Сможете мне прислать их, если найдете?

Саймон запротестовал, объясняя, что это будет непросто, но сказал, что юристы семьи Нидек сфотографировали все после гибели Мерчент.

— Мерчент тоже все фотографировала, она мне сказала об этом, — сказал Ройбен. — Так сможете получить эти фотографии?

— Честно говоря, не знаю. Посмотрю, что смогу сделать. Опись, сделанная юристами, у нас есть, это я точно могу сказать.

— Чем быстрее, тем лучше, — сказал Ройбен. — Пришлите мне завтра на электронную почту все фотографии, какие сможете найти.

Положив трубку, он перезвонил Гэлтону.

Тот заверил его, что в доме не было никого, кроме него самого и его родных. Он с женой постоянно приходили, да, еще племянник и приемный сын, и Нина, девушка из городка, которая часто помогала Фелис, да, точно, и она была. Нина очень любила бродить по лесу, но она ничего в доме без позволения не тронет.

— И не забудь про сигнализацию, — напомнил Гэлтон. — Я ее включил сразу же, как уехали следователи. Она ни разу не отказывала. Если бы мисс Нидек включила ее той ночью, она бы сработала в тот самый момент, когда разбили окно.

— Никого там не было, Ройбен, — настойчиво повторил Гэлтон. Напомнил, что живет в десяти минутах езды отсюда. Если бы кто-то приехал на машине, то он бы увидел или услышал. Да, репортеров и фотографов здесь побывало достаточно, но в дом их пускали только в первые пару дней, но он был рядом и приглядывал за ними. А потом, когда они продолжали слоняться вокруг дома, они бы ни за что не зашли, не потревожив сигнализацию. Ты должен понять, Ройбен, в этот дом не так-то просто забраться, — продолжал Гэлтон. — Мало кто захочет по такой дороге ездить или пешком сюда идти, только туристы и любители природы, сам понимаешь. Тут практически никого не бывает.

Точно. Ройбен поблагодарил его за все, заканчивая разговор.

— Если тебе там неуютно станет, сынок, я приду и переночую с тобой в доме, в другой комнате, без проблем.

— Спасибо, не надо, Гэлтон, — ответил Ройбен, вешая трубку.

Долго сидел за столом, глядя на большую фотографию «Феликс и компания» над камином.

Не стал закрывать портьеры, и теперь его окружали окна, похожие на темные зеркала. В камине лежали дубовые дрова и растопка, но ему не хотелось разводить огонь.

Немножко прохладно, но не слишком. Ройбен сидел, размышляя.

Есть одна возможность, вполне вероятная. Один из этих людей, старых друзей Феликса, прочел про то, что Мерчент была убита в этом доме, возможно, находясь где-то очень далеко, может, на другом конце планеты, там, куда такие новости никогда бы не попали в старые времена, когда не было Интернета. И решил во всем разобраться сам. А разобравшись, приехал сюда, скрытно проник в дом и забрал бесценные таблички и их фрагменты.

История убийства Мерчент разошлась по всему миру, это несомненно. В этом он убедился вчера вечером.

Если это так, то можно сделать много выводов.

Это может означать, что бесценные таблички Феликса попали в хорошие руки, что о них позаботится какой-нибудь именитый археолог, который вполне может вернуть их Ройбену, когда узнает о его благородных намерениях. Или сам позаботится о них лучше, чем мог бы позаботиться о них Ройбен.

Это его слегка успокоило.

Дальше. Этот человек вполне может обладать информацией о том, что случилось с Феликсом. По крайней мере, это ниточка, связь с тем, кто знал Феликса лично.

Конечно, это в самом оптимистичном варианте решения возникшей загадки. Если бы у Ройбена осталась привычка постоянно слышать в голове критические замечания Селесты, чего сейчас не было, он бы точно услышал: «Ты бредишь!»

«Но это ведь так, — подумал Ройбен, — теперь я не слышу в голове ее голос ежеминутно, так ведь? Она не звонит мне постоянно, не шлет эсэмэски. Она в кино, с Мортом Келлером. А еще я перестал слышать голос матери. Черта с два они что-то понимают в том, что случилось! А Фил меня не слушал, когда я ему про таблички говорил, читал „Листья травы“. Морту я тоже не говорил, так ведь? Я был не в себе от обезболивающих и антибиотиков, когда Морт пришел в больницу, так что я вряд ли мог ему что-то сказать».

Ройбен пошел наверх, распаковал ноутбук и принес его вниз, в библиотеку.

Слева от стола стояла старенькая стойка под пишущую машинку, и Ройбен поставил ноутбук туда. Подключил беспроводную сеть и вышел в Интернет.

Да, еще до того, как появились первые известия о нападениях Человека-волка, история Мерчент попала на первые полосы по всему миру, вплоть до России и Японии. Ройбен немного знал французский, испанский и итальянский, достаточно, чтобы понять, что загадочным зверем, убившим напавших на Мерчент убийц, интересовались повсюду. Описывали дом, даже лес рядом с домом, и загадочный зверь занимал в статьях отнюдь не последнее место.

Да, друг Феликса вполне мог понять, о чем речь. Дом, побережье, загадочная фамилия Нидек.

Ройбен бросил рыться в статьях. Проверил последние новости по похищению в «Голденвуде». Ничего не изменилось, за исключением того, что родители нарушили договоренность с Управлением шерифа и ФБР и открыто обвиняли их в смерти маленькой девочки. Сьюзен Киркленд. Так ее звали. Малышка Сьюзен Киркленд. Восьми лет от роду. Цветная фотография, на которой она улыбается. Милая девочка с добрыми глазами и светлыми волосами, с розовыми пластиковыми заколками в волосах.

Ройбен поглядел на наручные часы.

Уже почти восемь.

Сердце начало колотиться, но больше ничего не произошло. Прикрыв глаза, он услышал звуки, обычные звуки леса, назойливый шепот дождя. Звери в лесу были, конечно, шуршали и трещали ветками в темноте. Перекликались в ночи птицы. У Ройбена возникло странное ощущение потери ориентации, будто он погружается во все эти звуки. Он тряхнул головой.

Осторожно, неуверенно встал и задернул бархатные шторы. С них слетело немного пыли, но она быстро осела. Ройбен включил еще две лампы, рядом с кожаным диваном и мягким креслом с откидной спинкой. А потом развел огонь в камине. Почему бы, черт подери, не развести огонь?

Пошел в гостиную и развел огонь в другом камине, добавив пару коротких поленьев. Проверил, насколько крепко стоит на месте защитный экран. В ту ночь его на камине не было.

Потом пошел на кухню. Кофе в кофейнике уже давно сбежал, но для того, чтобы поставить новый, не надо было быть гением.

Спустя несколько минут он уже пил приличный кофе из одной из многочисленных красивых фарфоровых чашек Мерчент, прохаживаясь, слушая треск поленьев в камине и ровный шум дождя и воды, льющейся по водостокам, крыше и стучащей по окнам.

Смешно, что он теперь слышит все эти звуки совершенно по-другому.

Плохо только, что не обращает достаточного внимания на мелочи. Научного подхода не хватает.

Поставив чашку с кофе на стол в библиотеке, он сел за компьютер и принялся набирать текст в документе, защищенном паролем, чтобы никто не мог его прочесть и узнать что-то лишнее.

Через некоторое время он подошел к задней двери дома и выглянул в темноту. Верхний свет он выключил и теперь мог разглядеть деревья отчетливо, во всей их красоте, как и покатую крышу пристройки для прислуги, покрытую переплетенными между собой плющом и цветущими лианами.

Прикрыл глаза и попытался вызвать в себе превращение. Представил его себе, постарался вспомнить ощущения, его сопровождавшие, отрешившись ото всех других мыслей.

Но не смог его вызвать.

Его снова охватило чувство одиночества. Он действительно один, в совершенно пустынном месте.

На что ты надеешься? О чем ты мечтаешь?

Все это как-то связано: создание, изменившее тебя, имя Нидек, даже кража табличек, потому что, вероятно, в этих древних табличках содержится какая-то тайна, с этим связанная.

Ерунда. Что там Фил сказал насчет зла? «Это глупости, люди совершают глупости, будь это набег на деревню с убийством всех ее жителей, убийство ребенка в припадке гнева. Ошибки. Все это лишь ошибки».

Может, и это тоже какая-то ошибка. И ему повезло, чертовски повезло, что люди, которых он столь бездумно убил, были «виновны» в глазах остального мира.

Что, если жестокий зверь, который ответственен за укус, который изменил его, — не мудрый Человек-волк, а просто животное, как та пума? Что тогда? Но он и сам в это не верил. Сколько человек, с начала времен, подвергались нападениям зверей? И они не превращались в чудовищ.

В девять часов он проснулся, поняв, что уснул прямо в большом кожаном кресле за столом. Плечи и шея занемели, болела голова.

Посмотрев на компьютер, увидел, что пришло письмо от Грейс. Она снова разговаривала с «тем специалистом из Парижа». Не мог бы Ройбен перезвонить?

Он не стал звонить и принялся быстро набирать ответное письмо. «Мама, мне не нужны никакие специалисты. Со мной все в порядке. С любовью, Р.»

В конце концов, я сижу здесь, в собственном доме, и терпеливо жду, когда же я превращусь в волка. С любовью, твой сын.

Он почувствовал нервозность и голод, но голод, не относящийся к пище. Что-то намного худшее. Огляделся вокруг, в большой темной комнате, заставленной книжными шкафами. Огонь уже погас. Он почувствовал тревогу, так, будто ему было необходимо куда-то идти, выбраться наружу, добраться куда-то.

Он слышал тихие звуки леса, шорох дождя в ветвях деревьев. Но не слышал, чтобы снаружи двигалось какое-нибудь крупное животное. Если здесь и есть пума, наверное, она сейчас спит вместе со своими котятами. В любом случае она — просто дикий зверь, а он — человек. Человек, чего-то ждущий в доме со стеклянными стенами.

Он отправил Гэлтону список того, что надо купить в дом. По большей части тут и так все есть. Побольше новых растений в зимний сад — апельсиновых деревьев, папоротников, бугенвиллей. Не сможет ли Гэлтон этим заняться? Что еще? Что-то еще должно быть. Беспокойство начинало сводить его с ума.

Выйдя в Интернет, он заказал лазерный принтер в библиотеку, настольный «Макинтош», приписав, чтобы его доставили как можно скорее, несколько проигрывателей «Боуз» и кучу дисков Blu-Ray.

Потом распаковал проигрыватели «Боуз», те, что привез с собой. В обоих было и радио. Один поставил на кухню, второй — на стол в библиотеке.

Он не слышал никаких голосов. В окружавшей его ночи никого не было.

И превращение не начиналось.

Он еще некоторое время ходил по дому, размышляя, разговаривая сам с собой, думая. Ему надо было все время двигаться. Поставил отметки, где устанавливать телевизоры. Сел, потом встал, походил, поднялся по лестнице, походил по чердаку, снова спустился.

Вышел наружу, под дождь, с задней части дома. Поглядел в окна спален пристройки для прислуги. У каждой комнатки был отдельный вход с небольшим крыльцом. Внутри все было в порядке, пусть и обставлено несколько грубовато, по-деревенски.

В конце пристройки он нашел дровяной сарай, доверху наполненный дровами. Вдоль одной из его стен тянулся верстак, над которым на крюках висели топоры и пилы. И другой инструмент, большой и маленький, все, что может понадобиться для ремонта своими руками.

Ройбен никогда в жизни топора в руках не держал. Снял с крюка самый большой, с почти метровой деревянной рукоятью. Потрогал лезвие. Топор тяжелый, килограмма два с лишним, лезвие сантиметров пятнадцать. Очень острое. Ройбен всю жизнь видел по телевизору и в кино, как колют дрова именно такими топорами. Интересно, сможет ли он сам колоть дрова? Топорище весило немного в сравнении с самим топором, сила удара достигается за счет веса железа. Если бы не дождь, он бы поискал, где здесь дрова колоть.

И тут до него дошло кое-что другое. Это единственное оружие, какое у него есть.

Он забрал топор с собой в дом и положил у камина в гостиной. Топор выглядел совершенно простецки — краска с деревянного топорища давным-давно облезла, и оно успешно затерялось между сложенными поленьями.

Ройбену показалось, что он сможет достаточно быстро взять его, если вдруг потребуется. Конечно, всего какие-то пару недель назад ему бы и в голову не пришло, что он может защищать себя с помощью оружия, но сейчас он не испытывал ни малейших колебаний по этому поводу.

Нервозность была совершенно необоснованной.

Сопротивлялся ли он превращению? Или просто еще слишком рано? Оно еще ни разу не начиналось так рано. Придется подождать.

Но он не мог ждать.

Кисти и ступни стало покалывать. Дождь шумел громче, ему показалось, что он слышит прибой, но он не был уверен в этом.

Он больше не мог терпеть. Он принял решение. У него нет выбора.

Сняв одежду, он аккуратно повесил ее в шкаф и надел просторную одежду, купленную им в Санта-Розе.

Огромная футболка с капюшоном и штаны на несколько размеров больше будто поглотили его, но это его не беспокоило. Коричневое пальто было слишком большим, чтобы надеть его сейчас, но он возьмет его с собой.

Сняв ботинки, он нырнул в огромные сапоги. Намотал на шею шарф, заправил внутрь и положил в карман пальто очки, телефон, бумажник и ключи. Взяв в руки компьютер и лыжные перчатки, вышел.

Едва не забыл включить сигнализацию, но вовремя вспомнил и ввел код.

Свет в доме продолжал гореть.

Отъезжая от дома, он поглядел в зеркало заднего вида. Свет горел и на первом, и на втором этажах. Хорошо. Дом выглядел живым и безопасным, и это его радовало. Как чудесно оказаться владельцем такого дома, этого дома, снова очутиться здесь, среди темного леса, там, где родилась его тайна. Приятно ощущать ноги на педалях машины. Он потянул пальцы, выпрямив их, а потом снова покрепче взялся за обтянутое кожей рулевое колесо.

Дождь омывал лобовое стекло «Порше», но все было отлично видно. Свет фар падал на неровную дорогу, и Ройбен вдруг понял, что напевает вслух, разгоняя машину до максимально возможной на такой дороге скорости.

Думай. Думай так, как думали похитители, решая, как им спрятать сорок два человека, детей. Думай так, как думал безжалостный гений техники, оказавшийся способным убить дубиной маленькую девочку и бросить ее на безлюдном пляже, под дождем, а потом вернуться в тепло и уют, к компьютеру, с помощью которого он пересылал свои сообщения и управлял счетом в банке.

Что ж, видимо, этих детей спрятали где-то совсем рядом, буквально под носом у всех.

10

Ройбен хорошо знал проселочные дороги в округе Мэрин, не хуже, чем улицы Сан-Франциско. Школьником он часто ездил в гости к друзьям в Саусалито и Милл Вэлли, гулял с ними по Маунт Тамальпаис и ходил по тропинкам в Мьюирском лесу.

Незачем было ехать к Управлению шерифа прежде, чем начинать эти поиски, поскольку теперь он отчетливо слышал голоса, окружавшие его, и знал, что будет слышать всех, и никто об этом даже не догадается. Возможно, он услышит то, чего не знает больше никто, кроме похитителей.

Припарковав машину около городской администрации Сан-Рафаэля, он ушел в лес и остановился подальше от болтовни репортеров, столпившихся у дверей.

Закрыл глаза и сосредоточился изо всех сил, «наводясь» на голоса внутри здания. Ища слова, которые люди будут повторять, скорее всего. В считаные секунды ухватился за нужные ниточки. Да, похитители снова звонили. Да, они не собираются обнародовать это, кто бы этого ни потребовал. «Мы скажем только то, что послужит цели!» — настаивал один. «А это цели не послужит». — «Они угрожают убить еще одного ребенка?»

Лепетание, возражения, аргументы, контраргументы. Багамский банк не идет на сотрудничество вообще, да и, честно говоря, нанятые хакеры так и не нашли никаких зацепок.

Но на теле девочки, будь снаружи дождь или нет, пусть оно и лежало в полосе прибоя, нашли частицы почвы, на туфлях и одежде. Это почва из округа Мэрин. Заключение не окончательное, но отсутствие следов почвы из других районов уже обнадеживает.

Для Ройбена это стало лишь подтверждением тому, о чем он и сам догадывался.

Полицейские машины ездили по лесным и горным дорогам, установили посты, обыскивали дома, один за другим. Значит, органы правопорядка будут единственным его врагом в его собственных поисках.

Он уже садился в машину, когда что-то неожиданно остановило его. Запах. Запах зла, тот самый, который он неоднократно ощущал прежде.

Ройбен неуверенно повернулся, не желая отвлекаться от главной задачи, поиска похищенных, и услышал голоса, отчетливо, среди гомона репортеров. Два голоса, молодые, насмешливые, задающие невинные вопросы, благодарящие за ответы на вопросы, которые они и так знают. Зловещие, характерные, не вызывающие сомнений. «Для нашей школьной газеты, мы просто подумали, что приехали сюда…», «Они действительно забили ее до смерти, бедную маленькую девочку?!»

Ройбен почувствовал покалывание по всей коже, сладостное и всеобъемлющее, будто от оттока крови.

«Ну, мы уже поедем, нам надо возвращаться в Сан-Франциско…»

Но они вовсе не туда собираются!

Ройбен подъехал к краю небольшой рощицы, где прятался до этого. Увидел двух молодых парней. Аккуратные прически, синие блейзеры. Они дружелюбно помахали руками на прощание товарищам-репортерам.

И спешно пошли через стоянку к поджидавшему их с включенными фарами «Лендроверу». Водитель в машине, встревоженный, перепуганный до потери сознания. Ну идите же!

Для Ройбена все это было сродни резкой и уродливой музыке, все их шутки и бравада. Смысл слов роли не играл. Их охватило возбуждение и предвкушение. Двое сели в машину. Водитель — нытик и трус, но без капли сочувствия к жертвам. Это Ройбен тоже понял по запаху.

Быстро объехав стоянку, он с легкостью последовал за машиной, которая поехала в сторону побережья.

Ему не требовалось видеть их габаритные огни, было достаточно того, что он слышал их мерзкие разговоры. «Никто ни хрена не знает!»

Водитель был на грани истерики. «Все это мне не нравится, — говорил он, — видит бог, лучше бы я в это вообще не ввязывался». И выпалил, что не поедет обратно, что бы они там ни сказали. Это было чистое безумие, ехать сюда и тусоваться с репортерами. Двое других не обращали на него никакого внимания, поздравляя друг друга с победой.

Ветер нес запах, и запах был силен.

Ройбен ехал за ними в полной темноте. Разговор перешел к техническим подробностям. Выбросить тело сегодня на дороге в Мьюирский лес или подождать пару часов, поближе к рассвету?

Тело. Ройбен понял, что это был за запах. У них в машине тело. Еще один ребенок. Зрение Ройбена обострилось, он увидел машину во тьме, увидел сквозь заднее стекло силуэт смеющегося парня. Услышал ругань водителя, пытавшегося увидеть дорогу сквозь пелену дождя.

— Говорю тебе, дорога в Мьюирский лес слишком близко, — сказал водитель. — Ты торопишься, просто торопишься.

— Черт, чем ближе, тем лучше. Неужели ты не видишь, как все совершенно? Надо выкинуть тело прямо на дороге, идущей от дома.

Смех.

Ройбен подъехал ближе, и запах стал таким сильным, что он едва мог дышать. И запах разложения, от которого он почувствовал тошноту.

По коже пошли мурашки, и он почувствовал спазмы в животе, в груди, сладостное ощущение по коже головы. Волосы постепенно покрыли все его тело, будто его гладили любящие руки, лелея зарождающуюся в нем силу.

«Лендровер» набирал скорость.

— Слушай, мы им срок дали до пяти утра. Если они не ответят по электронке, выбросим тело. Будет выглядеть так, будто мы его только что убили.

Значит, на сей раз жертва — мальчик.

— А если к полудню ничего не будет, скажем, выкинем ту учительницу, с длинными волосами.

Боже правый, они, что, уже всех убили?

Нет, невозможно. Им просто нет разницы между живыми и мертвыми, потому что они собираются убить всех.

Ройбен вел машину, и в нем вскипала ярость.

Почувствовал, что сидит выше, а руки покрыты шерстью. Держись, держись крепче. Пальцы еще сохранили человеческую форму, но длинная грива спустилась на плечи, зрение обострилось еще сильнее. А звуки он слышал, казалось, на мили вокруг.

Машина, казалось, ехала сама по себе.

Впереди «Лендровер» резко свернул. Они поехали в Милл Вэлли, городок в лесу, по извилистой дороге.

Ройбен притормозил.

И тут его уши заполнил хор голосов.

Дети, кричащие, плачущие, женщины, пытающиеся их успокоить, что-то напевающие. Они в месте, где мало воздуха. Некоторые кашляли, другие стонали. У Ройбена было ощущение полной темноты. Чувствами он уже был там!

«Лендровер» свернул на заброшенную грунтовую дорогу и снова начал набирать скорость. Красные габаритные огни исчезли среди деревьев.

Ройбен точно знал, где находятся дети. Он это чувствовал.

Медленно поехал на «Порше» между дубами и выехал на край крутого склона, обрывавшегося в долину, куда уехал «Лендровер». Остановил машину.

Вышел наружу, сдернул неудобную одежду и обувь. Превращение закончилось, наполнив его невыразимым удовольствием.

Заставил себя аккуратно сложить одежду в машину. Он понимал, что это важно, важно и закрыть машину. Спрятал ключи среди корней ближайшего дерева.

«Лендровер» ехал внизу, по долине. Выехал на заросшую травой лужайку рядом с большим красивым домом, просторным, трехэтажным. На всех этажах горел свет. Рядом с домом, в задней части участка, стоял окруженный деревьями и обвитый лианами сарай.

Дети и учителя в сарае.

Приглушенные голоса похитителей тянулись к нему, будто дым к ноздрям.

Ройбен ринулся вниз по склону, быстро сокращая расстояние между собой и будущими жертвами, прыгая с дерева на дерево, минуя один за другим дома, примостившиеся на склоне. Он спрыгнул на лужайку в тот самый момент, когда молодые парни входили в дом.

Дом сверкал в ночи, будто свадебный пирог со свечами.

Против воли из горла Ройбена вырвался рык. Животный рык, который не мог зародиться в человеческой груди.

Все трое обернулись, стоя в вестибюле дома, и увидели, как он несется на них. Их крики потонули в громе его рычания. Один из троих упал, но двое других, только что исполненные ликования, бросились бежать.

Он с легкостью настиг первого и вспорол ему шею когтями. Хлынула кровь. Ему хотелось вцепиться зубами в плоть, всеми фибрами души хотелось, но времени не было. Подняв изувеченное тело в когтях, он отбросил его далеко в сторону, к дороге.

О, так мало, слишком быстро!

Сделав огромный прыжок, он настиг двоих других, которые возились с задней дверью, которая, видимо, была заперта. Один из врагов в истерике принялся царапать ногтями стекло.

А вот у другого был пистолет. Ройбен сразу увидел его, перехватил противнику руку в запястье и мгновенно сломал. Отбросил пистолет в сторону.

Уже хотел сомкнуть челюсти на его горле. Он не мог остановить себя, он должен был это сделать. Он жаждал этого! Почему бы и нет, ведь он не собирался оставлять этого человека в живых, ни за что.

Не прекращая утробно рычать, он погрузил зубы в горло и лицо человека. Стиснул челюсти изо всех сил, почувствовал, как ломаются кости. Умирающий застонал.

Ройбен почувствовал дрожь, когда по языку потекла кровь из головы противника. Убийца, мерзкий убийца.

Он вцепился зубами в плечо противнику, оторвал ткань одежды и плоть. Вкус плоти был насыщенный, опьяняющий, пусть и смешанный с запахом зла, запахом злобы, запахом полнейшего душевного разложения. Ройбену хотелось содрать с него одежду и пожрать целиком, обнаженного. Ему всегда этого хотелось, почему же он не позволял себе этого?

Но где другой преступник? Нельзя дать уйти последнему из троих.

Но этого и не могло случиться. Третий окаменел. Втиснулся в угол, сполз на пол, сильно дрожа. Выставил вперед руки. Что у него изо рта хлещет, вода или рвота? Обмочился от ужаса, и лужа расплылась вокруг него по покрытому плиткой полу.

Это мерзкое зрелище довело Ройбена до безумия. Убили детей, убили их. Здесь воняет убийством. И воняет трусостью.

Бросившись на противника, он схватил его за грудь когтями обеих лап и сдавил. Услышал, как ломаются кости, глядел на бледное дрожащее лицо врага, пока у того не затуманились глаза. О, ты слишком быстро умер, трусливое животное.

Он ударил тело о пол. Все еще не удовлетворившись, продолжая рычать, схватил тело и вышвырнул сквозь боковое окно. Зазвенело и посыпалось стекло, тело исчезло в темноте под дождем.

Внезапно Ройбена охватило сильное разочарование. Они все мертвы. Он застонал, из его груди вырвался резкий всхлип. Все слишком быстро. Запрокинув голову, он снова зарычал. Челюсти ломило. Он сжал их, снова открыл и снова зарычал. Такой жажды он не чувствовал никогда в жизни. Был готов вцепиться зубами в дверные проемы, во что угодно, что только попадется.

Изо рта стекала слюна. Он зло вытер ее. Когти были покрыты кровью. Дети, неужели ты забыл о детях? Забыл, зачем вообще ты здесь?

Шатаясь, он побрел обратно к передней двери, ударяя лапами по зеркалам и картинам в рамах, покрывавшим стены. Хотелось крушить мебель. Но он должен был идти к детям.

Заметил клавиатуру сигнализации, такую же, как в его доме в Мендосино. Нажал синюю кнопку, вызывая медиков, потом красную, вызывая пожарных.

Тишину разорвал вой сигнализации.

Он вскрикнул, прикрыв уши. Боль была невыносимой, голова начала пульсировать. Нет времени искать источник этого оглушительного воя, чтобы прекратить его.

Надо спешить. Этот звук его с ума сведет.

В считаные секунды он добрался до сарая, сорвал замки, разламывая на части двери, которые упали внутрь.

И в ярком свете, идущем от дома, увидел школьный автобус, обмотанный цепями и обернутый сантехнической лентой. Камера пыток.

Дети вопили, обезумев от страха, высокими, пронзительными голосами, но завывание сигнализации практически заглушило это. Он ощущал их ужас, их отчаяние. Они думали, что вот-вот умрут. Но через пару секунд они узнают, что спасены. Узнают, что обрели свободу.

Когти рвали ленту, будто туалетную бумагу. Одной лапой он разбил стекло на двери, и вырвал дверь автобуса.

В ноздри ударил тошнотворный запах — фекалий, рвоты, мочи, пота. Какая жестокость. Ему хотелось завыть.

Он попятился. Завывание сигнализации сбивало его с толку, лишало сил. Но дело почти сделано.

Он выбрался из сарая, под дождь, на скользкую землю. Ему отчаянно хотелось вытащить мертвого ребенка из «Лендровера» и положить тело там, где его точно найдут, но он больше не мог выносить шум. Они найдут его, наверняка. Просто такое чувство, что неправильно оставить его там. Неправильно не дать им полного представления о происшедшем.

Краем глаза он увидел силуэты, большие и маленькие, выбирающиеся из автобуса.

Они шли в его сторону. Они видели его, совершенно точно, видели, что он собой представляет, в свете из окон дома. Шерсть, покрывающую его, кровь на его когтях.

Они испугаются еще сильнее! Надо уходить.

Он ринулся в сторону мокрых, сверкающих на свету деревьев в задней части участка, в огромный безмолвный лес, прямо на запад от дома. Мьюирский лес.

11

Мьюирский лес занимал площадь более двух квадратных километров, в нем росли одни из старейших секвой во всей Калифорнии, деревьев высотой больше полусотни метров, проживших более тысячи лет. В нем протекали две небольшие речки, прорезавшие в земле глубокие каньоны. Ройбен неоднократно гулял по здешним тропам.

Теперь он пронзал обволакивающую его темноту, жаждущий той тишины и одиночества, которые привели его в Мендосино, наслаждаясь силой, позволявшей ему взбираться на огромные деревья, перепрыгивать с ветки на ветку, будто у него выросли крылья. Повсюду он ощущал дразнящий запах животных.

Он углубился в парк, спустившись на мягкую, покрытую хвоей и листьями землю только тогда, когда человеческие голоса утихли вдали. Он слышал песню дождя и тихие звуки тысяч живых существ, гнездившихся среди папоротников и листьев, которым он даже не знал названия. В ветвях деревьев шуршали птицы.

Он рассмеялся, громко, выкрикивая нечленораздельные звуки, шел вперед, потом снова забрался на дерево, так высоко, как только мог. Дождь колол глаза будто иглами, он лез все выше, пока ствол не стал слишком тонким, чтобы выдерживать его вес, и ему пришлось спускаться. Он спрыгнул на другую ветку, потом на следующую, и так дальше, пока не спустился на землю и не принялся кружиться в танце, расставив руки.

Запрокинул голову и снова зарычал, а затем позволил рыку перейти в низкий вой. Ничто не ответило ему в ночи, лишь треск, порожденный другими живыми существами, бегущими от него.

Внезапно он опустился на четвереньки и побежал как волк, быстро пробираясь сквозь густой подлесок. Унюхал запах другого животного — кошки, — которая убегала от него, покинув логово. Он ринулся вперед, по запаху, пока не настиг ее. Протянул руку и схватил покрытое мехом создание, рычащее, вонзил клыки в его горло.

На этот раз ничто не могло отвлечь его от трапезы.

Он сдирал мышцы с костей, с хрустом грыз кости, пожирая зверя вместе с его ломкой желтоватой шерстью, хлебая его кровь, поедая мягкие внутренности, мякоть на животе, все сорок фунтов живого веса. Оставил лишь лапы и голову, с которой на него с горечью глядели желтые глаза.

Лег на ложе из листьев и хвои, шумно дыша, тихо плача, облизывая зубы, чтобы в последний раз почувствовать вкус плоти и крови. Рысь. Великолепная. Кошки никогда не просят пощады. Кошки огрызаются до последнего. Это еще приятнее.

Внезапно его охватило отвращение и ужас. Он бежал на четырех как животное. Ел как животное.

Ройбен встал и пошел по густому лесу, медленно, перешел через ручей по покрытому толстым мхом бревну, с легкостью цепляясь за него когтистыми лапами. Двинулся дальше по каньону, в те места, куда не заходил раньше, а потом еще дальше, вдоль склона горы Тамальпаис.

В конце концов он упал на землю, привалившись к покрытому шершавой корой дереву, глядя в темноту и ища взглядом зверей, о существовании которых в этом подлеске он даже и не подозревал. Он чувствовал запахи лис, белок, бурундуков — откуда он только знал, кому какой принадлежит?

Прошел час. Он шел на четырех, принюхиваясь.

Его снова охватил голод. Он встал на колени у ручья, с легкостью выследил взглядом быстро плывущего лосося и взмахнул рукой. Через мгновение у него в когтях была большая рыба, беспомощно бьющая хвостом. Он тут же принялся рвать ее зубами.

Наслаждался вкусом свежей плоти, совершенно иной, нежели у жилистой рыси.

Он ведь не голод удовлетворяет, так ведь? Что-то иное — удовольствие от возможностей того, кем он стал.

Он снова забрался на дерево, высоко, принялся искать птичьи гнезда, съел яичную скорлупу и все остальное, пока кричащая птица-мать тщетно кружила рядом и клевала его.

Спустившись к ручью, он вымыл лапы и лицо в ледяной воде. Потом залез в ручей целиком, плескаясь, обмывая голову и плечи. Нужно смыть всю кровь. Вода освежала. Став на колени, он принялся пить из ручья, так, будто всю жизнь страдал от жажды. Лакал, хлебал, глотал воду.

Капли дождя покрывали рябью искрящуюся поверхность ручья. А под поверхностью, не обращая на него внимания, быстро плыли рыбы.

Он снова забрался на деревья и двинулся дальше, высоко над поверхностью долины. Не бойтесь, пташки, я не буду вас мучить.

Не вари агнца в молоке матери его. Воистину.

Как и в прошлые превращения, он видел звезды сквозь плотное покрывало тумана. Как же они прекрасны, эти открытые взору небеса, над толстым одеялом тумана, окутавшего землю. Казалось, что падающие капли дождя блестят, как серебряные. Искрились и пели свою песню, падая на листья и хвою вокруг. Вода стекала с верхних веток на нижние, снова становясь дождем, потом с нижних веток на землю. Дождь, дождь и дождь, пока он не упадет, мягко, на листья папоротников и толстый слой опавших листьев и хвои, мягкий и ароматный.

На самом деле он не чувствовал дождя телом, разве что веками. Но ощущал его запах, меняющийся по мере того, как дождь падал на разные поверхности, омывая и насыщая их.

Он снова медленно спустился, пошел на двух ногах, выпрямив спину. Желание насыщаться покинуло его, и он почувствовал удивительное спокойствие и безопасность здесь, в темном лесу, с улыбкой осознав, что ему не встретить здесь того, кто его не испугается.

Но уничтожение тех троих злодеев все еще мучило его. Он чувствовал, как кружится голова, чувствовал, что готов заплакать. Может ли он плакать в этом обличье? Могут ли плакать дикие звери? Он тихо рассмеялся. Казалось, деревья внимают ему, но было бы в высшей степени самонадеянно представлять, что эти тысячелетние стражи земли обращают внимание на остальные живые существа. Как же чудовищны эти секвойи, насколько они выбиваются из ряда всей живой природы, как они божественно просты и величественны.

Никогда, за все время его существования, ночь не казалась ему такой приятной, такой понятной, что он мог бы жить так вечно, сильный, самодостаточный, чудовищный и совершенно бесстрашный. Вот что припас для него Дар Волка, если только он сможет это принять.

Однако его страшило, что он может принести свою мыслящую душу в жертву бьющемуся в его груди сердцу зверя. Пока что поэтическое чувство не оставило его, как и глубокие раздумья о морали.

Он вспомнил песню, старую песню. Даже не мог вспомнить, где он ее слышал. Он напевал ее про себя, стараясь сложить в правильном порядке полузабытые слова и напевая вслух лишь мелодию.

Вышел на поляну, серый свет небес стал чуть ярче, и после закрытого пространства леса было так приятно глядеть на траву, сверкающую под тихим дождем.

Он начал танцевать, медленно описывая большие круги и напевая песню. Его голос звучал мощно и чисто, это не был голос прежнего Ройбена, бедного, невинного и робкого Ройбена. Он стал голосом Ройбена нынешнего.

Это дар — быть простым,

Это дар — быть свободным,

Это дар — снизойти,

Где мы все быть должны,

И когда мы пребудем,

Где судьба наша есть,

Это станет обителью

Счастья и любви.

Он запел снова, танцуя быстрее, по большему кругу, закрыв глаза. Свет проникал сквозь веки, слабый, далекий свет, но он не обратил на него внимания. Танцевал и пел… и остановился.

Уловил сильный запах, неожиданный запах. Нечто сладкое, смешанное с чем-то искусственным, парфюмерным.

Кто-то был рядом, совсем рядом. И он открыл глаза, и увидел свет, озаряющий траву, капли дождя, сверкающие золотом в этом свете.

Но не уловил ни малейшей опасности. Этот человеческий запах был чист, невинен… и бесстрашен.

Он повернулся и поглядел вправо. Будь мягок настолько же, насколько и осторожен, сказал он себе. Ты можешь напугать, возможно, привести в ужас этого невольного свидетеля.

Невдалеке, на крыльце небольшого темного домика стояла женщина и смотрела на него. У нее в руке был светильник.

В полнейшей ночной темноте свет лампы расходился далеко, и при этом свете женщина его видела, это наверняка.

Она стояла совершенно неподвижно, глядя на него поверх мягких стеблей травы, женщина с длинными волосами, расчесанными на прямой пробор, с большими темными глазами. Ее волосы выглядели седыми, но наверняка это обман зрения. Какова бы ни была его нынешняя острота зрения, он не мог разглядеть все детально. На женщине была ночная рубашка с длинным рукавом, и она была здесь одна, совершенно. В темном доме позади нее никого не было.

Не пугайся!

Это было его первой и единственной мыслью. Какой хрупкой и маленькой она кажется, стоя на этом крыльце, будто ручной зверек, держащий светильник и глядящий на него.

Прошу, только не пугайся!

Он снова начал петь, ту же песню, только медленнее, тем же самым чистым и низким голосом.

Медленно двигался в ее сторону, и с изумлением, тщательно скрываемым, увидел, как она пошла по крыльцу к лестнице.

Она не боялась. Это было ясно. Она совсем не боялась.

Он приближался, все ближе и ближе, продолжая петь. Теперь его было хорошо видно в свете лампы. И она стояла, как и до этого.

На ее лице было любопытство и восхищение.

Он двигался дальше, пока не оказался у края ступеней.

Ее волосы действительно седые, преждевременно поседевшие, судя по тому, какое у нее гладкое лицо, будто китайская маска. Большие глаза, ледяного голубого цвета. Она восхищена, действительно, и вовсе не потрясена, будто совершенно забыла о себе, глядя на него.

Что же она видит? Видит ли она его глаза, смотрящие на нее с таким же любопытством и восхищением?

Где-то в глубине его вспыхнуло желание, поразив его своей силой. У него усиливалась эрекция. Видит ли она это? Может ли она увидеть это? То, что он обнажен и никак не может скрыть свое желание, возбудило его еще сильнее, придало сил и уверенности.

Он никогда в жизни не ощущал такое сильное желание, как это.

Он двинулся вверх по лестнице и вскоре стоял рядом с ней, возвышаясь. Она сделала шаг назад. Но не от страха. Нет, похоже, она приглашала его.

В чем был источник этого завидного бесстрашия, этой безмятежности, с которой она глядела в его глаза? Ей лет тридцать, может, чуть меньше, тонкокостная, с пухлым чувственным ртом правильной формы и узкими, но крепкими плечами.

Он нерешительно протянул руки, давая ей достаточное время на случай, если она решит бежать. Взял у нее светильник, обеими лапами, не обращая внимания на горячий металл и стекло, поставил на деревянную скамью у стены. Дверь была приоткрыта. Он увидел, что из-за двери исходит слабый свет.

Он желал ее, желал немедленно сорвать с нее эту фланелевую ночную рубашку.

Очень осторожно протянул к ней руки и обнял ее. Сердце колотилось. Желание было таким странным и не менее непреодолимым, как желание убивать, желание насыщаться. Животные подчиняются инстинктам.

В свете лампы ее плоть была белой и нежной, мягкой… ее губы открылись, и она тихо ахнула. Осторожно, с величайшей осторожностью, он коснулся ее губ краем лапы.

Подхватил ее, с легкостью подняв левой рукой, под колени. Она не весила ничего, абсолютно ничего. Обвила его шею руками, запустив пальцы в густые волосы.

Этими совершенно простыми движениями она заставила его перейти грань. Внутри его зародился тихий низкий рык.

Он должен обладать ею, если она это позволит. А она это уже позволила.

Он понес ее к двери, аккуратно открыл дверь и внес ее внутрь, в теплый и приятно пахнущий воздух дома.

Вокруг клубились домашние запахи — полированного дерева, бульона со специями, свечей, легкий запах благовоний, запах горящего огня. И ее запах, прекраснейший природный запах женского тела, к которому примешивался запах цитрусовой эссенции. Плоть, благословенная плоть. Он снова зарычал, тихо, с нежностью. Как она это воспринимает? Чувствует ли нежность в этом звуке?

В небольшом черном очаге мерцали угли. Крохотную капельку света добавляли горящие цифры на часах.

Он увидел, что очутился в небольшой спальне. Разглядел у стены старинную кровать, с высоким изголовьем из золотистого дуба и белыми покрывалами, выглядевшими мягкими, будто пена.

Она прижалась к нему, протянула руку и коснулась его лица. Он едва ощутил это прикосновение сквозь шерсть, но от этого его пробрало до самых корней волос. Она коснулась его рта, узкой полосы черной плоти, которой сейчас был его рот. Коснулась зубов и клыков. Понимала ли она, что он улыбается ей? Она крепко схватила его рукой за длинную гриву.

Он поцеловал ее в макушку, поцеловал в лоб, будто бархатный, поцеловал у глаз, поднятых кверху, и они закрылись.

Плоть ее век была будто шелк. Маленькое создание из шелка и бархата, не покрытое шерстью, благоухающее, мягкое, как лепесток.

Какой нагой и беззащитной она выглядит. Это сводило его с ума. Пожалуйста, дорогая, только не передумай!

Они опустились на кровать вместе, и он постарался не лечь на нее всем весом. Если он так сделает, то причинит ей боль. Он примостился рядом с ней, придерживая ее руками, гладя по волосам, убирая их назад. Светлые волосы, и седые, и много волос, еще седеющих.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и она открыла губы. Он дышал с ней одним дыханием.

— Мягче, — прошептала она, пальцами убирая волосы с глаз.

— Прекрасная моя, я не причиню тебе боли, — сказал он. — Скорее умру, чем причиню тебе боль. Маленький, нежный росток. Даю тебе слово.

12

Небольшие часы на ее прикроватном столике показывали четыре часа утра. Яркие цифры давали освещение, вполне достаточное для его глаз.

Он лежал рядом с ней, глядя на темные доски потолка с перекрытыми стыками. Старая веранда, но доски были покрыты толстым слоем глянцевого лака, для красоты.

Когда-то эта часть дома была верандой во всю длину дома. В стенных панелях были прорезаны небольшие окна с трех сторон. Он живо представил себе, как красиво здесь, должно быть, когда светит солнце, и темный лес, видимый сейчас только его глазам, предстает во всей своей красе, с красно-коричневой корой и перистыми метелками хвои.

Он чувствовал запах леса и здесь, чувствовал хорошо, так, будто находился снаружи. Этот небольшой дом в лесу построил тот, кто любил лес и хотел жить в нем, не нарушая его гармонии.

Она спала, прижавшись к нему.

Да, ей лет тридцать, ее волосы, когда-то пепельно-русые, теперь были по большей части седеющими, длинные и нестриженые, совершенно естественные. Да, этой ночью он порвал на ней ночную сорочку, испортил, освобождая ее от одежды, не в силах устоять перед ее покорностью. Остатки сорочки лежали под ней, будто перья в гнезде.

Ему пришлось изо всех сил контролировать себя, чтобы не раздавить ее, когда они занимались любовью. Человек и зверь делали это вместе, упивались этим вместе, а ее горячее желание было, словно расплавленный воск. Она целиком отдалась ему, стонала вместе с ним, с силой двигалась навстречу, а потом замерла в экстазе.

В ее бесстрашии было что-то, находящееся за пределами понимания.

И она спала рядом с ним, спокойная, как ребенок.

Но он не мог позволить себе спать. Лежал, размышляя, обдумывая, используя свои способности человека и зверя. Но чувствовал блаженство, тихое блаженство здесь, в ее руках, блаженство зверя, которого она приняла к себе.

Он встал бы и огляделся, если бы не боялся разбудить ее. Посидел бы в большом кресле-качалке, пригляделся бы поближе к фотографиям в рамках, стоящим на прикроватном столике. Оттуда, где он лежал, он разглядел ее фотографию, в туристической одежде, с посохом и рюкзаком, улыбающуюся. Еще одна фотография, она и двое светловолосых мальчишек, совсем маленьких. Насколько иной выглядела она на этой фотографии, с уложенными волосами и жемчужным ожерельем на шее.

На столике лежали книги, старые и новые, посвященные лесу, дикой природе, растениям Мьюирского леса и здешних гор. Ничего удивительного.

Кто же еще станет жить в неохраняемом доме посреди леса, как не женщина, для которой лес стал всем ее миром. Какое же она кроткое дитя этого мира, подумал он. Доверчивая до глупости. Слишком доверчивая.

Он чувствовал, как его влечет к ней, влечет ее тайна, тайна того, почему она пустила его к себе таким, какой он есть сейчас. Это и есть самое главное. Он поглядел на нее, задумавшись, кто же она, что она такое, что ей снится.

Но ему надо было уходить, быстрее.

Он только что ощутил первые признаки усталости.

А это означало, что если он сейчас же не уйдет из леса, превращение может настигнуть его слишком далеко от машины, которую он спрятал у обрыва рядом с домом, где находились похищенные.

Он поцеловал ее своим ртом, лишенным губ, чувствуя, как его клыки коснулись ее зубов.

Ее глаза тут же открылись, большие, блестящие, живые.

— Примешь ли ты меня снова? — спросил он, тихим хриплым голосом, стараясь говорить как можно мягче.

— Да, — прошептала она.

Это было уже слишком. Он желал снова обладать ею. Но времени уже не было, совсем. Он хотел понять, кто она, хотел… да, хотел, чтобы она поняла, кто такой он. «Многого хочешь сразу», — сказал он себе. И его снова ошеломило понимание того, что она не убежала от него в страхе, что она лежала рядом с ним здесь, в благоуханном гнезде этой постели, не один час.

Подняв ее руку, он поцеловал ее. Потом поцеловал ее в губы.

— Тогда до свидания, скорого свидания, Прекрасная.

— Лаура, — сказала она. — Меня зовут Лаура.

— Будь у меня имя, я бы с радостью назвал его тебе, — ответил он.

Не сказав более ни слова, он встал и покинул дом.

Быстро помчался, перескакивая по верхушкам деревьев, через Мьюирский лес и на юго-восток, почти не спускаясь на землю, пока не миновал парк и не двинулся по рощам Милл Вэлли.

Нашел свой «Порше», даже не задумываясь об этом действии, там же, где оставил его, в небольшом перелеске из молодых дубов.

Дождь окончательно ослаб, превратившись в сыплющуюся сверху морось.

В предрассветных сумерках шептали и шуршали голоса.

Он услышал вдалеке голоса полицейских раций. Полиция все еще находилась на «месте преступления».

Сел рядом с машиной, ссутулился, замер, пытаясь вызвать обратное превращение.

И оно началось в считаные секунды. Волчья шерсть начала исчезать и опадать, по его телу начали прокатываться волны приятного онемения.

Светало.

Он был настолько слаб, что едва не терял сознание.

Оделся в мешковатую одежду, в которой приехал сюда. Но куда теперь ехать? В Нидек Пойнт ехать нельзя. Это точно. И домой тоже, хотя и ехать близко. Он не мог ехать домой сейчас.

Он заставил себя выехать на дорогу. Скорее всего, репортеры заняли все места в Милл Вэлли и любых других гостиницах и мотелях в радиусе нескольких миль. Он поехал на юг, к Голден Гейт, изо всех сил стараясь не уснуть. Солнце вставало, пробиваясь сквозь туман безжалостными лучами стального цвета.

Он въехал в город, снова пошел дождь.

Увидев большой типовой мотель на Ломбард-стрит, остановил машину. Зашел в мотель и снял комнату. Больше всего ему понравились небольшие балкончики на верхнем этаже, отдельные для каждого номера. Номер он снял выходящий во двор, «подальше от дорожного шума».

Закрыв жалюзи, он сдернул неудобную одежду, забрался на широкую кровать, будто на спасательный плотик, и мгновенно уснул, уронив голову на белые прохладные подушки.

13

Отец Джим закрыл церковь Святого Франциска Ассизского в Тендерлойн вскоре после наступления темноты. Если бы он этого не сделал, бродяги забрались бы внутрь и устроились спать на скамьях по всему храму. Как обычно, он обнаружил пару бродяг, уже устроившихся на ночлег. Разбудил и выпроводил.

— Идите в приют, — вежливо сказал он. — Там вас и покормят, идите.

До приюта было рукой подать, в квартале отсюда.

Грейс и Фил спонсировали приют на сорок коек и большую столовую имени Святого Франциска, в которой три раза в день кормили всех желающих.

Все это Ройбен хорошо знал.

А еще он знал, что к десяти вечера его брат уже будет спать в своей скромной, практически спартанской квартирке в дешевом доме напротив входа на церковный двор.

Первые пару лет Джим жил в старом священническом доме при церкви, но теперь там располагались склад и администрация храма. С благословения епископа Грейс и Фил купили ему квартиру, а потом и все здание, которое Джим принялся потихоньку превращать в своего рода гостиницу для наиболее благопристойных и заслуживающих доверия обитателей района.

Ройбен, в футболке с капюшоном и пальто, с босыми ногами и лапами с когтями, пробрался к храму по крышам, а потом спрыгнул в полутемный церковный двор.

Позвонил брату с мобильного, теперь у него это уже лучше получалось, после некоторой практики.

— Мне надо исповедаться, прямо сейчас, в храме, — сказал он низким гортанным голосом, который уже стал вполне привычен его собственному слуху. — Мне надо исповедаться. Я должен сделать это здесь.

— О, прямо сейчас? — переспросил брат, с трудом просыпаясь.

— Не могу ждать, отче. Вы мне нужны. Мне нужно обратиться к Богу. Когда меня услышите, то простите меня за беспокойство.

Ну, быть может.

Ройбен поправил шарф, прикрывающий рот, и надел очки. Стоял и ждал.

Джим, ревностный и неустанный в своем служении, вошел во врата и удивился, увидев, что кающийся уже здесь. Возможно, несколько с опаской поглядел на его размеры, но кивнул, открывая тяжелую деревянную дверь исповедальни.

«Как рискованно, — подумал Ройбен. — Я легко мог бы треснуть его по голове и ограбить храм. Вытащить золотые подсвечники, например. Интересно, как часто у Джима такое бывает, почему его жизнь стала непрекращающимся самопожертвованием и изнурительным трудом, как Джим мог каждый день наливать в тарелки бульон и хаш из говядины с бобами тем, кто так часто подводил его, каждое утро проводить службы у алтаря, будто действительно веруя в чудо претворения хлеба и вина, раздавая „Тело и Кровь Христову“ в виде вина и облаток?»

Храм Святого Франциска был одним из самых красивых и богато украшенных в городе, его построили задолго до того, как Тендерлойн стал самыми известными и главнейшими трущобами города. Большой, со старыми резными деревянными скамьями, со стенами, покрытыми красочными фресками, украшенными позолотой. От алтаря под тремя арками в романском стиле простирались огромнее фрески, переходя в боковые приделы, посвященные святому Иосифу и Богоматери. Вдоль боковых стен располагались деревянные исповедальни, каждая из которых представляла трехчастное помещение. В одном из них находился кающийся, коленопреклоненный, во втором сидел священник, которому надо было лишь отодвинуть деревянную ставню, прикрывающую решетку, через которую он выслушивал исповедь.

В принципе, совсем не обязательно было исповедаться в такой комнате. Исповедаться можно хоть на скамейке в парке, где угодно. Ройбен хорошо понимал это. Но нынешняя исповедь должна была быть исполнена по всем правилам, в полной тайне. Он хотел этого, поэтому и попросил.

Он вошел следом за Джимом в первую исповедальню, ту, которой Джим чаще всего пользовался. Терпеливо ждал, пока Джим достанет бархатную столу и обернет вокруг шеи, чтобы человек, стоящий позади, убедился, что Таинство Исповеди пройдет по всем правилам.

Ройбен молча размотал шарф и снял очки.

Джим едва оглянулся, жестом приглашая «человека» занять место в исповедальне. Но этого было достаточно.

Он увидел звериное лицо, возвышающееся над ним, ахнул и отшатнулся. Тут же вскинул правую руку и совершил крестное знамение. Закрыл глаза, открыл снова, но увидел то же самое.

— Исповедь, — сказал Ройбен, открывая дверку. И двинул лапой, призывая Джима занять свое место.

У Джима ушла добрая минута на то, чтобы прийти в себя.

Так странно было видеть Джима сейчас, не знающего, что чудовище, на которое он смотрит, — его родной брат Ройбен. Когда еще столкнешься с таким, что родной брат или сестра смотрят на тебя, как ни совершенно незнакомого?

Теперь он понял то, чего не понимал всю предыдущую жизнь, каждый день общаясь с братом. Понял, что его брат намного храбрее и преданнее, чем он мог себе представить. Что его брат сможет справиться со своим страхом и обрести спокойствие.

Ройбен вошел в исповедальню и закрыл дверь. Внутри было тесно, эта комнатка предназначалась для обычных мужчин и женщин, среднего роста. Но он преклонил колена к обитой бархатом скамеечке и повернул лицо к решетке. Джим открыл ставню. Ройбен увидел, как рука Джима сделала благословляющий жест.

— Прости меня, отче, ибо я согрешил, — сказал Ройбен. — Все, что я скажу тебе, отныне охранено тайной исповеди.

— Да, — ответил Джим. — Искренне ли намерение твое?

— Совершенно. Я твой брат, Ройбен.

Джим не проронил ни слова.

— Я тот, кто убил насильника в Норт-Бич и людей в парке Голден Гейт. Я убил женщину в Буэна Виста, которая мучила стариков. Я убил похитителей в Мэрин, освобождая детей. Опоздал, не успев спасти их всех. Двое уже были мертвы. Третья девочка, больная диабетом, умерла сегодня утром.

Молчание.

— Я действительно твой брат, — сказал Ройбен. — Это начало происходить со мной после нападения в Мендосино. Не знаю, что за зверь напал на меня там, намеревался ли он передать мне эту силу. Но я точно знаю, что я за зверь.

Снова полнейшее молчание. Похоже, Джим просто глядел вперед, опершись локтем на подлокотник и прикрыв рот рукой.

Ройбен продолжал.

— Превращение происходит все раньше и раньше, вечером. Вчера вечером оно случилось в семь. Я пока не знаю, смогу ли я научиться предотвращать его или вызывать по своей воле. Не знаю, почему превращаюсь обратно перед рассветом. Могу лишь сказать, что после этого чувствую себя смертельно уставшим.

Как я нахожу жертвы? Я их слышу. Я их слышу, чувствую запах… запах страха и невиновности. И чувствую запах зла, исходящий от тех, кто на них нападает. Чувствую, как собака или волк чуют запах добычи.

Остальное ты знаешь. Ты читал это в газетах, слышал в программах новостей. Больше мне тебе нечего сказать.

Молчание.

Ройбен ждал.

В этой крохотной комнатке было очень жарко и душно, особенно для него. Но он ждал.

Наконец Джим заговорил. Тихим, глухим голосом, неразборчиво.

— Если ты действительно мой младший брат, то должен знать что-нибудь такое, что знает только он, что-то такое, что ты мог бы сказать мне, чтобы доказать, что ты тот, кем назвался.

— Бога ради, Джимми, это я, — ответил Ройбен. — Об этом даже мама не знает, и Фил тоже. Как и Селеста. Никто не знает, Джим, кроме одной женщины, и эта женщина не знает, кто я на самом деле. Она знает меня лишь в образе Человека-волка. Если она и позвонила в полицию или ФБР, в Национальный институт здравоохранения, ЦРУ, об этом еще людям ни слова не сказали. Я рассказываю это тебе, Джим, потому, что ты мне нужен. Я один перед лицом этого, Джим, совершенно один. Да, я твой брат. Я ведь все еще брат тебе, Джим? Ответь мне, пожалуйста.

В полумраке Ройбен увидел, как Джим прикрыл руками нос и рот и издал звук вроде кашля.

— О'кей, — сказал он, откинувшись на спинку кресла. — Ройбен. Дай мне минуту. Знаешь, как положено. Нельзя, чтобы священник вел исповедь в состоянии шока. Хотя, я думаю, это применимо к людям, которые не превращались в своего рода…

— Животное, — закончил за него Ройбен. — Я вервольф, Джим. Но сам я предпочитаю называть себя Человеком-волком. Я полностью сохраняю свое сознание и разум в этом состоянии и вполне могу быть совершенно честен с тобой. На самом деле все очень сложно. В этом состоянии в моей крови бурлит куча гормонов, и они влияют на мои эмоции. Я Ройбен, да, но я Ройбен, находящийся под влиянием ряда факторов. Вряд ли кто-нибудь знает, насколько эти гормоны и порождаемые ими эмоции влияют на свободу воли и совесть, реакции торможения и моральные устои.

— Да, вот это очень похоже на правду, и никто не описал бы это такими словами, только мой младший брат Ройбен.

— У Фила Голдинга не мог вырасти сын, не способный осознавать проблемы космических масштабов.

Джим рассмеялся.

— Где же Фил в тот самый момент, когда он мне больше всего нужен?

— Не клони к этому, — сказал Ройбен. — То, что мы говорим здесь, закрыто от остальных тайной исповеди.

— Аминь, это не подлежит сомнению.

Ройбен подождал.

— Так легко оказалось убивать, легко убивать людей, от которых просто смердит их виной, — продолжил он. — Нет, не так. Они не смердят виной. Они смердят намерением совершить зло.

— А другие люди, невинные?

— Другие люди пахнут так, как пахнут другие. Пахнут невиновностью. Их запах здоровый. Хороший. Видимо, именно поэтому зверь из Мендосино бросил меня. Он напоролся на меня, когда напал на двоих убийц. И он бросил меня, возможно, осознавая, что сделал со мной, что он мне передал.

— Но ты не знаешь, кто или что он такое.

— Нет. Пока нет. Но я собираюсь это выяснить, если существует хоть какой-то способ сделать это. В смысле, тут куда больше, чем кажется на первый взгляд, связь между случившимся и домом. Семьей, которая им владела. Но пока что рано делать выводы.

— Сегодня. Ты уже убивал сегодня?

— Нет, я этого не делал, но ночь еще не наступила, Джим.

— Тебя ищут по всему городу. Следят за всеми камерами, включили подсветку. Поставили людей следить за крышами. Ройбен, они даже спутниковые системы используют, чтобы следить за крышами. Они знают, что ты именно так передвигаешься. Ройбен, они собираются поймать тебя. Собираются пристрелить тебя! Собираются убить тебя.

— Это не очень-то просто, Джим. Давай я буду об этом беспокоиться.

— Слушай, я хочу, чтобы ты сам сдался властям. Я пойду с тобой домой. Мы вызовем Саймона Оливера, пусть главный адвокат фирмы, как там его, Гэри Пэджет, и…

— Достаточно, Джим. Этого не будет.

— Младший, ты не сможешь справиться с этим сам. Ты разрываешь на части человеческие существа…

— Джимми, прекрати.

— Ты ждешь, что я дам тебе отпущение грехов…

— Я пришел не за отпущением грехов. И ты это знаешь. Я пришел потому, что это должно остаться в тайне! Ты не можешь рассказать это никому, Джим. Ты поклялся в этом Богу, а не мне.

— Это правда, но ты должен сделать так, как я говорю. Должен пойти к маме и все ей объяснить. Слушай, дай маме провести анализы, дай ей выяснить, каковы материальные принципы этого явления, как и почему оно происходит. Мама уже на связи со специалистом из Парижа, каким-то русским врачом со странным именем Ясько, кажется, но этот врач говорил, что он знаком с другими случаями, случаями странных перемен в людях. Ройбен, это случилось не впервые…

— Никогда в жизни.

— Мы же не в Средневековье живем, Ройбен. Мы же не в Лондоне девятнадцатого века! Мама — самый лучший человек из тех, кто может пролить свет на…

— Ты серьезно? Думаешь, мама устроит подобие лаборатории Франкенштейна и примется вместе с этим Ясько в частном порядке это исследовать? Не будет ли у них горбатого помощника по имени Игорь, который будет смешивать реактивы и проводить МРТ? Думаешь, она станет привязывать меня к железному стулу с наступлением темноты, чтобы я рычал и исходил пеной в своей камере? Ты бредишь. Одно слово маме, Джим, и со мной все кончено. Ей придется привлечь лучших ученых ее поколения, послав подальше этого специалиста из Парижа. Она так устроена. Этого ждет от нее мир, того, что она подымет трубку и позвонит в НИЗ. И постарается употребить все свое влияние, чтобы меня изолировать, чтобы я не «причинил вреда» никому. Это и будет моим концом, Джим. Или началом жизни Ройбена в качестве подопытного животного, сидящего взаперти, под контролем правительства. Как думаешь, быстро ли это окончится тем, что я исчезну в каком-нибудь закрытом правительственном учреждении? И она никак не сможет помешать этому.

Позволь рассказать тебе, что со мной произошло, когда позавчера я попал в тот дом в Буэна Виста. Женщина в меня выстрелила. Джим, к утру рана исчезла. С моим плечом, которое пробила пуля, полный порядок. С ним ничего не случилось.

Джим, они до самой моей смерти будут по капле цедить из меня кровь, пытаясь выяснить, что дает мне такие способности к регенерации. Сделают биопсию каждого органа, какой есть в моем теле. Если никто их не остановит, сделают биопсию моего мозга. Они будут изучать меня с помощь всех известных человечеству приборов, чтобы выяснить, как и почему я превращаюсь в этого зверя, какие гормоны или химические вещества вызывают увеличение в размерах, рост клыков и когтей, быстрое появление волчьей шерсти, увеличение мышечной силы и агрессивности. Будут искать способы вызывать превращение и контролировать его. Очень скоро поймут, что происходящее со мной может быть применено не только для увеличения продолжительности жизни, но и в интересах национальной безопасности. Постараются выяснить, смогут ли они вывести целый отряд элитных солдат-волков, который стал бы идеальным инструментом в борьбе с партизанами и террористами по всему миру, там, где обычное оружие оказывается бесполезным.

— Хорошо, хватит. Вижу, ты это хорошо обдумал.

— О да, еще как, — ответил Ройбен. — Весь день лежал в мотеле, слушая новости и размышляя только об этом. О заложниках в джунглях Колумбии, о том, как легко мне было бы к ним пробраться. Я думал… обо всем. Но не было той ясности, которая возникла у меня сейчас. — Он замолчал. — Ты даже не знаешь, что для меня значит поговорить об этом с тобой, Джим, — дрогнувшим голосом сказал он. — Давай поговорим об этом всерьез, в смысле, давай реально взглянем на то, что случилось со мной.

— Должен быть кто-то, кому ты можешь доверять, — сказал Джим. — Кто-то, кто сумеет изучать это, не подвергая тебя опасности.

— Джимми, таких людей просто быть не может. Вот почему все фильмы про вервольфов заканчиваются так, как заканчиваются. Серебряной пулей.

— Насколько это реально? Может ли убить тебя серебряная пуля?

Ройбен тихо рассмеялся.

— Понятия не имею, — ответил он. — Вероятно, нет. Я знаю, как действует на меня обычный нож или пуля. Не действуют. Пока знаю только это. Сам понимаешь, может оказаться, что меня может убить что-то совсем простое. Например, какой-нибудь токсин. Кто знает?

— Хорошо. Я понял. Я понял, почему ты не можешь довериться маме. Это я принимаю. Честно говоря, я считаю, маму можно убедить держать это в тайне, поскольку она любит тебя, Младший, потому, что она твоя мать. Но я могу и ошибаться, кардинально ошибаться. Это… это выведет маму из равновесия, уж точно, что бы она потом ни решила делать.

— Это уже другой вопрос, так ведь? — сказал Ройбен. — Вопрос защиты тех, кого я люблю, от этой тайны, от того, что она может сделать с ними и их жизнями.

Именно поэтому я хочу убраться отсюда и снова найти ту Лауру, из леса в Мэрин. Именно поэтому я хочу снова оказаться в ее объятиях, просто потому, что она не боится, не испытывает отвращения. На самом деле она владеет мной, и она позволяет мне владеть собой…

Хорошие мысли во время исповеди.

— Есть эта женщина, — сказал он. — На самом деле я даже не знаю, кто она. Я поискал в Интернете. Думаю, я теперь знаю, кто она, но суть в том, что я наткнулся на нее неожиданно, и я возлег с ней.

— Возлег. Ты будто Библию цитируешь. В смысле, занимался с ней сексом?

— Ага, но мне больше нравится называть это «возлечь», поскольку это было, как говорится, просто прекрасно.

— О, это здорово. Знаешь, ты не сможешь сам с этим справиться, один. Не сможешь сдерживать эту силу и, судя по тому, что ты мне сказал, не сможешь справиться со своим одиночеством.

— И кто собирается помочь мне с этим справиться?

— Я попытаюсь, — ответил Джим.

— Я знаю.

— Тебе нужно какое-то безопасное место для ночлега, сейчас. Они повсюду тебя ищут. Думают, что ты безумец, переодевшийся волком, вот и все.

— Они ничего не знают.

— Ага, еще бы. Они провели исследование ДНК слюны, которая осталась на твоих жертвах. Что, если они выяснят, что это человеческая ДНК, мутировавшая? Что, если они найдут в этой ДНК необычные последовательности?

— Я в этом ничего не понимаю, — сказал Ройбен.

— У них проблемы с анализами, проблемы, о которых они не хотят ставить в известность людей. Но это лишь означает, что они попытаются провести другие исследования, более сложные. Селеста сказала, что считает, что образцами кто-то манипулирует, но непонятно, каким образом.

— В смысле?

— Человек-волк с ними шутки шутит, оставляя на месте преступления странные улики.

— Какая чушь. Обычные улики, они там должны быть!

— А еще они связывают эти нападения с Мендосино. Мама тоже ищет взаимосвязь с Мендосино. Требует, чтобы снова провели анализы тех мертвых наркоманов. Они за все подряд хватаются.

— Ты хочешь сказать, что они выяснят, что тут имеется другая ДНК и что в мире бродят уже два Человека-волка.

— Именно. Слушай, не следует недооценивать сеть, которую они плетут, чтобы поймать тебя с помощью этих анализов. Если у них есть образец твоей ДНК, Ройбен, и они найдут совпадение…

— Вряд ли у них есть образец. Мама сказала, что с этим образцом что-то не так пошло. Кроме того, я не… я не был преступником. Моей ДНК нет в каталоге органов правопорядка.

— О, думаешь, они по правилам играть будут? У них же есть образец после вскрытия Мерчент Нидек, так ведь?

— Да, вероятно, он у них есть.

— А мама говорила, что они звонили, спрашивали, нельзя ли еще взять у тебя образец ДНК. Мама ответила им отказом. Очевидно, этот врач из Парижа посоветовал ей больше не соглашаться на анализы.

— Тут я уже перестаю понимать. Тебе бы врачом стать было, как мама.

Молчание.

— Джим, мне надо идти.

— Ройбен, погоди! Идти куда?

— Есть вещи, которые я должен выяснить. В первую очередь — как контролировать превращение, как остановить его, как прекратить его совсем, намертво.

— Значит, это никак не связано с луной.

— Это не волшебство, Джим. Нет, оно совершенно не связано с луной. Это выдумки. Оно будто вирус. Действует изнутри. По крайней мере, так это выглядит. Я начинаю по-другому видеть мир, по-другому ощущать моральность разных поступков. Пока не знаю, что мне со всем этим делать. Но это не волшебство, это точно.

— Если это не сверхъестественное явление, если это просто вирус, тогда почему ты убиваешь только плохих людей?

— Я тебе говорил. Слух и обоняние.

Ройбен почувствовал озноб. Что бы это значило?

— С каких это пор у зла есть запах? — спросил Джим.

— Этого я тоже не знаю, — ответил Ройбен. — Мы же не знаем, как собаки чуют страх, так ведь?

— Собаки воспринимают мельчайшие сигналы. Чувствуют запах пота, возможно, даже запах адреналина и других гормонов. Не хочешь же ты сказать мне, что зло — из категории гормональных изменений?

— Вполне возможно, — ответил Ройбен. — Агрессия, враждебность, гнев — возможно, у всего этого есть запах, запах, который простой человек не может ощутить или измерить обычными средствами. Мы же не знаем, правда? — Джим не ответил. — Что, ты бы предпочел, чтобы это было сверхъестественным явлением? — спросил Ройбен. — Чем-то дьявольским?

— Я когда-нибудь говорил с тобой хоть о чем-то дьявольском? — спросил в ответ Джим. — Кроме того… ты спасаешь невинных жертв. С каких это пор дьяволу есть дело до невинных жертв?

Ройбен вздохнул. Он не мог облечь в слова все свои мысли. Не мог даже начать объяснять, как изменился его образ мыслей, даже тогда, когда он не находится под воздействием превращения. И не был уверен в том, что хочет рассказывать Джиму все.

— Пока что я знаю одно, — сказал он. — Пока я превращаюсь так, как сейчас, непредсказуемо, неконтролируемо, я совершенно уязвим. И я единственный, кто может найти решение этой ситуации. Ты совершенно прав, у них есть образец моей ДНК от Мерчент, если не из другого источника. Прямо у них под носом, как и я сам, так что мне надо уходить.

— Куда ты пойдешь?

— В Нидек Пойнт. А теперь послушай меня, отец Джим. Приезжай туда в любое время, когда сможешь. Ты всегда можешь поговорить со мной обо всем этом наедине, если сочтешь нужным. Я даю тебе на это разрешение. Но не даю его никому другому, и никто другой не должен присутствовать при наших разговорах.

— Благодарю тебя, — ответил Джим. Он явно немного успокоился. — Ройбен, я хочу, чтобы ты разрешил мне изучить литературу на этот счет, провести собственное исследование.

Ройбен хорошо понимал его. Священник не может полагаться на что-либо, кроме его признания, только говорить об этом, обсуждать с тем, кто исповедался. И согласился.

— Я заезжал домой раньше, забрал некоторые книги из тех, что заказал, — объяснил он. — Легенды, художественная литература, стихи этого плана. Но в Америке были случаи, сам понимаешь, свидетельства…

— Мама об этом говорила, — сказал Джим. — Как и тот доктор Ясько. Что-то про зверя из Брэй Роуд.

— Это ничего не дает, — сказал Ройбен. — Просто кто-то видел в Висконсине странное существо, может, снежного человека, что-то вроде. Там особо нечего искать. Но я сам ищу все возможное, что могло бы пролить свет на это явление, и есть странные совпадения, касающиеся имени Нидек. Я пытаюсь выяснить, с чем они связаны. Просто еще не успел ничего сделать. Да, да, да, конечно же, ты можешь сам заняться исследованиями.

— Благодарю тебя, — ответил Джим. — И попрошу лишь, чтобы ты оставался на связи со мной, Ройбен.

— Да, Джим, обязательно.

Ройбен двинулся к двери.

— Подожди, — сказал Джим. — Подожди. Пожалуйста, заверши исповедь, так, как сочтешь нужным. Скажи это честно, от сердца. Дай мне возможность дать тебе отпущение.

Голос Джима задел Ройбена до глубины души.

Он склонил голову.

— Господи, прости меня. Господи, прости мне, что мое сердце — сердце убийцы, которое упивается этим, сердце, которое не хочет сдаваться, которое никогда не сдастся, но которое хочет обернуть это во благо, — прошептал он и вздохнул. — Господь, сделай меня невинным, но чуть позже, — добавил он, цитируя Августина Блаженного.

Джим погрузился в чтение молитвы отпущения, а может, и какой-то другой.

— Храни тебя Господь.

— Зачем бы Ему это делать? — спросил Ройбен.

— Потому, что Он сотворил тебя. Кем бы ты ни был, Он тебя сотворил. И Ему ведомо, почему и с какой целью, — с детской непосредственностью ответил Джим.

14

Ройбен вернулся в мотель по крышам и заперся в номере. Всю ночь он пытался совершить обратное превращение. Ведь он не мог даже пользоваться компьютером с такими огромными когтями. Не мог читать книги, которые получил. И они его раздражали. Какое к нему имеют отношение все эти выдуманные вервольфы?

Садиться за руль он тоже не решился. Уже вполне убедился, насколько это трудно, когда ехал следом за похитителями. И не мог рисковать тем, что его увидят или арестуют прямо в его машине, даже если он сможет справиться с управлением.

И выходить наружу он тоже не рискнул.

Как бы он того ни желал, у него не получалось вызвать обратную трансформацию. По крайней мере пока.

И он продолжал слышать голоса, наполнявшие ночь. Он слышал их все то время, что был вместе с Джимом.

Он не позволял себе сосредоточиваться на отдельных голосах. Любой из них может поймать его в ловушку, и он пойдет к нему, не в силах отказаться.

От мыслей о том, что он мог бы спасти кого-то от страданий и даже смерти, ему было особенно плохо. Он скрючился, сидя в углу, попытался уснуть, но это оказалось невозможно.

Наконец, в три часа ночи, куда раньше, чем в прошлые разы, началось обратное превращение.

Как обычно, оно состояло из волн приятных судорог, прокатывающихся по телу, после которых он окончательно превратился из зверя в человека, чувствуя опустошительную усталость. Ройбен следил за превращением, глядя на себя в зеркало и делая снимки айфоном. В конце концов он увидел в зеркале привычного Ройбена Голдинга. Сказать было нечего. Его руки показались ему изящными, и он удивился, почему не чувствует себя уязвимым, находясь в человеческом теле. Но он не чувствовал уязвимости. Напротив, чувствовал себя непривычно сильным, непривычно способным дать отпор любой угрозе в этом ли обличье или в другом.

И не чувствовал особой усталости. Приняв душ, решил, что надо поспать, прежде чем ехать.

Уже прошло два дня с тех пор, как он в последний раз разговаривал с кем-нибудь из домашних, а Джим, исходя из древнего незыблемого принципа тайны исповеди, никому не скажет, что виделся с ним.

В телефоне была куча пропущенных звонков и сообщений, буквально ото всех. Гэлтон сообщал, что поставил телевизоры в соответствии с его указаниями. Орхидеи. В дом привезли два больших дерева экспресс-доставкой из Флориды. Видимо, их заказала Мерчент Нидек в ночь перед смертью. Желает ли Ройбен, чтобы эти деревья стояли в зимнем саду?

Ройбен почувствовал ком в горле. Впервые понял значение этих слов. Да, ему хотелось, чтобы в доме были орхидеи. Ужасно хотелось. Не мог бы Гэлтон заказать другие растения?

Он отправил несколько сообщений по электронной почте, уверенный, что все еще спят и не станут отвечать. Сообщил Грейс, что с ним все в порядке, что он возится по дому в Нидек Пойнт. Филу написал практически то же самое. Сообщил Билли, что пишет большую статью, посвященную образу действий Человека-волка. Написал Селесте, что пока хочет побыть в одиночестве и надеется, что она его поймет.

Надо было отпустить Селесту. Сейчас он отчаянно нуждался в ее дружбе, но все остальное было похоже на кошмар, и не по ее вине. Нет, вовсе не по ее вине. Он голову сломал, думая, как бы расстаться с ней в романтическом стиле, по-доброму и по-джентльменски.

«Надеюсь, ты и Морт хорошо провели время, — приписал он. — Я знаю, что ты всегда относилась к нему с нежностью».

Будет ли это толчок в сторону Морта или язвительный выпад в ее сторону в пассивно-агрессивном стереотипе поведения? Ройбену не хотелось думать об этом.

«Ты и Морт всегда хорошо ладили. Что же до меня, я изменился, — написал он. — И мы оба это понимаем. Пора прекратить закрывать на это глаза. Просто я уже не тот человек, что раньше».

Было где-то полпятого утра, на улице все еще было темно, и Ройбену совсем не хотелось спать. Он чувствовал нервозность. Не такую болезненную, как в Мендосино, но тоже не слишком приятную.

И внезапно услышал выстрел. Где это? Встав из-за небольшого стола, он подошел к окну. Ничего, только Ломбард-стрит, по которой ехали немногочисленные машины, освещенные яркими уличными фонарями.

Мышцы напружинились, готовые к действию. Он что-то услышал, что-то резкое и вполне определенное. Мужчина, хнычущий, плачущий, убеждающий себя в том, что он должен покончить с этим. Женщина, женщина, умоляющая мужчину. Пощади детей. Пожалуйста, пожалуйста, пощади детей. И снова выстрел.

Внутри зародилась волна судорог, едва не сбив Ройбена с ног. Он согнулся, чувствуя, как каждая пора тела задышала, как тело и руки покрываются шерстью. Началось превращение, и оно шло куда быстрее, чем раньше. Его охватила волна экстаза, а потом приятное онемение, за которым пришло ощущение силы.

В считаные секунды он выбрался из номера и понесся по крышам.

Мужчина рыдал, вопил, жалея себя и тех, кого он должен был убить, жену, которая уже была мертва. Ройбен несся на его голос.

В ноздри ударила вонь, будто чего-то протухшего. Запах трусости и ненависти.

Одним прыжком Ройбен перемахнул улицу и понесся дальше, так быстро, как только мог, к белому оштукатуренному домику в конце квартала. Забрался внутрь через балкон на втором этаже, со двора.

Разбил стекло и вошел в комнату. Свет не горел, но своим зрением зверя он разглядел интерьер. Аккуратная, красиво обставленная комната.

На огромной кровати лежала женщина, из ее головы текла кровь. Рядом с ней стоял мужчина, голый по пояс и босой, в пижамных штанах, держа в руках ружье. От него исходил сногсшибательный запах алкоголя, а еще — запах бурлящей внутри скрытой злобы. Они это заслужили, они вынудили его это сделать, они свели его с ума, они его никогда в покое не оставят.

— Должен сделать это, должен покончить с этим! — выкрикнул мужчина, обращаясь к невидимому собеседнику. Посмотрел на Ройбена затуманенными глазами, но непонятно, видел ли он хоть что-то. Дрожа и плача, взвел курок ружья.

Ройбен беззвучно подошел к нему, вырвал из его руки ружье и схватил его за толстую скользкую шею. Сдавливал, пока не сломал дыхательное горло. Сжал еще сильнее, услышал, как хрустнул, ломаясь, позвоночник.

Мужчина мешком упал на пол.

Ройбен положил ружье на туалетный столик.

На зеркале в позолоченной раме над столиком он увидел неразборчивую предсмертную записку, написанную губной помадой. Слова было не разобрать.

Он быстро прошел по узкому коридору дома, уловив запах детей. Сладчайший, приятнейших запах. Его ноги беззвучно ступали по полу из твердого дерева. Ройбен услышал за дверь детский шепот.

Медленно открыл дверь. Маленькая девочка лежала на кровати, сжавшись в комочек, в ночнушке, подтянув колени к груди. Рядом с ней на карачках стоял малыш, мальчик лет трех, светловолосый.

Девочка увидела Ройбена, и ее глаза расширились.

— Человек-волк, — сказала она, улыбаясь во весь рот.

Ройбен кивнул.

— Когда я уйду, останетесь в комнате, — тихо сказал он. — Дождетесь, когда приедет полиция, слышишь? Не выходи в коридор. Ждите здесь.

— Папа хочет убить нас, — тихо, но очень твердо сказала девочка. — Я слышала, как он сказал маме. Он собирается убить меня и Трэйси.

— Уже нет, не сможет, — ответил Ройбен. Протянул руку и коснулся голов обоих детей.

— Ты добрый волк, — сказала девочка.

Ройбен снова кивнул.

— Сделаешь так, как я сказал.

Вернувшись той же дорогой, как вошел, он набрал на прикроватном телефоне 911.

— Два человека мертвы, — сказал он дежурному. — Здесь маленькие дети.

И вернулся в мотель перед самым восходом. Кто-то, конечно, мог заметить, как он спрыгнул с крыши на балкон третьего этажа. Маловероятно, но возможно. Невыгодная ситуация. Ему надо превращаться, сейчас же.

И превращение началось, тут же, будто некий милостивый волчий бог услышал его мольбу и вызвал это. Либо он сам это вызвал.

Борясь с нарастающей усталостью, он быстро собрался и ушел, в считаные минуты.

Выехал на шоссе Редвуд и добрался до северной окраины Саусалито. Увидев старый одноэтажный мотель, стилизованный под глинобитный дом, остановил машину и, сделав усилие над собой, снял номер в задней части дома, выходящей на разбитую асфальтовую дорогу, шедшую вдоль холма.

Проснулся он уже днем.

И почувствовал себя на грани отчаяния. Куда ему ехать? Что теперь делать? Ответ он знал. В Мендосино он обретет безопасность, спокойствие, место, где можно скрыться, и это единственное место, где у него будет шанс найти «другого», того, кто, возможно, сможет помочь ему. Ему так хотелось оказаться в компании почтенных джентльменов с портрета на стене библиотеки.

Хотел бы я знать, черт подери, кто ты такой.

Может, тот, кто наградил его Даром Волка — бродячее чудовище, скитающееся по тамошним лесам, не вспоминающее, что случилось раньше.

Но он не мог отделаться от мыслей о Лауре. Ему не хотелось ехать в Нидек Пойнт, потому что Лаура была в другом месте.

Снова и снова он вспоминал те недолгие часы, которые они провели вместе. Конечно, Лаура уже вполне могла сообщить властям о том, что произошло. Но было нечто совершенно странное и непоколебимое в его надежде на то, что Лаура не сделала этого.

Купив в ближайшем кафе кофе и сандвичей, он принес их в номер и сел за компьютер.

Не надо было быть нейрохирургом, чтобы понять, что Лаура каким-то образом связана с лесом и туристическими мероприятиями, профессионально, со всей той дикой природой, которая окружала ее дом. Вчера он нашел некий туристический портал в Интернете, где предлагали туристические мероприятия для женщин. Сотрудником там числилась некая Л. Дж. Деннис. Сейчас он снова зашел на сайт, ища какие-нибудь зацепки. Но по фотографиям этой Л. Дж. Деннис сложно было бы узнать ее, в шляпе и темных очках. Волос практически не видно.

Начав поиски, он нашел ссылки на Л. Дж. Деннис, натуралиста и защитника окружающей среды. Но там тоже не было хороших фотографий.

Ввел имя Лаура Дж. Деннис в поиск. Несколько ссылок, не имеющих отношения к делу. А вот другая, совершенно неожиданная. Статья из «Бостон Глоуб», четырехлетней давности, про Лауру Деннис Хоффман, вдову Колфилда Хоффмана, погибшего вместе с их двумя детьми при крушении катера неподалеку от Мартас-Вайнъярд.

Что ж, может, к делу и не относится, но он открыл ссылку и увидел фотографию, которую искал. Та самая женщина, с жемчужным ожерельем на шее, мать двоих мальчишек, которую он увидел на фотографии на ее прикроватном столике. Здесь она была в официальной обстановке, вместе со своим покойным мужем, удивительно симпатичным мужчиной с непроницаемым взглядом и ослепительно белыми зубами.

Держащая себя с достоинством, прекрасная женщина, та, что была в его объятиях.

В течение нескольких секунд он нашел статьи с информацией о том, как Колфилд Хоффман утонул в океане вместе со своими двумя сыновьями. Когда случилась «авария», Лаура была в Нью-Йорке. Однако потом выяснилось, что это была не авария. После долгого расследования полиция пришла к выводу, что это было самоубийство и двойное убийство.

Хоффману уже были предъявлены серьезные обвинения в связи с торговлей инсайдерской информацией, серьезными нарушениями на фондовом рынке и неправильным использованием средств. Он уже обсуждал с женой возможный развод и помещение детей в приют.

И это оказалась еще не вся история Лауры. Хоффманы потеряли первого ребенка, девочку-младенца, в результате заражения в больнице, когда той не было и года.

Не надо было обладать особыми талантами, чтобы разузнать теперь историю жизни Лауры Дж. Деннис.

Она была дочерью калифорнийского натуралиста Джекоба Денниса, написавшего пять книг о лесах секвой на северном побережье. Сам он умер два года назад. Его жена Колетта, художница из Саусалито, умерла от опухоли мозга двадцать лет назад. Значит, Лаура лишилась матери в раннем возрасте. Старшая дочь Джекоба, Сандра Деннис, погибла во время вооруженного ограбления винного магазина в Лос-Анджелесе в возрасте двадцати двух лет, в числе нескольких невольных свидетелей, оказавшихся «не в том месте и не в то время».

Потрясающая череда трагедий. Ройбен никогда еще с таким не сталкивался. Вдобавок ко всему в последние годы жизни Джекоб Деннис страдал от болезни Альцгеймера.

Ройбен откинулся на спинку стула и отпил немного кофе. Сандвич вызвал у него ощущение бумаги с опилками.

Его просто ошеломила увиденная история. Он почувствовал себя немного виноватым, даже устыдился того, что прочел все это. Да, он попытался тайно выследить Лауру, да, он хотел раскрыть ее загадку, может, даже надеялся на то, что она окажется человеком совершенно особенным, способным принять его таким, какой он есть.

Но увиденного оказалось для него слишком много.

Он вспомнил тех двоих детей в доме в Сан-Франциско, забравшихся на постель, сжавшихся в комочки. И почувствовал огромную радость от того, что смог их спасти. И глубочайшее сожаление от того, что не успел спасти их мать. Что там теперь с ними, с этими детьми?

Ничего удивительного в том, что Лаура решила укрыться от мира в калифорнийском лесу. Сайту Л. Дж. Деннис было три года. Видимо, до этого она ухаживала за старым и больным отцом. А потом и он покинул ее, как и все остальные.

Ройбена охватила глубочайшая печаль за Лауру. Мне стыдно, стыдно, что я желаю тебя, что все это заставляет меня думать, просто думать, что ты любишь меня лишь потому, что всех потеряла.

Он не мог вынести такого одиночества, что бы он ни чувствовал прямо сейчас. Теперь нахождение в изоляции просто сводило его с ума.

Но даже пребывая в этом, он был окружен любовью — любовью Грейс, Фила и, конечно же, брата, Джима. Он все еще не расстался с Селестой, которая на все готова ради него, у него есть Морт, единственный и лучший друг. Хорошие соседи на Русском Холме, куча приятелей, постоянно посещающих их семью, притягиваемых туда бьющей через край энергией. А еще Рози, добрая и милая Рози. Даже занудные профессора, друзья Фила, были частью того, что скрепляло жизнь Ройбена, а еще многочисленные дядюшки и тетушки.

И он подумал о Лауре, одной, в маленьком доме на краю леса. Попытался осознать, что это значит — выйти замуж, а потом потерять всех родных. Это невыразимая, немыслимая боль.

Такая жизнь может сделать человека нерешительным и пугливым. А может сделать исключительно сильным, наделить тем, что называют философским отношением к жизни. Сделать человека совершенно самостоятельным. Возможно, человек может стать безразличным к своей жизни, безразличным к опасностям, решить, что можно жить в свое удовольствие.

Ройбен знал, что есть еще дюжина разных способов получить информацию о Лауре — кредитном счете, номере машины, личном имуществе, но это было бы попросту нечестно. Даже неприлично. Но одно он хотел знать. Адрес. И нашел его достаточно быстро. Дом, в котором она жила, упоминался в паре статей. Он принадлежал еще ее деду, Харперу Деннису. Действительно, дедовский дом, ничего не скажешь. В нынешние времена никому не позволят построить дом посреди охраняемой лесной зоны.

Выйдя из номера, Ройбен принялся расхаживать вокруг небольшого мотеля. Моросил дождь. С наступлением темноты будет нетрудно выскользнуть наружу, подняться по заросшему деревьями склону холма и отправиться дальше, по лесистым холмам Милл Вэлли. А оттуда будет несложно попасть в Мьюирский лес.

Скорее всего, никто не станет искать его здесь. В конце концов, он всего несколько часов назад убил человека в Сан-Франциско.

Так что никто не станет искать его здесь, если только Лаура Дж. Деннис не сообщила властям о случившемся.

Могла ли она это сделать? И поверили бы они хоть единому ее слову?

Этого он не знал. Но не мог представить себе, чтобы она кому-то сказала об этом.

Если в том маленьком доме и был телевизор, если туда носили газеты или она брала их в бакалейной лавке в городке, то знала бы, что происходит.

Может, она и понимала, что Дикий Человек из Леса действительно скорее умрет, чем причинит ей вред. Если не считать вредом саму его любовь к ней, его безумное желание увидеть ее снова.

Перед тем как стемнело, Ройбен сходил в магазин купить дешевую одежду, которая подходила бы ему размером, чистое белье, носки и все такое. Сложил в мешок и положил в «Порше». Теперь эта одежда там всегда будет. Ему уже до смерти надоело ходить в безразмерной футболке с капюшоном и пальто. Пока что он не собирался превращаться.

Когда солнце зашло, он поехал в Милл Вэлли, под слабеньким, беззвучным дождиком, а потом по шоссе Панорамик, пока не нашел дом Лауры. Небольшой серый коттедж, обшитый досками, вдалеке от дороги, едва заметный среди окружающих его деревьев.

Проехал мимо и обнаружил небольшой овраг, где можно было спрятать «Порше». Остановившись там, погрузился в глубокий, но беспокойный сон. Превращение разбудило его намного раньше, чем он ожидал.

15

Когда он вошел в дом, открыв незапертую дверь, с заднего крыльца, внутри никого не было.

Он пришел сюда, пробираясь по деревьям. Поблизости никого не было, никакого полицейского поста, никаких голосов полицейских поблизости. На самом деле, вообще никаких голосов.

Спальня была точно такой же, какой он ее запомнил. И запахи те же самые.

Кровать с высоким дубовым изголовьем была застелена мягким, искусно сшитым лоскутным покрывалом. На прикроватном столике горела небольшая бронзовая лампа, освещая все вокруг мягким теплым светом сквозь абажур из пергамента. Среди подушек в дубовом кресле-качалке лежала небольшая тряпичная кукла, самодельная, старая и полинявшая, но с аккуратно вышитыми на лице миндалевидными глазами с пуговками в качестве зрачков, розовыми губами и длинными светлыми волосами из пряжи. На небольшой книжной полке в ряд стояли книги Бертрана Денниса и Джекоба Денниса. И даже одна книга Л. Дж. Деннис о дикорастущих цветах на горе Тамальпаис и вокруг нее.

Дверь из спальни вела на кухню, божественно красивую в своей простоте, с большой черной печкой и фарфоровыми чашками, белыми и голубыми, висящими на крючках под открытыми полками белого цвета.

В стаканчиках на подоконнике над мойкой росли вьюнки, а в голубой вазе, стоящей на небольшом белом столе, росли белые и золотистые дэйзии. На стене висела картина в стиле импрессионизма, на которой был изображен розарий, окруженный стеной. С подписью Колетта Д.

Дальше располагалась просторная ванная комната, с отдельной небольшой железной печью, огромной душевой кабиной и ванной на гнутых ножках. Напротив нее была узкая лестница, ведущая на второй этаж.

Потом он попал в просторную столовую, со старинным круглым дубовым столом и массивными стульями с наборными спинками, буфет со старинной фарфоровой посудой, голубого и белого цвета, а оттуда — в гостиную, где стояли удобные старые кресла, накрытые искусно выделанными покрывалами и одеялами, будто подготовленные для романтической встречи, рядом с очагом, сложенным из булыжника. Внутри еле-еле горел огонь, камин был надежно закрыт решеткой. Приятный мягкий свет исходил и от напольной лампы в углу, старинной, сделанной из бронзы.

По всему дому висели яркие картины садов, подписанные Колеттой Д., не слишком выразительные и предсказуемые, но очень яркие, приятные и добрые. Множество фотографий повсюду, на многих из них — улыбающееся морщинистое лицо Джекоба Денниса, который, судя по всему, даже в молодости был со светлыми волосами, больше похожими на седые.

В гостиной на стене висел телевизор с плоским экраном, другой, небольшой, был в кухне, на столе. Рядом с очагом в гостиной лежали несколько газет. «Человек-волк освобождает похищенных детей», — было написано огромными буквами на первой полосе «Сан-Франциско кроникл». Местная газета «Милл Вэлли» выбрала менее кричащий: «Дети найдены живыми в Милл Вэлли; двое погибли». В обеих газетах было примерное изображение Человека-волка — человекообразная фигура с волчьими ушами и ужасной клыкастой пастью.

В доме было много окон, и стекла были покрыты поблескивающими каплями дождя. Стены были аккуратно выкрашены в темные, земляные цвета, а вся деревянная мебель была из настоящего дерева, натертая до блеска воском.

Он был в гостиной у камина, когда она вошла в заднюю дверь. Он тихо вышел в коридор. Увидел ее на кухне, она ставила на пол коричневую бумажную сумку из бакалейной лавки и что-то, похожее на свернутую газету.

Ее волосы были перевязаны черной лентой, на уровне шеи. Скинув плотную вельветовую куртку, она бросила ее в сторону. На ней был нежно-серый свитер с высоким горлом и длинная темная юбка. В ее движениях читались усталость и неудовлетворенность. Приятный запах начал медленно заполнять дом. Он знал, что узнает этот запах всегда и везде — эту непередаваемую смесь теплого запаха тела с тонким лимонным оттенком духов.

Он с восторгом глядел на нее, на ее изящные руки, гладкий лоб, мягкие светлые волосы, обрамляющие ее лицо, льдисто-голубые глаза, отсутствующим взглядом обводящие кухню.

Он подвинулся ближе к кухонной двери.

Она была обеспокоена и неуверенна. С подавленным выражением лица шагнула к белому столу, собираясь сесть, и вдруг увидела его, стоящего в коридоре.

— Прекрасная Лаура, — прошептал он. — Что видишь ты перед собой? Человека-волка, чудовище, зверя, разрывающего свои жертвы на части?

От неожиданности она прикрыла лицо руками, глядя на него сквозь щелки между длинными пальцами. И ее глаза наполнились слезами. Она внезапно заплакала, в голос, низко, душераздирающе.

А потом раскрыла руки и бросилась навстречу ему, как только он сделал шаг вперед, чтобы обнять ее. Он аккуратно прижал ее к груди.

— Прекрасная Лаура, — снова прошептал он, и снова подхватил ее на руки, как в прошлый раз. Отнес в спальню и положил на кровать.

Сдернул ленту с ее волос. Они упали в стороны, волнами, соломенные с сединой, желтоватые в свете стоящей рядом лампы.

Едва смог сдержать себя, чтобы не порвать на ней одежду. Казалось, она целую вечность возилась с пуговицами и застежками, снимая ее с себя. И, наконец, она оказалась рядом с ним, нагая, розовая, с сосками, похожими на маленькие цветки, и темными, цвета дыма, волосами между ног. Он покрыл ее рот поцелуями, услышал, как в его груди зародился низкий рык, животный рык, который не мог бы издать ни один мужчина. Не мог остановиться, целуя ее снова и снова, горло, груди, живот и шелковистую кожу на внутренней стороне бедер.

Положил руки ей под голову, а она провела пальцами по его лицу, глубоко запуская их в густой и мягкий волчий подшерсток под длинной грубой шерстью.

Она все еще плакала, но для него это было, будто шум дождя по стеклам. Будто музыка.

16

Пока она спала, он снова развел огонь в камине гостиной. Ему не было холодно, вовсе нет, но он хотел насладиться зрелищем огня, мерцанием исходящего от него света на потолке и стенах. Просто хотел, чтобы ярко горело пламя.

Стоял одной ногой на приступке камина, когда она вошла.

На ней была белая фланелевая ночная сорочка, такая же, как та, которую он так безрассудно порвал в первую ночь. С пышными кружевами на запястьях и воротнике. В темноте поблескивали маленькие жемчужные пуговицы.

Ее волосы были расчесаны и блестели.

Она села в старое кресло, слева от камина, и нерешительно показала на другое, побольше, потертое и поцарапанное, справа, достаточно большое, чтобы вместить его.

Он сел и жестом позвал ее.

Она быстро пересела ему на колени, и он обнял ее за плечи правой рукой. Она прижала голову к его груди.

— Они ищут тебя, — сказала она. — И ты это знаешь.

— Конечно, — ответил он. Все еще не привык к своему низкому, невнятному голосу. Может, ему вообще повезло, что он говорить может.

— Тебе не страшно здесь, одной, в этом доме? — спросил он. — Вижу, что нет. Я хочу спросить, почему?

— А чего тут бояться? — ответила она. Уверенно, совершенно естественно, не переставая теребить пальцами длинные волосы на его плече. Постепенно нашла у него на груди сосок и слегка ущипнула.

— Противная девчонка! — прошептал он, вздрогнув. Снова издал низкий рык и услышал ее тихий смех.

— Честно говоря, я за тебя боюсь, — сказал он. — Боюсь, когда ты одна в этом доме.

— Я выросла в этом доме, — спокойно, без позерства, ответила она. — Пока что ничто не могло причинить мне вред здесь. — Она помолчала. — И здесь, в этом доме, ко мне пришел ты. — Он не ответил, лишь гладя ее по волосам. — А вот за тебя я боюсь, — продолжила она. — Боюсь с той самой минуты, как ты ушел. И даже сейчас боюсь, что они следили за тобой, когда ты шел сюда, что кто-то мог видеть тебя…

— Они за мной не следили, — ответил он. — Я бы услышал их, если бы они были поблизости. Учуял бы их запах.

Некоторое время они молчали. Он глядел на огонь.

— Я знаю, кто ты такая, — сказал он. — Все про тебя прочитал.

Она ничего не ответила.

— В наши дни можно найти все обо всех. Весь мир как архив. Я прочитал о том, что произошло с тобой.

— Тогда, как говорят в таких случаях, у тебя преимущество, — ответила она. — Потому, что я ни малейшего понятия не имею, кто ты такой на самом деле. И почему ты пришел сюда.

— Я тогда не слишком себя осознавал, — сказал он.

— Значит, ты не всегда такой, как сейчас? — спросила она.

— Нет, — ответил он, тихо усмехнувшись. — Совершенно не такой.

Прижал язык к клыкам, провел им по мягкой черной коже, заменявшей ему губы. Немножко двинулся в кресле, усаживаясь поудобнее. Ее веса он вообще не чувствовал.

— Ты не можешь оставаться здесь, в смысле в городе, и даже здесь. Они тебя найдут. Мир стал слишком тесным, слишком контролируемым. Если они наткнутся хоть на малейший признак того, что ты в этом лесу, они прочешут его. Здесь все только выглядит, будто первозданная природа, но на самом деле это не так.

— Я знаю это. Слишком хорошо знаю.

— Но ты рискуешь, ужасно рискуешь.

— Я слышу голоса, — ответил он. — Слышу голоса и иду к ним. Так, будто я не могу не идти. Если я этого не сделаю, кто-то будет страдать и умрет.

Он медленно принялся описывать ей, почти так же, как описывал это Джиму, как он воспринимает запахи. Целый мир запахов. Рассказал о том, как нападал на злодеев, как слышал в темноте плач жертв, как ему мгновенно становилось ясно, кто злой, а кто добрый. Рассказал ей про мужчину, застрелившего жену.

— Да, он и детей убил бы, — сказала она. — Я слышала про этот случай, когда сегодня вечером ехала домой, в машине.

— Я не пришел туда вовремя, чтобы спасти женщину, — сказал он. — Я не непогрешим. Иногда я могу совершать ужасные ошибки.

— Но ты аккуратен, очень аккуратен, — возразила она. — Ты же был аккуратен с тем парнем, на севере.

— Парнем на севере?

— Репортером, — сказала она. — Таким симпатичным, в доме в Мендосино, на севере.

Он задумался. Нахлынула боль. Боль сердца.

И ничего не ответил.

— Они неожиданно напали на ту женщину, да? — прошептала она.

— Да.

— Если бы они не сделали это неожиданно, ты бы…

Она умолкла.

— Да, — сказал он. — Они застали ее врасплох. И застали врасплох меня.

И снова умолк.

— Что заставило тебя уйти так далеко? — спросила она тихо и нерешительно, после долгого молчания. Он не понял вопроса. — Это из-за голосов, которых здесь намного больше?

Он не ответил, но, кажется, понял. Она думала, что он пришел из лесов сюда, к городам у залива. Логично в своем роде.

Ему хотелось рассказать ей все, очень хотелось. Но он не мог. Пока не мог. И не мог вот так просто отказаться от нее, лишить ее силы, оберегающей и любящей. Не мог сказать ей, что он и есть тот «парень с севера». Если он признается ей в этом и она отвернется от него с отвращением или безразличием, это ранит его до глубины души.

Тот парень с севера.

Он попытался представить себе себя, просто Ройбена, Солнечного мальчика Селесты, Малыша Грейс, Младшего для Джима, сына для Фила. С чего бы такой скучный «мальчик» заинтересовал ее? Было бы абсурдом считать, что так может случиться. В конце концов, на самом деле и Мерчент Нидек он не особенно интересовал. Она считала, что он красив, вежлив, с поэтическим складом характера, просто богатый мальчик, готовый заполучить из ее рук Нидек Пойнт. Но это не было истинным интересом. И уж тем более любовью.

А к Лауре он испытывал любовь.

Прикрыл глаза и вслушивался в медленный ритм ее дыхания. Она уснула.

За окнами перешептывался лес. Запах рыси. Его будто дернуло. Ему хотелось настичь рысь, убить ее, съесть ее. Он уже чувствовал вкус, рот увлажнился слюной. Далеко среди секвой журчали ручьи. В ветвях кричали совы, неведомые создания копошились в кустах и траве.

Интересно, что бы подумала о нем Лаура, увидев его в лесу, когда он раздирал шипящую и брыкающуюся рысь, рвал ее горячую плоть. Было что-то особенное в том, чтобы так насыщаться. Есть свежую плоть, еще горячую, истекающую кровью, внутри которой еще трепещет сердце. Что она подумает, увидев, как это выглядит на самом деле?

Она ведь понятия не имеет, что это значит, увидеть человеческую руку, оторванную по самое плечо, голову, оторванную от шеи. Понятия не имеет. Мы, человеческие существа, живем в мире, прочно отгороженном от тех ужасов, что творятся вокруг нас. Какие бы страдания она ни перенесла, она никогда не была свидетелем мерзости таких смертей. Нет, это совершенно непредставимо для нее, даже для Лауры, которой довелось столько пережить.

Лишь те, кто с утра до вечера находится рядом со смертью, творящейся в мире, понимают, что она такое. Будучи репортером, он это быстро понял. Почему полицейские, у которых он брал интервью, так отличаются от остальных людей, почему так быстро изменилась Селеста, как только начала работать в окружном суде, почему Грейс иная, видя каждый день в приемном покое людей, которых вкатывают на тележках с ножевыми ранениями в живот и пулевыми — в голову.

Но даже эти люди — полицейские, юристы, врачи — видят лишь последствия. Они не присутствуют на месте в тот момент, когда убийца нападает на жертву. Они не чуют запаха зла, не слышат отчаянных криков о помощи.

Печаль и тревога овладели им. Он хотел слишком многого. Но имеет ли он право рассказать ей такое? Какое право он имеет убеждать ее «рассказами», чтобы все это выглядело значительным и наполненным смыслом, когда на самом деле все это столь примитивно, грубо и мрачно?

Пусть я останусь с ней, хоть ненадолго, сказал он себе. Просто буду обнимать ее, здесь, у камина, в этом небольшом доме с простенькой обстановкой, пусть все будет хорошо, хоть ненадолго.

Он забылся, чувствуя, как их сердца бьются рядом.

Прошел, должно быть, час, может, чуть больше.

Он открыл глаза. В лесу царило спокойствие, от края до края его.

Но что-то было не в порядке, где-то рядом. Плохо, очень плохо. Сквозь покрывало окружающих его приглушенных звуков что-то рвалось. Голос, тонкий, пронзительный, отчаянный.

Человек звал на помощь. Далеко за пределами леса. Он уловил направление. Понимал, что скоро ощутит запах.

Отнес ее в спальню и аккуратно положил на кровать. Она проснулась, испуганно приподнялась на локтях.

— Ты уходишь.

— Я должен. Оно зовет меня.

— Они поймают тебя! Они повсюду! — взмолилась она. Начала плакать. — Послушай! Тебе надо возвращаться обратно на север, в леса, подальше отсюда!

Быстро наклонившись, он поцеловал ее.

— Мы встретимся, очень скоро.

Она бросилась следом за ним, но в течение секунды он уже перемахнул половину лужайки, а потом запрыгнул на секвойю и быстро двинулся в сторону прибрежной дороги, по верхам.

Спустя не один час он стоял в небольшой рощице у холодных вод Тихого океана, под небом, затянутым серо-серебристыми тучами. Над ними нависла луна, ее свет проникал, отблескивая на волнах. О, если бы луна знала тайну, если бы луна знала истину! Но это луна, просто луна.

Он нашел машину, в которой заперли человека, и спрыгнул на ее крышу с деревьев. Когда она притормозила у крутого поворота на Первое шоссе, он вырвал двери и выдернул из машины мерзких безжалостных похитителей. Они убили приятеля того, кто сидел в машине, но этого не убили, оставили задыхаться в багажнике, связанного и с кляпом во рту. Собирались заставить его подойти к банковскому терминалу, чтобы отобрать пару сотен долларов, а потом тоже убить.

Прежде чем освободить пленника, он убил и пожрал обоих воров. Потом открыл багажник и выпустил его, оставив одного на краю обрыва. Пообещал, что помощь скоро придет. Поскакал по утесам, позволяя хлещущему дождю смыть кровь с его лап, рта, груди.

Приближался рассвет, он чувствовал усталость и одиночество, так, будто и не держал Лауру в объятиях совсем недавно.

Все мы нуждаемся в любви, так ведь, даже самые ужасные убийцы, самые жестокие звери! Все мы нуждаемся в любви.

С максимальной быстротой он отправился обратно, туда, где спрятал «Порше», рядом с шоссе Панорамик. Сидел в овраге, ожидая обратного превращения. И снова удивился, когда оно произошло практически по его воле. Потягиваясь всем телом, он ускорил его.

Сев в машину, приехал в Милл Вэлли и взял номер в очаровательном небольшом отеле «Таверна Милл Вэлли». Самое лучшее место, чтобы спрятаться, в центре городка, на Трокмортон-стрит. Теперь они действительно станут искать Человека-волка в Мэрин, а ему надо увидеться с Лаурой, прежде чем он отправится на север, возможно, надолго.

17

Около полудня он припарковал машину неподалеку от дома Лауры и вдруг увидел, как она отъехала от дома в четырехдверном джипе оливкового цвета и поехала в центр города, туда, откуда он только что выехал.

Вошла в небольшое шумное кафе. Снаружи он увидел, как она села за столик у окна, одна.

Припарковав машину рядом, вошел в кафе.

Она выглядела совершенно замкнутой, сидя за столиком, закутавшись в вельветовую куртку, свежая и прекрасная, точно такая же, как прошедшей ночью. Волосы снова были расчесаны на прямой пробор и перевязаны черной лентой. У нее было безукоризненно симметричное лицо. Впервые он увидел ее при свете дня.

Сел напротив нее, не говоря ни слова. Сейчас он был одет так, как одевался раньше, в более-менее приличную куртку цвета хаки поверх рубашки с галстуком. Эту одежду он купил вчера, а сегодня он с час драил себя под душем, прежде чем выйти из отеля. Волосы длинноваты и грубоваты, но расчесаны аккуратно.

— Кто вы такой? — с вызовом спросила она, положив меню и гневно глянув в сторону официанта.

Ройбен не ответил. Официанта не, видно пока что. Заняты всего пара столиков.

— Слушайте, я хочу поесть в одиночестве, — вежливо, но твердо сказала она. — Уйдите, пожалуйста.

И тут ее лицо переменилось. На смену гневу и раздражению на нем появилась едва скрываемая тревога. Ее глаза стали жестче, а следом и голос.

— Вы репортер, — обвиняющим тоном сказала она. — Тот самый, из «Обсервер».

— Да.

— Что вы здесь делаете? — спросила она, приходя в бешенство. — Что вам от меня надо?

Ее лицо превратилось в жесткую маску, за которой скрывалась паника.

Он наклонился вперед и заговорил мягким, доверительным тоном:

— Я тот самый парень с севера, — сказал он.

— Да, это я поняла, — сказала она, не понимая связи. — Я поняла, кто вы такой. Скажите честно, чего вы от меня хотите.

Он на мгновение задумался. Она снова глянула в поисках официанта, в отчаянии, но в зале не было ни одного. Начала вставать.

— Что ж, хорошо, я поем в другом месте, — сказала она дрожащим голосом.

— Лаура, подожди.

Протянув руку, он коснулся ее левой руки.

— Откуда вы знаете мое имя?

— Я был с тобой этой ночью, — тихо сказал он. — Большую ее часть. Вплоть до раннего утра, когда мне пришлось уйти.

Никогда в жизни он не видел на лице человека такого изумления. Она окаменела, глядя на него. Он увидел, как кровь приливает к ее бледным щекам. У нее задрожала нижняя губа, но она не сказала ни слова.

— Меня зовут Ройбен Голдинг, — тихо и спокойно продолжил он. — Это началось со мной после того случая, в доме на севере. Так это началось.

Она глубоко вдохнула, хрипло. На лбу и над верхней губой выступил пот. Он слышал, как колотится ее сердце. Лицо стало мягче, губы задрожали. В глазах появились слезы.

— О небеса, — прошептала она. Поглядела на руку, которой он держал ее. Потом на его лицо. Оглядела с головы до ног, он чувствовал это буквально кожей и сам едва не заплакал.

— Но кто?.. Как?..

— Я не знаю, — признался он. — Но точно знаю, что теперь мне надо уезжать отсюда. Я возвращаюсь туда. Дом теперь принадлежит мне, дом в Мендосино, где это случилось. Я хочу уехать туда. Не могу больше здесь оставаться после этой ночи. Ты поедешь со мной?

Вот оно, то, чего он и ожидал от нее. Она отшатнулась, выдернула руку, сделала шаг в сторону. Ее Дикий Человек из Леса оказался вовсе не Человеком из Леса.

— Слушай, я понимаю, у тебя работа, ты туры организуешь, клиенты…

— Сейчас сезон дождей, — еле слышно ответила она. — Никаких туров. Работы у меня сейчас нет.

Ее глаза расширились и остекленели. Она снова с трудом вдохнула и сплела пальцы с его пальцами.

— Ох… — только и сказал он. Даже не знал, что сказать еще.

— Поедешь ли ты со мной? — спросил он после паузы.

Было просто невыносимо сидеть так, молча, под ее пристальным взглядом, ожидая, пока она заговорит.

— Да, — внезапно сказала она. Кивнула. — Я поеду с тобой.

На ее лице были смесь уверенности и удивления.

— Ты осознаешь, что делаешь, поехав со мной?

— Я еду.

Вот теперь ему действительно пришлось приложить все силы, чтобы не расплакаться. Он крепко держался за ее руку, глядя в окно, на людей, ходящих по Трокмортон-стрит под зонтиками, мимо витрин небольших магазинчиков.

— Ройбен, — сказала она, крепко сжав его руку. Пришла в себя, и на ее лице было выражение полной серьезности. — Нам надо уезжать сейчас же.

Он повел «Порше» в сторону шоссе Панорамик, когда она начала смеяться.

Смеялась все сильнее и сильнее, видимо, не в силах остановиться.

— Что такое? — спросил он, почувствовав себя неуютно.

— Ну, ты мог бы сам понять весь юмор ситуации, — ответила она. — Посмотри на себя. Осознай, кто ты такой.

У него упало сердце.

Она сразу же перестала смеяться.

— Прости, — тихо и сокрушенно сказала она. — Не надо было смеяться, так ведь? Не следовало. Сейчас вовсе не до смеха. Просто, скажем так, ты неожиданно оказался одним из самых симпатичных мужчин, каких я встречала.

— Ох, — тихо сказал он, не в состоянии посмотреть на нее. Что ж, по крайней мере, она не назвала его малышом или мальчиком. — Это хорошо? Или плохо?

— Ты серьезно?

Он пожал плечами.

— Ну, просто неожиданно, — призналась она. — Прости, Ройбен. Не надо было мне смеяться.

— Ничего страшного. Ведь это же не главное, так?

Они доехали до засыпанной гравием дороги к ее дому. Он повернулся к ней. На ее лице была озабоченность, искренняя. И он не удержался, улыбнувшись, чтобы утешить ее. И лицо ее сразу же просветлело.

— Сам понимаешь, в истории о Царевне-лягушке всегда есть лягушка, — сказала она, совершенно искренне. — А в этой… в этой лягушки нет.

— Гм. Это совсем другая история, Лаура, — ответил он. — История о Джекиле и Хайде.

— Вовсе нет, — возразила она. — Я уверена, что это не так. И не «Красавица и Чудовище». Может, совершенно новая сказка.

— Да, новая сказка, — с готовностью согласился он. — А следующей строкой станет фраза «Убирайся на хрен из Додж-Сити».

Она наклонилась и поцеловала его. Его, а не огромного лохматого зверя, похожего на волка.

Он взял ее лицо в ладони и поцеловал ее, медленно, со всей любовью. Это было совершенно по-другому, по-старому, по-человечески, и непередаваемо приятно.

18

На то, чтобы собраться, у нее ушло меньше пятнадцати минут. Она сходила к соседу и попросила его, чтобы тот забрал ее машину из города и приглядел за домом, пока ее не будет.

Дорога в Нидек Пойнт заняла почти четыре часа, как и в прошлый раз, по большей части из-за дождя.

И всю дорогу они говорили, не переставая.

Ройбен рассказал ей обо всем происшедшем. С самого начала и во всех подробностях.

Рассказал о том, кем был до того, как все началось, — про семью, про Селесту, про Джима, про многое другое. Слова лились из него потоком, иногда немного несвязно. Она расспрашивала его, вежливо, осторожно, с любопытством, даже о том, чего он стеснялся или даже стыдился.

— Было невероятной случайностью то, что меня вообще взяли в «Обсервер». Билли была знакома с моей матерью и просто сделала одолжение. Но потом ей понравилось, как я пишу.

Он рассказал, как был Солнечным мальчиком в глазах Селесты, Малышом в глазах матери и Джима, как потом Билли стала называть его Чудо-мальчиком. Лишь отец звал его Ройбеном. Она снова рассмеялась и не сразу смогла остановиться.

Но было так легко рассказывать это ей и слушать то, что говорит она.

Лаура видела доктора Грейс Голдинг в утренних ток-шоу. Однажды встречалась с Грейс на официальном мероприятии. Голдинги спонсировали охрану окружающей среды.

— Я читала твои статьи в «Обсервер», — сказала она. — Всем нравится то, что ты пишешь. Мне порекомендовали читать твои статьи другие.

Он кивнул. Это бы имело значение, не случись уже то, что случилось.

Они говорили с Лаурой о ее жизни в Редклиффе, о ее покойном муже. Темы детей едва коснулись. Она не хотела долго говорить об этом, Ройбен сразу почувствовал это. Говорила о сестре Сандре так, будто та еще жива. Сандра была ее лучшей подругой.

А папа был ее наставником, определившим ее жизнь. Она и Сандра выросли в Мьюирском лесу, учились в школе на Истерн, ездили на каникулы в Европу, но фантастический рай лесов Северной Калифорнии всегда был на первом месте в их жизни.

Да, она думала, что Ройбен — Дикий Человек из Леса, первобытный, пришедший из северных лесов, потомок таинственных существ, живших в гармонии с природой, но неожиданно столкнувшихся с ужасом распространяющихся повсюду городов.

Небольшой дом в лесу принадлежал ее деду, и она застала его в живых, маленькой девочкой. На втором этаже были четыре спальни, которые теперь все пустовали.

— Мои мальчики успели поиграть в лесу целое лето, — тихо сказала она.

Они с легкостью рассказали друг другу истории своих жизней, ничего не утаивая.

Ройбен рассказал про учебу в Беркли, про раскопки за океаном, про Грейс, Фила и Джима, она рассказала про свою жизнь в Редклиффе, про то, как ее муж в одночасье разрушил ее жизнь. Она была совершенно предана отцу. А тот, в свою очередь, ни слова не сказал ей, когда она выходила замуж за Колфилда Хоффмана, вопреки его возражениям, четким, но очень вежливым.

Проводила жизнь на вечерах, концертах, в опере, на приемах в Нью-Йорке вместе с Колфилдом. Теперь это казалось сном. Квартира в таунхаусе к востоку от Центрального парка, няньки, бешеный темп жизни, богатство — всего этого будто никогда не было. Иногда она просыпалась по ночам, не в силах осознать, что у нее вообще когда-то были дети, не говоря уже о том, какой смертью они погибли.

И они снова заговорили о странной жизни, которой теперь жил Ройбен, про ту ночь, когда на него напали в коридоре дома в Мендосино. Принялись рассуждать.

Он изложил ей свою безумную гипотезу насчет имени Нидек, но эта связь выглядела совершенно ненадежной. Вернулся к тому, что существо, которое передало ему этот «дар», как он его называл, вполне может оказаться скитающимся чудовищем, прошедшим через эту часть мира, неизвестно откуда и неизвестно куда.

Описал в деталях превращение. Рассказал о том, как исповедался Джиму, брату.

Она не была католичкой, так что не очень доверяла тайне исповеди, но приняла тот факт, что Джим искренне верует, как и искреннюю любовь Ройбена к брату.

С научным подходом у нее было несколько лучше, чем у него, хотя она и несколько раз подчеркнула, что не является ученым. Спросила про анализы ДНК, задала вопросы, на которые он не мог ответить. Видимо, он оставлял небольшие следы ДНК везде, где убивал злодеев, но понятия не имел, что эти анализы могут дать.

Они сошлись на том, что анализ ДНК — самое опасное из всего, что есть у других против него. И не знали, что делать дальше.

Определенно, решение отправиться в дом в Мендосино сейчас было наилучшим. Если создание еще там, если у него есть секреты, которыми оно согласится поделиться, что ж, они должны использовать этот шанс.

Но Лаура все равно опасалась.

— Вовсе не следует думать, что это существо способно на любовь и движимо моралью, как ты. Вполне возможно, совсем наоборот.

— Почему бы и нет? — спросил Ройбен. И задумался. Означает ли это, что и он меняется, постепенно лишаясь чувств и морали? Этого он боялся больше всего.

Они остановились поужинать в «Таверне» на берегу, сразу, как стемнело. Место выглядело прекрасно, даже несмотря на непрекращающийся дождь и серое небо. Они сели за столик у окна с видом на океан и величественные скалы.

Столы были застелены скатертями лавандового цвета, такого же цвета были и салфетки, еда была несколько пряной. Ройбен с жадностью поглощал все, что ему приносили, до последней крошки.

Обстановка была деревенской, потолок был невысокий, скошенный, в углу гудел огонь в камине, пол был застелен старыми, потертыми досками.

Это ему нравилось, даже чересчур. И вслед за радостью пришла неизбежная печаль.

Море за окном темнело. Волны стали черными, с серебристо-белыми гребнями.

— Ты понимаешь, что я сделал с тобой? — прошептал он.

При свете свечей ее лицо мягко отблескивало, брови, чуть темнее волос, придавали ее лицу серьезное выражение, а ее голубые глаза были прекрасны даже тогда, когда казались холодными. Редко он видел голубые глаза такого светлого оттенка, но при этом столь же выразительные. На ее лице отражались все чувства, и сейчас на нем читались восхищение и, наверное, любовь.

— Я уже знала, что ты сделал, как только увидела тебя в первый раз, — сказала она.

— Теперь ты, по факту, стала соучастницей.

— Гм, некоей странной череды случаев насилия, если так.

— Это не выдумки.

— Кому это знать, как не мне?

Он сидел молча, раздумывая. Не следует ли ему покинуть ее, избавив от ответственности? Но ощущал, что для нее будет огромным несчастьем, если он ее покинет. Может, он просто запутался? Может, это для него будет несчастьем, если он ее потеряет.

— Некоторые загадки таковы, что мимо них не пройдешь, — сказала она. — Но они меняют жизнь навсегда.

Он кивнул.

И осознал, что чувствует исключительное притяжение к ней, ощущение принадлежности, такое, какое он не чувствовал ни к кому другому, даже к Селесте. Даже мысли об этом пробудили в нем страсть. В этой таверне есть комнаты, на втором этаже. Интересно, каково им будет вдвоем здесь.

Но сколько у него есть времени до наступления ночи? Он уже жаждал превращения, желал стать более целостным, совершенным.

Вот оно, ужасающее откровение. Она что-то сказала, но он даже не услышал, что. «Кто, что я теперь, — подумал он, — если другой стал моей истинной сутью?»

— …надо бы уже ехать.

— Да, — ответил он.

Встал, подвинул стул и помог ей надеть куртку.

Эти жесты ее явно тронули.

— Кто научил тебя таким старомодным манерам?

19

Было девять вечера.

Они сидели на кожаном диване в библиотеке, в камине горел огонь, и они смотрели на экран большого телевизора, слева от камина. Лаура уже надела ночную рубашку, он был в старых джинсах и свитере.

Мужчина с красным галстуком на экране телевизора был мрачно серьезен.

— Это ужаснейший случай психопатии, — сказал он. — В этом не может быть ни малейших сомнений. Он считает, что он с нами на одной стороне. Одобрение общества, без сомнения, подпитывает его одержимость и патологическое состояние ума. Не следует заблуждаться. Он рвет жертвы на куски, безо всякой жалости. Он пожирает человеческую плоть.

Внизу мелькнули имя и данные выступающего. Криминалист-психолог. Камера показала журналиста, берущего интервью, известного человека из новостного отдела Сиэн-эн, хотя Ройбен и не помнил его по имени.

— Но что, если это какая-то мутация…

— Ни в коем случае, — сразу же ответил криминалист. — Это такой же человек, как вы или я, использующий ряд сложных способов, чтобы придать своим атакам видимость нападения животного. Анализ ДНК не обманешь. Он человек. Да, безусловно, у него есть доступ к биологическим жидкостям животных. Это тоже не подлежит сомнению. Он искажает улики. И, очевидно, использует протезы зубов, вернее, клыков. В этом тоже нет сомнения. Закрывает всю голову какой-то сложной маской. Но он — человеческое существо и, возможно, самое опасное из человеческих существ, с какими доводилось сталкиваться криминалистике.

— Но как же его сила? — спросил журналист. — В смысле, что этот человек способен мгновенно справиться с двумя-тремя противниками сразу. От человека в маске животного можно было бы ожидать…

— Ну, во-первых, элемент неожиданности, — ответил криминалист. — Кроме того, считаю, что его сила, вероятно, изрядно преувеличена.

— Но как же улики, в смысле, три изломанных тела, одно обезглавленное…

— Опять же, не стоит торопиться с выводами, — с явным раздражением ответил криминалист. — Вполне возможно, что он использует какой-нибудь газ, чтобы нарушить ориентацию или вызвать слабость у своих жертв.

— Да, но выбросить женщину из окна так, чтобы она упала в паре десятков метров от дома…

— Не будет никакой пользы, если мы примемся преувеличивать то, на что способен этот человек. На свидетелей полагаться не приходится…

— И вы уверены, что они рассказали нам все, что узнали о ДНК этого создания?

— Нет, вовсе нет, — ответил криминалист. — Без сомнения, какую-то информацию они скрывают, стараются проверить ее и сделать осмысленной. А еще у них хватает дел, в том плане, чтобы унять истерию в обществе. Однако вся эта поэтическая чушь в прессе по его поводу является в высшей степени безответственным действием, скорее всего, провоцирующим его на новые нападения, еще более жестокие.

— Но как же он находит свои жертвы? — спросил журналист. — По этому поводу столько разговоров. Как он нашел женщину на третьем этаже дома в Сан-Франциско, или бездомного, на которого напали в парке Голден Гейт?

— О, ему просто повезло, вот и все, — с отвращением сказал криминалист. — И мы понятия не имеем, как долго он выискивал этих людей или следил за ними, прежде чем к ним подобраться.

— Но похитители, он нашел похитителей в округе Мэрин, когда этого не мог сделать никто другой…

— Исходя из того, что нам известно, мы не можем отрицать возможность того, что он был с ними связан, — ответил криминалист. — Никого не осталось в живых, чтобы дать показания на этот счет, не говоря уже о том, чтобы выяснить всех замешанных в деле. Возможно, это было чистое везение.

Ройбен ткнул пульт, переключая телевизор на другой канал.

— Прости, не могу больше это слушать, — сказал он.

На экране появилось лицо женщины. Оно было живой картиной горя и страдания.

— Мне все равно, что там сделал мой сын, — сказала она. — Он заслуживал суда, в соответствии с законом, как любой другой американец. Он не заслужил того, чтобы быть разорванным на части чудовищем, которое присвоило себе право быть судьей, присяжными и палачом одновременно. А теперь люди поют этому убийце хвалебные песни.

Она начала плакать.

— Неужели мир сошел с ума?

На экране появилась ведущая программы новостей, длинноволосая темнокожая женщина с низким мягким голосом.

— Кто же это загадочное существо, ставшее известным во всем мире как Человек-волк из Сан-Франциско? Утешающее малых детей, относящее бездомного в его убежище, освобождающее целый автобус похищенных, предварительно включив сигнализацию, чтобы вызвать помощь? Пока у властей больше вопросов, чем ответов.

Показали кадры из Городского совета, чиновников, собравшихся перед микрофонами.

— Но в одном можно быть уверенным. Люди не боятся Волка из Сан-Франциско. Они чествуют его, выкладывают в Интернет рисунки с его изображениями, сочиняют в честь него стихи и даже песни.

Показали кадры двух молодых парней в дешевых костюмах горилл, с написанным от руки плакатом «Человек-волк, мы тебя любим!». Другой кадр, девочка-подросток с гитарой, поющая: «Это был Человек-волк, это был Человек-волк, это был Человек-волк с большими голубыми глазами!»

Женщина на улице, перед микрофоном репортера.

— Настораживает то, что они не позволяют свидетелям общаться с прессой! Почему мы слышим обо всем, что они видели, только от представителей власти, а не напрямую от свидетелей?

— Как вы думаете, как должны себя люди чувствовать? — спросил рослый мужчина, которого остановили на углу Пауэлл-стрит, на фоне трамвая канатной дороги, с лязгом едущего вниз. — Есть ли среди нас хоть кто-то, кто не хотел бы наказать зло, наполняющее этот мир? Эти похитители убили двоих детей, знаете ли. Третий ребенок впал в кому и умер от кетоацидоза. И кто теперь должен бояться этого парня, можно спросить? Я не боюсь. А вы?

Ройбен ткнул кнопку, выключая телевизор.

— С меня уже хватит, — извиняющимся тоном сказал он.

Лаура кивнула.

— С меня тоже, — произнесла она. Беззвучно подошла к камину и разворошила поленья бронзовой кочергой. Вернулась к дивану и откинулась на белую подушку, которую принесла со второго этажа. Прикрылась белым одеялом. Рядом с ней лежала стопка книг про вервольфов, недавно купленных Ройбеном. С тех пор как они приехали, она то и дело принималась читать их.

Комнату освещал приятный свет бронзовой лампы, стоящей на столе. Все шторы были закрыты. Ройбен закрыл шторы по всему дому. Долгое занятие, но они вместе решили, что так лучше.

Больше всего на свете Ройбену сейчас хотелось прижаться к ней, здесь, или наверху, в роскошной постели в главной спальне.

Но оба они томились в ожидании. Ройбен не мог думать ни о чем, кроме как о превращении. Случится ли оно сегодня? Или не случится? А если не случится, насколько сильной будет нервозность? Он уже ее ощущал.

— Если бы я только знал, — со вздохом сказал он. — Будет ли это происходить со мной каждую ночь, всю оставшуюся жизнь? Если бы только я нашел способ предсказывать или контролировать превращение.

Лаура отнеслась к этому с полнейшим пониманием. Попросила лишь о том, чтобы она могла все время быть рядом.

Первые пара часов в доме были просто прекрасны. Ройбен с удовольствием показывал ей все, комнату за комнатой, и ей сразу же полюбилась главная спальня, как он и надеялся.

Гэлтон поставил в оранжерее кучу новых растений и даже расставил их в определенном порядке.

Деревья орхидей были величественны, высотой под три метра, усыпанные розово-лиловыми цветами, правда, некоторые из них повредили при перевозке. Они стояли в деревянных кадках. У Ройбена перехватило дыхание от мысли, что их заказала Мерчент, прямо перед тем, как оборвалась ее жизнь. Они стояли по обе стороны от фонтана, а прямо перед фонтаном теперь стоял стол с белой мраморной столешницей и два стула из белого железа.

Фонтан починили, и вода красиво струилась из маленькой верхней чаши, стоящей на рельефной колонне, в большую нижнюю.

Доставили компьютерное оборудование и принтер, а вместе с ними и фильмы на Blu-ray-дисках. Все телевизоры в доме были подключены и работали.

Ройбен провел некоторое время, отвечая на письма, пришедшие по электронной почте, скорее чтобы предотвратить ненужное беспокойство. Селеста писала, что анализ ДНК, найденных на местах нападений Человека-волка, «разочаровал всех», но не уточнила, что именно она имела в виду.

Грейс продолжала настаивать на том, чтобы он вернулся домой и они провели новые анализы. Если кто-то попросит его сделать новый анализ ДНК, следует отказаться. И пусть помнит, что они не могут сделать это против его воли, не имея судебного распоряжения. Она выяснила вопрос насчет частной лаборатории в Саусалито, которую рекомендовал русский доктор из Парижа. Возможно, это будет наилучшим местом, чтобы провести исследования конфиденциально.

Она также предостерегла его от разговоров с прессой. С каждым новым известием о Человеке-волке репортеры все сильнее жаждали получить комментарии Ройбена по этому поводу, даже начали приходить к дому на Русском Холме и звонить на домашний телефон.

Билли хотела от него какой-нибудь объемной статьи по поводу Человека-волка.

Возможно, теперь пришло время написать ее. Он смотрел новости по национальным каналам, столько, сколько смог вытерпеть, и достаточно порылся в Интернете, чтобы понять реакцию разных слоев общества на события.

Хорошо здесь, одному, с Лаурой. Тишина, треск огня, шепоты леса за окнами. Почему бы не поработать? Кто сказал, что он не может работать? Кто сказал, что он не сможет продолжать работать?

И наконец он начал.

Изложив все случаи, подчеркнув некоторые детали, Ройбен принялся писать.

«Наш образ жизни — западный образ жизни — всегда был ориентирован на „действия по мере выполнения“. Вопросы жизни и смерти, добра и зла, справедливости и несчастья — все это никогда не решалось окончательно, и к ним обращались снова и снова, по мере того как менялась личность и общество. Мы считали нашу мораль чем-то абсолютным, но контекст наших действий и выборов постоянно менялся. Мы никогда не были склонны к релятивизму, поскольку все время снова и снова пытались заново осознать наши ключевые моральные постулаты.

Так почему же мы романтизируем Человека-волка, который, на первый взгляд, не раздумывая наказывает зло теми способами, которые мы сами считаем неприемлемыми? Почему его мрачное безумие встречено шумным одобрением общества, хотя на самом деле его жестокость должна бы отпугнуть всех нас? Может ли чудовище, которое воплощает в себе самый первобытный и отвратительный инстинкт, известный людям, инстинкт безрассудного убийства, быть восхваляемо как супергерой? Конечно же, нет. И, конечно же, если мы в состоянии крепко спать в своих постелях в эти исключительные времена, так только потому, что мы уверены, что те, на кого мы полагаемся в плане нашей повседневной безопасности, уже идут по следу этого самого потрясающего явления наших дней.

Структура общества, какой бы податливой она ни была, не в состоянии принять в себя Человека-волка. И даже непрекращающиеся похвалы этому созданию, которые мы видим в прессе, этого не изменят.

Возможно, стоит вспомнить, что все мы, как биологический вид, подвержены иллюзиям и кошмарам. Наше искусство основано на непрекращающемся потоке образов, исходящих из источника, который не заслуживает доверия. Пусть эти образы могут быть приятны и удивительны, но они же могут ужасать и парализовывать. И теперь настали времена, когда мы должны устыдиться этих дикарских выдумок.

Безусловно, Человек-волк выглядит, будто оживший кошмар. Но это определенно не иллюзия и не сон. И здесь лежит граница нашей ответственности не только перед ним, но и перед тем, что он подрывает в нас своими бесчестными деяниями».

Ройбен отправил статью Билли сразу же и распечатал ее для Лауры. Она молча прочла ее, а потом обняла его одной рукой и поцеловала. Они сидели рядом. Он глядел на огонь, уперев локти в колени и теребя пальцами волосы, будто так он мог привести в порядок мысли в его голове.

— Скажи мне правду, если сможешь, — сказал он. — Разочарована ли ты, что я не тот Человек из Леса, каким ты меня считала? Думаю, ты видела во мне нечто первозданное, не отягощенное моральными нормами. А может, живущее по совершенно иным правилам, поскольку я не человек.

— Разочарована… — повторила она и задумалась. — Нет, не разочарована, ни в коем случае. Я просто по уши влюблена.

Она произнесла это тихо и уверенно.

— Позволь мне объяснить тебе это так. Возможно, ты поймешь. Ты тайна, в таком же смысле, в каком тайной является священное таинство.

Он посмотрел на нее.

Ему отчаянно хотелось поцеловать ее, заняться любовью с ней, прямо здесь, в библиотеке, да где угодно, где только она пожелает. Но в его сознании четко угнездилась мысль о том, что она не захочет его в том обличье, в каком он сейчас находится. Да и как иначе? Она хотела того, другого. Они оба ждали, когда он станет другим, а не будет просто «самым симпатичным из мужчин», каких она когда-либо видела.

Часы могут тикать, даже если их нет.

Он начал целовать ее. Запылал сразу же, и она обняла его. Он нащупал руками ее нагие груди под белой фланелью, обхватил одну из них левой рукой. Он был готов, о, еще как готов, после столь долгого ожидания.

Они вместе соскользнули на ковер, и он услышал, как ее пульс участился, как от нее стал исходить запах желания, тонкий, немного дымный, еле ощутимый. Ее лицо раскраснелось, стало теплым, о, таким теплым.

Они сняли одежду, быстро, беззвучно, и снова слились в вихре поцелуев, которые стали для него почти что мучительными.

И внезапно он ощутил сильнейший спазм в животе и груди. Волна наслаждения пошла изнутри наружу, по всему телу. Тело будто парализовало и начало покалывать. Он упал набок, потом сел, согнувшись.

Услышал, как она ахнула.

Его глаза были закрыты. Случалось ли это всякий раз во время превращения? Да, именно в тот момент, когда он чувствовал, как из каждой поры его тела вырастают волосы, когда наслаждение прокатывается волна за волной, он ничего не видел.

Когда он открыл глаза, то понял, что стоит. Густая тяжелая грива спадала на его плечи, а руки превратились в лапы. Мех на шее и между ног стал плотным. Мышцы пели от ощущения новой силы, руки удлинялись, а ноги росли, толкая его вверх.

Он поглядел на нее с высоты своего нового роста.

Она стояла на коленях, глядя на него в полнейшем шоке.

Потом встала, дрожа. Что-то сдавленно прошептала, что-то, похожее на молитву, осторожно протянула руку и быстро коснулась его. Запустила пальцы, как раньше, в густой мех, который становился все длиннее и гуще.

— Как бархатный! — прошептала она, проводя пальцами по его лицу. — Такой шелковистый.

Он едва сдержался от того, чтобы подхватить ее на руки, чтобы прикоснуться губами к ее губам. Она вся была в его власти, маленькая, обнаженная, пульсирующая страстью в его объятиях.

— Лаура, — сказал он своим новым голосом, настоящим. Его охватило немыслимое облегчение. Она открыла рот, принимая его. От его тела исходил низкий пульсирующий звук, будто оно стало огромным барабаном.

Звуки леса подползали к окнам. Шуршал дождь, плескалась вода в стоках, журчала, перетекая по плитам. Ветер с океана ударял в струи дождя и стены дома.

Он слышал тихое гудение ветра под стропилами крыши и в ветвях деревьев, поскрипывающих на ветру.

Все запахи ночи вдруг прорвались сквозь крепкую оболочку дома, заструились, будто пар из тысяч крохотных щелей и трещин. Но главным среди них был ее запах, напрямик идущий в его мозг.

20

Он стоял у дверей, под дождем, подсвист ветра.

Вдалеке, в южном направлении, где лес уходил к востоку, он слышал фырканье и сопение животного, которое хотел найти. Пума, дремлет. О, ты станешь прекрасной добычей.

Лаура стояла рядом, придерживая воротник фланелевой ночной рубашки на горле, чтобы не замерзнуть.

— Ты не должен идти, — сказала она. — Не должен рисковать. Не надо привлекать внимание к этому месту.

— Нет. Это не голоса, — ответил он. Понимал, что глядит на лес остекленевшим взглядом. Осознавал, как звучит его низкий гортанный голос. — Эту жертву никто не станет оплакивать. Она, как и я, — создание природы.

Ему хотелось победить это животное, мощное, большое, которое убило собаку Гэлтона, этого могучего зверя, который спрятался глубоко в лесу, вместе со своими тремя отпрысками, которые уже сами стали крупными кошками. Глубоко дышали во сне, уже готовые оставить мать и отправиться в мир. Их запахи, смешанные с другими, проникали в его ноздри.

Ему надо идти. Он не может противиться этому. Иначе голод и нервозность станут просто нестерпимы.

Наклонившись, он снова поцеловал Лауру, осторожно, чтобы не поранить, мягко, очень мягко прикоснувшись лапами к ее лицу.

— Жди меня у камина. Не замерзай. Обещаю, я долго не задержусь.

Выйдя из круга света, окружавшего дом, он побежал по полному жизни, шепчущему лесу, на четырех, с такой скоростью, что едва видел что-либо вокруг. Запах кошек тянул его, будто дрожащий от напряжения канат.

В глубине леса секвой ветер с океана стих, а дождь стал едва различимым туманом перед глазами.

Подбираясь к спящей кошке ближе, он поднялся на нижние ветви деревьев, почти так же быстро, как на четырех по земле. Оказался над логовом кошки, и она, видимо, почуяв его запах, проснулась, зашуршав подлеском и предупредила котят, издав тихий рык и шипение.

Он знал инстинктивно, что будет делать кошка. Припадет на лапы, ожидая, что он пробежит мимо, а затем оттолкнется изо всех сил своими мощными, как у лани, ногами, чтобы попытаться ударить сзади. Попытается вонзить зубы в загривок, чтобы раздробить позвоночник, лишив подвижности, а потом разорвать горло. Он видел это, видел так, будто образ действий кошки был записан в ее запахе.

Бедное, храброе и неразумное животное, которому суждено стать добычей человека-зверя, способного перехитрить ее, а потом победить в открытом бою. От этой мысли его голод и неистовство лишь возросли.

Он был рядом с логовом, и котята, большие, весом в двадцать пять — тридцать килограммов каждый, выскочили из-под влажной листвы и хвои. Их мать припала к земле, готовая к прыжку. Мощный зверь, коричнево-желтый, весом килограммов в семьдесят, явно понимающий, что ему грозит опасность. Чует ли она по запаху, кто он такой?

«Если чуешь, то ты лучше меня это знаешь», — подумал он.

Издал громкий рык, честно предупреждая противника, а потом перепрыгнул с одного дерева на другое, прямо перед ней, провоцируя ее на бросок.

Она попалась на приманку, и, как только она прыгнула, резко развернулся и обрушился на нее, обхватывая рукой ее мощную шею и впиваясь в мышцы шеи клыками.

Никогда еще он не сталкивался с таким могучим и крупным созданием, наполненным до краев инстинктом выживания. Отчаянно рыча, они покатились по земле, его лицо было прижато к густой и пахучей шерсти. Они боролись, катаясь среди колючего кустарника и мокрых листьев. Ройбен снова и снова вонзал клыки, раня животное, приводя его в неистовство, а потом вырвал зубами толстый клок неподатливого мяса, еще живого, с такой силой, на которую только были способны его челюсти.

Кошка не собиралась сдаваться. Ее длинное мощное тело дернулось, она начала брыкаться мощными задними лапами. Низко заскулила, а потом издала яростный вопль. И, лишь оседлав ее и впившись когтями левой лапы в горло, он смог убить ее, пронзив мягкие ткани шеи и сомкнув когти на позвоночнике.

Ее плоть и кровь отныне принадлежали ему. Но на смену матери пришли котята. Они окружили его и начали надвигаться. Крепко ухватив зубами тело их матери, он запрыгнул на толстую ветку старой секвойи и с легкостью забрался туда, куда котята забраться не могли. Так приятно было чувствовать эту боль в челюстях, таща наверх добычу. Тяжелое тело кошки стучало по его груди.

Устроившись высоко, на переплетшихся толстых ветвях, он спугнул оттуда птиц. Лишь зашуршали крылья по веткам и хвое.

И медленно принялся поедать горячую плоть кошки, откусывая большие куски пряного на вкус мяса и лакая соленую кровь. Внизу кружили котята.

Насытившись, он некоторое время глядел на разъяренных котят внизу. Их желтые глаза блестели в темноте. Он слышал их низкий рык.

Переложил мощное тело их матери на левую лапу, так, чтобы откусывать от мягкого живота, и впился зубами в сочные мягкие ткани.

Он будто опьянел, поскольку у него была возможность есть до тех пор, пока голод не исчезнет. Просто исчезнет. Откинулся на поскрипывающие ветви и прикрыл глаза. Дождь окружал его приятной серебристой пеленой. Он поглядел вверх, и небеса открылись, будто взрезанные лучом лазера, он увидел луну, полную луну, бессмысленную и неуместную, при всей ее красоте, плывущую в венце из облаков на фоне далеких звезд.

И вдруг почувствовал искреннюю любовь ко всему, что его окружало, — к блеску луны и искрам света вокруг нее, к огромному лесу, давшему ему совершенное убежище, к дождю, несущему серебряный свет небес к сверкающей чаше, в которой он лежал.

В нем запылало пламя, вера в то, что существует сознательная Сила, приводящая в движение все, созданное ею, наполняющая все это любовью за пределами его, Ройбена, понимания.

Он не испытывал жалости к котятам, нервно кружащим внизу, во тьме. Он подумал о жалости, да, но не испытал ее. Он стал неотъемлемой частью мира, в котором такое чувство не значит ничего или почти ничего. В конце концов, может ли возникнуть жалость в этих кошках? Они бы порвали его на части, если бы могли. Будь у нее такая возможность, их мать сожрала бы его. Их мать, которая грубо оборвала счастливую жизнь собаки Гэлтона. Должно быть, Ройбен тоже показался ей легкой добычей.

Ужас в том, что он оказался страшнее всего, что могла видеть в своей жизни эта кошка, так ведь? Наверное, даже медведю не одолеть его. Но это можно будет проверить со временем. Дрожь предвкушения, охватившая его, заставила его рассмеяться.

Насколько же люди ошибались, говоря о вервольфах, представляя их существами, постепенно скатывающимися в бездумное безумие. Вервольф не был волком и не был человеком, а представлял собой лишь отвратительную помесь того и другого, значительно более сильную, чем каждая из составляющих.

Но сейчас, в этот момент, это не имело значения. Язык мыслей был… просто языком мыслей. Как можно доверять языку? Слова, будто чудовища, они ужасны, отвратительны. Слова, которые он совсем недавно написал Билли, чем они являлись, как не невесомыми пленками, слишком слабыми, чтобы передать живую силу, запах и пульс существ.

Большая кошка, мертвая кошка, кошка, которая убила теплое и ласковое существо, каким был пес Гэлтона. Мертвая. Ни на секунду не жалею!

Он наполовину дремал. Выдрал большой кусок из живота кошки и принялся высасывать кровь, будто сироп.

— Прощай, Сестра Кошка, — прошептал он, облизнув ее скалящуюся пасть, проведя языком по ее зубам. — Прощай, Сестра Кошка, ты сражалась достойно.

И отпустил ее тело, его добычу. Она полетела вниз, ниже, ниже, сквозь ветви, и упала на мягкую землю, посреди ее потомства.

Мысли бродили в его голове. Если бы только он мог взять Лауру с собой, в этот блистающий мир, крепко держа ее в руках. Ему снилось, что она рядом, в безопасности, тоже спит, как и он. Влажный ветер шуршал ветвями, мириады крохотных существ шуршали и трепетали вокруг, убаюкивая его.

Что же с голосами издалека, которых он не слышит? Не зовет ли кто-то его, из городов, что на севере или на юге? Никто не спасается от опасности, не зовет на помощь? С мрачной гордостью он почувствовал, как растет его сила. Как долго, сколько ночей он сможет не обращать внимания на голоса? Сколько ночей сможет избегать этой «самой опасной игры»?

Но он что-то слышал, сейчас!

Что-то, что пронзило закрытые хвоей врата его убежища.

Кто-то в опасности, ужасной опасности! И он знает этот голос!

— Ройбен! — раздался хриплый крик. — Ройбен! Предупреждаю, не подходи больше ни на шаг!

Смех. Низкий, злобный смех.

— Да ну, маленькая женщина, неужели ты собираешься убить меня этим топором?

21

Он бежал сквозь лес на четырех, огибая деревья, с такой скоростью, с которой еще ни разу не бегал.

— Милая, ты лишь делаешь все намного проще для меня. Ты и представить себе не можешь, как мне отвратительно проливать кровь невинного.

— Уходи от меня. Уходи от меня!

Запах зла не вел его, поскольку его просто не было. Его вели запах и голос Лауры.

В два прыжка он перемахнул широкую террасу, мощенную плитами, схватился за дверь и дернул всем весом, вырывая замки из дерева.

Шагнул вперед, на деревянный пол, и захлопнул дверь, не оглядываясь.

Лаура стояла, дрожащая и перепуганная, слева от огромного камина, сжимая обеими руками деревянную рукоять топора.

— Он пришел, чтобы убить тебя, Ройбен! — глухо сказала она.

Напротив нее, справа, стоял невысокий худощавый подтянутый мужчина, темнокожий, с азиатскими чертами лица. На вид ему было лет пятьдесят, у него были короткие неухоженные черные волосы и небольшие черные глаза. На нем была серая куртка и брюки простого покроя, и белая рубашка, расстегнутая у воротника.

Ройбен двинулся вперед, вставая между ним и Лаурой.

Невысокий мужчина грациозно подался назад.

Оценивающе поглядел на Ройбена. Выглядел отрешенно, будто человек, разглядывающий чужака, встреченного на улице.

— Он сказал, что должен убить тебя, — хрипло, задыхаясь, сказала Лаура. — Сказал, что у него нет выбора. Сказал, что должен убить и меня.

— Иди наверх, — сказал Ройбен. Шагнул ближе к мужчине. — Закройся в спальне.

— Нет, я не думаю, что у нас есть на все это время, — сказал незнакомец. — Вижу, описывавшие тебя не преувеличивали. Ты отменный образец породы.

— И какой же породы? — спросил Ройбен. Он стоял меньше чем в метре от незнакомца, глядя на него сверху вниз, пораженный полным отсутствием запаха. Да, от него шел запах, запах человека, но не было ни запаха зла, ни запаха враждебности.

Ройбена охватило отчаяние. Этот человек знает тайны, те, которые он сам отчаянно желает узнать.

— Я сожалею о том, что случилось с тобой, — сказал мужчина. Его голос был ровным и выразительным. — Мне не следовало ранить тебя. С моей стороны это было непростительной ошибкой. Но я совершил ее, поэтому у меня нет иного выбора, кроме как ее исправить.

— Значит, ты всему этому причиной? — сказал Ройбен.

— Совершенно верно, хотя и совершенно ненамеренно.

Он выглядел рассудительным и слишком миниатюрным в сложении, чтобы представлять опасность для Ройбена, но Ройбен понимал, что это лишь человеческая форма, в которой противник не станет сражаться с ним. Будет ли лучше убить его сейчас, пока не началось превращение? Пока он слаб и беззащитен? Или попытаться вытащить из него информацию, бесценную, всю, которую он согласится выдать ему?

— Я очень долго охранял это место, — сказал мужчина, делая пару шагов назад, по мере приближения Ройбена. — Это продолжалось слишком долго. И я никогда не был хорошим охранником, если правда, а иногда меня здесь просто не было. Это непростительно, и, чтобы заслужить хоть какое-то прощение, я обязан исправить то, что сделал. Боюсь, мой бедный юный Человек-Волк, как ты себя назвал, тебе было лучше не появляться на свет.

Лишь теперь на его лице появилась зловещая улыбка, а вместе с ней произошло и превращение, так быстро, что Ройбен едва успевал следить за его этапами. Одежда мужчины лопнула, его грудь стала шире, руки и ноги стали удлиняться и набухать. Сорвав с запястья золотые часы, он отшвырнул их в сторону. Его тело покрыл блестящий черный мех, набухая, будто пена. Ботинки разлетелись на части, и ноги превратились в когтистые лапы. Подняв руки, он сорвал с себя остатки рубашки и куртки, стряхнул обрывки брюк. Из его груди вырвался низкий рык.

Ройбен прищурился. Руки меньше и короче, но как оценить силу, которую придаст противнику его умение? А лапы, которыми оканчивались руки и ноги, огромны. Нижние конечности толще, чем у Ройбена, или ему так кажется.

Лаура двинулась ближе к Ройбену. Краем глаза он увидел ее у камина с занесенным над правым плечом топором.

Ройбен стоял неподвижно. Вдохнул, пробуждая источник внутренней силы. «Ты сражаешься не только за свою жизнь, но и за жизнь Лауры», — подумал он.

Мужчина стал выше ростом где-то на фут, его черная грива ниспадала, как мантия, но он все равно был сильно ниже, чем Ройбен, даже в волчьем обличье. С лица исчезли спокойствие и понимание, глаза стали еще меньше, рот вытянулся, в нем появились длинные кривые клыки.

Между белых зубов мелькнул розовый язык, и он напряг мощные бедра. Весь мех был черным, даже подшерсток, а поднятые острые уши придавали ему отталкивающе волчий вид. Ройбену стало противно, поскольку он боялся, что сейчас выглядит так же.

«Стой на месте, — только и думал Ройбен. — Стой на месте». Он был в ярости, но не дрожал так, как бывает, когда подгибаются ноги или опускаются руки. Нет, вовсе нет.

Что-то заставило это существо замешкаться. Что-то было не так, как оно ожидало. Сделай шаг вперед.

Он шагнул вперед, и черное волкоподобное создание отступило на шаг.

— И что, что теперь? Думаешь, ты сможешь от меня избавиться? — спросил Ройбен. — Ты думаешь, что можешь уничтожить меня лишь потому, что я — твоя ошибка?

— У меня нет выбора, — ответило создание низким звучным баритоном. — Я тебе сказал. Этого не должно было произойти. Я должен был убить тебя вместе с остальными, виновными, если бы знал. Но ты уже наверняка знаешь, насколько омерзительно проливать кровь невинного. Осознав свою ошибку, я отпустил тебя. Всегда есть шанс, знаешь ли, что Хризма не передастся, что жертва просто выздоровеет. Или очень быстро умрет. Так случается чаще всего. Жертва просто умирает.

— Хризма? Миропомазание? Так ты это называешь? — спросил Ройбен.

— Да, Хризма, так называли мы это испокон века. Дар, сила — для этого есть сотня древних названий, но какая разница?

— «Мы». Ты сказал «мы». Сколько же в мире таких созданий, как мы?

— О, я понимаю, ты сгораешь от любопытства, думая, что еще я могу сказать тебе, — с еле заметным презрением произнесло создание. Его голос звучал сдержанно, приводя в бешенство. — Это любопытство я помню куда лучше, чем что-либо еще. Но зачем мне тебе что-то говорить, если я не могу позволить тебе остаться в живых? Кому я доставлю этим удовольствие: себе, тебе? Мне проще сделать благо, убив тебя, поверь мне. Я вовсе не намеревался заставить страдать вас обоих. Вовсе нет.

Странно было слышать эти правильные слова, говоримые приятным голосом, от существа с таким звериным ликом. «Так вот как я выгляжу в их глазах, — подумал Ройбен. — Таким же отвратительным и чудовищным».

— Ты должен отпустить женщину, сейчас, — сказал Ройбен. — Она сядет в мою машину. Уедет отсюда…

— Нет, я не позволю женщине уйти, ни сейчас, ни потом, — ответил зверь. Он говорил абсолютно невозмутимо. — Ты обрек женщину, а не я, посвятив ее в тайну того, чем ты являешься.

— Я понятия не имею о тайне того, кем являюсь, — ответил Ройбен. Пытался выиграть время. Рассчитывал возможные варианты. Как лучше всего напасть на него? Где он наиболее уязвим? Если он вообще уязвим! Он сделал еще один шаг вперед, и, к его удивлению, зверь инстинктивно сделал шаг назад.

— Теперь ведь все это не имеет значения, так? — спросил зверь. — В этом и ужас.

— Имеет, для меня, — ответил Ройбен.

Что за зловещий спектакль разыгрался на глазах Лауры, словесная дуэль двух чудовищ. Ройбен снова сделал шаг вперед, и зверь снова отступил.

— Ты молод, жаден до жизни, — сказал зверь, немного быстрее. — И жаден до силы.

— Все мы жадны до жизни, — ответил Ройбен, не повышая голоса. — Этого требует от нас жизнь. Если бы мы не были жадны до жизни, то не заслуживали бы ее.

— О, но ты особенно жаден, так ведь? — злорадно сказал зверь. — Поверь, мне не доставит никакого удовольствия умертвить такого сильного противника.

Его небольшие темные глаза злобно сверкнули в свете огня камина.

— А что случится, если ты не умертвишь меня?

— Я буду ответственен за тебя, за твои многочисленные достижения, — презрительно ответил зверь. — Благодаря которым весь мир желает поймать тебя, посадить в клетку, накачать наркотиками, разобрать на части в лаборатории, поместить под стекло.

Ройбен снова сделал шаг, но на этот раз создание осталось на месте, подняв одну лапу, чтобы остановить Ройбена. Глупый жест защиту. Сколько еще таких мелких признаков подмечал Ройбен, не осознавая этого?

— Я делал то, что казалось мне естественным, — сказал он. — Я слышал голоса. Голоса звали меня. Я чуял запах зла и находил его. То, что я делал, было столь же естественно, как дыхание.

— О, поверь мне, я очень впечатлен, — задумчиво ответил другой. — Ты и представить себе не можешь, сколь многие оступались, одурманенные, и умирали в первые несколько недель. Это так непредсказуемо. Все здесь непредсказуемо. Никто еще в точности не знает, что происходит, когда Хризма воздействует на эмбриональные плюрипотентные клетки.

— Объясни, — тихо сказал Ройбен. — Что такое Хризма?

Он снова двинулся вперед, и создание отступило, будто не в силах оставаться на месте. Бедра зверя все еще были напряжены, а руки слегка согнуты по бокам.

— Нет, — холодно ответил зверь. — Если бы ты был хоть немного сдержаннее, немного мудрее.

— О, так я в этом виноват? — холодно спросил Ройбен. Снова двинулся вперед. Зверь отошел на два шага, уже приблизившись к обшитой досками стене. — И где же ты был, когда Хризма начала действовать во мне? Где ты был, чтобы направить меня, дать мне совет, предупредить меня о том, что меня ждет?

— Очень далеко, — ответил зверь, начиная выказывать нетерпение. — Твои выдающиеся достижения застали меня на другом конце мира. И теперь ты умрешь из-за них. Стоили ли они того? Давай, скажи. Стало ли это кульминацией твоего существования?

Ройбен ничего не сказал. «Ударить надо сейчас», — подумал он.

Но зверь заговорил снова.

— Не думай, что это не ранит мое сердце, — сказал он, оскаливая клыки в уродливой улыбке. Если бы я избрал тебя для Хризмы, ты был бы великолепен, стал бы прекраснейшим из Морфенкиндер, но я не избирал тебя. Ты не Морфенкинд.

Немецкое слово «кинд», означавшее «ребенок», звучало у него с глухим «д», почти, как «т».

— Ты отвратителен, тошнотворен, ты оскорбление нам, вот ты каков! — ровно, но зло произнес зверь. — Я бы никогда не избрал тебя, даже не заметил бы тебя. А теперь о тебе знает весь мир. Что ж, сейчас это закончится.

«Теперь он пытается выиграть время, — подумал Ройбен. — Зачем? Понимает, что не может победить?»

— Кто оставил тебя охранять дом? — спросил Ройбен.

— Тот, кто не потерпел бы того, что случилось, — ответил зверь. — И в особенности — здесь.

Он снова вздохнул.

— Ты мерзкий мальчишка, ты соблазнил Мерчент, его драгоценную Мерчент, а теперь Мерчент мертва.

Его глаза моргнули, и он беззвучно обнажил клыки.

— Кто он такой? Как он связан с Мерчент?

— Ты стал причиной ее смерти, — тихо сказало создание. И издало тихий рык. — Я не стал следить из-за тебя, чтобы не шпионить за тобой и Мерчент, тобой, с твоими ужимками, и в этот момент смерть пришла к Мерчент! Все из-за тебя! Что ж, тебе не прожить и дольше одного моего вдоха.

Эти слова разъярили Ройбена, но он продолжал напирать.

— Феликс Нидек? Вот кто сказал тебе охранять дом?

Зверь напрягся, приподнял плечи и согнул руки. Снова издал рык.

— Думаешь, вопросы тебе помогут? — прорычало создание. Презрительно скрипнуло зубами, так же спокойно, как до этого говорило. — Я разделаюсь с тобой!

Ройбен бросился на него, выставив когти, чтобы вцепиться в голову. Ударил зверя головой о темные доски стены, пригнул голову, пытаясь вцепиться противнику в горло.

Рыча от бешенства, чудовище ударило Ройбена ногой и быстро вскинуло мощные лапы, хватая ими Ройбена за лицо. Зверь держал Ройбена железной хваткой.

Ройбен рванул его на себя, за черную гриву, а потом ударил о каменную облицовку камина. Зверь издал сдавленный рык. Ударил когтями Ройбену по лапам, а потом согнул колено и с ужасающей силой ударил Ройбена в низ живота.

У Ройбена перехватило дыхание и потемнело в глазах, он, шатаясь, отступил назад. Почувствовал, как создание вцепилось в его шею, пытаясь продраться когтями сквозь плотный мех к мышцам. Почувствовал на лице его горячее дыхание.

Рыча от ярости, Ройбен вырвался, одновременно ударив по обоим предплечьям создания тыльными сторонами лап с ужасающей силой, и разорвал захват.

Снова швырнул противника, ударяя головой о стену. Тот сразу же поднялся и прыгнул на Ройбена. Мощные мышцы бедер выбросили его вперед, он ударил Ройбена лапами, сбивая с ног.

Поднимаясь, Ройбен нанес один точный удар, и противник застыл на мгновение, но потом снова кинулся на Ройбена, щелкая клыками. И вцепился Ройбену в горло.

Ройбен почувствовал боль, бесконечно более сильную, чем в ту ночь. Окончательно взбесившись, толкнул лапами, отбрасывая создание прочь. Почувствовал, как льется горячая кровь. Поднялся на ноги и принялся полосовать зверя когтями, бить лапами в ответ на его удары. Попав зверю когтями по морде, он вспорол ему правый глаз. Зверь завыл, принялся молотить лапами, но Ройбен снова ринулся вперед и вцепился ему зубами в морду, сбоку. Вонзал клыки все глубже и глубже, зубы заскрежетали по челюстям зверя, и тот завопил от боли.

«Я не смогу победить его чистой силой», — понял Ройбен. Но и он не сможет. Зверь снова ударил коленом, потом ногой, снова железные лапы вцепились в него, отталкивая назад. Они будто танцевали в стороне от стены. Держать, держать!

С яростным рыком Ройбен рванул зубами плоть, так, как рвал он плоть пумы, и в это же мгновение он понял, что еще не осмеливался нападать со всей яростью и жестокостью. Он должен сделать это, или он умрет.

Снова и снова он бил когтями левой лапы по морде зверя, по заплывшей кровью правой глазнице, изо всех сил держа зубами его голову, до боли в челюстях.

Зверь начал вопить и ругаться на языке, которого Ройбен не знал.

И внезапно обмяк. Руки, державшие Ройбена железной хваткой, упали. Из горла зверя вырвался громкий булькающий крик.

Ройбен увидел, как зрячий глаз противника глядит вперед. Зверь обмяк, но не падал.

Ройбен разжал зубы, отпуская его окровавленное порванное лицо.

Зверь стоял, беспомощно глядя вверх уцелевшим глазом, из другой глазницы толчками текла кровь. А позади него стояла Лаура, яростно глядя на него.

Чудовище согнулось, и Ройбен увидел торчащий в затылке зверя топор.

— Я знал! — заревел зверь. — Я знал! Я знал!

Завыл, пытаясь поднять лапы, схватиться за рукоять топора, но они не слушались его, он не мог заставить их перестать трястись, не мог сомкнуть лапы на рукояти. Из раскрытого рта потекла кровь и пена. Он начал кружиться, спотыкаясь, пытаясь не упасть, завывая и скрежеща зубами.

Ройбен схватил топор за длинную рукоять и выдернул. Зверь пошатнулся, и Ройбен изо всех сил ударил топором ему по шее. Лезвие пронзило гриву и шерсть, впилось в плоть, до половины разрубив шею. Чудовище умолкло, уронило челюсть, пуская слюну, и издало лишь тихий шипящий звук. Ройбен выдернул топор и снова ударил, со всего размаху. На этот раз удар был лучше, лезвие разрубило шею, и голова зверя с грохотом упала на пол.

Не в силах остановиться, Ройбен схватил ее за густые волосы и швырнул в огонь. Тело, будто сдувшись, тяжело осело на восточный ковер.

Лаура сдавленно закричала. Он увидел, как она подбежала к пламени, согнулась, стоная и раскачиваясь, показывая в огонь, а потом упала на пол, навзничь.

— Ройбен, вынь это из огня, из огня! — завопила она. — Пожалуйста, ради бога!

Пламя лизало голову, отражаясь в открытом глазу, залитом кровью. Ройбен не выдержал. Выдернул голову из огня, сунув руку меж пылающих поленьев, и бросил на пол. Поднялся дым, будто клубы пыли. В скрючивающихся от огня волосах еще мелькали искры.

И голова стала просто кровоточащим предметом, изуродованным предметом, покрытым кровью, слепым. И мертвым.

Вот она, поэзия, фантазии, воображение, иллюзии. Сверкающие черные волосы начали опадать с головы и тела, лежавшего в полуметре от нее. Силы, которая бы втянула их внутрь, не было, они опадали, а голова начала съеживаться, лежа среди волос, как в гнезде. Волосы же начали растворяться, исчезать, оставляя лишь нагое человеческое тело, истерзанное и сочащееся кровью. Мертвое.

22

Ройбен опустился на колени и сел на пятки. Все мышцы болели. Болели плечи. Лицо нестерпимо жгло.

Значит, я не Морфенкинд. Я омерзителен, тошнотворен, я оскорбление их роду. Что ж, это оскорбление их роду только что убило Морфенкинда, с небольшой помощью своей возлюбленной и ее топора.

Лаура зарыдала, громко, не в состоянии контролировать себя. Села рядом с ним, и он обнял ее. Увидел кровь, залившую ее белую ночную рубашку и волосы.

Прижал к себе, гладя, пытаясь успокоить. Ее плач разрывал ему сердце. Наконец она умолкла, продолжая плакать молча.

Ройбен мягко поцеловал ее в лоб и в макушку. Согнул палец лапы и поднес к ее губам. Залитым кровью. Слишком много крови. Это невыразимо.

— Лаура, — прошептал он. Она схватилась за него, словно утопающая, будто какая-то невидимая волна грозила смыть ее.

Останки мужчины окончательно лишились шерсти, так, будто ее никогда не было. Тело и ковер вокруг покрывала лишь еле заметная крупная пыль.

Какое-то время они не шевелились. Лаура продолжала плакать, очень тихо, изнуренная, и наконец совсем затихла.

— Мне надо похоронить его, — сказал Ройбен. — Там, в сарае, есть лопаты.

— Похоронить его! Ройбен, ты не должен этого делать, — сказала Лаура, глядя на него так, будто очнулась от кошмарного сна. — Ройбен, ты не можешь просто похоронить его. Неужели ты не понимаешь, насколько это тело важно, просто бесценно — для тебя!

С трудом встав на ноги, она поглядела на тело, с расстояния, так, будто опасалась подойти ближе. Голова лежала на боку, левый глаз наполовину закрылся и пожелтел. Кожа, и на лице, и на теле, тоже приобрела желтоватый оттенок.

— В клетках этого тела содержится тайна его силы, — сказала Лаура. — Если ты хочешь узнать ее, если ты хочешь выяснить. Как же ты можешь от него избавиться? Это немыслимо.

— А кто станет изучать это тело, Лаура? — спросил Ройбен. Он настолько устал, что боялся, что обратное превращение может начаться в любой момент. Слишком рано. Ему нужна сила этого тела, чтобы выкопать яму, достаточно глубокую, чтобы стать могилой этому существу. — Кто станет делать анализы органов, извлечет мозг, проведет вскрытие? Я не умею. И ты не умеешь. Кто же?

— Может, есть какой-то способ сохранить его до тех пор, пока не найдется тот, кто сможет сделать это.

— Что? Положить его в морозильник? Рисковать тем, что его кто-то найдет, и свяжет это с нами? Ты всерьез предлагаешь спрятать это тело здесь, в этом поместье, где мы живем?

— Не знаю, — поспешно ответила она. — Но, Ройбен, ты же не можешь просто взять это загадочное существо и предать его земле, не можешь просто похоронить его. Боже, это же невероятный организм, о котором никто в мире ничего не знает. Он может дать понимание…

Она умолкла. Стояла молча, ее волосы упали по бокам на лицо, словно вуаль.

— Нельзя ли его спрятать где-то… там, где его никто не найдет? В смысле, на расстоянии отсюда?

— Зачем, с какой целью?

— Для того, чтобы, если его найдут, сделать анализы и списать на него все преступления, — сказала она, глядя на Ройбена. — Подумай насчет этого. Не говори «нет» сразу. Это существо пыталось убить нас. Что плохого в том, если его найдут и спишут все на него? Если мы, скажем, оставим его где-нибудь рядом с шоссе, на виду, так сказать, они его найдут, обнаружат в нем странную смесь ДНК человека и телесных жидкостей волка… сыворотку роста, как он ее называл…

— Лаура, митохондриальная ДНК покажет, что это не то существо, которое убивало, — ответил Ройбен. — Это даже я понимаю.

Он снова поглядел на голову. Та, казалось, съежилась еще сильнее и продолжала темнеть, будто плод, проходящий стадии от созревания к разложению. Тело тоже съеживалось и темнело, особенно грудная клетка. Ступни тоже съежились, от них остались лишь какие-то комки. Просто комки.

— Поняла ли ты то, что сказало нам это существо? — терпеливо продолжал Ройбен. — Он приговорил меня к смерти за те проблемы, которые я создал, выдающиеся подвиги, как он это назвал, то, что я привлек внимание. Эти существа желают оставаться в тайне. Они полагаются на это. Как думаешь, как среагируют остальные Морфенкиндер, если я бесцеремонно выставлю это тело на всеобщее обозрение?

Она кивнула.

— Есть другие, Лаура! Это существо успело сказать нам очень многое.

— Ты прав во всем, — сказала она, продолжая следить за изменениями тела и головы. — Клянусь, оно… исчезает, — добавила она.

— Да, съеживается, высыхает.

— Исчезает, — повторила Лаура.

Вернулась к нему и села рядом.

— Погляди на это, — продолжила она. — Кости внутри разрушаются. Оно становится плоским. Хотела бы прикоснуться, но не могу.

Ройбен не ответил.

Тело и голова будто сдувались, становясь плоскими. Она права. Плоть стала выглядеть пористой и рассыпчатой.

— Гляди! — сказала она. — Гляди на ковер. Гляди, как кровь…

— Вижу, — прошептал он. Кровь была теперь будто тонкая блестящая пленка на поверхности ковра. Начала трескаться на миллионы крохотных осколков. На глазах превращалась в микроскопические хлопья. И эти хлопья исчезали.

— Погляди на ночную рубашку.

Кровь с шуршанием трескалась и осыпалась на пол. Лаура взяла фланель в горсть, помяла, стряхнула. Протянула руку к потрескавшимся остаткам крови в волосах. Они тоже становились все мельче и осыпались.

— Теперь понимаю, — сказал Ройбен. — Понял. Понял все.

Он был в ошеломлении.

— Понял что? — спросила она.

— Почему они продолжают говорить, что Человек-волк — обычный человек. Неужели не понимаешь? Они лгут. У них нет ни доказательств этого, ни доказательств иного. Вот что происходит со всеми частичками и жидкостями наших тел. Смотри. У них нет никаких образцов, оставшихся от Человека-волка. Они берут пробы на месте преступления, и эти пробы оказываются непригодными раньше, чем они закончат анализ. Они растворяются и исчезают, как все это.

Он подполз ближе и наклонился к голове. Лицо ввалилось, голова стала небольшим бугром на ковре. Он принюхался. Запах разложения, человеческий запах, животный запах — странная, очень тонкая смесь. Слишком тонкая. Интересно, он для других тоже лишен запаха, для всех или только для представителей его рода?

Он снова сел на пятки. Поглядел на лапы, на мягкие подушечки на месте ладоней, на сверкающие белые когти, которые он мог с легкостью выпускать и убирать.

— Все это, — сказал он, — все преобразовавшиеся ткани, все исчезает. Теряет влагу, распадается на частицы, слишком мелкие, чтобы их увидеть, а в конце концов — на слишком мелкие, чтобы обнаружить их приборами, даже со всеми химическими реактивами и консервантами, какие у них есть. О, это все объясняет. Все дурацкие заявления властей в Мендосино и экспертов из Сан-Франциско. Теперь я понимаю, что происходило.

— Что именно? Я пока не понимаю.

Он рассказал ей про неудачные анализы, которые делали в главной больнице Сан-Франциско. Получали некие результаты, а потом вдруг видели, что лабораторные образцы стали бесполезны, оказались загрязнены или исчезли.

— Поначалу, когда процесс изменения еще только шел, взятые у меня образцы тканей, видимо, разрушались медленнее. Я был в процессе изменения. Что там этот человек сказал про клетки… не помнишь?

— Помню. Он сказал об эмбриональных плюрипотентных клетках, клетках, которые есть в каждом из нас. Когда мы находимся в эмбриональном состоянии, то представляем собой лишь крохотное скопление эмбриональных плюрипотентных клеток. Затем эти клетки получают сигналы, химические, развиваться различным образом — становиться клетками кожи, клетками глаза, клетками костной ткани…

— Точно, конечно же. Эмбриональные плюрипотентные клетки, их обычно называют стволовыми.

— Именно так.

— Значит, в каждом из нас есть эти клетки.

— Да.

— А волчья сыворотка, Хризма, заставляет эти клетки превращать меня в Морфенкинда, в это существо.

— Хризма, — повторила она. — Должно быть, они содержатся в слюне, и они используют священный термин «миропомазания», обозначая токсин или сыворотку, содержащуюся в организме Морфенкинда, которая запускает целую цепочку гормональных перестроек, провоцирующих новый этап роста.

Он кивнул.

— Значит, ты говоришь, что даже непосредственно после того, как ты был укушен, когда ты все еще преобразовывался, результаты анализов уже были плохими.

— Не так быстро, но, да, анализы достаточно быстро приходили в негодность. Не настолько быстро, так как они успели получить результаты относительно гормонов, повышенного количества кальция, но мать говорила, что все результаты лабораторных анализов в конечном счете были провальными.

Он долго сидел молча, обдумывая все это.

— Моя мать знает больше, чем говорит, — сказал он. — Она должна была понять уже после второй серии анализов, что в моей крови содержится что-то, что вызывает разрушение ее компонентов. Просто не стала мне об этом говорить. Возможно, пыталась оградить, защитить меня от этого. Господь знает, чего именно она боялась. Мама, мама. Но она знала. А когда власти снова к ней обратились, желая получить образец моей ДНК, ответила отказом.

Ему было так горько, что он не может поговорить с Грейс, показать ей все это, выслушать ее совет, но как он вообще может мечтать о таком?

Всю свою жизнь Грейс спасала человеческие жизни. Она не сможет жить, не делая этого. А он еще хочет сочувствия и понимания в том, кем он теперь стал. Хватит и того, что он втянул в это Лауру. Хватит и того, что он лишил Джима спокойного сна на всю оставшуюся жизнь. Он не может втянуть в это еще и Грейс, и он слишком хорошо ее знает. Она не станет держать это в тайне ото всего мира. Да, она изо всех сил постарается защитить Ройбена, но захочет, чтобы целая армия ученых и врачей помогали ей изучать его. Ее вера в науку сродни вере в бога. Он думал обо всем этом еще до его разговора с Джимом.

— Ты четко понимаешь, что это означает? — сказала Лаура. — Все эти разговоры по телевизору насчет человеческой ДНК и искажения улик.

— Да уж, понимаю, лучше некуда. Это просто болтовня, — кивнув, ответил Ройбен. — Как я и говорил. Просто болтовня. Лаура, у них против меня вообще никаких доказательств нет.

Они поглядели друг на друга.

Ройбен протянул лапу и коснулся шерсти у шеи, там, где чудовище глубже и опаснее всего укусило его, у горла. Там не было никакой крови. Кровь исчезла.

Они оба поглядели на голову и на тело. Вместо них на ковре лежали две кучки, будто кучки пепла. Любой ветерок сдул бы их, не оставив и следа. Но даже этот пепел становился все мельче и невесомее.

Потом остались лишь серые полосы, такие же, как полосы пыли на белой ночной рубашке Лауры.

Они продолжали следить еще с четверть часа. От чудовища не осталось ничего, только пара темных полос на ворсе ковра, исчезающих среди вытканных цветов роз и переплетенных зеленых листьев.

Даже лезвие топора стало чистым, будто им и не наносили удары.

Ройбен собрал порванную одежду существа. Никаких меток, ничего в карманах, ни в куртке, ни в брюках.

Обувь при ближайшем рассмотрении оказалась мягкими дорогими мокасинами, без каблука. А куртка и брюки оказались из флорентина. Недешевые вещи. Но ни малейшего намека на то, что это за человек, откуда он родом. Видимо, он пришел сюда, вполне готовый расстаться с этой одеждой, следовательно, где-то поблизости у него должно быть транспортное средство и место, где он живет. Но оставалась еще одна вещь. Золотые наручные часы. Где же они? Найти их на цветастом орнаменте ковра оказалось очень трудно.

Он поднял часы и принялся разглядывать. Большой циферблат с римскими цифрами. Потом поглядел на заднюю крышку. Там было выгравировано имя, печатными латинскими буквами. Маррок.

— Маррок, — прошептал он.

— Не оставляй их.

— Почему же? Все улики исчезли. В том числе и те, которые могли бы быть на часах. Отпечатки пальцев, пот, ДНК.

Он положил их на каминную полку. Не хотел спорить, но не хотел и уничтожать их. Это единственное, что у него осталось, что помогло бы установить, кем являлся этот зверь в своей человеческой жизни.

Они кинули лохмотья в камин и стали глядеть, как они горят.

Ройбен чувствовал ужасающую усталость.

Но надо попытаться починить входную дверь и замки, пока он не превратился обратно в Ройбена Голдинга, не способного ни забить гвоздь, ни повернуть отвертку.

И он занялся этим вместе с Лаурой.

Потребовалось куда больше времени, чем они ожидали, но Лаура знала, как заткнуть развороченные дырки щепками так, чтобы в них держались шурупы. Они закрепили замки и закрыли дверь. Об остальном позаботится Гэлтон.

Ему надо было поспать.

Надо было, чтобы наступило превращение, но он чувствовал, что сам его сдерживает. А еще он немного побаивался того, что станет слабым и не будет способен защищаться, если появится еще одно такое создание.

Он уже не был в состоянии ни думать, ни анализировать ситуацию, ни осознать узнанное. Хризма, Морфенкиндер. Что толку от этих поэтических наименований?

Вот в чем ужас. Другие. Кто эти другие, и когда они придут, чтобы сделать то, что не сделал первый, маленький злобный охранник, склонный скорее защищаться, а не нападать? Как среагируют другие, узнав, что этот Морфенкинд уничтожен?

Их может быть целое племя, так ведь? Целая раса.

А Феликс Нидек, должно быть, один из них, и, возможно, он все еще жив, все еще является Морфенкиндом. Его Мерчент. Феликс был главнее других. Ведь это он пришел сюда и забрал таблички, так? Или это сделало это существо?

К нему пришло страшное осознание. Он не почуял запаха Человека-волка, пришедшего, чтобы убить их! Вообще никакого запаха, ни животного, ни человеческого, и никакого запаха зла.

Его привели обратно лишь крики Лауры, боль и отчаяние в ее голосе, запах ее страха и ужаса.

И на протяжении всего поединка с этим созданием не было запаха зла, который бы подхлестнул его, заставил драться решительнее.

Возможно, это означает и то, что погибший Морфенкинд тоже не чувствовал запаха зла от Ройбена, не чувствовал запаха злобы, желания уничтожить его.

Не поэтому ли они так неуклюже дрались, оба?

Если я не могу почуять их запах, то я не смогу узнать, если они придут в этот дом и будут близко.

Он не станет говорить это Лауре.

Медленно встав, он принялся обходить дом.

Ни он, ни Лаура не могли понять, как это существо забралось внутрь. Все двери были заперты. Он проверил все замки на первом этаже, как только приехал.

Но Лаура рассказала, что зверь пришел к ней, когда она спала в библиотеке. Разбудил ее, и принялся подробно рассказывать, почему ее жизнь пришла к концу, и как ему противно проливать кровь невинного. Сказал, что ему омерзительно убивать женщину, что он хочет, чтобы она это знала, что он не «равнодушен» к ее красоте. Сравнил ее с цветком, которому просто было суждено погибнуть под наступившей на него ногой.

От жестокости этих слов Ройбен вздрогнул.

Возможно, он залез через окно наверху. Это было бы понятным.

Ройбен прошел по всем комнатам, даже самым маленьким спальням в северной части дома, обращенным окнами к лесу. Но не нашел ни одного окна, которое не было бы надежно закрыто.

В первый раз за все время принялся обыскивать кладовые с бельем, гардеробные и ванные комнаты, расположившиеся по внутренней стороне всех четырех коридоров. Но не нашел ни одной тайной двери или лестницы на крышу.

Прошел по чердачным помещениям, по всем четырем сторонам дома, и обнаружил там лишь закрытые окна. Наружных лестниц нигде не было. Он вообще не мог понять, как кому-то удалось бы забраться на крышу дома.

Завтра, пообещал он себе, он обойдет все поместье, чтобы найти машину или иное средство передвижения, на котором это создание сюда приехало. А может, укрытие в лесу, где он мог оставить рюкзак или походную сумку.

Начало светать.

Превращение все не начиналось.

Он пошел на поиски Лауры и обнаружил ее в главной спальне. Она вымылась, переоделась в другую ночную рубашку и расчесывала волосы. Бледная от усталости, она все равно казалась ему такой же свежей и нежной, как и всегда.

Минут пятнадцать, не меньше, они яростно спорили. Он доказывал, что она должна уехать, сесть в его машину и ехать на юг, обратно в ее дом в Мэрин. Если появится Феликс Нидек, если он действительно главный «другой», кто знает, насколько он силен и опытен? Но все было тщетно. Лаура не согласилась оставить его. Она не повышала голоса, не нервничала. Но и не уступала.

— Мой единственный шанс — как-то призвать его к милосердию, поговорить с ним, как-то…

Он умолк, не в силах продолжать.

— Ты не знаешь, что представляет собой этот Феликс.

— О, это один из Нидеков, это уж точно. Это создание знало Мерчент, ощущало себя обязанным защищать Мерчент, ему сказали охранять этот дом. Кто он может быть, как не один из Нидеков?

Но было слишком много вопросов, на которые не было ответов.

Превращение так и не начиналось. И он уже не был уверен, хочет ли он, чтобы оно произошло.

Пошел в душ рядом с главной спальней, долго стоял под струями воды. Она смыла кровь пумы, которая стекла бледно-красными струями в медный слив. Но он едва ощущал телом воду — эту. Тело жаждало окунуться в ледяную воду лесного ручья.

Наступало утро. Из окна ванной комнаты он глядел на великолепный вид снаружи. Увидел слева море, серое, бесцветное, поблескивающее под белеющим небом.

Напротив и справа вздымались утесы, закрывая океан и преграждая путь ветрам. Они тянулись на север.

Кто-то может быть там, на этих утесах, это Феликс Нидек, следящий, ждущий отмщения за погибшего стража.

Нет. Будь Феликс рядом, разве пришел бы сюда страж? Он ясно показал, что боится предстоящей встречи с тем, кто назначил его стражем, и что намерен «уничтожить» ошибку прежде, чем случится эта встреча.

А если Феликс Нидек все еще жив, почему же он допустил, что его смерть признали юридически и его собственность отошла другому?

Слишком много вариантов.

Надо подумать о хорошем. Ты ничего не оставляешь на месте убийства. Совершенно ничего. На этот счет теперь можно не бояться. Нет угрозы ни тебе, ни Лауре от остального «мира». Ну, почти. Есть еще результаты вскрытия Мерчент, так ведь? Результат их интимной близости, до того, как его ДНК начала меняться. Но имеет ли это какое-то значение, если у них нет ничего, абсолютно ничего, с мест убийств? Мысли начали, путаться.

Ройбен сложил руки на груди и сосредоточился на желании превращения. Желал его изо всех сил, чувствовал, как пошел жар в висках, как быстрее застучал пульс в ушах. Превращайся, сейчас, оставь меня, растворись во мне и вне меня.

И оно началось, так, будто его тело подчинилось ему, будто сила признала его главенство. Он едва не расплакался, радуясь этому небольшому достижению. По телу поползла волна удовольствия, размягчая, одурманивая. Шерсть начала опадать, по телу пошли судороги, он вздрогнул от божественного ощущения, хоть сейчас он и превращался в обычного человека.

Лаура ждала его, читая книгу. Маленькую книгу Тейяра де Шардена, ту, что подарил Феликсу Маргон. Ройбен нашел ее в кармане куртки, когда переносил вещи из старой комнаты Феликса.

— Ты видела надпись? — спросил он. Она сказала, что нет.

Он открыл третью страницу и поставил книжку перед ней.

Милый Феликс,

За тебя!

Мы это пережили;

Сможем пережить все что угодно.

С поздравлениями,

Маргон

Рим '04

— Как думаешь, что это значит: «Мы это пережили; сможем пережить все что угодно»?

— И представить не могу.

— Для меня эта книга в любом случае означает, что Феликс склонен размышлять над вопросами теологии, что он человек, которого интересует судьба души.

— Может, да, может, нет.

Она обняла его и мягко повлекла к кровати.

— Сил никаких нет, — сознался он.

И они легли, обнявшись. Забрались под одеяло и уснули.

23

Джим приехал ближе к вечеру.

Ройбен гулял в лесу с Лаурой. Они не нашли там ни машины, ни рюкзака, ничего, что было бы связано со странным существом, напавшим на них вчера. И до сих пор так и не поняли, как он смог попасть в дом.

Утром он снова обыскал все чердачные помещения, но тщетно. Все спальни и остальные комнаты, по всем четырем сторонам дома. Все замки на первом этаже были закрыты. Он поклялся себе, что теперь они будут включать наружную сигнализацию даже тогда, когда они дома.

Джим ухитрился на один вечер отпроситься из храма Святого Франциска, что с ним случалось крайне редко. Предотвратил тем самым приезд Грейс, Фила и Селесты, пообещав, что сам съездит и выяснит, почему Ройбен не отвечает на звонки на мобильный, письма по электронной почте, все ли «в порядке». У него было немного времени, чтобы поужинать с ними, пораньше, но потом ему надо было отправляться обратно домой.

Признаться, Ройбен был рад его видеть. Джим был в полном облачении, и Ройбен обнял его так, будто они год не виделись. И действительно, так оно и ощущалось. Совершенно ужасно. Совершенно ужасно было ощущать свою разделенность с родными.

После поверхностной экскурсии по дому они взяли кофейник с кофе и пошли в восточную утреннюю столовую, рядом с кухней, и сели, чтобы поговорить.

Лаура поняла со слов Ройбена, что это будет «исповедь», поэтому отправилась наверх, чтобы сесть за компьютер и ответить на письма. Она выбрала ближайшую к главной спальне комнату, в западном направлении, в качестве кабинета. Они все устроят как можно скорее. Пока что она просто принесла туда свои книги и бумаги. Комната вполне ее устраивала, с видом из окон на море и поросшие лесом утесы.

Ройбен глядел, как Джим извлекает небольшую пурпурную столу, чтобы обернуть ее вокруг шеи и выслушать исповедь.

— Не кощунственно ли мне просить тебя делать это? — спросил Ройбен.

— Обращайся к Богу с наилучшими помыслами, — спокойно ответил ему Джим.

— Благослови меня, Отче, ибо я согрешил, — начал Ройбен. — Я пытаюсь найти путь к раскаянию.

Он поглядел в восточное окно, на густую дубовую рощу, рядом с секвойями. Толстые серые деревья, изогнутые и узловатые, земля под ними, покрытая желтыми, зелеными и коричневыми листьями, плющ, оплетающий толстые стволы и уходящий вверх, по раскидистым ветвям.

Дождь кончился перед рассветом. Сквозь редкие ветви дубов и оставшиеся на верхушках листья просвечивало голубое небо. С запада протянулись теплые лучи солнца, освещая косыми лучами тропинки меж деревьев. Ройбен затерялся в своих мыслях сразу же, как поглядел туда.

Потом повернулся, оперся локтями на круглый дубовый стол. И, уронив лицо в ладони, начал говорить. Рассказал Джиму все, что произошло, абсолютно. Рассказал про странное совпадение с именами Нидек и Спервер. Изложил все, до мелочей, самых ужасающих.

— Не могу сказать тебе, что я желаю лишиться этой силы, — сознался он. — Не могу и объяснить, что это значит, нестись сквозь лес, будучи этим зверем, созданием, которое может пробежать на четырех не одну милю, а потом мгновенно забраться на дерево, на десятки метров вверх, существо, которое с такой легкостью может удовлетворить свои потребности…

Джим лишь кивал, терпеливо ожидая всякий раз, как Ройбен делал паузу, давая знак продолжать.

— Любой другой опыт бледнеет перед этим, — сказал Ройбен. — Я так тоскую по тебе, по маме и Филу, так тоскую! Но все бледнеет перед этим.

Он описал, как пожрал пуму, как это было — находиться в гнезде между небом и землей, в безопасности, когда внизу кружат молодые пумы. Как ему хотелось взять туда Лауру, в эту обитель.

Джим подождал, а потом аккуратно вернул разговор в прежнее русло, к тому, что Ройбен узнал от стража.

— Значит, теперь ты знаешь, что это такое, — сказал Джим. — Есть «другие», и в числе этих других может оказаться Феликс Нидек, но ты не знаешь этого в точности. Этот человек, Маргон Спервер, он тоже может оказаться Морфенкиндом, а имена могут быть выбраны намеренно, для отвлечения внимания. Ты подозреваешь это. У этих существ есть своя терминология — Хризма, Морфенкиндер, а это означает, что за ними стоит традиция, которой уже немало лет. То создание намекнуло на то, что они здесь уже давно. Тебе известно, что сыворотка роста, которая превратила тебя в это существо, может вызвать болезнь или убить, но ты выжил. Ты знаешь, что твои клетки изменились таким образом, что, будучи отделены от жизненной силы твоего организма, они разрушаются. А когда иссякает эта жизненная сила, то разрушается все тело. И что по этой причине власти не могут установить, кто ты такой.

— Да, пока я знаю только это.

— Ну, не только. Страж, как ты его назвал, дал тебе понять, что ты груб и поспешен, и спровоцировал интерес, который угрожает существованию этих существ, правильно?

— Да.

— Следовательно, по твоему мнению, «другой» или «другие» могут прийти, чтобы причинить тебе вред или убить, убив и Лауру. Ты убил одного из них, Ройбен, этого Маррока, так что они могут желать убить тебя хотя бы за это, если не за что-то иное.

— Я понимаю, к чему ты ведешь, — сказал Ройбен. — Понимаю, что собираешься сказать мне. Но нет никого, кто мог бы нам помочь в этом. Никого. И не говори мне о том, что надо сообщить об этом властям! Или признаться в чем-то врачам. Потому что любое подобное действие может положить конец моей свободе и свободе Лауры, навсегда, положить конец нашей жизни!

— Почему ты в этом так убежден?

— Джим, подумай сам. Почему ты не понимаешь этого? Они будут просто вынуждены заточить меня. У них нет иного выбора. А потом они будут рвать волосы на голове, пытаясь все выяснить, проанализировать, получить результаты…

— А какая альтернатива, Ройбен? Жить здесь, бороться с этой силой? Бороться с манящими тебя голосами? Бороться с желанием отправиться в лес и убивать? А потом у тебя возникнет искушение привести в это Лауру, и что будет, если сыворотка убьет ее, так, как сказал этот страж?

— Конечно же я думал об этом, — ответил Ройбен. — Я думал об этом.

Действительно, он думал.

Он всегда думал, что это глупые клише из фильмов ужасов, что «чудовищу» нужен товарищ, что оно может мучиться вечностью, вспоминая потерянную любовь. А теперь понял это, целиком и полностью. Понял, какое отчуждение и изоляцию, какой страх порождает такая жизнь.

— Я не причиню вреда Лауре, — сказал он. — Лаура не просила об этом даре.

— Дар, ты называешь это даром? Слушай, у меня хорошее воображение, и всегда было. Я могу представить себе свободу, силу…

— Нет, не можешь.

— О'кей, тогда я понимаю, что это свобода и сила, соблазнительные, за пределами моих представлений, самых несбыточных мечтаний.

— Вот теперь ты начинаешь понимать. Несбыточные мечтания. Ты когда-нибудь мечтал заставить страдать причинившего тебе вред, когда-нибудь хотел, чтобы они испытали боль за то, что совершили? Я принес эти страдания похитителям детей и другим.

— Ты убил их, Ройбен. Ты пожрал их души. Ты лишил их надежды и милосердия, всего, что было им суждено. Ты забрал все это, Ройбен. Ты уничтожил навеки годы раскаяния и сожаления, которые они могли бы прожить! Ты забрал их во грехах их, Ройбен, а не в молитвах!

Он остановился. Ройбен молчал, обхватив голову руками и закрыв глаза.

— Слушай, я хочу тебе помочь! — взмолился Джим. — Я не желаю обвинять тебя, не желаю отворачиваться от тебя.

— Ты этого и не делаешь, Джимми.

— Ты не сможешь жить с этим один. А эта женщина, Лаура, она прекрасна, и она предана тебе. Она не ребенок и не глупая, это я сразу понял. Но она знает обо всем этом ничуть не больше тебя.

— Она знает все, что знаю я. И знает, что я люблю ее. Если бы она не ударила топором, возможно, я не смог бы победить.

Джим даже не знал, что на это сказать.

— Так что же ты хочешь сказать? — спросил Ройбен. — Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Я не знаю. Позволь мне подумать. Позволь мне попытаться выяснить, кому можно доверять, кто сможет изучить это, проанализировать, найти какой-то способ обратить это…

— Обратить это? Джим, этот страж просто исчез! Прах к праху. Исчез. Ты думаешь, такое могучее превращение может быть обращено вспять?

— Тебе неизвестно, сколь долго это существо обладало этой силой.

— Это другой вопрос, Джим. Меня нельзя убить ни ножом, ни пулей. Если бы у этого существа была еще пара секунд и оно бы смогло извлечь топор из своего черепа, его череп, даже его череп и мозг могли бы исцелиться. Я обезглавил его. Этого никто не может пережить. Не забывай, Джим, я быстро исцелился от пулевого ранения.

— Да, Ройбен, я помню это. Сначала не поверил тебе когда ты мне сказал тогда, что тебя ранили. Не верил тогда.

Он покачал головой.

— Но они нашли эту пулю, в стене дома на Буэна Виста. Селеста мне рассказала. Нашли пулю, и по траектории определили, что пуля отклонилась. Пуля что-то пробила, прежде чем вонзиться в штукатурку стены. И на пуле не было следов тканей, ни малейших частиц.

— Так что же это означает, Джим? Что это означает, в отношении… моего тела и времени?

— Не думай, что стал бессмертным, Малыш, — тихо сказал Джим. Протянул руку и ущипнул Ройбена за складку кожи у запястья. — Пожалуйста, только не начинай думать так.

— Но что, если у нас огромная продолжительность жизни, Джим? В смысле, я не знаю, возьми хоть этого стража. У меня четкое ощущение, что он прожил весьма немало.

— Почему ты это говоришь?

— Он что-то говорил, говорил про память, что помнит свое первое любопытство намного лучше, чем многое другое. Я не знаю. Признаться честно, я просто гадаю, пытаюсь почуять нутром.

— Может быть и наоборот, — сказал Джим. — Ты просто не знаешь. Но ты прав насчет криминалистов. Нет другого объяснения тому, почему у них не остается никаких улик, а Селеста говорит, что так и есть. И она не знает почему. Никто не знает, почему у них ничего нет. Мама говорит, что они не могут найти объяснения, почему лабораторные препараты, взятые ими, просто саморазрушаются.

— Я знал об этом. И мама знает, что произошло с анализами, которые они у меня брали.

— Она этого не говорила. Но мама что-то знает. И мама боится. А еще она мучится. Этот русский врач, он должен прибыть завтра, отвезти ее в ту маленькую больницу в Саусалито, показать…

— Это тупик!

— Понимаю, но мне это не нравится. В смысле, я бы хотел, чтобы ты сказал маме, но мне не нравится этот врач из Парижа, то, что у него на уме. Папе тоже это не нравится. Он сразу сказал маме, что лучше бы не пытаться проводить исследования вопреки твоей воле.

— Что?

— Слушай, я просто говорю о том, что слышал. Все эти разговоры про частную больницу в Саусалито, которая, кстати, покрыта полнейшей завесой тайны. Фил не нашел в Интернете ни одного упоминания о больнице, ни одного врача, который мог бы что-то о ней сказать.

— Ну, так о чем же, черт побери, мама думает?

— Не бери в голову. Я не знаю.

— Она знает, — сказал Ройбен. — Она нашла взаимосвязь. Она с самого начала знала, что со мной все плохо, серьезно плохо, чувствовала, как чувствует только мать. А теперь я понимаю, что она знает.

— Думаю, ты прав. И не вижу, какой еще вред ты можешь причинить маме, если расскажешь ей всю правду. Но это одно дело, а вот врач из Парижа — совсем другое, кто бы он ни был. Ройбен, ты не можешь допустить, чтобы тебя поместили в эту частную больницу, в чьи-то руки. Это хуже любого, что ты только можешь себе представить.

— В чьи-то руки! Речь идет о какой-то частной психбольнице, секретной, никому не подчиняющейся.

Джим кивнул.

— Мне это не нравится. И не знаю, на самом деле, нравится ли это маме. Но она в отчаянии.

— Джим, я не могу рассказать ей. Частная больница, государственная, какая разница. Бояться, что твой сын стал чудовищем, — одно. А услышать, как он признается тебе в этом, со всеми подробностями, — она может этого не вынести. Кроме того, этого не случится. Это не мой путь. Если бы я смог все сделать по новой, то не стал бы говорить и тебе.

— Не говори так, Младший.

— Слушай меня. Я боюсь того же, чего боишься и ты. Что это существо поглотит меня, что я постепенно потеряю моральные ограничения, одно за другим, и в конечном счете перестану осознавать ситуацию и буду целиком повиноваться инстинктам…

— Боже правый.

— Но, Джим, я не сдамся без боя. Я не плохой, Джим. Я хороший. Я знаю это. Я чувствую это. Моя душа не оставила меня. Я не неразумная тварь, лишенная сострадания, неспособная творить добро.

Ройбен приложил правую руку к груди.

— Я чувствую это, здесь, — сказал он. — И хочу сказать тебе кое-что еще.

— Говори.

— Я не продолжаю меняться, Джим. Я достиг некоего равновесия. Я борюсь с этим, ищу способ, как договориться с этим, я учусь всякий раз, как это случается, но я не деградирую, Джим.

— Ройбен, ты сам сказал, что все остальное бледнеет в сравнении с тем, что ты думаешь и чувствуешь, когда наступает это превращение! А теперь хочешь сказать, что это не так?

— Моя душа не оскверняется, — сказал Ройбен. — Я клянусь. Посмотри на меня, сможешь ли ты сказать, что я не твой брат?

— Ты мой брат, Ройбен, — ответил Джим. — Но те люди, которых ты убил, тоже были тебе братьями. Проклятье, как можно сказать об этом еще? Женщина, которую ты убил, была тебе сестрой! Мы не звери дикие, во имя небес, мы человеческие существа. Мы все родня!

— О'кей, Джимми, спокойно, спокойно.

Ройбен протянул руку и подлил Джиму кофе в чашку.

Джим откинулся на спинку стула, стараясь взять себя в руки, но у него в глазах стояли слезы. Ройбен никогда не видел, чтобы Джим плакал. Джим был почти на десять лет его старше. Был уже рослым, умным и целеустремленным подростком, когда Ройбен только вылез из колыбели. Он просто не мог знать, каким Джим был в детстве.

Джим поглядел на лес. Клонящееся к закату солнце уходило на запад, дом отбрасывал большую тень на ближайшие к нему деревья, но дальше, где лес подымался вверх по склону, он был озарен чудесным светом, до южного своего края.

— Пока что ты даже не знаешь, что вызывает превращение и как это контролировать, — тихо сказал Джим. Его глаза глядели вдаль, голос был совершенно упавший. — Будешь ли ты теперь каждую ночь превращаться в это существо, до скончания дней твоих?

— Это невозможно, — ответил Ройбен. — Эти существа, Морфенкиндер, просто не выжили бы, если бы превращались каждую ночь, если бы это было так. Приходится считать, что дело обстоит иначе. И я учусь контролировать это. Учусь, как вызывать превращение и как останавливать его. Это существо, этот страж, он превратился по своей воле, мгновенно, когда счел необходимым. Я научусь.

Джим вздохнул и покачал головой.

Они молчали. Джим продолжал глядеть на лес. Зимний день быстро заканчивался. Интересно, подумал Ройбен, какие звуки может слышать Джим, какие запахи ощущать. Лес был живым, дышащим, шепчущим и всхлипывающим. Он был полон запахов, запахов жизни и запахов смерти.

— Просто исключительное место здесь, — сказал Джим. — Да, но какую цену ты заплатил за это.

— Мне ли не знать? — ответил Ройбен, сжав губы и с горечью улыбнувшись.

Сложил ладони вместе и начал молитву, завершая исповедь.

— Боже мой, я от всего сердца раскаиваюсь… от всего сердца раскаиваюсь, от всего сердца, клянусь, чистосердечно раскаиваюсь. Молю Тебя, укажи мне путь. Боже, вразуми меня, кто я таков, что за существо я теперь. Дай мне силу бороться с искушениями, не причинять никому вреда, не причинять вреда, но стать лишь силой любви во имя Твое.

Он произнес эту молитву со всей откровенностью, но не ощутил стоящего за ней чувства. Он ощущал окружающий мир, весь, будто крохотный уголек, искорку, называемую планетой Земля, вращающуюся вокруг Солнца, вращающуюся вместе с галактикой Млечного Пути, ощущал, как крохотна эта галактика в сравнении со Вселенной, лежащей за пределами человеческого понимания. И у него возникло печальное ощущение, что он говорит эти слова не Богу, а Джиму и ради Джима.

Их молчание было печально. Они были едины в этой печали.

— Как ты думаешь, прав ли был Тейяр де Шарден? — спросил Ройбен. — Что мы боимся того, что Бога не существует, лишь потому, что не способны физически осознать беспредельность Вселенной. Боимся, что личность теряется в этом, и что, возможно, существует сверхличность, которая правит всем этим, сверхосознающий бог, который вложил развивающееся сознание в каждого из нас…

Он умолк. У него никогда не было склонности к абстрактной теологии и философии. Ему нравились теории, которые можно было понять и применить, когда это нужно, ощутить, что каждая вещь имеет свое значение и судьбу в безграничном пространстве Вселенной. Даже он сам.

— Ройбен, — начал Джим. — Забирая жизнь разумного существа, виновного ли, невинного, ты идешь против этой великой силы прощения, какова бы она ни была, как бы ее ни описывали. Ты уничтожаешь это таинство, уничтожаешь силу его.

— Да, — ответил Ройбен, продолжая глядеть на дубы, которые уходили в тень дома по мере захода солнца. — Я знаю, что ты веришь в это, Джим. Но я чувствую это иначе, когда становлюсь Морфенкиндом. Чувствую, как нечто иное.

24

Ройбен поставил готовиться ягнячью рульку еще до того, как они отправились в лес, и мясо с овощами тушилось в котле весь день.

Потом Лаура приготовила сочный пряный салат из латука, помидоров и авокадо, заправив его нежнейшим оливковым маслом с травами. Они сели ужинать в утренней столовой, Ройбен, как обычно, ел все, до чего мог дотянуться, а Джим — всего понемногу.

Лаура надела платье, которое Ройбен счел старомодным. Он было пошито из желтой с белым хлопчатобумажной ткани в рубчик, с рукавами, аккуратно вышитыми манжетами и белыми пуговицами в виде цветков. Ее волосы были распущены и блестели. Она то и дело улыбалась Джиму, вовлекая его в беседу, расспрашивая его про церковь и про их работу.

Беседа завязалась. Они принялись обсуждать Мьюирский лес, регенерацию растений, то, как живет и развивается подлесок, как предотвратить его уничтожение множеством человеческих ног, вытаптывающих его. Ведь тысячи людей, по вполне понятной причине, желали своими глазами увидеть невероятную красоту секвой и всего, что растет в этом лесу.

Лаура не стала заговаривать о своем прошлом, а Ройбен не считал себя вправе переводить разговор на скользкую дорожку. Джим с готовностью принялся рассказывать про столовую при храме Святого Франциска, про то, сколько еды они собираются приготовить на День благодарения в этом году.

В прошлом Ройбен всегда помогал кормить людей в День благодарения при храме Святого Франциска, как и Фил, а потом и Селеста. Даже Грейс к ним присоединялась, когда у нее было время.

Ройбена охватило мрачное раздумье. В этом году его там не будет, он чувствовал это. И вряд ли даже будет дома в День благодарения, когда в семь вечера семья соберется за традиционной трапезой.

День благодарения всегда был шумным праздником жизни в доме на Русском Холме. Довольно часто вместе с ними его отмечала мать Селесты, Грейс без особых колебаний приглашала в дом интернов или стажеров, работающих с ней, если они жили далеко от своих семей. Фил каждый раз сочинял новые стихи, а один из его старых учеников, эксцентричный талантливый поэт, живший в дешевом доме на углу Хайт и Эшбери, часто заходил к ним и оставался до тех пор, пока кто-нибудь, со всей неизбежностью, не начинал с ним спорить насчет теории заговора, по которой тайная организация богатых и влиятельных людей постепенно уничтожает общество. После этого он обычно поспешно уходил в гневе.

Что ж, в этом году Ройбен вряд ли там будет.

Он проводил Джима до машины.

Ветер дул с океана. В шесть вечера уже стемнело, Джим замерз и спешил. Согласился сказать родным, что Ройбену необходимо побыть одному, но умолял его не терять с ним связи.

В этот момент подъехал Гэлтон на своем сияющем пикапе и, лишь коснувшись ногами плит, торжествующе провозгласил, что до пумы, которая убила его собаку, «добрались».

Джим выказал интерес с привычной безукоризненной вежливостью. Гэлтон поднял воротник и заново изложил всю историю с собакой, как его пес угадывал мысли, чувствовал опасность, спасал жизни, творил чудеса и постоянно сам выключал свет, лапами.

— Но откуда же вы узнали, что эта кошка мертва? — спросил Ройбен.

— О, ее нашли сегодня днем. Ей поставили метку на левое ухо, ученые из университета, четыре года назад. Это она, уж точно, и кто бы до нее ни добрался, она этого заслужила! Видимо, в наших лесах медведь завелся, так что будьте поосторожнее, и ты, и твоя чудесная девушка.

Ройбен кивнул. Он уже превращался в ледышку, но Гэлтон на холод внимания не обращал в пуховике на гусином пуху. Продолжал ругаться по поводу пумы.

— Они должны были дать мне разрешение на отстрел хищника, чтобы я с ней покончил, — сказал он. — О нет, они собирались ждать, пока она не убьет человека, и, поверь мне, так и было бы.

— А что с ее котятами? — спросил Ройбен, усмехаясь про себя. Он злорадствовал, зная, что это он убил кошку и наполовину съел ее, и ему доставляло мрачное наслаждение понимать, что Джим это знает, поскольку он ему сказал, но Джим промолчит, и Гэлтон не узнает об этом никогда. Ему стало немного стыдно, но он вспомнил кошку, свою трапезу, гнездо на деревьях и продолжил злорадствовать.

— А, эти котята теперь разбегутся и станут искать себе новую территорию. Может, один здесь и останется, кто знает? В Калифорнии их тысяч пять. Совсем недавно одна зашла в город и прогулялась по Беркли, в северной части, прямо перед витринами магазинов и ресторанами.

— Я помню, — сказал Джим. — Паника была. Мне надо спешить. Рад был познакомиться, мистер Гэлтон, надеюсь, еще увидимся.

— Так у вас в семье свой священник, — сказал Ройбену Гэлтон, когда Джим поехал в сторону леса на своем стареньком «Сабурбане». Габаритные огни вскоре исчезли среди деревьев. — Ты ездишь на «Порше», сынок, а он — на старой семейной машине.

— Ну, не то чтобы мы не пытались уговорить его купить себе нормальные колеса, — ответил Ройбен. — Мама купила ему «Мерседес», но он у него прожил дня два. Все бездомные из приюта принялись подшучивать над ним, и он просто отдал его обратно, приняв это близко к сердцу.

Он взял Гэлтона за руку.

— Пойдемте внутрь, — сказал он.

Они сели за белый кухонный стол, и Ройбен налил Гэлтону кофе. А затем спросил его, что он знает о Феликсе Нидеке.

— Что за человек это был?

— О, чудеснейший. Настоящий аристократ, старой закалки, если хочешь знать мое мнение. Не то чтобы я чертовски хорошо разбирался в аристократах, конечно. Думаю, на самом деле, не очень. Но он был человеком колоссальным, если хочешь. Здесь все его любили. В этих местах не было человека более щедрого, чем он. Когда он покинул сей мир, горевали все. Ведь мы не знали, что больше его никогда не увидим. Всегда думали, что это еще случится.

— Сколько ему было лет, когда он исчез?

— Ну, позднее говорили, что ему было лет шестьдесят. Так написали в газетах, когда за его поиски всерьез взялись. Но я и представить себе такого не мог. Он выглядел лет на сорок, не больше. Мне самому сорок было, когда он исчез. Так что, будь он старше меня, я бы не смог этого подтвердить. Но потом выяснилось, что он родился в 1932 году. Для меня это было неожиданно. Сам понимаешь, родился он не здесь. За границей, а сюда приехал позже. Я с ним был знаком добрых пятнадцать лет, наверное. Где-то так. И так и не могу себе представить, чтобы ему было шестьдесят. Но так говорят.

Ройбен кивнул.

— Ну, мне ехать надо, — сказал Гэлтон. — Благодарю за кофе, согрелся. Я просто приехал проверить, все ли в порядке. Кстати, тот пожилой парень тебя нашел, друг Феликса?

— Какой парень? — спросил Ройбен.

— Маррок, — ответил Гэлтон. — Я его позавчера видел, в «Таверне». Он там пил. Спросил меня, не знаю ли я, когда ты вернешься.

— Расскажите мне о нем.

— Ну, он тут часто бывал. Друг Феликса, как я уже сказал. Всегда останавливался у них дома, пока Мерчент его не выгоняла. Время от времени она это делала. На самом деле Мерчент его терпеть не могла. Но всегда принимала в следующий раз. Возможно, он здесь появится, в знак уважения к Феликсу и его семье, вот и все. Он не сует нос не в свое дело, наверное, просто хочет знать, что с домом все в порядке, что дом попал в хорошие руки. Я ему сказал, что дом попал в очень хорошие руки.

— Они Мерчент не ладили?

— Ну, ладили, пока она была маленькой девочкой, я полагаю, но после исчезновения Феликса не знаю. Она не слишком-то его жаловала и как-то раз мне сказала, что избавилась бы от него, если бы могла. Бесси, моя жена, говорила, что он влюблен в Мерчент, сам понимаешь, подкатывается к ней, все такое, а Мерчент это не нравится. Мерчент не собиралась принимать от него ухаживания.

Ройбен ничего не ответил.

— А братья его просто ненавидели, — продолжал Гэлтон. — Он постоянно им неприятности устраивал. Только они собирались что-нибудь натворить, машину угнать, выпивки найти, сам понимаешь, когда им еще по возрасту не продавали, как он им все портил.

— И отец их тоже его терпеть не мог. Абель Нидек нисколько не был похож на Феликса Нидека, совсем. Он не прогонял Маррока, нет, он просто с ним не общался. Хотя они и бывали-то тут редко, как и Мерчент. Насколько я понимаю, Мерчент за Маррока вступалась ради Феликса. Иногда он ночевал в спальне наверху, в задней части дома иногда ночевал в лесу. Он мог спокойно устроить себе лагерь в лесу. Ему это нравилось. Нравилось бывать в одиночестве.

— А откуда он здесь появился? Вы не знаете?

Гэлтон покачал головой.

— К Феликсу постоянно люди приезжали, его друзья… черт, да со всего света. Этот парень азиат, может, индус не знаю. С достаточно темной кожей, черными волосами отлично говорит по-английски, как и все друзья Феликса. Но, сам понимаешь, для Мерчент он был староват, ему лет было, наверное, как самому Феликсу, хотя так и не скажешь. Но я могу судить о его возрасте, потому что он здесь появлялся, когда Мерчент еще маленькой девочкой была.

Гэлтон огляделся по сторонам, будто проверяя, не подслушает ли их кто-нибудь.

— Вот что я тебе скажу, — доверительно произнес он. — Мерчент как-то говорила об этом с Бесси. Сказала: «Феликс сказал ему присматривать за мной, защищать меня. А кто будет меня от него защищать, вот вопрос!»

Гэлтон откинулся на спинку стула и рассмеялся. Отхлебнул хороший глоток кофе.

— На самом деле, с ним все нормально. Чего уж, когда Абель и Селия погибли, он приехал сюда, был вместе с Мерчент, чтобы она не чувствовала себя одиноко. Вот тогда она действительно в нем нуждалась, полагаю. Но долго это не продлилось. Так что ты вовсе не обязан позволять ему долго здесь оставаться, сам понимаешь. Теперь это дом твой, сынок, и людям придется к этому привыкать. Это теперь не дом Феликса. Феликса уже давно нет с нами.

— Что ж, буду готов к его визиту, — ответил Ройбен.

— Как я уже сказал, на самом деле он парень неплохой. Его тут все знают. Он просто из тех странных людей, что шатаются по всему миру, каких тут много бывало. Но теперь это твой дом.

Ройбен проводил Гэлтона до дверей.

— Если хочешь, приходи вечером в «Таверну», выпьешь с нами, — сказал тот. — Будем праздновать то, что кто-то разделался с кошкой, которая забрала моего пса!

— «Таверна»? А где здесь «Таверна»?

— Сынок, мимо не проедешь. Прямо по дороге.

Ройбен закрыл дверь за Гэлтоном и пошел в библиотеку.

Открыл папку с документами на дом, которую переслал ему Саймон Оливер. Был же рукописный список подрядчиков и работников коммунальных служб, который составила для него Мерчент в последний час своей жизни. Может быть…

Где-то должна быть копия.

И он нашел ее.

Быстро проглядел список. Вот он, Томас Маррок. «Друг семьи, появляется время от времени. Может попросить разрешения переночевать в лесу у дома. Старый друг Феликса. На твое усмотрение. Никаких особых привилегий. Как пожелаешь».

Он поднялся наверх и обнаружил Лауру в ее кабинете.

Рассказал ей все, что узнал от Гэлтона.

Они сели в «Порше» и поехали в Нидек.

Нидек, как и сказала ему в свое время Мерчент, оказался типичной глубинкой, в нем не насчитывалось и пары сотен жителей. В городке была единственная улица, узенькая, на многих магазинчиках висели таблички «Продается», а «Таверна» оказалась рядом с единственной в этих местах заправкой и круглосуточной бакалейной лавкой. Она тоже была выставлена на продажу.

Они вошли в уютную небольшую столовую. Народу внутри было достаточно. Обстановка была деревенской, стены были обшиты нестругаными досками, в углу пожилой мужчина играл на гитаре, напевая какой-то печальный кельтский мотив. На столах лежали скатерти в красно-белую клетку и стояли свечи.

Трактирщик сидел в своем небольшом кабинете, закинув ноги на стол, читая книжку в мягкой обложке и одним глазом глядя в небольшой телевизор, где показывали очередную серию «Дымка из ствола».

Ройбен спросил его, не знает ли он человека по имени Маррок и не снимал ли он здесь комнату на этой неделе.

— Ага, был он тут, — ответил трактирщик. — Но у меня не останавливался, нет. Я думал, остановился в доме Нидеков, на холме. На самом деле, мне кажется, он всегда там останавливается. Или раньше останавливался, до недавнего времени. Но он тут был, да.

— Вы, случайно, не знаете, откуда он родом? — спросил Ройбен.

— Ну, он всегда по миру путешествовал, так вот и не скажешь. Кажется, вчера вечером говорил, что был в Мумбае. А как-то раз сказал, что прибыл из Каира. Не знаю, был ли у него постоянный дом где-то. Почту он всегда получал в старом доме, насколько я знаю. Погоди, слушай, кажется, ему сегодня письмо пришло. Почтальон сюда принес, сказал, что не имеет права носить в тот дом теперь. Оставил здесь, чтобы я ему отдал, когда он появится.

— Может, я ему письмо передам, — сказал Ройбен. — Я из дома Нидеков.

— Да, я знаю, кто ты такой.

Ройбен представился, извинившись, что не сделал этого раньше.

— Ничего страшного, — ответил трактирщик. — Я тебя уже знаю. Тут тебя теперь все знают. Рады, что в старом доме будет новая семья. Рад с тобой познакомиться.

Трактирщик вышел в столовую, а потом вернулся с письмом в руке.

— Жена его вскрыла, не поняв, кому оно. Потом увидела, что оно Тому Марроку. Все остальное не на английском, так что прости. Скажи ему, что это мы оплошали.

— Благодарю вас, — ответил Ройбен. Ему еще никогда не доводилось красть почтовое отправление, защищенное федеральным законом, и он почувствовал, что слегка краснеет.

— Если он зайдет, скажу ему, что ты дома и забрал письмо.

— Это будет лучше всего, — ответил Ройбен.

Сидевший у бара Гэлтон помахал рукой и поднял бокал с пивом, когда Ройбен и Лаура выходили из «Таверны».

Они поехали обратно.

— Нельзя верить ничему, что говорил тот человек, — сказала Лаура. — Ни по поводу «других», ни по поводу его намерений. Это все ложь.

Ройбен глядел прямо перед собой. У него была одна мысль на этот счет. Что страж уже был в доме, вчера, еще до того, как они приехали.

Как только они оказались в гостиной, он открыл письмо. Был уверен, что, раз оно принадлежало погибшему существу, теперь незачем об этом беспокоиться.

Письмо было написано такими же странными буквами, которые он уже видел единожды. Когда глядел на дневник Феликса.

Три страницы, и ни единого слова, которое он мог бы понять. Но вот что-то, что, судя по всему, является подписью.

— Пойдем, — сказал он. Повел Лауру вверх по лестнице, в небольшой кабинет Феликса. Включил верхний свет.

— Он пропал, — сказал он. — Дневник Феликса. Он лежал тут, на столе.

Начал рыться в ящиках стола, понимая, что это бесполезно. Кто бы ни похитил таблички, видимо, он забрал и дневники Феликса Нидека.

Поглядел на Лауру.

— Он жив, — сказал он. — Теперь я это знаю. Он жив и написал этому Марроку, сказав вернуться сюда, чтобы…

— Ты не знаешь, что он ему сказал, — перебила его Лаура. — И не можешь в точности знать, что это письмо от Феликса. Точно знаешь лишь то, что они владеют одним языком, шифром.

— Нет. Я знаю. Он жив. Он не умирал. Что-то помешало ему вернуться сюда и объявить, что он жив, заявить права собственности. Может, он хотел скрыться. Может, больше не мог показываться людям на глаза в силу возраста. Поскольку попросту не старел. Ему пришлось исчезнуть. Хотя я и не могу допустить, что он так жестоко поступил бы с Мерчент и ее родителями — просто исчезнув.

Мгновение он стоял, оглядывая уже знакомую ему небольшую комнату, доски, стенды, все без изменений. Те же поблекшие надписи мелом, те же пожелтевшие вырезки из газет, приколотые на стендах. Те же фотографии улыбающегося Феликса, улыбающегося Сергея и остальных загадочных людей, их друзей. На полках все те же предметы, старинные. Все точно так же. Вот только древних табличек нет.

— Мне надо как-то связаться с ним, поговорить с ним, умолять его, чтобы он понял, что со мной случилось, что я не понимал, что это такое, что я…

— Что это с тобой?

Ройбен шумно выдохнул.

— Нервозность. Она наступает, когда я не могу совершить превращение, когда я не слышу голоса, зовущие меня. Мне надо куда-то уйти. Надо прогуляться. Мы не можем здесь оставаться. Не можем сидеть, как на тарелочке, ожидая, когда он нанесет удар.

Он принялся расхаживать, снова оглядывая полки. Вот, здесь, судя по всему, были другие дневники, на полке, но полки не были забиты книгами до отказа, так что и не скажешь точно. Забрал ли их Маррок, когда залез в дом? Или это сделал сам Феликс?

Дверь в смежную с кабинетом спальню была открыта. Угловую спальню, в северо-западном углу дома, ту, где он и Мерчент занимались любовью. Перед ним снова встал образ этого человека, хозяина этих комнат, человека, который выбрал себе эту огромную кровать, черную, украшенную крохотными резными фигурками, поставил рядом с лампой черную диоритовую статуэтку кошки, оставил в ящике столика книгу стихов Китса.

Он взял в руки книгу. В ней была выцветшая бордовая закладка. Ройбен открыл страницу. «Ода меланхолии». На странице стояла черная галочка, чернилами, у первой строфы, потом длинная линия и строчка этих странных букв, тех, которыми писал Феликс. Будто морская рябь.

— Вот, это он пометил, очень давно.

Лаура взяла книгу в руки, поднесла к лампе и начала тихо читать:

Не выжимай из волчьих ягод яда,

Не испивай из Леты ни глотка,

И Прозерпине для тебя не надо

Сплетать из трав дурманящих венка;

Для чёток не бери у тиса ягод,

Не позволяй предстать своей Психее

Ночною бабочкой, пускай сова

Тебя не кличет, и пускай не лягут

Над тенью тени, став ещё темнее, —

Печаль твоя останется мертва. [1]

Какая трагедия! Как он хотел поговорить с ним, воззвать к его чувствам. Я делал то, что было для меня естественно, делал потому, что не знал, что еще делать. Но было ли это правдой?

Его охватило всепоглощающее желание силы. Нервозность сводила его с ума.

Ветер бросал на черные окна струи дождя. Он слышал шум волн, накатывающихся на берег.

Лаура, такая терпеливая, такая уважительная, такая молчаливая. Она стояла у лампы, с томиком Китса в руках. Поглядела на обложку, а потом на него.

— Пошли, — сказала она. — Мне надо кое-что проверить. Может, я ошибалась.

Она повела его по коридору, к главной спальне.

Небольшая книжка в мягкой обложке «Как я верую» все так же лежала на столе, там, где она оставила ее утром.

Она открыла ее и принялась аккуратно переворачивать хрупкие страницы.

— Да, вот оно. Я не ошиблась. Погляди на надпись.

Милый Феликс,

За тебя!

Мы это пережили;

Сможем пережить все что угодно.

С поздравлениями,

Маргон

Рим '04

— Да, и что, Маргон когда-то подарил ее Феликсу, — сказал Ройбен. Он пока ничего не понимал.

— Посмотри на дату.

— Рим, '04, — прочел вслух Ройбен. — О боже мой! Он пропал в 1992 году. А это… это значит, что он жив, и… что он был в этом доме. Был здесь уже после своего исчезновения.

— Очевидно так, следовательно, в пределах последних восьми лет.

— Я же глядел на эту надпись — и не увидел.

— Я тоже. А потом меня осенило. Как думаешь, много ли вещей принесли сюда или забрали отсюда за многие годы, так, что никто не заметил? Думаю, он здесь бывал. Думаю, оставил здесь эту книгу. Если страж смог тайно проникнуть в дом, если смог спрятаться в этом доме, то Феликс мог делать то же самое достаточно часто.

Ройбен принялся молча расхаживать, пытаясь осознать узнанное. Пытаясь понять, что он может сделать, если вообще может.

Она села у стола и принялась листать маленькую книжечку.

— Там еще есть пометки?

— Да, галочки, подчеркнутые строки, каракули эти, — ответила Лаура. — Как и в Китсе. Даже в галочках и линиях хорошо виден почерк. Думаю, он жив и здоров, а ты не знаешь, кто он и что он, что он может хотеть и что он решит делать.

— Но ты ведь слышала, что сказал страж, в чем он меня обвинил, не столько в смерти Мерчент, сколько в том, что я сделал…

— Ройбен, страж был вне себя от ревности, — сказала Лаура. — Ты завоевал его драгоценную Мерчент. Он хотел, чтобы ты отплатил за это. Он думал, что оставил тебя здесь умирать. Вполне возможно, что и напал не случайно. Не стал тебя добивать, подумав, что за него это сделает Хризма. И в «911» позвонил не ради тебя. Он звонил ради Мерчент, чтобы ее тело не лежало тут, в небрежении, пока его не найдет Гэлтон или кто-то еще.

— Думаю, ты права.

— Ройбен, ты такой талантливый. Неужели ты не можешь распознать ревность, столкнувшись с ней? Все слова этого чудовища были насквозь пропитаны завистью. Все это, что он тебя не выбирал, что он и не глянул бы на тебя, что это по твоей вине он не смог защитить Мерчент. Зависть, от начала и до конца.

— Понимаю.

— Ты не можешь ничего узнать про этого Феликса со слов того чудовища. Погляди на все трезво. Если Феликс написал письмо, если он жив, судя по самому факту наличия письма, то он позволил тебе унаследовать дом. Он решил не вмешиваться, так или иначе. Зачем бы ему это делать? Зачем посылать это маленькое мерзкое существо, странное? Только для того, чтобы владелец дома был убит и дом снова стал предметом судебных разбирательств?

— Значит, он взял то, что ему было нужно? — предположил Ройбен. — Дневники и таблички? Забрал их сразу же, как погибла Мерчент?

Лаура покачала головой.

— Я в это не верю. Здесь еще столько всего, пергаментные свитки, древние кодексы, они повсюду. Столько всего, собранного Феликсом. Откуда нам знать, что на самом деле на чердаке, в других местах, по всему дому? Там сундуки стоят, которые ты даже и не открывал, ящики с бумагами. В этом доме есть потайные комнаты.

— Потайные комнаты?

— Ройбен, тут просто должны быть потайные комнаты. Пошли в коридор.

Они подошли к месту, где смыкались южный и западный коридоры.

— Итак, коридоры образуют прямоугольник. Западный, южный, восточный, северный.

— Да, но мы побывали во всех комнатах, в которые ведут двери из коридоров. По наружной стороне спальни, по внутренней — кладовые с бельем и дополнительные ванные комнаты. Где же здесь потайные комнаты?

— Ройбен, научного подхода в тебе нет. Гляди.

Она пошла по коридору и открыла дверь в первую бельевую.

— Эта кладовая в глубину метра три, не больше. И все комнаты такие, по внутреннему периметру прямоугольника.

— Точно.

— Ну, а что тогда в середине?

— Боже мой, ты совершенно права. В середине должно быть квадратное пространство, просто огромное.

— Точно. И у этого помещения вполне может быть собственный чердак.

— Боже мой, я и догадаться не мог. Даже не пытался представить себе план дома.

— Ну, я тут достаточно ходила днем, пока ты с Джимом разговаривал. Зашла в каждую кладовую, но нигде не нашла дверей, открывающихся в центр дома.

— Значит, ты думаешь, что там что-то спрятано, вещи, которые он все еще желает получить?

— Пошли. Давай еще кое-что проверим.

Она повела его в спальню, которую они отвели ей под кабинет. Небольшой стол она отодвинула от стены, ближе к окну, и там стоял ее ноутбук.

— Какой официальный адрес этого дома?

Ройбен задумался. Вспомнил. Нидек-роуд, 40. Он вспомнил метку, которую поставил, когда заказывал аппаратуру для офиса с доступом в Сеть.

Она сразу же ввела адрес в строку поиска, ткнув на кнопку «спутник».

Как только на экране появился снимок побережья и леса со спутника, она передвинула карту, чтобы дом оказался в центре, и начала увеличивать изображение. Дом становился все больше и больше. И они увидели квадратную стеклянную крышу, обрамленную с четырех сторон скатами крыши, покрытой черепицей. Скаты были четко ориентированы по сторонам света.

— Вот и гляди, — сказала она.

— Боже мой, я и подумать не мог, что кто-то такое способен сделать! — сказал он. — Это не просто помещение, это огромное пространство. А скаты полностью закрывают его с боков. Не можешь еще увеличить? Я бы хотел получше разглядеть крышу.

— Сильнее не увеличивается, — ответила Лаура. — Но я вижу то же самое, что и ты. Что-то вроде люка в этой стеклянной крыше.

— Похоже на то. Мне надо на чердак, надо проверить там все. Должен быть какой-то способ попасть туда.

— Мы уже все проверяли, — сказала Лаура. — Я никаких дверей не видела. Но нельзя сказать в точности. Там вдоль стен много вещей сложено.

— Да, так что неизвестно, что мы там найдем.

— И неизвестно, сколько раз за все эти годы Феликс и страж приходили сюда и уходили, пробираясь через эту потайную часть дома через люк или какой-то другой вход, который мы еще не нашли.

— Это все объясняет, — сказал Ройбен. — Страж был в доме в ту ночь, когда погибла Мерчент. Они не нашли никаких следов, но он был там, в середине, в самом центре дома.

— Знаешь, может, там то же самое, что и здесь? Полки, книжные шкафы, все такое.

Ройбен кивнул.

— Но ты пока не знаешь этого. А пока не знаешь, то еще есть надежда, что здесь есть за что поторговаться. В смысле, возможно, ему может быть нужно это тайное помещение. Ему может быть нужен весь дом. Но он не получит его обратно, просто убив тебя. Дом снова выставят на продажу, он попадет в руки чужих людей. И что ему тогда делать?

— Ну, он может продолжать тайком пробираться сюда, как и раньше.

— Нет, не может. Пока дом принадлежал его племяннице, он мог сюда пробираться. Возможно, пока он принадлежит тебе. Но если дом попадет в руки совершенно чужого человека, такого, который захочет устроить тут отель, или, еще хуже, просто снести его, что ж, тогда он оказывается перед перспективой потерять все.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать…

— Мы не можем выстроить полную картину, — сказала Лаура. — Но письмо доставили только что. Возможно, он не знает пока, чего он желает. Но я сильно сомневаюсь, чтобы этот человек, такой, каким его описывали местные, стал бы посылать этого зловещего стража, чтобы с нами разделаться.

— Остается только молиться и надеяться, что ты права.

Он подошел к окнам. Его бросало в жар, он был на грани срыва. Однако чувствовал, что превращение еще не приближается. Хотя и не знал, хочет ли он, чтобы оно случилось сейчас. Знал только, что ощущения и эмоции становились просто невыносимы.

— Надо мне поискать вход в это помещение, — сказал он.

— А это поможет тебе хоть как-то с тем, что ты сейчас испытываешь?

— Нет, — ответил он, покачав головой.

Сделал глубокий вдох и закрыл глаза.

— Послушай, Лаура. Нам надо отсюда уехать, совсем ненадолго. Нам надо просто прокатиться на машине.

— Куда?

— Не знаю, но я не могу оставить тебя здесь одну. Нам надо ехать, сейчас.

Она поняла, что он хочет сказать, что он собирается делать. И не стала расспрашивать.

Когда они вышли из дома, шел сильный дождь.

Он поехал в южном направлении, выехал на шоссе 101 и выжал газ, направляясь к городам и голосам залива на всей скорости, на которую была способна машина.

25

Кладбище Маунтин Вью в Окленде, огромные деревья, между которыми рассыпаны могилы, большие и маленькие, заливаемые неумолимым дождем. Призрачные огни городка вдали.

Парень, вопящий от боли. Двое других, мучащие его ножами. Главарь, только что из тюрьмы, жилистый, с обнаженными руками, покрытыми татуировками, в мокрой футболке, просвечивающей, дрожащий от возбуждения и наркотиков, задыхающийся от ярости, наслаждающийся местью тому, кто предал его, приносящий в жертву богу насилия единственного сына своего врага.

— Что? — спросил он парня с издевкой. — Думаешь, Человек-волк тебя спасет?

Из дубравы появился Ройбен, надвигаясь на главаря, будто зверообразный темный ангел, на глазах у двоих подручных, которые завопили от ужаса и побежали.

Удары когтей, вспоротые вены и артерии, силуэт, согнувшийся и падающий, зубы, смыкающиеся на его плече, разрывающие связки, отрывающие руку, но не жующие эту плоть, ибо нет времени.

Он ринулся по равнинам смерти за теми, кто в ужасе убежал в темноту. Поймал первого, вырвал добрую половину из его шеи и отбросил в сторону, ринулся за следующим мучителем, поймал его обеими лапами и поднял к челюстям, уже поджидающим жертву. Сочная добыча, пульсирующая, истекающее кровью мясо.

На пропитанной кровью траве лежал парень, их жертва, с темно-коричневой кожей, черными волосами, в кожаной куртке. Он свернулся в позе зародыша. Его лицо и живот были покрыты кровью, он то терял сознание, то приходил в себя, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд. На вид лет двенадцать. Ройбен нагнулся и поднял его за воротник плотной куртки, как кошка подымает котенка за шкирку, и понес, легко, все быстрее и быстрее, пока не добрался до освещенной улицы. Перемахнул через железные ворота. А затем оставил свою маленькую ношу на углу, рядом с темными окнами небольшого кафе. Тихо, ни одной машины ночью. Уличные фонари, освещающие витрины закрытых магазинов. Мощным ударом лапы Ройбен разбил стекло окна кафе. Завопила сигнализация, замигали желтые лампы, осветив лежащего на тротуаре раненого.

И Ройбен исчез. Снова через кладбище, неторопливо, ища по запаху тех, кого он убил. Но добыча уже остыла и стала ему неинтересна. Он хотел теплой пищи. А в ночи звучали и другие голоса.

Молодая женщина, тихо поющая песнь боли.

Он нашел ее в парке студгородка Беркли, старом университетском парке, который он так любил целую жизнь назад, когда был обычным мальчиком. Человеком.

Посреди возвышающихся эвкалиптов она устроила себе убежище, готовясь к последнему часу. Любимая книжка, бутылка вина, вышитая подушка, лежащая на плотном ковре ароматных листьев. Маленький и острый кухонный нож, которым она взрезала себе вены на обоих запястьях. Она стонала, кровь и сознание утекали из ее тела.

— Плохо, плохо! — еле слышно сказала она. — Помогите, пожалуйста.

Она уже не могла держать в руке бутылку с вином, не могла шевелить руками, а потускневшие волосы упали ей на лицо.

Он безо всякого труда вскинул ее на плечо и ринулся к фонарям Телеграф-авеню, сквозь темный парк студгородка. Место, где очень давно он учился, мечтал, спорил.

Плотно стоящие дома вибрировали голосами, стуком сердец, ударами барабанов, речью, пением, завыванием труб, шумом певцов, соревнующихся между собой. Он аккуратно положил ее у открытой двери таверны, откуда, будто звук разбившегося стекла, доносился безразличный смех. Уже убегая обратно, услышал голоса тех, кто нашел ее.

— Звоните скорее!

Он даже не обернулся.

Его звали голоса города. Большого города. Выбор. Жизнь — сад боли. Кому суждено умереть? Кому суждено жить? Он двигался на юг, и тут его охватил ужас. Я делал то, что казалось мне естественным… слышал голоса; голоса звали меня; я чуял запах зла и находил его. Для меня это было естественно, как дышать.

Лжец, чудовище, убийца, зверь. Выродок… сейчас это закончится.

Он забрался на плоскую крышу старого отеля из серого кирпича, заваленную хламом. Небо было, будто сажа. Вниз, через люк, на пожарную лестницу, по темному коридору, дверь, незапертая, открытая беззвучно.

Запах Лауры.

Она уснула у окна, положив руки на подоконник. Белые, как мел, башни домов блестели, омываемые дождем, льющимся из свинцовых туч, дороги дрожали, будто тетивы луков, расходясь вправо и влево. Слой за слоем, кварталы города, отсюда и до самого океана, будто гаснущие угли в тумане. Лязг и грохот просыпающихся улиц. Сад боли. Кто же пожнет всю эту боль? Пожалуйста, пусть голоса умолкнут. Я больше не могу.

Он приподнял ее и отнес на кровать, светлые, с сединой волосы упали с ее лица. Она проснулась, откликаясь на его поцелуи, веки задрожали. Что было в ее глазах, глядящих на него? Любимый. Мой. Я и ты. Запах ее духов ошеломил его, заполонил его чувства. Голоса исчезли, будто их выключили, повернули ручку громкости. По стеклу стучал дождь. В холодном свете он медленно снял с нее облегающие джинсы, обнажил волосы в укромном месте, волосы, такие же, как те, что покрывают меня. Сдвинул тонкую голубую ткань ее блузки. Прижал язык к ее шее, ее грудям. Глубоко внутри него зарокотал голос зверя. Иметь и не иметь, как у Хемингуэя. Молоко матери вместо крови.

26

Он встретил Грейс, когда она вошла домой. Когда он приехал, дома никого не было, и он уже успел собрать почти всю свою одежду и книги и загрузить их в «Порше». Вернулся для того, чтобы проверить сигнализацию.

Она едва не вскрикнула. На ней был зеленый костюм хирурга, но рыжие волосы были распущены, а лицо ее было таким же бледным на фоне волос и рыжеватых бровей, лишь подчеркивая усталость.

Она тут же обняла его, схватила обеими руками.

— Где ты пропадал? — спросила она. Он поцеловал ее в обе щеки. Она держала его обеими ладонями за лицо. — Почему ты не позвонил?

— Мамочка, любимая, со мной все в порядке, — ответил он. — Я в доме в Мендосино. Мне сейчас надо быть там. Заехал, чтобы сказать тебе, что люблю тебя и что тебе незачем беспокоиться…

— Мне необходимо, чтобы ты был здесь! — жестко сказала она. И перешла на шепот, так, как с ней бывало лишь тогда, когда она была на грани истерики. — Я не позволю тебе уехать отсюда.

— Я уеду сейчас, мама. И хочу, чтобы ты знала, что со мной все в порядке.

— С тобой не все в порядке. Посмотри на себя. Послушай, ты знаешь, что происходило с каждым из анализов, который брали у тебя в больнице? Всем: кровью, мочой, пробами тканей… Оно все распадалось, распадалось!

Последние слова она произнесла одними губами, беззвучно.

— И теперь тебе необходимо остаться здесь, Ройбен, и мы выясним, как и почему это происходит…

— Невозможно, мама.

— Ройбен! — Она дрожала. — Я тебя не отпущу.

— Придется, мама, — сказал он. — Посмотри мне в глаза и выслушай меня. Выслушай своего сына. Я делаю все, что могу. Да, я понимаю, что после того, как все случилось, во мне произошли перемены, психологические. И странные гормональные перемены. Да. Но ты должна мне поверить, мама, что я справлюсь со всем сам, наилучшим образом. А еще я знаю, что ты говорила с этим врачом из Парижа…

— Доктором Ясько, — сказала она. Похоже, ей несколько полегчало оттого, что они переключились на практические вопросы. — Доктор Аким Ясько. Он эндокринолог и специалист в этой области.

— Да, ну, это я знаю. И знаю, что он посоветовал частную больницу, мама, знаю, что ты хочешь, чтобы я туда отправился. — Она не подтвердила его слова и выглядела несколько неуверенно. — Ну, ты об этом говорила, — сказал он. — Это я знаю.

— Твой отец против, — сказала она. На самом деле начала размышлять вслух. — Ему Ясько не нравится. Как и вся эта идея.

И она снова заплакала. Просто не сдержалась. Ничего не могла с собой поделать.

— Ройбен, я боюсь, — шепотом сказала она.

— Знаю, мама. И я тоже. Но я хочу, чтобы ты сделала то, что сейчас для меня лучше всего. А для меня сейчас лучше всего оставаться одному.

Она отпустила его и уперлась во входную дверь.

— Я тебя не отпущу, — сказала она. — И вдруг прикусила губу. — Ройбен, ты написал просто поэму в прозе про этого вервольфа, это чудовище, которое на тебя напало, но понятия не имеешь, что на самом деле происходит!

У него не было сил смотреть на нее, такую. Он шагнул к двери, но она окаменела, так, будто готова была стоять насмерть, чтобы его не выпустить.

— Мамочка… — тихо сказал он.

— Ройбен, этот Человек-Волк, это существо, убивает людей, — выпалила она. — Со всеми уликами с места преступления происходит одно и то же. Это существо, Ройбен, которое на тебя напало, которое заразило тебя чем-то очень мощным, очень опасным, тем, что влияет на весь твой организм…

— Что, мама, ты думаешь, я становлюсь вервольфом? — спросил он.

— Нет, конечно же, нет, — ответила она. — Этот безумец не вервольф, это чушь все! Но он безумен, опасен, омерзительно безумен. А ты — единственный человек, выживший после нападения. В твоей крови и тканях есть нечто, что может помочь им найти это существо, но, Ройбен, мы не знаем, что делает с тобой этот вирус.

А, так вот что она думает по поводу происходящего. Конечно. Совершенно логично.

— Малыш, я хочу взять тебя в больницу — не в эту подозрительную, в Саусалито, а просто в главную больницу Сан-Франциско…

— Мама. — У него просто сердце разрывалось. — Я уж подумал, что ты меня Человеком-волком считаешь, — сказал он. Ненавидел себя за то, что проверяет ее таким способом, лжет ей, но иначе он не мог. Ему хотелось обнять ее, сохранить ее ото всего, и от правды тоже. Как будто она и не была Грейс Голдинг, знаменитым хирургом.

— Нет, Ройбен, я не думаю, что ты способен взбираться по кирпичным стенам, перепрыгивать с крыши на крышу и разрывать людей на части.

— Какая радость, — тихо сказал он.

— Но это создание, кем бы оно ни было, может являться переносчиком заразного безумия, понимаешь? Ройбен, пожалуйста, попытайся понять, что я говорю. Бешенство — заразное безумие, понимаешь? А ты был заражен чем-то куда более опасным, чем бешенство, и я хочу, чтобы ты пошел со мной в больницу, немедленно. Ясько говорил, что ему известны другие случаи, с такими же странными особенностями. Сказал, что есть реальная опасность того, что это губительный вирус.

— Нет, мама, не могу. Я приехал сюда, чтобы ты своими глазами увидела, что со мной все в порядке, — сказал он, так мягко, как только мог. — А теперь, когда ты в этом убедилась, я уезжаю. Пожалуйста, мама, отойди от двери.

— Хорошо, тогда оставайся здесь, дома, — сказала она. — А не сбегай в лес!

Она вскинула руки.

— Мама, я не могу.

Он отодвинул ее в сторону, грубо, зная, что никогда не простит себе этого, и выбежал за дверь прежде, чем она успела остановить его. Сбежал по кирпичной лестнице и прыгнул в машину.

Она стояла в дверях, и впервые в жизни он увидел в ней маленького, уязвимого человека, слабого и испуганного, ошеломленного происходящим. На месте его прекрасной матери, человека, каждый день спасающего человеческие жизни.

Не проехав и квартала, он расплакался. К тому времени, как подъехал к кафе, где его ждала Лаура, плакал так, что едва видел перед собой. Отдал ей ключи и вышел, пересаживаясь на пассажирское сиденье.

— Все кончено, — сказал он, когда они поехали в сторону автострады. — Я никогда больше не смогу быть частью их, никого из них. Все кончено. Мне нужны новые документы, новая личность, вот что мне нужно. Другой адрес, другое свидетельство о рождении, другой паспорт. Боже! Что же мне теперь делать?

— Хочешь сказать, она знает.

— Нет. Она знает многое, но не может позволить себе сделать вывод. На самом деле, нет, она не знает. А я не могу ей сказать. Скорее умру, чем скажу. Боже, я не знаю, что она сделает, если узнает. Хотя, нет, я знаю. И всегда знал.

Они еще не доехали до середины Голден Гейт, когда он уснул.

Проснулся он ближе к вечеру, когда они сворачивали с шоссе 101 на развязку, чтобы попасть на Нидек-роуд.

27

Письмо по электронной почте от Саймона Оливера было кратким. «Плохие новости, которые могут оказаться хорошими. Позвони срочно».

Письмо пришло вчера вечером.

Он позвонил Оливеру на домашний и оставил сообщение, что он снова в Сети и у телефона. Пусть звонит.

Он и Лаура сели ужинать в зимнем саду, за новеньким столом с мраморной столешницей. Сидели в тени бананов и фикусов. Зрелище двух орхидей, наклонившихся одна к другой и роняющих на пол прекрасные лиловые цветки, наполнило его счастьем.

Гэлтон поставил в оранжерею несколько папоротников в кадках, уже сегодня, а еще белые бугенвиллии. В свете вечернего солнца в зимнем саду было удивительно уютно. Лаура отлично разбиралась в растениях и посоветовала другие, которые тоже могли бы понравиться Ройбену. Если он захочет, она может заказать их сюда, даже большие деревья. Она знает, где их найти. Это было бы чудесно, сказал он, чем больше зелени и цветов, тем лучше. И пусть покупает то, что ей захочется, то, что она сама больше всего любит. Он полюбит все, что любит она.

К ужину у них был наваристый суп, оставшийся от вчерашней бараньей рульки с овощами, приготовленной Ройбеном, и ему показалось, что, настоявшись, все стало еще вкуснее.

— Устал? — спросила Лаура.

— Нет, не терпится обыскать весь второй этаж, пока не найдем вход в то потайное помещение.

— Возможно, другого входа, кроме люка в стеклянной крыше, и нет.

— Я так не думаю. Думаю, есть несколько входов. Зачем устраивать такое хорошее потайное помещение, если ты не можешь попасть в него из разных мест? Наверняка есть сдвигающиеся стеновые панели в кладовках, ванных комнатах или на чердаке.

— Наверное, ты прав.

Они посмотрели друг на друга.

— Ведь пока мы не проверим, то не узнаем, одни ли мы здесь, так? — добавила она.

— Нет, и это приводит меня в полнейшую ярость, — ответил Ройбен. Ему хотелось защитить ее, до безумия хотелось. Не хотелось, чтобы ей было страшно. Он не сказал ей, но подумал, что она не должна отходить от него дальше чем на пару метров.

В сарае они взяли пожарный топор, молоток и фонарь.

Но ничего не нашли. Оглядели и простучали все внутренние стены по второму этажу, а потом и на чердаках.

Проверили и подвал. Там тоже ничего.

Наконец Ройбен устал. Уже был восьмой час, и он всем сердцем хотел, чтобы превращение сегодня не произошло, чтобы он провел ночь в покое. Но в глубине его сознания жило искушение. Он не вкусил еды по-настоящему вчера ночью. Этот голод гнездился не в желудке, а где-то еще.

Было и другое.

Этим утром он ощутил, что вызвал превращение, просто пожелав этого, после того, как он и Лаура занимались любовью. Превращение произошло быстрее, и мышцы скорее способствовали ему, чем сопротивлялись. Он вспомнил, как снова и снова сглатывал, будто всем телом, возвращая внутрь себя все то, что увеличилось и окрепло, а теперь должно было исчезнуть.

Он сосредоточил мысли на доме, на том, как пробраться в потайное помещение.

Когда дождь ослаб, он и Лаура надели толстые свитера и вышли из дома, чтобы пройтись. Повсюду стояли фонари, но они не смогли найти выключатель, чтобы их включить. Надо будет спросить Гэлтона. Они горели в тот вечер, когда он впервые с ним встретился.

Но света из окон вполне хватало, чтобы дойти до дубравы, протянувшейся вдоль восточного края дома. — Прекрасные деревья, — сказал Ройбен, — на них можно забраться, только посмотри на эти низкие ветви. Надо будет прийти сюда, когда солнце светить будет, и попробовать забраться, перебираясь с ветки на ветку. Лаура с ним согласилась.

Они пришли к выводу, что высота дома составляет где-то восемнадцать метров, может, чуть выше. У северо-западного угла росли несколько калифорнийских пихт, почти таких же высоких, как секвойи в лесу. Дальше начиналась дубрава, вдоль всей восточной стены. Стены были покрыты плющом. У окон растения были аккуратно закреплены. Лаура перечисляла названия множества других деревьев — тсуга западная, камнеплодник, который зовут коричневым дубом, хоть он вовсе и не дуб.

Как же Ройбен, будучи в обличье маленького Ройбена, сможет забраться на эту крышу без помощи профессионала? Компании, занимающейся ремонтом крыш, было бы несложно подогнать машину с лестницей, но это то самое ненужное внимание, которого им лучше избегать. Конечно, Человек-волк способен забраться по неровной каменной стене, но ведь для этого Человеку-волку придется оставить Лауру одну, так?

Ройбен никогда в жизни и не думал, что может захотеть купить оружие, но теперь подумал. Лаура знает, как стрелять, это точно. Но она терпеть не может оружия. У ее отца никогда ружей не было. А муж однажды угрожал ей оружием. Она быстро закрыла эту тему, сказав, что ей вполне хватит топора, если он полезет на крышу, и неужели он ее не услышит, как в прошлый раз, если она позовет на помощь?

В тот момент, когда они вошли в дом, зазвонил телефон.

Ройбен бросился в библиотеку, чтобы поднять трубку.

Звонил Саймон Оливер.

— Что ж, отлично, только не расстраивайся сразу, пока я не расскажу все, — сказал он. — Скажу тебе, Ройбен, это одна из самых необычных ситуаций, с какими мне довелось сталкиваться, но это не означает, что все плохо. Все может быть учтено, и все и дальше может остаться в полном порядке, если мы хорошо обдумаем, что нам делать и что нам говорить.

— Саймон, давай же, о чем ты? — сказал Ройбен, садясь за стол, едва сдерживаясь. Лаура принялась разводить огонь в камине.

— Теперь ты оценишь, с каким уважением я должен относиться к «Бейкер энд Хаммермилл», особенно к Артуру Хаммермиллу, — продолжал Саймон. — Я доверяю Артуру Хаммермиллу так, как если бы он был членом нашей фирмы.

Ройбен закатил глаза.

— Суть в том, что обнаружился потенциальный наследник, но не спеши, пока я все не объясню. Похоже, Феликс Нидек… тот, который исчез, сам понимаешь…

— Да, я знаю.

— Ну, у этого Феликса Нидека был внебрачный сын, названный тоже Феликсом, в честь отца, и он объявился здесь, в Сан-Франциско, подожди, Ройбен…

— Саймон, я слова не сказал.

— Ну, может, я за двоих беспокоюсь, сам понимаешь, работа такая. Ну, этот человек заявляет, что не собирается предъявлять никаких прав на поместье, никаких, повторяю, и… вовсе не ясно, как бы он мог предъявить их, поскольку предъявленные им документы вполне могут быть поддельными, а он не проявил «заинтересованности», как нам сообщили, в анализе ДНК с целью установления родства…

— Интересно, — сказал Ройбен.

— Ну, более чем интересно, — ответил Саймон. — Подозрительно. Но суть в том, Ройбен, что он очень желает встретиться с тобой, здесь или в «Бейкер энд Хаммермилл», на наше усмотрение. Я бы предпочел провести встречу у нас, хотя и у них это можно сделать не хуже. Он хочет поговорить с тобой насчет дома и вещей, которые, должно быть, оставил там его отец после своего исчезновения.

— Действительно. Он ничего не знает о том, как и почему исчез Феликс Нидек?

— Ничего. Ничего не может сообщить по делу. Это сказал мне Артур. Нет, вообще ничего. Никаких вестей от отца не получал все это время. И, нет, это дело не будет заново рассматриваться.

— Интересно, — снова сказал Ройбен. — Что ж, откуда нам знать, что этот человек тот, за кого себя выдает?

— Семейное сходство, Ройбен, совершенно четкое. Артур знал Феликса Нидека и сказал мне, что этот человек так на него похож, что никаких сомнений быть не может.

— Интересно.

— Так, Ройбен, я встречался с этим человеком сегодня, с ним и Артуром. Это интереснейший человек и прекрасный рассказчик. Если бы не знал, кто он по происхождению, то назвал бы джентльменом-южанином. Он родился и учился в Англии, но говорит без акцента, совершенно, я даже не могу сказать, что у него за произношение. Поразительный человек, и очень вежливый, надо сказать. Он заверил меня, Ройбен, что он не собирается выдвигать никаких требований на поместье мисс Нидек, но лишь хочет встретиться с тобой, чтобы обсудить вопрос о личных вещах отца.

— И Артур Хаммермилл не знал о его существовании? — спросил Ройбен.

— Артур Хаммермилл пребывает в полнейшем ошеломлении, — ответил Саймон. — Ты же знаешь, что «Бейкер энд Хаммермилл» долго искали Феликса Нидека и любых людей, которые были бы с ним связаны так или иначе.

— Сколько лет этому человеку?

— О, лет сорок — сорок пять. Дай-ка посмотрю. Да, сорок пять, родился в 1966 году в Лондоне. Но выглядит моложе на самом деле. У него, похоже, двойное гражданство, США и Великобритании, а живет он где ему заблагорассудится, по всему миру.

— Сорок пять. Гм.

— Ну, Ройбен, не знаю, имеет ли это значение. Значение имеет то, Ройбен, что не существует завещания, в котором бы упоминалось о его существовании. Безусловно, если бы он решил провести анализ ДНК для установления родства, то он мог бы претендовать на это поместье, ценой огромных расходов, да и то не имея никакой гарантии успеха…

— Он сказал, что ему нужны личные вещи отца?

— Некоторые, Ройбен, некоторые. Он не стал излагать все подробно. Хочет с тобой встретиться. Похоже, хорошо осведомлен обо всем. Был в Париже, когда в новостях прогремела весть о трагической смерти Мерчент.

— Понимаю.

— Конечно же, он спешит. В наши дни все спешат. Он остановился в отеле «Клифт» и просит о встрече с тобой, как только ты сможешь приехать. Похоже, у него не слишком много времени. Ему надо куда-то еще ехать. Ну, я ему сказал, что сделаю все, что смогу.

«Что это значит? — подумал Ройбен. — Значит, он хочет выманить меня из дома в определенное время, так, чтобы иметь возможность попасть сюда и забрать все, что принадлежит Феликсу. И он очень похож на Феликса. Скорее всего, это он и есть. Наверняка. Тогда почему ему просто не прийти сюда самому?»

— Очень хорошо, — сказал Ройбен. — Я с ним встречусь. Могу встретиться с ним завтра в час дня. Сам понимаешь, Саймон, мне отсюда четыре часа ехать. Могу позвонить тебе для подтверждения, когда выезжать буду.

— О, никаких проблем, он уже сказал, что завтра свободен в течение всего дня. Будет очень рад встретиться. Похоже, завтра вечером ему уже уезжать надо.

— Я настаиваю на том, Саймон, чтобы наша встреча была строго конфиденциальна. О ней не должны знать ни Фил, ни Грейс. Ты же знаешь мою маму. Если я буду там и не заеду домой…

— Ройбен, я не собираюсь обсуждать твои личные финансовые дела с твоей матерью, если ты только не выдашь мне на это официальное разрешение.

Это, конечно же, не было правдой.

— Ройбен, твоя мать очень о тебе беспокоится, сам понимаешь, насчет твоего переезда в Мендосино и прочего, что ты не отвечаешь на звонки и на письма по электронной почте.

— О'кей, значит, в час дня у вас в офисе.

— Ну, погоди-ка, не так быстро, не так быстро. Если бы я мог увидеться с тобой заранее, где-то за час…

— А зачем, Саймон? Говори сейчас, по телефону.

— Что ж, Ройбен, я хочу тебя предостеречь. Очень подозрительно для потенциального наследника появиться таким вот образом, не выдвигая никаких требований денежного возмещения. Я бы хотел, чтобы во время встречи ты полагался на мои советы и подсказки по поводу того, что говорить, а что не говорить, и настоятельно советовал бы тебе не отвечать на вопросы о ценности дома, его оценочной стоимости, насчет предметов обстановки, их ценности и стоимости, или стоимости личного имущества Феликса Нидека…

— Понял. Это я все понимаю, Саймон. Я выслушаю человека, посмотрю, что он может мне сказать.

— Именно так, Ройбен. Слушай, но ничего не обещай. Пусть грузит, как сейчас дети говорят. Просто слушай. Он намерен обсуждать вопросы только с тобой, но ты не обязан отвечать на все, что он скажет во время этой встречи.

— Понял. Завтра. Час дня.

— По-моему, он уже очаровал Артура Хаммермилла. Они уже вечера вместе проводят. Вчера ходили в оперу, на «Дона Джованни». Артур сказал, что он — вылитая копия отца. Но, скажу я тебе, в наше время, пока человек не согласится на анализ ДНК, никакого установления родства не будет. И он должен понимать это. Конечно же, он в любой момент может передумать.

Но он не передумает. Потому что не может этого сделать.

— Увидимся завтра, Саймон. Извини, что сразу не перезвонил.

— О, и кстати. Это твоя статья про Человека-волка сегодня утром в «Обсервер» вышла? — спросил Саймон. — Очень хороша. Да и этот мистер Нидек-младший очень ею впечатлился.

О, да неужели? Снова попрощавшись, Ройбен повесил трубку. Он ощутил сильное возбуждение. Это был Феликс. Феликс появился! Феликс уже здесь.

Лаура сидела на ковре, у камина. Читала одну из книг про вервольфов, делая пометки в небольшом блокноте.

Он сел рядом, скрестив ноги, и все ей рассказал.

— Это Феликс, безусловно, — закончил он, глядя на фотографию почтенных джентльменов над камином. Не мог сдержать возбуждения. Феликс жив. Феликс, живой и здоровый, Феликс, обладающий ключом ко всем тем тайнам, которые окружали Ройбена, будто густая пелена дыма, такая, что от нее перехватывало дыхание. Феликс, который вполне может желать уничтожить и его, и Лауру.

— Да, у меня четкое ощущение, что ты прав. Послушай вот это.

Она взяла в руку блокнот.

— Вот фамилии этих почтенных джентльменов.

Так они их между собой стали называть, уже привычно.

— Вэндовер, Вагнер, Горлагон, Тибо. Каждая из них связана с какой-нибудь историей о вервольфах.

Ройбен молчал.

— Начнем с Фрэнка Вэндовера. Что ж, есть очень известный роман о вервольфах, «Вэндовер и зверь», написанный Фрэнком Норрисом и опубликованный в 1914 году.

Так это правда! Ройбен был слишком ошеломлен, чтобы ответить.

Лаура продолжала.

— Берем следующее имя, Рейнольдс Вагнер. Имеем исключительно популярный в свое время рассказ «Вагнер-вервольф», написанный Дж. У. М. Рейнольдсом, и впервые опубликованный в 1846 году.

— Продолжай.

— Горлагон — вервольф из средневековой повести Мари де Франс.

— Конечно, я же ее читал много лет назад! — ошеломленно ответил Ройбен.

— Барон Тибо — комбинация имен из известного рассказа Дюма «Волк-вожак». Первое издание в 1857 году, во Франции.

— Так это правда! — прошептал он. Встал, глядя на фотографию мужчин в джунглях. Она встала рядом.

Барон был единственным из них, чьи волосы были заметно седыми, старше остальных, с морщинистым, но очень приветливым лицом. У него были необычно большие серые глаза, очень добрые. Рейнольдс Вагнер, возможно, был рыжеволосым. Сложно сказать. Примерно такого же возраста, как Феликс и Маргон, с узким изящным лицом и миниатюрными руками. Фрэнк Вэндовер выглядел несколько моложе остальных, с вьющимися черными волосами, темными глазами и очень светлой кожей лица, на которой выделялся выразительный чувственный рот.

Что-то в их лицах напоминало Ройбену известную картину, но он никак не мог вспомнить, какую именно.

— О, а Том Маррок? — продолжила Лаура. — Это отсылка к Сэру Марроку, вервольфу из цикла «Смерть Артура» сэра Томаса Мэллори, написанному в начале пятнадцатого века. Его ты тоже наверняка читал.

— Конечно, — ответил Ройбен, не в силах оторвать взгляд от лиц на фотографии.

— Но эти отсылки не имеют никакого значения, — сказала Лаура. — Как и датировка. Важно то, что все имена соотносятся с литературными персонажами вервольфов. Следовательно, эти имена — либо выбранные специально, для входящих в общество, либо намеренный знак другим, обладающим этим особенным даром.

— Знак, — сказал Ройбен. — Никто не станет менять подлинное имя ради развлечения или чтобы подчеркнуть принадлежность к определенному обществу.

— Как думаешь, сколько раз им приходилось менять имена? — спросила Лаура. — Сколько раз им приходилось рождаться заново, принимая новые имена? А теперь этот человек, Феликс Нидек, появляется под собственным именем, назвавшись собственным незаконнорожденным сыном. А нам известно, что этот дом построил человек по имени Феликс Нидек в 80-х годах XIX века.

Она медленно прошла в одну сторону, а затем вернулась к камину. Снова остановилась у каминной решетки с блокнотом в руке.

— Ты понимаешь, что это может означать? — сказала она.

— Что они все заодно, конечно же. Я просто дрожу. Практически не могу… даже не знаю, что сказать. Я это подозревал! Подозревал почти с самого начала, но думал, что это притянуто за уши.

— А еще это означает, — мрачно сказала она, — что эти существа не стареют, и ты не будешь стареть. То, что они бессмертны, и ты тоже можешь оказаться бессмертным.

— Этого мы не знаем. Не можем знать. Но если это действительно Феликс, что ж, может, он и не стареет так, как обычные люди.

Он вспомнил про пулю, которая не ранила его, про стекло, которое он разбил, которое не оставило шрама. Достало бы у него храбрости проверить это, нанеся самому себе рану, или нет? Пока нет.

Он был в трансе, осознавая, что есть возможность того, что этот Феликс Нидек знает ответы на все его вопросы.

— Но зачем, зачем он хочет встретиться со мной в присутствии юристов? — сказал он. — Не хочет ли он выманить меня из дома, для того, чтобы ограбить его?

— Я так не думаю, — сказала Лаура. — Думаю, он просто хочет встретиться с тобой лицом к лицу.

— Тогда почему ему просто не прийти сюда, не позвонить в дверь?

— Он хочет понять, кто ты такой, не раскрывая, кто есть он сам, — ответила она. — Я думаю так. Да, наверняка ему нужны таблички, дневники, другие вещи, которые здесь остались. Он хочет их получить и честно говорит об этом, честно до определенной степени.

— Да.

— Но он может и не знать, что в действительности здесь произошло. Может не знать, что Маррок мертв.

— Тогда это мой шанс, так ведь? Воззвать к его чувствам, как-то намекнуть ему, кто я такой и почему мне пришлось убить Маррока.

— Мы убили его вдвоем, — сказала Лаура. — И у нас не было выбора.

— Я намерен целиком взять вину за это на себя, — сказал Ройбен. — С этим тебе придется согласиться. Но имеет ли это значение для него, сделал это я один или мы вместе? Значит ли для него что-либо завещание Мерчент? Или он тоже станет считать меня выродком?

— Не знаю, но ты сам сказал, что это твой шанс.

Они снова уселись у камина.

Долго сидели в молчании. Ройбену так по душе было ее умение сидеть молча вместе с ним так долго. Сейчас, похоже, она погрузилась в свои мысли, подобрав колени к груди и обхватив их руками, глядя на огонь.

Ему было так хорошо с ней, и, стоило ему подумать, что с ней что-то может случиться, как он потерял голову от гнева.

— Хотел бы я, чтобы ты могла присутствовать на этой встрече, — сказал он. — Как думаешь, насколько это рискованно?

— Думаю, тебе нужно встретиться с ним одному, — ответила она. — Не знаю почему, но я думаю так. Я поеду с тобой, но не пойду на встречу. Подожду в другой комнате.

— О, обязательно. Я не смогу оставить тебя здесь одну.

Прошло немало времени.

— Не начинается, — сказал Ройбен. Он, конечно же, имел в виду превращение.

— Ты уверен?

— Уверен, что не начинается.

Он не чувствовал нервозности. Не чувствовал желания.

И они больше не говорили об этом.

В конце концов Лаура легла спать пораньше.

Ройбен снова открыл письмо и поглядел на странные строчки. Потом взял с каминной полки золотые часы. «Маррок».

В час ночи Ройбен разбудил Лауру. Стоял у ее кровати, в халате и с пожарным топором в руке.

— Ройбен, ради бога, что такое?! — прошептала она.

— Положи рядом, — сказал он. — Я полез на крышу.

— Но ты не сможешь это сделать.

— Я собираюсь попытаться вызвать превращение, а если смогу его вызвать, то залезу. Если я буду нужен, зови. Я тебя услышу. Обещаю, в лес не пойду. Я тебя одну здесь не оставлю.

Он вышел наружу, в дубраву. Дождь то становился сильнее, то стихал, едва пробиваясь сквозь ветви и листву. Как и свет из окна кухни.

Он поднял руки и провел пальцами сквозь волосы.

— Давай же, — прошептал он. — Приди.

Напряг мышцы живота, и сразу же почувствовал сильный спазм, прошедший изнутри сквозь грудь и руки с ногами, будто ударная волна. Уронил с себя халат на опавшие листья. Сделал шаг, оставляя на земле тапки.

— Быстро, — прошептал он. Ощущение прокатилось по нему, вверх и во все стороны, сила исходила из живота в грудь и в пах.

Он дернул себя за волосы, которые начали расти, пригладил их, запрокинул голову, наслаждаясь ее весом, весом густой гривы, защищающей ее, спадающей на плечи, почувствовал, как подымается вверх, как набухают руки и ноги, как все это держит его, гладит его, делает невесомым среди света, становящегося все ярче.

Ночь стала светлой и прозрачной, тени таяли, дождь перестал ощущаться совсем, лишь мелькая у него перед глазами. Лес пел свои песни, хор крохотных существ, будто приветствующих его.

Он увидел в окне кухни Лауру, глядящую на него, в желтом свете ламп, ее лицо, не освещенное им. Но отлично видел блеск ее глаз.

Он побежал к стене дома, туда, где смыкались скаты крыши, прыгнул и без труда полез вверх, по выступающим каменным блокам, все выше и выше, пока не очутился на крыше. Двинулся в узком проходе между скатами и добрался до большой стеклянной крыши.

Она располагалась ниже скатов, которые возвышались вокруг нее черными стенами, окружая, будто охраняя от внешнего мира.

Глубокие водостоки вдоль стеклянной крыши были заполнены опавшей листвой, и крыша блестела, будто большой черный бассейн в свете луны, пробивавшемся сквозь туман.

Теперь он понял, что крыша находится ниже чердачных помещений, перекрывая потайное помещение второго этажа.

Встал на колени, аккуратно двигаясь по стеклу. Оно было скользким от дождя, и он чувствовал, что оно очень толстое. Видел железный переплет, в котором закреплены пластины стекла, но не видел ничего внизу. Стекло было темным, возможно, с каким-то покрытием, и наверняка закаленное. Он нашел люк в юго-западном углу, тот, что едва разглядел на снимке со спутника. Неожиданно большой, с железной рамой, заделанный вровень с крышей так, будто это всего лишь одна из панелей. И не видно никакой рукоятки или подобного, при помощи чего его можно было бы открыть. Ни петель, ни края, за который можно было бы ухватиться. И закрыт он был плотно.

Наверняка есть какой-то способ его открыть, если он не ошибся с самого начала. Нет. Он был уверен, что люк открывается. Принялся рыться, как собака, в глубоком сливном желобе, но не нашел ни ручки, ни рычага, ни кнопки.

Что, если он открывается вовнутрь? Если для этого требуется только вес и сила? Он ощупал люк лапами. Где-то метр на метр.

Встал ногами на люк, сначала подойдя к южному краю. Потом согнул ноги и изо всех сил толкнул.

Люк распахнулся, повернувшись на петлях, оказавшихся позади него, и он упал в темноту, хватаясь за край обеими лапами. В ноздри ударил запах дерева, пыли, книг и плесени.

Продолжая держаться за край, он болтал ногами в воздухе, оглядываясь по сторонам. Разглядел смутные очертания огромного помещения. Опасался того, что окажется в ловушке, но любопытство было намного сильнее страха. Он спрыгнул на пол, на ковер, а люк медленно, со скрипом закрылся, скрывая от него небо.

Это была самая глубокая темнота, какую ему доводилось видеть. Тонировка стекла превратила слабый свет луны в еле заметное свечение.

Он нащупал оштукатуренную стену и дверь, обшитую деревом. Нащупал ручку и повернул ее, на звук, на ощупь, практически не видя. Потянул ручку, и дверь открылась вправо.

Он медленно пошел вперед, и едва не упал, оказавшись на узкой крутой лестнице. Ага, значит они были неправы с самого начала, думая, что вход в потайное помещение надо искать со второго этажа. Он быстро и легко спустился на первый этаж, ощупывая стены обеими лапами.

Дверь внизу тоже открывалась вовнутрь, и он оказался в небольшой комнате, которую сразу же распознал по запаху. Белье, свечи, полироль для серебра. Одна из кладовых, в коридоре между гостиной и столовой. Открыв наружную дверь, он вышел в широкий арочный проем, разделяющий две большие комнаты.

Лаура вышла навстречу ему, с кухни, пройдя через длинную кухонную кладовую и неосвещенную столовую.

— Так вот как туда попасть, — изумленно сказала она.

— Нам нужен фонарь, — сказал Ройбен. — Даже мне фонарь нужен. Там совсем темно.

Лаура вошла в кладовую, из которой он вышел.

— Гляди, тут же выключатель есть, — сказала она, протягивая руку в лестничный колодец. Щелкнула им. Сразу же загорелась небольшая лампочка у самого верха лестницы.

— Понял, — сказал он, все еще не придя в себя от изумления. Интересно, есть ли в этом потайном помещении отопление и проводка? Как давно здесь был хоть кто-то, чтобы, скажем, заменить лампочку?

Он пошел первым и снова очутился на небольшой площадке под люком.

Стоя там, они принялись оглядывать огромное помещение в слабом свете лампочки. Множество книг на полках повсюду, покрытых пылью и паутиной, но это ни в коем случае не библиотека.

В центре помещения было несколько столов, уставленных научным оборудованием — лабораторными стаканами, бунзеновскими горелками, стойками с пробирками, небольшими коробочками, стопками предметных стекол, бутылями и кувшинами. Один из столов, длинный, был целиком накрыт серой потертой тканью. И все было покрыто толстым слоем пыли.

Они нашли еще один выключатель, и загорелись лампы наверху, висевшие на железном переплете крыши между панелями из армированного стекла вдоль западной стены.

Когда-то здесь было больше ламп, но сейчас большая часть патронов под них была пуста.

Лаура закашлялась от пыли. Пыль покрывала серой пленкой стаканы, горелки, все вокруг, даже отдельные листы бумаги, лежащие там и сям среди оборудования, даже карандаши и ручки.

— Микроскопы, — сказал Ройбен. — Примитивные, можно сказать, антикварные.

Он прошел меж столов.

— Все старое, очень старое. Похоже, этим оборудованием не пользовались десятки лет.

Лаура показала в дальний угол. Там, в полумраке, стояли несколько гигантских прямоугольных клеток, ржавых, очень старых, таких, в каких в зоопарках держат крупных обезьян. Приглядевшись, они поняли, что клеток несколько, больших и маленьких, вдоль всей восточной стены.

Ройбен почувствовал, как его охватил рефлекторный ужас. Клетки для Морфенкиндер? Клетки для зверей? Он медленно подошел к ним. Открыл огромную дверь. Застонали и заскрипели петли. На цепях висели кандалы, тоже ржавые. Что ж, в этой клетке можно удержать Морфенкинда, но не такого, как он. Или можно?

— Всему этому лет сто, не меньше, — сказал он.

— Возможно, это единственная хорошая новость, — сказала Лаура. — То, что происходившее здесь случилось очень давно.

— Но почему все это забросили? — спросил Ройбен. — Что заставило их сдаться? — Он оглядывал книги на полках вдоль северной стены. Подошел ближе. — Медицинские журналы, — сказал он. — Девятнадцатого века. Ну, еще есть начала двадцатого. До 1915 года, а потом — все.

— Но с тех пор здесь бывали, — сказала Лаура. — Вот следы, от двери, и не одни. И они ведут во все стороны.

— И все — следы одного человека, как я полагаю. Небольшие. От небольшой мягкой обуви без каблука. Мокасины. Это был Маррок. Он приходил и уходил, но больше тут никого не было.

— Откуда тебе знать?

— Просто чутье. Думаю, он проник сюда через люк, как и я, а потом пошел к столу.

Ройбен показал в северо-западный угол.

— Погляди на стул. На нем была пыль, а вон там пара книг.

— Единственные новые предметы в этом помещении.

Ройбен поглядел на книги. Детективные романы и классика — Реймонд Чэндлер, Дэшил Хэммет, Джеймс Кейн.

— Он здесь жил время от времени, — сказал Ройбен.

На полу справа от стула стояла полупустая бутылка вина с винтовой пробкой. Обычное калифорнийское, выдержанное, не самое плохое, но из самых дешевых, раз пробка винтовая.

За столом стояли в ряд бухгалтерские книги в кожаных переплетах с проставленными на них золотыми цифрами годами. Ройбен аккуратно взял книгу за 1912 год и открыл. Плотная, долговечная, почти как пергамент, бумага.

И загадочные строки, чернилами, тайный язык Феликса, волна за волной, страница за страницей.

— Не может ли это быть тем, что он хочет заполучить более всего?

— Все такое старое, — ответила Лаура. — Какие тайны оно может хранить? Может, он просто хочет вернуть это лишь потому, что оно ему принадлежит? Или еще кому-то, тому, кто знает этот язык.

Лаура показала на длинный стол, накрытый тканью. Ройбен увидел, что следы в пыли ведут от двери к столу и обратно. И очень много следов вокруг стола.

Он уже знал, что найдет там. И аккуратно приподнял ткань.

— Таблички, — прошептал он. — Все эти древние таблички из Месопотамии. Маррок собрал их и отнес сюда.

Он принялся осторожно снимать ткань, все дальше. Ряд за рядом, таблички, обломки табличек.

— Все здесь, — сказал Ройбен. — Очевидно, по приказу Феликса.

А потом он увидел и дневники, добрую дюжину блокнотов, таких, какой Ройбен видел на столе Феликса. В аккуратных стопках, по четыре.

— Смотри, как аккуратно он все это сложил.

Что, если секреты этого превращения ведут к древним городам, Уруку и Маре? Почему бы и нет? «Хризма, так мы называли это, испокон веку. Дар, сила — есть сотня древних слов, но какая теперь разница?»

Лаура прошла вдоль северной стены, а потом вдоль восточной, оглядывая книги на полках. И подошла к гладкой двери из темного дерева.

Подождала, пока Ройбен ее откроет. Такая же старая бронзовая ручка, как и остальные. Дверь легко открылась, и за ней оказалась другая, закрытая на засов. Она открылась со скрипом.

И они оказались в одной из ванных комнат, расположенных вдоль северного коридора. С обратной стороны дверь оказалась ростовым зеркалом в золотой рамке.

— Мог бы и догадаться, — сказал Ройбен.

Но он был уверен, что должен быть еще один выход на второй этаж, у юго-западного угла. Там, где спал хозяин дома, вполне возможно, сам Феликс, но под другим именем, когда этот дом только был построен.

И он нашел дверь, ведущую в бельевую кладовую, гладкую, закрытую снаружи шкафами. Сдвинуть шкафы в сторону оказалось очень просто, и они вышли в юго-западный конец южного коридора, напротив двери главной спальни.

Нашли еще много интересного, по мелочи. Армированная проволокой толстая веревка, привязанная к люку, чтобы открывать его изнутри. Множество старых патронов, в которых не было ламп. Небольшие раковины в столах, краны и сливы. Газовые трубы позади столов, подводящие газ к горелкам. Для своего времени лаборатория была прекрасно оборудована.

Затем они обнаружили, что двери есть и в других углах. Одна из них вела в ванную комнату, замаскированная под зеркало, как и предыдущая, которую они обнаружили, а другая, в юго-восточном углу, выходила в кладовую.

— Думаю, я понимаю, что произошло, — сказал Ройбен. — Кто-то начал проводить здесь эксперименты, эксперименты с целью познать природу превращения, Хризмы как бы ни называли его эти существа. Если они действительно живут очень долго, невероятно долго, подумай, как выглядит в их глазах современная наука после тысячелетий алхимии. Наверняка они ожидали великих открытий.

— Но почему же они прекратили эксперименты?

— Могла быть тысяча причин этому. Возможно, перебазировали лабораторию куда-то еще. Ведь в доме, даже таком, как этот, можно сделать многое, но не все, так ведь? Конечно же, это должно было делаться втайне. А может, они просто открыли, что ничего не смогут открыть вообще.

— Почему ты так говоришь? — спросила Лаура. — Наверняка они открыли хоть что-то, возможно, достаточно многое.

— Ты так думаешь? Я думаю, что те образцы, которые они брали у себя или других, просто разрушались прежде, чем они успевали что-то узнать. Может, именно поэтому они бросили всю эту затею.

— Я бы так просто не сдалась, — сказала Лаура. — Я бы попыталась подобрать консерванты и методы получше. Я бы попробовала изучать ткани хотя бы в течение того времени, пока они остаются в целости. Я полагаю, что они просто перенесли свою базу в другое место. Помнишь, что создание-страж сказало про плюрипотентные эмбриональные клетки? Это сложный термин. Большинство обычных людей его не знают.

— Что ж, если так, то, видимо, Феликсу нужны его личные записи, вещи и эти таблички. Что бы там в них ни было.

— Расскажи мне про них, пожалуйста, — сказала Лаура. — Чем они являются?

Она подошла к столу, наполовину накрытому тканью, боясь притронуться к крохотным кусочкам высохшей глины, выглядящим такими же хрупкими, как пересохший хлеб.

Ройбен тоже не хотел к ним притрагиваться, но сейчас он отдал бы все, чтобы осветить их нормальным, ярким светом. Чтобы понять, в каком порядке Маррок их разложил. Лежали ли они по порядку на полках в комнатах? Тогда он не уловил каких-либо заметных признаков этого.

— Это клинопись, древняя письменность, — сказал он. — Одна из самых ранних. Могу показать тебе примеры из книг, выложенных в Сети. Эти, судя по всему, были найдены в Ираке, на местах раскопок древнейших городов, упоминаемых в письменной истории человечества.

— Я никогда и не думала, что они такие крохотные, — сказала Лаура. — Всегда думала, что они достаточно большие, как наши тетради и книги.

— Очень хочется выбраться отсюда! — внезапно сказал Ройбен. — Меня просто душит эта атмосфера. Здесь слишком мрачно.

— Ну, думаю, пока что нам и так достаточно. Мы узнали весьма важные вещи. Если бы только знать точно, что Маррок — единственный, кто бывал в этом помещении.

— Я в этом уверен, — сказал Ройбен и снова пошел первым. Они выключили свет и спустились по лестнице.

Они снова развели огонь в камине полутемной библиотеки, Лаура села поближе, чтобы согреться, а Ройбен подальше, за столом, поскольку для него здесь было слишком тепло.

Он прекрасно чувствовал себя в волчьем обличье, сидя здесь, не хуже, чем в своем обычном теле. Слышал чириканье и пение птиц среди дубов, шорох зверей, вышедших на охоту в зарослях. Но не чувствовал потребности присоединиться к ним, вступить в их жестокий мир, где всякий являлся либо охотником, либо добычей.

Они немного побеседовали, рассуждая на тему того, что у Ройбена есть вещи, нужные Феликсу, а Феликс, известный своим благородством, вряд ли станет тайком пробираться в дом, чтобы вынести их.

— Судя по тому, что он желает встретиться, его намерения добрые, — сказала Лаура. — Я почти уверена. Если бы он хотел ворваться в этот дом, он уже сделал бы это. И если бы он хотел нас убить, у него и на это уже было время.

— Да, возможно, и было, — ответил Ройбен. — Если только мы не смогли бы победить его, как победили Маррока.

— Победить одного из них — одно дело. Победить их всех — совсем другое, так ведь?

— Мы не знаем, все ли они здесь сейчас, в одном месте. Даже не знаем, все ли они до сих пор живы.

— Письмо, — сказала Лаура. — Письмо, принадлежащее Марроку. Не забудь его с собой взять.

Он кивнул. Да, он возьмет письмо. И возьмет часы. Но не стоит заранее репетировать, что говорить на этой встрече.

Все будет зависеть от Феликса, что скажет Феликс, что он будет делать.

Чем больше он об этом думал, тем сильнее ему хотелось встретиться, тем больше он надеялся на исход встречи, тем больше он чувствовал радость и облегчение оттого, что это наконец-то произойдет.

В нем пробудилось желание, сейчас, на исходе ночи, но не желание той природы, что таилась снаружи, а той, что была здесь, рядом.

И он подошел к ней, поцеловал ее в затылок, поцеловал шею, поцеловал ее плечи. Обхватил ее руками, чувствуя, как ее тело тает.

— Значит, ты снова станешь моим Человеком из Леса, когда мы займемся любовью, — сказала она, улыбаясь, и ее глаза загорелись. Он целовал ее щеки, пухлую плоть ее улыбающихся губ. — Стану ли я еще когда-нибудь заниматься любовью с Ройбеном Голдингом, с гладкой кожей, Солнечным мальчиком, Малышом, Чудо-мальчиком?

— Гм, а зачем бы тебе желать его? — спросил он. — Если у тебя есть я?

— Вот мой на это ответ, — сказала она, отвечая его поцелуям, принимая его язык, касаясь его зубов.

Когда все окончилось, он отнес ее наверх с удовольствием и положил на кровать.

Стоял у окна, поскольку ему показалось правильным скрыть лицо от нее сейчас. Напрягся, обращаясь к силе, медленно вдохнул, будто пил воду из чистого ручья. И превращение началось, сразу же.

Тысячи пальцев гладили его, мягко снимая волосы с лица и рук, с головы.

Он выставил перед собой лапы, глядя в призрачном свете ночного неба, как они меняются, как уменьшаются и исчезают когти, как мягкие подушечки снова становятся ладонями.

Согнул пальцы на руках и ногах. Свет будто слегка ослаб. Песни леса стихли, превращаясь в тихий приятный шепот.

Да, какое чудесное достижение, что сила стала служить и подчиняться ему.

Но как часто он сможет совершать превращение? Не сможет ли оно произойти само, будучи спровоцировано? Не подведет ли оно его тогда, когда он окажется в смертельной опасности? Откуда ему знать это?

Завтра он встретится с человеком, который знает ответы на эти вопросы, и множество других. Но что именно случится во время этой встречи? Чего именно хочет этот человек?

И, что самое важное, желает ли этот человек делиться с ним тайнами?

28

Офис Саймона Оливера находился на Калифорния-стрит, на шестом этаже дома с видом на окружающие его офисные здания и ярко-синие воды Залива.

Ройбен, одетый в белый кашемировый свитер с высоким воротником и свой любимый двубортный блейзер «Брук Бразерс», вошел в переговорную, где вскоре должна была состояться встреча с незаконнорожденным сыном Феликса.

Комната была типичной для таких фирм, с продолговатым овальным столом из красного дерева и прочными стульями «Чиппендейл Купидс Боу». С одного края стола сели Ройбен и Саймон, напротив большой многоцветной абстракционистской картины, являвшейся не более чем украшением стены.

Лаура сидела в небольшой уютной комнате по соседству, ей принесли кофе и утренние газеты и включили программу новостей по телевизору.

Саймон, конечно же, снова и снова повторял Ройбену свои рекомендации. Со стороны этого человека это разведка, но надо понимать, что он в любое время может провести анализ ДНК, чтобы доказать родство, а затем начать полномасштабную юридическую атаку с целью забрать поместье.

— Должен сказать, что никогда особо не любил мужчин с длинными волосами, но ты, Ройбен, прекрасно выглядишь, — сказал Оливер. — Что, такие густые и непокорные волосы — новый тренд, в деревенском стиле? Девушки, наверное, с ума сходят.

Ройбен рассмеялся.

— Не знаю. Я просто перестал стричься, — ответил он. Он знал, что волосы хорошо расчесаны и до блеска вымыты, не придерешься. Какая разница, что отросли уже до низа шеи. Скорее бы уж встреча началась.

Казалось, целая вечность прошла, пока он слушал самые параноидальные из предположений Саймона, пока, наконец, не вошел Артур Хаммермилл и не сказал, что Феликс зашел по дороге умыться и сейчас будет.

Хаммермилл был того же возраста, что и Саймон Оливер, около семидесяти пяти. Они оба были седовласые, в серых костюмах, Хаммермилл — коренастый, с кустистыми бровями, Оливер — худощавый и лысеющий.

Хаммермилл вежливо, но от чистого сердца пожал руку Ройбену.

— Очень любезно с вашей стороны было согласиться встретиться, — сказал он, тщательно выбирая слова. Сел напротив Саймона, а пустое кресло напротив Ройбена осталось свободным, ожидая загадочного потенциального наследника.

Ройбен спросил его, как им понравилась постановка «Дона Джованни». Ему и самому очень нравилась эта опера. Упомянул фильм Джозефа Лози, поставленный по ней, который неоднократно смотрел. Артур с радостью подхватил тему, а потом принялся рассуждать о том, как приятно ему было общество Феликса, как он сожалеет, что Феликсу нужно снова возвращаться в Англию уже сегодня вечером. Последние слова он произнес, внимательно глядя на Саймона, который в ответ лишь мрачно посмотрел, промолчав.

Наконец дверь открылась, и вошел Феликс Нидек.

Если у Ройбена и были какие-то сомнения насчет того, что это двоюродный дед Мерчент, а не его незаконнорожденный сын, то они сразу испарились.

Это был тот же самый импозантный мужчина, что и на фотографии на стене библиотеки — улыбавшийся в кругу друзей, посреди тропических джунглей. Доброжелательный наставник всего семейства с портрета, висевшего над столом Мерчент.

Живой и здоровый Феликс Нидек, выглядящий не старше, чем двадцать лет назад. Никакой сын не смог бы с такой точностью воплотить черты и телосложение отца. А еще в нем чувствовался внутренний авторитет и жизненная сила, выделявшая его на фоне всех остальных, находившихся в комнате.

Ройбен был потрясен. Не шевеля даже губами, прочел безмолвную молитву.

Этот человек был высокого роста, хорошо сложен, со смуглой кожей золотого оттенка и густыми вьющимися каштановыми волосами. Одет был безупречно, в идеально пошитый коричневый костюм, рубашку цвета жженого сахара и коричневый с золотом галстук.

Но его радушное поведение и простота манер были настоящим шоком. Он искренне улыбался, его большие карие глаза заразительно сверкали добротой, и он сразу же протянул руку Ройбену, здороваясь.

Все в нем буквально олицетворяло доброту и приветливость.

Он сел напротив Ройбена, как и предполагалось, и они поглядели друг на друга. Роста они оказались почти одинакового. Нидек наклонился вперед и заговорил:

— Очень, очень рад знакомству.

У него был низкий звучный голос, он говорил безупречно и безо всякого акцента и очень доброжелательно.

— Позвольте поблагодарить вас. Я прекрасно понимаю, что вы вовсе не были обязаны встречаться со мной, и я очень польщен, благодарен вам за то, что вы пришли.

Разговаривая, он жестикулировал, и Ройбен разглядел его изящные руки. Увидел зеленый камень в золотой булавке галстука, краешек полосатого шелкового платка, едва выступающий из нагрудного кармана.

Ройбен был просто поражен, сверх всякой меры, но не терял бдительности. Так разволновался, что почувствовал биение пульса в горле. Если он не сможет произвести благоприятное впечатление на этого человека… он просто подумать не мог о такой неудаче. Сейчас он лишь думал, что каждая минута, проведенная с этим человеком, дорогого стоит.

Тот продолжал говорить, без запинки, с легкостью, откинувшись на спинку кресла. Его движения были плавными и свободными, скорее расслабленными, чем нарочитыми.

— Я хорошо знаю, как отнеслась к вам моя племянница Мерчент. А вам известно, что она была очень дорога моему отцу как единственная его наследница.

— Но вы не были знакомы с Мерчент лично, так ведь? — спросил Ройбен. Его голос немного дрожал. Что он творит? Сразу да в дебри. — Я имею в виду, что вы никогда не встречались.

— Мой отец очень много мне о ней рассказывал, так что я знаю ее так, будто был знаком лично, — тут же ответил Нидек. — Уверен, наши представители объяснили вам, что я не собираюсь претендовать на дом и землю, которые она пожелала отдать вам.

— Да, они разъяснили это, — согласился Ройбен. — Это обнадеживает. Я рад, что мы здесь и имеем возможность обсудить любые вопросы.

Улыбка Нидека была почти что ослепительной. Его живые глаза ясно выразили благодарность Ройбену, но Ройбен не торопился делать выводы.

С чего же ему начать на самом деле? Как подвести все к нужной теме?

— Я недолго знал Мерчент, — начал Ройбен. — Но, думаю, хорошо успел узнать ее. Она была человеком исключительным…

Он сглотнул.

— То, что я не смог защитить ее…

— Ройбен, ладно, — сказал Саймон.

— …что я не смог защитить ее… что ж, с этим мне жить до конца моих дней.

Нидек кивнул. На его лице появилось выражение отеческой любви.

— Вы прекрасный юноша, — тихо сказал он.

Ройбен изумился. Если этот парень собирается меня убить, то он сущий дьявол.

— О, простите, — продолжил Нидек, совершенно искренне и несколько озабоченно. — Я сказал это, невольно подчеркнув, что я старше. Извините. Возможно, я не настолько старше, чтобы так говорить, но бывает, что я чувствую себя намного старше, чем я есть. Хотел лишь сказать, что ваши фотографии не передают вашей сути. На них вы выглядите красивым, по общепринятым стандартам, и несколько отстраненным, но в действительности вы человек выдающийся.

Он говорил все это с подкупающей простотой и искренностью.

— Теперь я действительно вижу в вас автора статей, опубликованных в «Обсервер». Поэтичного, тонко чувствующего, я бы сказал.

Оба юриста сидели, будто окаменев, молча. Но Ройбен был очарован и исполнен надежды, пусть и не теряя осторожности. Значит ли это, что ты не собираешься убивать меня, вертелось у него на языке. Или значит лишь то, что ты говоришь мягко и обманчиво, и будешь делать это и тогда, когда решишь убить меня, точно так же, как тот отвратительный Маррок?

Но Феликс сидел здесь, напротив него, настоящий Феликс. Пора браться за дело.

— Вы желаете получить личные вещи вашего отца, — начал Ройбен, медленно, чтобы не выпалить все сразу. — Вы имеете в виду его дневники? И таблички, древние таблички с клинописью…

— Ройбен, — тут же сказал Саймон, подымая руку, чтобы прервать его. — Давайте не будем обсуждать в деталях личные вещи, пока мистер Нидек не обозначит свои намерения несколько точнее.

— Древние таблички? — тихо сказал Артур Хаммермилл, поерзав в кресле. — Какие древние таблички? Я впервые слышу о каких-либо древних табличках.

— Да, мой отец коллекционировал древние таблички с клинописью, он их много нашел за годы раскопок на Ближнем Востоке, — сказал Нидек. — Действительно, они интересуют меня в первую очередь, признаю это, и, конечно же, его дневники. Его дневники исключительно важны для меня.

— Значит, вы в состоянии прочесть тайное письмо, которым они написаны? — спросил Ройбен. Он увидел, что Нидек едва не моргнул. — В доме есть много текстов, написанных этим тайным письмом, — добавил Ройбен.

— Да, это так, я могу прочесть это тайное письмо, — ответил Нидек.

Ройбен достал из кармана письмо, адресованное Марроку, и толкнул его в сторону Нидека, положив на стол.

— Возможно, вы это написали? — спросил он. — Похоже, оно написано тайным письмом вашего отца.

Нидек поглядел на письмо, сдержанно, но не холодно. Он явно был удивлен.

Протянул руку и взял письмо.

— Можно ли спросить, как оно к вам попало?

— Если его написали вы, то теперь оно принадлежит вам.

— Не могли бы вы сказать, как оно к вам попало? — вежливо повторил вопрос Нидек. — Было бы очень любезно, с вашей стороны рассказать мне это.

— Оно было оставлено в «Таверне» в городке Нидек для человека, который считал себя чем-то вроде стража дома и вещей в доме, — объяснил Ройбен. — Не слишком любезный человек. Кстати, он его так и не получил. Я забрал письмо после того, как он исчез.

— Исчез?

— Да, исчез, совершенно исчез.

Нидек молча выслушал это.

— Вы встречались с этим человеком? — спросил он затем. Выражение его глаз снова стало мягким, восприимчивым, а голос — мягким и вежливым.

— О да, — ответил Ройбен. — Это была весьма драматичная встреча. — Вот и приехали, подумал Ройбен. Пора все как-то выкладывать. Пройти по краю обрыва. — Действительно, очень драматичная, для меня и для моего друга, человека, который был вместе со мной в доме. Я бы сказал, эта встреча была трагична, но в конечном счете она не стала трагична для нас.

Нидек обдумал услышанное, тщательно. Его выражение лица слегка изменилось. Видимо, он был поражен.

— Ройбен, думаю, нам было бы лучше заняться текущими делами, — предложил Саймон. — Мы всегда можем назначить еще одну встречу, в будущем, чтобы обсудить другие вопросы, если договоримся по текущим…

— Трагична, — повторил Нидек, не обращая внимания на Саймона. Он явно был искренне встревожен. — Мне очень жаль слышать это.

И снова его тон стал мягким, вежливым, подкупающим своей простотой.

— Ну, я бы сказал, что этот человек, Маррок, был против, в достаточной степени, моего присутствия в доме и моих отношений с Мерчент Нидек. Он считал, что его оскорбляет и то и другое.

Другое — слабо сказано. Не надо ли было сказать иначе? Он поглядел на Нидека, ища понимания.

— На самом деле, я бы сказал, он был весьма зол по поводу того, как все… развивалось. Считал меня человеком, совершившим ошибки. Был весьма зол, да. Но теперь его нет, этого человека. Нет. Он вряд ли сможет получить это письмо.

Саймон многозначительно прокашлялся и уже был готов перебить Ройбена, но тот сделал жест, призывая его к терпению.

Нидек глядел на Ройбена внимательно, не говоря ни слова. Он был явно шокирован.

— Я думал, что, возможно, это вы написали ему письмо, — сказал Ройбен. — Что, возможно, он явился по вашему поручению.

— Может, нам следует просмотреть это письмо… — сказал Саймон.

Нидек очень аккуратно вынул из конверта сложенные листочки, проведя пальцем по тому месту, где был вскрыт конверт.

— Да, — сказал он. — Это письмо написал я. Но я не вижу причин, по которым оно могло бы спровоцировать такую недружелюбную встречу. На самом деле смысл его очень прост. Я очень давно не писал Марроку. И написал, что узнал о смерти Мерчент и что скоро приеду.

Это было сказано настолько убедительно, что Ройбен поверил. Но сердце не переставало колотиться, он чувствовал пульс в ушах и ладонях.

— Что касается этого человека… — начал Артур.

— Прошу, — ответил Ройбен, продолжая глядеть на Нидека. — Что же я должен был предположить, не зная, не писали ли вы ему ранее? То, что, возможно, его неодобрение было выражением вашего неодобрения, что он действовал от вашего имени, появившись в доме.

— Ни в коем случае, — тихо сказал Нидек. Он явно был обеспокоен. Его брови сошлись на мгновение, но потом его лицо расслабилось. — Уверяю вас, что бы ни произошло, он не действовал по моему указанию.

— Что ж, это очень успокаивает, — сказал Ройбен. Почувствовал, что слегка дрожит и потеет. — Поскольку этот человек, Маррок, не внимал голосу рассудка. Настаивал на своем до конца.

Нидек молча выслушал это.

Саймон крепко ухватил Ройбена за правое запястье, но Ройбен не обратил внимания.

«Как же выразиться яснее?» — задумался он.

— Итак, вы сказали, что теперь он исчез, — резюмировал Нидек.

— Без следа, как говорится, — ответил Ройбен. — Просто исчез.

И сделал жест обеими руками, изображая развеявшийся дым.

Он понимал, что это абсолютно непонятно обоим юристам и выглядит полной чушью, но он должен был добиться своего. Должен.

Нидек поглядел на него, безмятежно и доверительно, как и прежде.

— Я воспринял это как угрозу, сами понимаете, — продолжил Ройбен. — Как угрозу женщине, которая была рядом со мной. Я очень люблю эту женщину. Было бы нечестно подвергать ее угрозе в моем доме. Я сделал то, что должен был сделать.

Саймон снова попытался что-то возразить, а Артур Хаммермилл был в полнейшем ошеломлении.

И Нидек поднял руку, призывая Саймона к молчанию.

— Я понимаю, — сказал он, глядя Ройбену в глаза. — Мне жаль, очень жаль… очень жаль, что все обернулось настолько неожиданно.

Внезапно Ройбен достал из кармана золотые часы и подвинул их по столу в сторону Нидека.

— Вот это осталось, — тихо сказал он.

Нидек долго глядел на часы, а потом протянул обе руки и взял их с почтением. Поглядел на циферблат, потом на заднюю крышку. Вздохнул. Его лицо помрачнело, впервые за весь их разговор, и стало несколько разочарованным.

— О, бедный последыш, — тихо сказал он, снова поглядев на циферблат. — Твои скитания окончились.

— Что за последыш? — спросил Артур Хаммермилл. Он уже побледнел от расстройства и досады.

— Карлик, — сказал Ройбен. — Старое английское слово, обозначающее карлика, самого маленького из рода.

Глаза Нидека блеснули, он улыбнулся Ройбену, явно довольный правильностью замечания, но затем он снова погрузился в печаль, продолжая крутить часы в руках.

— Да, как жаль, — прошептал он. Положил часы в карман. Потом аккуратно убрал письмо в конверт и положил во внутренний карман пиджака. — Простите меня за нестандартный словарный запас. Я прочел слишком много древних книг и выучил слишком много языков.

Юристы взволнованно переглянулись.

Ройбен решил ковать железо, пока горячо.

— Что ж, возможно, мне, в моей ситуации, достаточно легко обидеть других, — сказал он. Положил правую руку на колено, чтобы скрыть дрожь. — В конце концов, это настолько величественный дом. Величественное поместье и великая ответственность, быть может, сродни Хризме, миропомазанию…

Его лицо горело.

Взгляд Нидека стал иным, едва уловимо изменившись.

Они долго глядели друг на друга.

У Нидека был такой вид, будто он что-то хотел сказать, сейчас же, но он промолчал.

— А мы ведь не всегда просим о Хризме, — сказал он после долгой паузы.

— Миропомазание? — изумленно переспросил Саймон. Артур Хаммермилл кивнул и что-то тихо пробормотал.

— Нет, совсем напротив, — сказал Ройбен. — Но нужно быть глупым, чтобы не лелеять в себе Хризму в силу того, чем она является.

Нидек улыбнулся. Это была печальная улыбка, какую обычно называют философской.

— Значит, я ничем не оскорбил вас? — спросил Ройбен, переходя почти на шепот. — В последнюю очередь я желал бы сделать такое.

— Нет, вовсе нет, — ответил Нидек. Его голос стал мягче и тише, но наполнился чувством и выражением. — Молодые — единственная наша надежда.

Ройбен сглотнул. Он уже дрожал всем телом. Над верхней губой выступил пот. Он чувствовал, как его шатает, будто пьяного.

— Я никогда не оказывался в таких драматических обстоятельствах, — сказал он. — Думаю, вы хорошо себе это представляете. И я желаю встретить их, наделенный силой и решительностью.

— Безусловно, — согласился Нидек. — Еще это называют силой духа, не так ли?

— Хоть одно нормальное английское слово, которое я в состоянии понять, — сказал Саймон. Артур Хаммермилл закивал, соглашаясь с ним.

— Благодарю вас, — краснея, сказал Ройбен. — Мне кажется, я полюбил этот дом. Как полюбил Мерчент. И меня просто очаровал Феликс Нидек — этот человек, в котором соединились исследователь, коллекционер, ученый и путешественник. А возможно, и наставник.

Он помолчал.

— Эти дневники написаны тем же самым загадочным языком. В доме множество ценных вещей и эти таблички, эти крохотные хрупкие таблички. Даже в самом имени Нидек таится загадка. Я нашел это имя в старом рассказе. Многие имена, что есть в этом доме, похоже, связаны со старыми книгами. Спервер, Горлагон и даже Маррок. В этом есть романтика и поэзия, не правда ли, — столкнуться с именами, окруженными тайной, мифами и легендами, именами, таящими в себе откровение, в нынешнем мире, где множатся лишь вопросы, ежедневно…

— Ройбен, прошу! — повышая голос, сказал Саймон.

Нидек снова улыбнулся, легко, и снова это выражение отеческой любви. Потом сжал губы и едва заметно кивнул.

— Я просто очарован, — сказал Ройбен. — Я ошеломлен. И очень рад тому, что вы отнеслись к вопросу намного более уравновешенно, поскольку ваш друг был настроен мрачно и пессимистически.

— Что ж, теперь мы можем забыть о нем, так ведь? — прошептал Нидек. Похоже, он тоже был очень удивлен, по-своему.

— Я представлял себе Феликса Нидека кладезем знаний, возможно, тайных знаний, — сказал Ройбен. — Сами понимаете, таким человеком, который знает ответы на многие вопросы, вопросы, которые мой отец называет вселенскими, такие, которые могут пролить свет на самые темные стороны этой жизни.

Саймон поежился в кресле, то же самое сделал и Артур Хаммермилл. Они будто обменялись сигналами.

Но Нидек лишь сочувственно глядел на Ройбена большими глазами.

— Наверное, для вас будет просто чудесно прочесть эти тайные записи, — сказал Ройбен. — Этой ночью я нашел большие книги, исписанные этим письмом, очень старые. Действительно, очень старые.

— Неужели? — вежливо спросил Нидек.

— Да, они уходят в прошлое. На многие годы. Еще до того, как жил Феликс Нидек. Видимо, ваши предки знали это тайное письмо. Если, конечно, Феликс не обладал неким секретом долголетия, никому не известным. Но, будучи в этом доме, легко в такое поверить. Он будто лабиринт. Известно ли вам, что там была тайная лестница, ведущая в большое тайное помещение?

Оба юриста синхронно прокашлялись.

Но на лице Нидека отразилось лишь молчаливое понимание.

— Похоже, когда-то в этом доме работали ученые, возможно, врачи. Но сейчас, конечно же, невозможно узнать, над чем, если не знать этого тайного письма. Мерчент пыталась разгадать его, очень давно…

— Действительно?

— Но никто не смог взломать этот шифр. Вы, очевидно, обладаете исключительно ценным умением.

Саймон снова попытался перебить его, но Ройбен не дал ему это сделать.

— Дом будит во мне воображение, — сказал Ройбен. — Я способен представить себе, что Феликс Нидек все еще жив каким-то образом, что он вот-вот вернется, чтобы объяснить то, что сам по себе я не могу понять, и, возможно, не пойму никогда.

— Ройбен, прошу, если тебе не сложно, думаю, наверное… — начал Саймон, уже вставая.

— Сядьте, Саймон, — сказал Ройбен. И снова обратился к Нидеку.

— Никогда бы не подумал, что вам столь многое известно о Феликсе Нидеке, — тихо сказал его собеседник. — Не думал, что вы вообще хоть что-то о нем знаете.

— О, на самом деле я знаю о нем много, но по мелочи, — ответил Ройбен. — Знаю, что он любил Готорна, Китса, старые европейские готические романы и даже теологию. Любил Тейяра де Шардена. Я нашел в доме небольшую книгу Тейяра, «Как я верую». Надо было мне ее вам принести, но я забыл. Я обращался с ней, будто со священной реликвией. На ней есть дарственная надпись — Феликсу от одного из его близких друзей.

Лицо Нидека снова едва изменилось, но в нем читались все те же открытость и благожелательность.

— Тейяр, — сказал он. — Какой был гениальный и оригинальный мыслитель. «Сомнения наши, как и наши неудачи, есть цена, которую мы платим за совершенство Вселенной…»

Ройбен кивнул, не в силах удержаться от улыбки.

— «Зло неизбежно возникает в ходе творения, длящегося во все времена», — процитировал де Шардена Ройбен.

Нидек онемел.

— Аминь, — тихо сказал он затем, лучезарно улыбаясь.

Артур Хаммермилл глядел на Ройбена, будто на безумного. Но Ройбен продолжал:

— Мерчент описала мне Феликса очень живо, — сказал он. — И все остальные, кто знал его, лишь дополняли эту картину новыми красками. Он — будто неотъемлемая часть этого дома. Просто невозможно жить там, не узнав Феликса Нидека.

— Понимаю, — очень тихо ответил Нидек.

Юристы, похоже, были снова готовы вмешаться, и Ройбен слегка повысил голос.

— Почему же он так исчез? — спросил он. — Что с ним стало? Почему он оставил Мерчент и свою семью, так, как это случилось?

Артур Хаммермилл немедленно вступил в разговор.

— Ну, все это было тщательно расследовано, — сказал он. — И, на самом деле, Феликс не смог ничего добавить к тому, что помогло бы нам в этом…

— Безусловно, — тихо сказал Ройбен. — Я просто попросил его высказать предположение, мистер Хаммермилл. Просто подумал, что у него, возможно, есть ценные мысли по этому поводу.

— Я не собирался обсуждать это, — сказал Нидек. Протянув левую руку, похлопал Артура по руке. И поглядел на Ройбена.

— Мы никогда не узнаем всей правды об этом, — сказал он. — Но я подозреваю, что Феликса Нидека предали.

— Предали? — переспросил Ройбен. И тут же вспомнил загадочную фразу в дарственной надписи в книге де Шардена. «Мы пережили это; мы переживем все что угодно». Начал вспоминать и другое.

— Предали, — повторил он.

— Он никогда не оставил бы Мерчент, — сказал Нидек. — Не доверил бы племяннику и его жене растить их детей. В его намерения не входило уйти из их жизни, так, как он сделал.

Снова обрывки фраз, разговоров. Абель плохо ладил с дядей. Дядя не оставил денег Абелю. Что-то, связанное с деньгами. Что же?

Артур принялся низким голосом что-то шептать на ухо Нидеку, что-то по поводу серьезности всех таких вопросов, о том, что они должны обсуждаться в другом месте и в другое время.

Нидек кивал, снисходительно и небрежно. И снова поглядел на Ройбена.

— Для Мерчент, без сомнения, это было большой трагедией. Омрачило всю ее жизнь.

— Да, безусловно, так оно и было, — ответил Ройбен. Почувствовал воодушевление. Деньги. Что-то насчет Абеля и денег. У Абеля появились большие деньги после исчезновения Феликса. Сердце стучало, как барабан, задавая ритм разговору.

— Она подозревала, что случилось нечто плохое, не только с ним, но и с его друзьями, всеми его ближайшими друзьями.

Саймон попытался перебить его.

— Иногда лучше не знать всего, — сказал Нидек. — Иногда людям лучше не знать всей правды.

— Вы так считаете? — спросил Ройбен. — Может, вы и правы. Может, в случае Мерчент и в случае Феликса. Откуда мне знать? Но сейчас я страстно желаю знать правду, знать ответы, обрести понимание, прозрение, мотивы…

— Это семейное дело! — громогласно заявил Артур Хаммермилл, — дело, в которое вы не имеете права…

— Артур, прошу! — сказал Нидек. — Для меня очень важно было это услышать. Прошу, если можно, мы продолжим?

Но Ройбен почувствовал, что зашел в тупик. Ему очень хотелось скорее выйти отсюда, поговорить с этим человеком наедине, невзирая на опасность этого. Почему он так желал этой встречи? Почему эта драма должна была развернуться на глазах у Саймона и Хаммермилла?

— Почему вы так хотели встретиться? — внезапно спросил он. Дрожал так, как не дрожал никогда в жизни. У него вспотели ладони.

Нидек не ответил.

О, если бы здесь была Лаура. Она бы нашла что сказать, подумал Ройбен.

— Вы человек чести? — спросил Ройбен.

Юристы были буквально вне себя, что-то бормоча. Их голоса напоминали Ройбену звон литавр. Да, именно так, звон литавр, подчеркивающий симфонию, рокочущий на фоне мелодии.

— Да, — ответил Нидек с совершенной откровенностью и искренностью. — Не будь я человеком чести, меня бы здесь не было.

— Тогда вы дадите мне слово чести, что не оскорблены моими отношениями с вашим другом? Что вы не желаете мне зла за то, что произошло с ним, что вы оставите в покое меня и мою подругу?

— Во имя небес! — воскликнул Артур Хаммермилл. — Не хотите ли вы обвинить моего клиента…

— Даю слово, — ответил Нидек. — Без сомнения, вы сделали то, что должны были сделать. — Он наклонился над столом, но не смог дотянуться, чтобы пожать руку Ройбену. — Даю слово, — снова сказал он, держа вытянутую вперед руку.

— Да, — ответил Ройбен, пытаясь подобрать нужные слова. — Я сделал то, что должен был сделать. Сделал то, что, как считал, был вынужден сделать. Сделал это… в случае с Марроком и в других обстоятельствах.

— Да, — тихо сказал Нидек. — Я понимаю это, целиком и полностью.

Ройбен поднялся.

— Вам нужны личные вещи Феликса? — спросил он. — Вы их, безусловно, получите. Я собирался выкупить их лишь потому, что считал, что этого хотела бы Мерчент, хотела, чтобы я о них позаботился, проследил, чтобы они были надлежащим образом сохранены. Намеревался принести их в дар библиотеке или академии, сам не знаю. Но они ваши. Приходите и берите их. Берите. Они ваши.

Оба юриста заговорили одновременно, Саймон бурно возражал, говоря, что слишком рано приходить к подобному соглашению, что уже частично уплачены деньги за эти вещи, что требуется новая инвентаризация, возможно, намного более подробная, чем та, которая была проведена ранее. Артур Хаммермилл тихо возражал, почти что враждебно, что ему никто не говорил, что эти вещи достойны называться музейными экспонатами и что все это должно быть подробно рассмотрено.

— Вы можете забрать эти личные вещи, — сказал Ройбен, вежливо игнорируя перепалку юристов.

— Благодарю вас, — ответил Нидек. — Даже сказать не могу, как я вам благодарен.

Саймон принялся перебирать бумаги и делать пометки, а Артур Хаммермилл — что-то спешно набирать в своем «Блэкберри».

— Позволите ли вы мне посетить вас? — спросил Ройбена Нидек.

— Безусловно, — ответил Ройбен. — Можете приезжать в любое время. Знаете, где мы находимся. Наверняка всегда знали. Я сам хотел вас пригласить. С удовольствием…

Нидек улыбнулся и кивнул.

— Хотел бы я, чтобы я мог поехать к вам прямо сейчас. К сожалению, мне надо уезжать. У меня мало времени. Меня ждут в Париже. Я встречусь с вами очень скоро, так скоро, как только смогу.

Ройбен почувствовал, что готов расплакаться от облегчения.

Нидек внезапно встал, и Ройбен тоже встал.

Они сошлись у стола, и Нидек снова пожал ему руку.

— Молодым суждено открывать Вселенную заново, — сказал он. — И они принесут эту новую Вселенную нам, как их дар.

— Но иногда молодые совершают ужасные ошибки. Молодые нуждаются в мудрости старших.

Нидек улыбнулся.

— И да, и нет, — сказал он. А потом процитировал де Шардена, те слова, которые произнес Ройбен совсем недавно. — «Зло неизбежно возникает в ходе творения, идущего во все времена».

И вышел, а Артур Хаммермилл ринулся следом за ним.

Саймон пребывал в форменном приступе гнева. Попытался усадить Ройбена обратно в кресло.

— Ты знаешь, что твоя мать хочет, чтобы ты повидался с этим врачом, и, честно говоря, я думаю, у нее есть на то причины. — Он готов был разразиться пространной лекцией и допрашивать Ройбена. Все прошло не так, как надо, им надо еще все обговорить, нет, все совсем не так, как должно было быть. — И тебе следует немедленно позвонить матери.

Но Ройбен знал, что одержал победу.

А также прекрасно понимал, что не имеет возможности что-либо разъяснить Саймону, как-то его успокоить, утешить. Так что прямиком направился в соседнюю комнату, чтобы забрать Лауру и уехать.

Когда он вошел туда, то увидел Нидека. Тот стоял рядом с Лаурой, держа ее правую руку обеими своими, и тихо, доверительно разговаривал с ней.

— …вам более никогда не будет угрожать опасность подобного вторжения.

Лаура тихо поблагодарила его за его заверения. Она была слегка шокирована.

Улыбнувшись Ройбену и слегка поклонившись Лауре, Нидек немедленно вышел в коридор со множеством темных деревянных дверей.

Как только они оказались одни в лифте, Ройбен обратился к Лауре.

— Что он тебе сказал?

— Сказал, что был исключительно рад встрече с тобой, — ответила она. — Что ему стыдно за поступки его друга, что к нам больше никогда и никто не придет так, как пришел он, что…

Она умолкла. Выглядела она несколько потрясенной.

— Это же Феликс, так ведь? Этот человек и есть самый настоящий Феликс Нидек.

— Несомненно, — ответил Ройбен. — Лаура, мне кажется, я выиграл этот бой, если это вообще был бой. Думаю, мы все выяснили.

Они отправились в ресторан, чтобы поужинать, и по дороге он подробно, насколько мог, пересказал их разговор.

— Он явно был искренен с тобой, — сказала Лаура. — Он ни за что не стал бы разговаривать со мной, успокаивать меня, не будь он искренен.

Она невольно поежилась.

— И, возможно, он знает все ответы на все вопросы и искренне желает поведать тебе все, что ему известно.

— Будем надеяться, — ответил Ройбен. Он едва мог сдержать охватившие его радость и чувство облегчения.

Они приехали в кафе на Норт-Бич задолго до обычного времени ужина и без проблем нашли себе столик у стеклянных дверей. Дождь ослаб, просвечивало голубое небо, добавляя радости к хорошему настроению Ройбена. Несмотря на холод, люди сидели за уличными столиками. Авеню Коламбус, как всегда, была полна машин. Город выглядел ярким и свежим, вовсе не тем мрачным ночным призраком, от которого он сбежал.

Ройбен был опьянен успехом и не скрывал этого. Будто проблеск голубого неба среди дождя, так он это чувствовал.

А когда снова подумал о том, как Феликс стоял, держа в руках руку Лауры, разговаривая с ней, то едва не расплакался. Он гордился ею, гордился тем, как прекрасна она была тогда, в простых серых шерстяных брюках и свитере, подтянутая, ухоженная и блистающая. Она, как обычно, перевязала седеющие волосы у шеи лентой, а на прощание ослепительно улыбнулась Феликсу.

Ройбен с любовью глядел на нее. Теперь ты в безопасности. Он не позволит, чтобы с тобой что-то случилось. Он специально задержался, чтобы заверить тебя в своих добрых намерениях. Увидел, как ты прекрасна, нежна и чиста. Ты не я. А я — не ты. Он не пойдет против своего слова.

Ройбен заказал обильный ужин итальянской кухни — салат, суп минестроне, каннелони, телятину и багет.

Хрустел салатом, продолжая пересказывать Лауре свой разговор с Нидеком, когда пришла эсэмэска от Селесты. «SOS. Это касается нас».

«Рассказывай», — ответил он.

«Мы еще вместе или как?» — спросила она.

«Главное, чего я хочу, так это того, чтобы мы остались друзьями», — набрал он большими пальцами.

Если это грубо, жаль, очень жаль, но он должен был сказать это. Было бы совершенно нечестно по отношению к ней оставлять все как есть.

«Значит ли это, что ты не ненавидишь меня за то, что я с Мортом?» — написала она.

«Я рад, что ты теперь с Мортом», — ответил он. На полном серьезе. Он знал, что Морт будет рад этому. Наверняка. Морту всегда нравилась Селеста. Если она наконец-то ответила на его чувства, приняла его таким, какой он есть, гением в мятом и пыльном костюме, с взъерошенными волосами и отсутствующим выражением лица, что ж, это круто для них обоих.

«Морт тоже рад этому», — мгновенно ответила она.

«А ты рада?»

«Я рада, но я все равно люблю тебя, буду скучать по тебе, а еще за тебя беспокоюсь, как и все остальные».

«Тогда ты останешься мне другом».

«Навсегда».

«Что нового про Человека-Волка?»

«Не больше, чем известно всем».

«Люблю тебя. Мне пора».

Он убрал телефон в карман.

— Все окончилось, — сказал он Лауре. — Она счастлива. У нее роман с моим лучшим другом.

На лице Лауры промелькнула радость, и она улыбнулась.

Он хотел сказать ей, как он ее любит, но не сказал.

Медленно выпил бульон, будто через силу.

Лаура наслаждалась едой, а не щипала ее понемногу. Ее лицо осветилось радостью, которой он уже давно не видел.

— Подумай об этом, что все это означает, — сказал он. — Мы только что расстались с человеком, который может знать все ответы на наши вопросы. Человеком, который знает, какие исследования велись в той лаборатории, что они выяснили, если выяснили, что известно другим, разделившим с ним эту судьбу, судьбу Морфенкиндер, как они себя называют, кем бы и чем бы они ни были. Как долго мы сможем жить с этим, как управлять превращением, может ли это быть обращено вспять, чтобы кто-то мог снова жить обычной жизнью.

— Ты хочешь иметь шанс снова жить обычной жизнью?

— Нет.

— А я так не думаю.

Ройбен покачал головой.

— Вовсе нет. Я и не знаю, почему я так сказал. Может, подумал, что могу захотеть обратить это вспять. — Его голос стал невнятным, а на глазах выступили слезы. В присутствии Лауры он проплакал больше, чем за всю свою предыдущую жизнь в присутствии матери. Ну, может, не совсем. — Я просто хочу, чтобы он помог мне в этом.

Лаура взяла его за руку.

— Он это сделает, — сказала она.

Он поглядел ей в глаза.

— Ты согласна принять Хризму? — прошептал он.

Она вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Ты имеешь в виду риск гибели? — спросила она. — Не знаю. — Она помрачнела. — Слишком рано о таком думать, не так ли? Я причастна этой силе, поскольку ею обладаешь ты.

«Этого недостаточно», — подумал он.

29

Лаура вела машину, а Ройбен спал, прислонив голову к стеклу «Порше».

По дороге они заехали в его дом в Сан-Франциско. Ройбен был уверен, что Саймон Оливер обязательно известит Грейс или Фила о том, что он в городе. Так оно и оказалось.

Грейс уже готовила ужин, Фил сидел за столом, на кухне стояли Селеста и Морт, с бокалами с вином в руках. Пришел в гости и друг Грейс, талантливый онколог, которого Ройбен не помнил по имени. Он помогал накрывать на стол вместе с другой женщиной-врачом, которую Ройбен видел впервые. Играла «Джаз-самба» в исполнении Стэна Гетца и Чарли Берда, всем явно было вполне хорошо.

Ройбен почувствовал острейшую тоску по ним, по уютному дому, по шумной компании, всей той жизни, которую он оставил. В остальном все так, что лучше не придумаешь. Народу много, значит, допрашивать и приставать не будут. Все вежливо поздоровались с Лаурой, в особенности — Селеста, которая явно была рада, что Ройбен уже кого-то себе нашел. Морт, конечно же, выглядел виновато, что было вполне предсказуемо. Ройбен улыбнулся и легонько ткнул его кулаком в локоть. Рози бросилась к Ройбену, обнимая его.

Конечно, Грейс попыталась отвести его в сторонку для разговора, но она не могла оставить стейки, жарящиеся на плите, и брокколи, которую она обжаривала с чесноком. Удовольствовалась его нежным поцелуем и признанием в любви, сделанным шепотом.

— Вот бы ты остался, и сегодня, и потом.

— Мама, мы уже поужинали, — прошептал Ройбен.

— Но сегодня вечером кое-кто придет.

— Мама, не могу.

— Ройбен, ты меня слышишь? Я хочу, чтобы ты встретился с этим человеком, доктором Ясько.

— Это не значит переночевать, мама, — ответил Ройбен и пошел к лестнице.

Взяв в помощники Рози, Ройбен собрал оставшиеся книги, папки и фотографии. Отнес их в «Порше».

Потом поглядел в последний раз на столовую, украшенную свечами на столе и каминной полке, на Фила, который улыбнулся ему, и, послав воздушный поцелуй Грейс, направился к выходу.

Звонок в дверь заставил его вздрогнуть, и он открыл ее, увидев перед собой рослого седого мужчину, не слишком старого, с жестким взглядом серых глаз и широким квадратным лицом. На его лице было выражение любопытства, но недоброго.

Сразу же появилась Грейс и взяла мужчину за руку. Второй рукой она подхватила за руку Ройбена.

Мужчина не сводил взгляда с Ройбена. Видимо, он не ожидал столкнуться с ним лицом к лицу.

Ройбен почувствовал странное спокойствие. От мужчины исходил запах, еле уловимый, но тот самый, который был так хорошо знаком Ройбену.

— Это доктор Аким Ясько, Ройбен, я тебе о нем говорила, — быстро сказала Грейс, явно чувствуя себя неловко. — Проходите, доктор. Рози, принеси доктору выпить, как обычно.

— Очень рад познакомиться, доктор Ясько, — сказал Ройбен. — Я бы хотел остаться, но не могу. Он беспокойно огляделся в поисках Лауры. Она стояла прямо позади него. Взяла его за руку и сжала.

Он глядел в странные, будто затуманенные глаза доктора, и запах становился все сильнее. Что, если запах спровоцирует превращение?

Грейс явно беспокоилась, и не за себя. Похоже, она внимательно смотрела на их безмолвную дуэль.

— До свидания, Малыш, — внезапно сказала она.

— Да, мама, люблю тебя, — ответил Ройбен.

Лаура выскользнула за дверь вперед него.

— Хорошего вам вечера, доктор.

Мама, я позвоню.

Он пошел вниз по лестнице и почувствовал легкий спазм в животе. Это было как предупреждение, этот спазм. Он не начинал превращаться. Нет, ему сейчас нельзя превращаться. Хорошо, значит, он может сдержать это, несмотря на запах, который все еще стоял у него в ноздрях. Ройбен оглянулся и прислушался, но слышал лишь обмен любезностями и ничего не значащие разговоры. Запах остался, даже, казалось, стал еще чуть сильнее.

— Давай уезжать, скорее, — сказал он.

Машина быстро мчалась через Голден Гейт, уже стемнело, но дождь так и не начался.

Сквозь неглубокий, но очень приятный сон он почувствовал, что они подъезжают к Санта-Розе.

А потом услышал голоса, пронзившие его мозг, будто нож.

Резко сел.

Никогда еще он не слышал голоса, в котором было бы столько боли и страха.

— Тормози! — крикнул он.

Спазмы уже начались. Кожу кололо. Всеми чувствами он ощущал жестокость — зло в наивысшей своей форме.

— В лес, — сказал он, и они въехали в парк. Он мгновенно скинул одежду и побежал в темноту, проходя превращение прямо на бегу.

Крики снова и снова будоражили ему кровь. Двое молодых парней в ужасе, их бьют, они боятся, что их жестоко искалечат, убьют. Злоба их мучителей, клубящаяся, будто дым, грязные ругательства, издевка, сексуальные оскорбления.

Они были не в парке, а чуть дальше, в подлеске, позади старого полуразвалившегося дома. Банда из четырех человек, которые притащили сюда ребят, чтобы медленно забить их насмерть, в кровавую кашу. Ройбен приближался и видел, что один из двух парней уже был на грани смерти. Резкий запах крови, ужаса, ярости.

Рыча и щелкая зубами, он обрушился на двух ближайших врагов, тех, что били кулаками в живот одному из парней, тому, что еще пытался сопротивляться, отчаянно крича.

— Бандиты, убийцы, плевал я на вас!

Врезавшись в мешанину рук и ног, Ройбен сомкнул челюсти на вонючей голове одного из противников, одновременно ударяя другого когтями правой лапы и хватая за волосы. Первый откинулся навзничь, извиваясь и дергаясь, челюсти Ройбена сжимались, ломая ему череп. Попытался схватить свою жертву и закрыться ею. Держа второго за волосы, Ройбен с силой стукнул его головой об утоптанную землю. Яростно рыча, вцепился зубами в грудь первому, сдирая тощую плоть.

Нет времени на эту закуску. Разорвав противнику горло, Ройбен отбросил его и увидел двух других бандитов.

Выставив вперед ножи, они бросились на Ройбена, пытаясь вспороть на нем «меховой костюм». Один два или три раза ткнул Ройбена ножом, второй попытался срезать «маску» с его головы.

Потекла кровь. Потекла из груди, потекла со лба на глаза. Ройбен обезумел от ярости. Ударом когтей содрал кожу с лица одного противника, разорвав сонную артерию, потом поймал другого, который уже побежал в сторону проволочной изгороди. Через секунду он уже был мертв, и Ройбен остановился, пожирая мясо с его бедра, а потом бросил и пошел обратно, шатаясь, опьяненный борьбой и кровью. Запах зла стал улетучиваться, исчезать, на смену ему пришел запах людей, рядом, в темноте, и запах смерти, прямо позади него.

В ближайших домах погас свет, слышались крики в ночи. Потом зажегся свет в доме через двор.

Раны Ройбена ощущались как горячие пульсирующие комки боли, но он чувствовал, как они заживают, чувствовал сильное покалывание над правым глазом, где затягивалась резаная рана. В полутьме увидел, как оставшийся в живых парень ползет по грязным мусорным кучам к другому, тому, что уже умер. Он подполз к нему, стал на колени, начал трясти его, пытаясь привести его в чувство, а потом издал тоскливый воющий звук.

Повернулся к Ройбену, его глаза сверкнули в темноте, полные слез.

— Он мертв, они убили его, мертв, мертв, мертв.

Ройбен стоял, молча глядя на неподвижное полуобнаженное тело. Обоим парням лет по шестнадцать, не больше. Оставшийся в живых с трудом встал на ноги. Его лицо и одежда были залиты кровью, и он протянул руку к Ройбену, действительно протянул руку. А потом упал, потеряв сознание.

И лишь теперь, когда он лежал у ног Ройбена, Ройбен увидел крохотные раны, сочащиеся кровью, на вытянутой в сторону левой руке парня. Маленькие колотые раны! На кисти, запястье и предплечье. Отметины от укусов.

Ройбен окаменел.

В соседних дворах слышался шепот, невольные свидетели драмы переговаривались и ахали. Открылась задняя дверь дома.

Завыли, приближаясь, сирены. Снова эти пронизывающие лучики звука, острые, как нож.

Ройбен пошел прочь.

На низких облаках появились отблески маячков, они приближались к дому, уже осветили его осевший бесформенный силуэт, осветили грязь и хлам во дворе.

Ройбен перепрыгнул через ограду и быстро, беззвучно побежал сквозь тьму, на всех четырех, покрывая милю за милей. Выбежав из леса, увидел свой «Порше», там, где он из него выскочил, у деревьев. Его руки мелькали, как волчьи лапы, он поразился тому, насколько быстро он бежит.

Но теперь ему надо вызвать обратное превращение.

«Оставь меня, ты знаешь, что так надо, верни мне прежний облик».

Он сел на корточки рядом с машиной, судорожно дыша, намеренно усиливая спазмы, глядя, как опадает густая волчья шерсть. Раны на груди жгло, они пульсировали, волосы рядом с ними остались, пропитанные кровью. И над правым глазом тоже клок волчьей шерсти. Когти втягивались, исчезая. Согнув удлиняющиеся пальцы, он дернул шерсть рядом с ранами. Ноги подгибались, он едва стоял. Схватился руками за дверь машины и упал на колено, потеряв равновесие.

Лаура уже была рядом, придерживая его, помогая забраться на сиденье. Клочья шерсти на груди и лбу имели чудовищный вид, совсем не так, как при полном превращении, но кровь уже свернулась и начала превращаться в сухие хлопья. Кожа у ран зудела, сходясь. По голове прокатились волны удовольствия, будто ее массировали невидимые руки.

Лаура повела машину в сторону автострады, а Ройбен натянул рубашку и брюки. Прижал левую руку к груди, там, где пульсировали болью раны, и почувствовал, как волчья шерсть съеживается и отваливается. Остался только мягкий подшерсток. На лбу уже исчезли и шерсть, и подшерсток.

Накатилась тьма и головокружение, поглощая его. Он боролся с ней, его голова билась о стекло, и он тихо стонал, сжав губы.

Сирены, завывающие, словно баньши, резко, противно. Но «Порше» ехал на север, набирая скорость, по автостраде, потом уткнулся в поток машин, мигающих красными стоп-сигналами. Переходя с одной полосы в другую, машина наконец вышла в крайнюю левую и снова набрала скорость.

Ройбен откинулся на спинку, глядя на Лауру. В свете мигающих сигналов и фар встречных машин она выглядела совершенно спокойной и сосредоточенной, глядя на дорогу.

— Ройбен? — не отводя глаз от дороги, окликнула она его. — Ройбен, скажи что-нибудь. Ройбен, прошу.

— Я уже в порядке, Лаура, — сказал он и вздохнул. По нему прокатывали волны дрожи, одна за другой. Зубы стучали. Шерсть окончательно исчезла, как и сами раны. Кожа чесалась и зудела. Удовольствие пронизывало его, до изнеможения. Но в ноздрях все так же стоял запах смерти, смерти того парня, оставшегося лежать во дворе. Запах смерти невинного.

— Я совершил нечто ужасное, невыразимое! — прошептал он. Попытался сказать что-то еще, но из его рта вырвался лишь стон.

— Что ты сказал? — спросила Лаура. Впереди и сзади было множество машин, они проезжали через Санта-Розу.

Он снова закрыл глаза. Боли уже нет. Лишь небольшой жар на лице и в ладонях, а еще в мягкой плоти, там, где были раны.

— Ужасно, Лаура, — прошептал он, но она его не услышала. Он снова увидел перед собой парня, шатающегося, идущего к нему, рослого широкоплечего мальчишку с бледным лицом, на котором была мольба, лицом, покалеченным и залитым кровью, обрамленным всклоченными светлыми волосами, с глазами, расширенными от ужаса, с губами, шевелящимися, но ничего не говорящими. А потом наступила тьма. Он был рад ей, откинувшись в мягкое кожаное кресло. Машина укачивала его, наклоняясь из стороны в сторону на большой скорости.

30

От яркого света в гостиной ему стало нехорошо. Отопление работало на полную мощность, и в доме стало жарко, пахло пылью и замкнутым пространством, противно, удушающе.

Он сразу же пошел в библиотеку и позвонил в отель «Клифт» в Сан-Франциско. Надо поговорить с Феликсом. Он сгорал со стыда. Но только Феликс может помочь ему с тем, что он натворил. Как бы ему ни было стыдно, горько и ужасно, он не мог успокоиться, пока не признается Феликсу в том, какой ужасный поступок он совершил, как он оплошал, как передал Хризму, сам того не желая.

Но Феликса уже не было в отеле, по словам администратора. Он рассчитался еще днем.

— Можно узнать, кто его спрашивает?

Ройбен уже хотел было повесить трубку, в отчаянии, но представился, затаив надежду, что, возможно, его ждет какое-нибудь сообщение. Так и оказалось.

— Да, он просил передать, что его вызвали по срочному делу, не терпящему отлагательств. Но он вернется так скоро, как только сможет.

Ни номера телефона, ни адреса.

Ройбен рухнул в кресло и уронил голову на стол, прижавшись лбом к зеленой обложке журнала. Потом поднялся, снял трубку и позвонил Саймону Оливеру, оставил сообщение, умоляя спросить Артура Хаммермилла, не оставил ли ему Нидек номера телефона для экстренной связи. Это срочно, срочно, срочно. Саймон даже представить себе не может, насколько срочно.

Ничего не сделаешь. Ничего, чтобы унять эту невыразимую панику. Умрет ли этот парень? Убьет ли его Хризма? Правду ли говорил мерзкий Маррок насчет того, что Хризма убивает, что большинство людей умирают от нее? Что можно сделать, чтобы предотвратить это, и можно ли? Марроку было плевать, умрет Ройбен от Хризмы или нет. Маррок хотел, чтобы он умер.

Может, Феликс лучше знает, знает, что можно сделать? Может, вообще можно избежать этой катастрофы каким-то способом?

Он снова увидел перед собой лежащего в грязи парня с вытянутой рукой, на которой виднелись раны.

Господь Вседержитель!

Он поглядел на улыбающегося Феликса на фотографии. Боже, помоги мне, пожалуйста. Не дай умереть этому бедному ребенку. Пожалуйста. И не дай…

Он уже не мог сдерживать панику.

Нашел Лауру в гостиной, она разводила огонь в камине.

Он обхватил ее руками, провел ладонями по плотному серому свитеру с высоким, до подбородка, воротником, по ее брюкам. Тепло.

«Я хочу превратиться, сейчас, снова уйти в ночь. Сейчас».

Прижавшись к ней, он почувствовал, как сквозь кожу снова прорастает волчья шерсть. Отпустил ее, ненадолго, только чтобы сбросить одежду. Пальцы укоротились, мех отгородил его от жара, ноздри уловили пьянящий запах леса, проникающий сквозь окна. Какое блаженство эти вулканические волны, едва не сбивающие с ног.

Он поднял ее, едва не подбросил, закинул на плечо и выскочил наружу, через заднюю дверь, понесся в ночь, уже полностью превратившись, крепко удерживая ее на левом плече. Побежал сквозь лес, пригибаясь, наклонившись вперед, отталкиваясь мощными ногами. Побежал сквозь дубраву и оказался среди гигантских секвой.

— Схватись за меня покрепче, — тихо сказал он ей в ухо, двинув ее руки к своей шее, а ноги — к талии. — Мы забираемся наверх, ты согласна?

— Да! — крикнула она.

Он лез выше и выше, пока не оказался среди верхних ветвей, где уже не было ни плюща, ни лиан, выше и выше, пока другие деревья не остались внизу, и он не увидел океан и утесы, бесконечное, сверкающее море, освещенное призрачным белым светом скрытой облаками луной. Он нашел переплетение ветвей, достаточно прочное, чтобы удержать их, и сел, крепко держась левой рукой за ветку выше себя, а правой рукой придерживая Лауру.

Она тихо смеялась, опьяненная радостью. Принялась целовать его лицо, там, где он мог ощутить это, веки, кончик носа, край рта.

— Держись крепче, — предупредил он. Передвинул ее немного правее, так, чтобы она сидела на его правом бедре, и снова крепко обнял ее. — Море видишь? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Но только догадываюсь, поскольку вижу лишь полную черноту и знаю, что это оно.

Он расслабленно дышал, привалившись к стволу огромного дерева. Слушал хор лесов, шуршание, шепот и вздохи листвы и хвои. Далеко на юге видел мерцающие сквозь ветви огни дома, будто крохотные звездочки. Там, внизу, далеко внизу, дом, наполненный светом, ожидающий их.

Она положила голову ему на грудь.

Очень долго они сидели молча, вместе, высоко над землей, он глядел на океан и видел лишь мерцание воды и чернильное небо над ней, в котором едва угадывались огоньки звезд. Облака двигались, то закрывая луну, то открывая, казалось, луна прожигает себе путь сквозь них своим светом. Влажный соленый ветер шелестел ветвями высоких деревьев вокруг них.

На мгновение он ощутил опасность. Или это просто какое-то другое существо поблизости? Он не был уверен, но знал, что не стоит говорить Лауре об этой мимолетной тревоге. Здесь она зависит от него, целиком и полностью. И он молча прислушался.

Может, просто шорох ветвей и хвои, может, какое-то мелкое животное пробирается где-то здесь, наверху. На такой высоте ночью летают летучие мыши, здесь могут быть белки-летяги, синицы и бурундуки, которые могут всю жизнь прожить, не спускаясь на землю. Но почему же такие мелкие животные пробудили в нем защитный рефлекс? Что бы это ни было, оно исчезло, и он подумал, что насторожился лишь потому, что здесь с ним Лаура, что рядом с ним бьется ее сердце, что он всегда будет беспокоиться за нее.

Вокруг все было прекрасно.

Но, подумав о парне, он почувствовал горечь.

Какая чудовищная ошибка, и теперь ему придется признаться в ней своему наставнику, вновь обретенному, человеку, в чьих наставлениях он так нуждается. Если только Феликс простит его за это, простит, хотя страж и настаивал на том, что такая ошибка непростительна. Что там будет делать и думать Феликс — лишь часть этой скверной истории. Парень может умереть. Парень может умереть по вине Ройбена. Эта ужасная истина мучила его, и надежда теперь лишь на Феликса, на то, что хоть он знает, что тут можно сделать, если вообще можно.

Просто невыразимо.

Он взмолился лесу укрыть его, защитить его от безжалостной остроты его собственного ума. Давным-давно, в его не такой уж и длинной жизни, голос разума и совести всегда был голосом Грейс, Фила, Джима и Селесты. Но теперь все стало иначе. Теперь лишь его собственная совесть пронзала ножом его душу. Исцели это, если сможешь, кипящей в тебе тайной силой! Морфенкинд, что же ты сделал с этим мальчиком? Неужели он выживет лишь затем, чтобы стать таким же, как ты?

Он больше не мог справляться с этим один. Возвышенное умиротворение этих высей бледнело пред жгущим его стыдом. Ему надо было двигаться, и он начал перебираться с дерева на дерево, а она крепко держалась за него руками и ногами. Переместившись по большой дуге, они медленно вернулись к краю леса секвой. Она будто ничего не весила, он ощущал лишь приятный запах, будто он нес огромный букет цветов, прижав его к груди. Вдохнув сладкий запах, он нашел языком ее шею, щеку, и его тихий рык перешел в стон, серенаду, воспевающую ее.

Она еще крепче сжала его руками и ногами, и он спустился вниз, в подлесок, где было ощутимо теплее.

Ее руки были ледяными. Даже он это чувствовал, ощущение холода, исходящее от ее рук, будто дым.

Он медленно пошел меж величественных серых дубов, неся ее, то и дело останавливаясь, чтобы поцеловать ее, чтобы погладить ее левой лапой под свитером, ощутить горячую шелковистую кожу, нагую плоть, такую влажную, такую гладкую, благоухающую лимоном и цветами, названий которым он не знал, благоухающую крепким обжигающим запахом ее живого тела. Он приподнял ее и облизал ее груди, и она вздохнула.

Когда они вернулись в дом, он положил ее на длинный стол в столовой. Держал ее руки меж своих лап, теплых лап. Ведь они теплые? В столовой было темно. Дом вздыхал и поскрипывал, противостоя напору ветра, дующего с океана. Сквозь арку проникал свет из гостиной.

Он долго смотрел на нее, лежащую, ожидающую его, с распущенными волосами, в которых застряли хвоя и листья, ароматные. Ее глаза, большие и сонные, глядели на него.

Он зажег спичку и поджег дубовые поленья в камине. Затрещала растопка, и языки пламени лизнули дрова. Потолок озарил призрачный свет. Отблески огня заплясали на лакированной поверхности стола.

Она начала снимать одежду, но он жестом попросил ее подождать. И сам начал раздевать ее, медленно, аккуратно закатывая свитер и тихонечко стягивая его, расстегивая брюки, снимая их. Она скинула туфли.

Ее вид, нагой, на полированном столе, привел его в приятное безумие. Он провел мягкой шерстью лапы по ее ступням. Погладил обнаженные икры.

— Не дай мне причинить тебе боль, — прошептал он низким голосом, уже ставшим для него привычным, ставшим его частью. — Скажи мне, если вдруг будет больно.

— Ты никогда не делал мне больно, — прошептала она. — Ты не можешь сделать мне больно.

— Какое нежное горло, нежный живот, — тихо прорычал он, облизывая ее длинным языком, поглаживая и приподнимая ее груди лапами, ниже подушечек, там, где они были покрыты мягкой шерстью. Изыди от меня, горе. Став на колени, он аккуратно поднял ее и осторожно опустил на себя, входя в нее. Все вокруг расплылось, лишь гудел и трещал в ушах огонь, лишь она в его сознании, ничего, кроме нее, а потом не стало и сознания.

Потом он поднял ее и понес к лестнице, по пустому коридору, так далеко, в кромешной темноте, в тепло их спальни. Духи, свечи. Так темно и так тихо.

Он положил ее на кровать, будто тень на белизне простыней, и сел рядом. Ничего не говоря, закрыл глаза и призвал превращение. В груди загорелся огонь, воздух будто приподнял волчью шерсть, размягчая ее, растворяя ее. Волны экстаза прокатились по телу, шатая его, сильно, но недолго. Шерсть начала исчезать, кожа задышала, и он поглядел на свои руки; свои обычные руки.

— Сегодня я сотворил нечто ужасное, — сказал он.

— Что такое? — спросила она, взяв его за руку и легонечко сжав.

— Я покалечил мальчика, мальчика, которого пытался спасти. И думаю, что мог передать ему Хризму.

Она ничего не сказала. На ее лице отразилось лишь понимание и сочувствие. Какое чудо. От кого еще он мог бы ждать такого? Надеяться — вовсе не то же самое, что ожидать.

— Что, если он умрет? — со вздохом сказал он. — Что, если я пролил кровь невинного? Что, если, в самом лучшем случае, он станет таким же, как я?

31

Утренние новости взорвались, и не только потому, что Человек-Волк имел смелость прийти в Санта-Розу, город к северу от Сан-Франциско, убив четверых мерзких бандитов, но и потому, что выживший был весьма известен.

Хотя несовершеннолетний, едва не погибший при нападении убийц, и был скрыт программой защиты, но уже в пять утра он сам позвал журналистов, прямо с больничной койки, и изложил нескольким журналистам свою версию событий.

Его звали Стюарт Мак-Интайр, ему было шестнадцать лет, он учился в школе, а всего полгода назад он прославился на весь мир, настаивая на своем праве «пригласить на выпускной мужчину», учась в Католической академии Святого Причастия в Санта-Розе. В школе не только отказали ему в этом, но и лишили его диплома с отличием, таким образом лишая его права произнести речь на выпускном вечере. Стюарт обратился к прессе, раздавая интервью по телефону и в Интернете, всем и каждому.

Это был уже не первый случай борьбы за права геев, в которой преуспел Стюарт. Но наивысшим его достижением, до получившего известность скандала с выпускным, стала его успешная карьера актера в школьном театре, когда он уговорил администрацию школы сделать полноценную постановку «Сирано де Бержерака», в которой он сыграл бы главную роль. Что он и сделал, очень успешно.

Как только Ройбен увидел Стюарта в новостях, то сразу узнал его. С квадратным лицом, широким носом и скулами, покрытыми веснушками, с густой гривой светлых волос, окружающих его лицо, будто ореол. У него были серые глаза, и на лице постоянно играла шаловливая улыбка. Приятный и добрый на вид парень, очень фотогеничный.

Ройбен только начинал работать в «Обсервер», когда Стюарт стал местной знаменитостью, но Ройбен никогда не уделял внимания его истории, разве что посмеялся над тем, как этот смелый парнишка решил, что сможет убедить администрацию католической школы разрешить ему пригласить на выпускной парня.

Его «парень», Антонио Лопес, оказался тем самым вторым мальчишкой, который погиб этой ночью от рук бандитов, привыкших издеваться над геями. И которые, кстати, прямо сказали и парням, и остальным, что намерены расчленить тела ребят после того, как убьют их.

К полудню шум поднялся еще больше, и не только потому, что «неуязвимый» Человек-Волк вмешался, сохранив жизнь Стюарту, но и потому, что пошли слухи о том, что за этим нападением стоит отчим Стюарта, инструктор по гольфу по имени Герман Баклер. Двое из четверых бандитов оказались двоюродными братьями погибшего парня, Антонио, и их родственники дали показания, прямо указав на отчима Стюарта как на человека, спланировавшего нападение, чтобы избавиться от пасынка. Стюарт тоже заявил полиции, что нападение спланировал его отчим, и что те, кто пытался убить его, прямо ему об этом сказали.

Все оказалось достаточно сложно. Мать Стюарта, крашеная блондинка по имени Баффи Лонгстрит, пару лет играла в подростковом ситкоме, а отец был ведущим специалистом в «КомпьюТек», сколотив огромное состояние в Кремниевой Долине незадолго до кризиса Дот Ком и оставив Стюарту хорошее наследство, после того как умер, заразившись смертельной болезнью в Сальвадор Да Бахия, отправившись за приключениями на Амазонку. Так что преступление отчима имело единственной целью завладеть деньгами Стюарта, не говоря уже о том, что он его откровенно ненавидел. Конечно же, он все отрицал, грозя затаскать Стюарта по судам.

Сейчас Стюарт уже учился в университете Сан-Франциско, жил один, в собственной квартире на Хайт Эшбери, в трех кварталах от места учебы, а в Санта-Розу приехал в гости к своему другу Антонио. Тут и произошло нападение. Целью жизни Стюарта, по крайней мере, так он не раз говорил журналистам, было стать юристом и бороться за права человека. Он часто участвовал в ток-шоу на радио, по телефону и оказался первым из выживших после атаки Человека-волка, кто согласился общаться с журналистами напрямую, с тех пор, как Сьюзен Ларсон разговаривала с Ройбеном в редакции «Сан-Франциско обсервер».

Ройбен со всей возможной скоростью занялся всем этим, как вдруг был вынужден прерваться. К нему пришли два сотрудника Управления шерифа Мендосино, которые снова желали поговорить с ним насчет Человека-волка, спросить, не вспомнил ли он что-то еще про ту ужасную ночь, когда погибла Мерчент. Спросили, знает ли он, что Человек-волк снова напал в Санта-Роза.

Разговор оказался коротким, поскольку Ройбен действительно не мог вспомнить «чего-то нового» по поводу той ужасной ночи. На самом деле сотрудники лишь хотели выложить кому-то свое возмущение тем, что люди не понимают до конца, что за существо этот Человек-волк, и пора поймать этого маньяка, пока он не растерзал невинного.

Спустя пять минут после их ухода Ройбен снова был вынужден прерваться. Ему позвонил Стюарт, на мобильный.

— Вы знаете, кто я такой, — раздался бодрый голос. — Ну, это, я просто только что говорил по телефону с Билли Кейл, вашим редактором, а еще я читал вашу статью, интервью с той женщиной, первой повстречавшей Человека-волка. Я хочу поговорить с вами. Если вас это хоть как-то интересует, пожалуйста, приезжайте в Санта-Розу. Они меня пока не выпускают. И знаете что, если вы решите с этим не связываться, о'кей, но мне надо знать это сейчас, поскольку, если вы не согласны, я позвоню кому-нибудь еще, хорошо? Так да или нет, как думаете? Иначе я звоню вашему редактору, она сказала, что это маловероятно…

— Стой. Скажи мне просто, где ты находишься, точно. Я выезжаю.

— О, боже мой, я-то думал, что наговариваю в автоответчик. Это вы? Круто. Я в больнице Святого Марка, в Санта-Розе. Поторопитесь, а то они грозят дать мне снотворное.

К тому времени, когда Ройбен приехал, у Стюарта начался жар, и Ройбену не позволили увидеться с ним. Ройбен решил подождать, сколько угодно, хоть пару часов, хоть пару дней. Наконец, в два часа дня его пустили к парню. К этому времени Ройбен уже дважды написал Грейс, настаивая, чтобы она поскорее связалась с врачами в Санта-Розе и «поделилась» с ними распорядком процедур, которые она проводила с ним, на случай, если ребенок был укушен или поцарапан.

Грейс не решалась на такое. «Никто не сообщал ничего насчет того, что ребенок был укушен», — ответила она.

Но ребенок был укушен.

Когда Ройбен вошел, Стюарт сидел, привалившись к куче подушек, и у него в венах торчали два катетера, присоединенные к капельницам. У него на лице и левой руке были повязки, но он «чудесным образом» быстро шел на поправку. Пил шоколадный молочный коктейль, ухмыляясь. Веснушки и большие глаза, в которых читалось веселье, сразу заставили Ройбена вспомнить Тома Сойера и Гека Финна.

— Меня укусили! — сказал Стюарт, выставляя вперед забинтованную руку, с которой свисали трубки капельниц. — Я превращусь в вервольфа.

И он расхохотался, не в силах сдержаться.

«Обезболивающие», — подумал Ройбен.

Мать Стюарта, Баффи Лонгстрит, ослепительная крашеная блондинка, с такими же веснушками по щекам, как у сына, и миниатюрным носом, слегка вздернутым стараниями пластического хирурга, сидела в углу, сложив руки на груди и глядя на сына со смесью удивления и ужаса.

— Правда, можно, я прямо сейчас скажу, — продолжил Стюарт. — Если этот парень и носит костюм, в чем не сомневается ни один нормальный человек, то это просто первый класс. В смысле, это всем костюмам костюм, и этот парень явно был под РСВ, поскольку ни один другой наркотик не дал бы ему такой силы. В смысле, что он бросился туда, куда бы ангелы не сунулись. Вы не поверите, каков он в действии.

Что до меня, я не отрицаю возможности того, что это какое-то неизвестное существо или животное. Но согласен изложить свою любимую, так сказать, теорию.

— Какую же? — спросил Ройбен, хотя прекрасно понимал, что это интервью такого сорта, когда вопросы задавать не обязательно.

— О'кей. — Стюарт ткнул себе пальцем в грудь. — Это мое личное мнение по поводу того, что происходит с этим парнем. Я думаю, что это нормальный человек, с которым произошло нечто ужасное. В смысле, к черту весь бред про вервольфов, это старо, никуда не ведет, и мы уже насмотрелись на все эти кружки и футболки. Я имею в виду, что он подхватил какую-то болезнь или заразу — акромегалия, что-нибудь типа этого — и превратился в чудовище. Знаете, мой отец отправился на Амазонку за своей мечтой, мечтой всей жизни, побывать на Амазонке, плыл по реке, ходил в джунглях и подхватил заразу, от которой у него за неделю отвалились почки и поджелудочная. И умер в бразильской больнице.

— Это ужасно, — тихо сказал Ройбен.

— Ага, уж точно, так и есть. Но это, это создание, с ним наверняка случилось нечто подобное. Волосы, рост костей…

— Какой рост костей? — спросил Ройбен.

— У него были огромные руки, с мощным костяком, огромные ноги, массивный лоб, сами понимаете. Есть заболевания, которые вызывают такой рост костей, а еще он покрылся шерстью, в довершение ко всему. Он вынужден скрываться, как Призрак Оперы, как Человек-Слон, как чудик на карнавале, как Клод Рейнс в «Человеке-невидимке», и он сошел с ума. Но ему не чужды чувства! Настоящие, сильные чувства. Видели бы вы, как он там стоял, глядя на Антонио. Просто смотрел и смотрел. И поднял руки, вот так… упс, черт…

Стюарт едва не выдернул из рук катетеры.

— Нормально, обошлось.

— Он поднял руки к голове, вот так, глядя на то, как Антонио лежит, мертвый…

— Стюарт, прекрати! — завопила его мать, извиваясь всем своим миниатюрным телом. — Ты все говоришь и говоришь об этом, остановиться не можешь!

— Нет, нет, мам, я же говорю с журналистом. Это интервью. Если этот человек не желал бы слышать про Антонио, о том, что случилось, он бы сюда не приехал. Мам, не принесешь еще молочного коктейля? Ну пожалуйста, пожалуйста.

— Чо-орт! — заорала его мать и выбежала из палаты, цокая шпильками. Да, тело у нее безупречное.

— Ладно, теперь можем по-нормальному поговорить, так? — сказал Стюарт. — В смысле, она меня до безумия доводит. Отчим ее постоянно бьет, а она меня во всем винит. Меня. Меня винит в том, что он все ее одежки порезал на куски, резаком хозяйственным, меня!

— Что еще ты помнишь про нападение? — спросил Ройбен. Было бы просто немыслимо, если этот румяный парень с горящими глазами умер бы от Хризмы или чего-то еще.

— Сильный, невероятно сильный, — повторил Стюарт. — А еще эти парни его ножами пыряли. Я сам видел! Видел! В смысле, реально его ножами порезали. Но, блин, он даже не вздрогнул. Просто порвал их на части. Порвал на части, я серьезно. Это жутко было, блин. Речь о настоящем каннибализме. Они не дают свидетелям с прессой общаться, но меня им не остановить. Я знаю свои конституционные права. Мне никто не может запретить общаться с прессой.

— Точно. Что еще? — спросил Ройбен.

Стюарт тряхнул головой. Внезапно его глаза наполнились слезами, и он мгновенно превратился в шестилетнего ребенка, зарыдав прямо на глазах у Ройбена.

— Мне очень жаль, что они убили твоего друга, — сказал Ройбен.

Но парень был безутешен.

Ройбен пятнадцать минут стоял рядом с ним, обняв за плечи.

— Знаете, чего я на самом деле боюсь? — спросил парень.

— Чего?

— Что они поймают этого парня, этого Человека-волка, и причинят ему вред, по-настоящему. Расстреляют из пулемета, забьют дубинами, как малыша-тюленя. Не знаю. Они действительно прибьют его. Для них он не человек. Он для них животное. Они нашпигуют его свинцом, как Бонни и Клайда. В смысле, они тоже были людьми, человеческими существами, а их нашпиговали пулями, как диких зверей.

— Точно.

— И они уже никогда не узнают, что творилось у него в душе. Никогда не узнают, кем он был на самом деле, почему он делал то, что он делает.

— Рука не болит?

— Нет. Но я бы не почувствовал, хоть в огонь бы ее сунул. Они меня так накачали валиумом и викодином, что…

— Усек. Проходили. О'кей. Что еще ты хотел мне сказать?

С полчаса они говорили об Антонио, о его двоюродных братьях, этаких мачо, до глубины души ненавидевших брата за то, что он гей. Ненавидевших Стюарта, обвинявших его в том, что Антонио стал геем. Говорили о его отчиме, Германе Баклере, который заплатил парням, похитившим Антонио и Стюарта, хотел, чтобы их убили, а тела расчленили. Говорили о Санта-Розе, о Католической Академии Святого Причастия, о том, что это значит — стать по-настоящему крутым юристом, таким как Кларенс Дэрроу, его идеал, как он собирается заниматься делами людей, обнищавших, всеми презираемых и отверженных.

Стюарт снова расплакался.

— Наверное, наркота эта, — сказал он. Сжался в комок, будто маленький ребенок.

Вошла его мама со стаканом шоколадного коктейля в руке.

— Тебе плохо станет, сколько ты его пьешь! — злобно сказала она, с размаху ставя стакан на поднос.

Пришедшая медсестра померила Стюарту температуру. Выяснилось, что она снова повысилась, и медсестра сказала Ройбену, что ему надо уходить. Да, сказала она, конечно же, они начали курс лечения бешенства, и курс антибиотиков, на случай, если с укусом этого существа-волка передалась какая-нибудь зараза. Но Ройбену следует уйти, сейчас же.

— Существо-волк, — повторил Стюарт. — Знает в манерах толк. Эй, вы еще придете, или вам уже достаточно для статьи?

— Я бы хотел приехать завтра утром, посмотреть, как ты поправляешься, — ответил Ройбен. Дал Стюарту свою визитку с адресом в Мендосино и номером телефона на оборотной стороне. А потом написал Стюарту остальные номера, в книжке «Игра Престолов», которая была у парня.

По пути Ройбен оставил визитку на больничном посту. Если что-то будет меняться, позвоните, попросил он. Если этому парню было бы суждено умереть, наверное, это бы уже случилось, подумал он.

Потом встретил врача, Энджи Катлер, на выходе из лифта. Настоятельно посоветовал ей связаться с Грейс Голдинг, поскольку той уже довелось пройти через все эти процедуры, когда он был ранен и лежал в больнице. Попытался говорить об этом с максимальной тактичностью, но в глубине души он был уверен, что назначенное матерью лечение помогло ему выжить. Доктор Катлер охотно пошла на контакт, куда охотнее, чем ожидал Ройбен. Она была моложе Грейс, хорошо ее знала и очень уважала. И вообще оказалась очень доброй женщиной. Ройбен дал ей визитку.

— Если что-то будет нужно или что-то случится, звоните в любое время, — сказал он, пробормотав что-то насчет того, что ему самому довелось пройти через такое.

— Я о вас все знаю, — ответила Катлер, приветливо улыбаясь. — Очень рада, что вы приехали повидать мальчика. Поначалу он едва жив был, но у него потрясающий потенциал восстановления. Просто чудо. Видели бы вы, с какими синяками и ранами его привезли.

Спускаясь в лифте, Ройбен позвонил Грейс и принялся настаивать на том, чтобы она связалась с местным врачом. Парня действительно укусили, это оказалось правдой.

Мать мгновение молчала.

— Ройбен, если я начну говорить врачу обо всем, что наблюдала в твоем случае, не думаю, что она проникнется ко мне доверием, — напряженным голосом проговорила она.

— Я это знаю, мама, я понимаю. Понимаю. Но может быть нечто важное, на самом деле, чем ты сможешь с ней поделиться, сама понимаешь. Какие антибиотики ты применяла, как проводила курс лечения бешенства, все, что угодно, что помогло бы этому мальчишке.

— Ройбен, я действительно не могу ей позвонить, вот так, как гром среди ясного неба. Единственный, кто реально интересовался тем, что я наблюдала в твоем случае, — доктор Ясько, а ты с ним общаться не желаешь.

— Да, мама, понимаю. Но сейчас речь о лечении этого мальчишки после укуса, вот и все.

И он вдруг почувствовал озноб.

Вышел из больницы и пошел к машине. Снова начался дождь.

— Мама, я прошу прощения за то, что не остался и не поговорил с доктором Ясько. Я знаю, что ты этого хотела. Возможно, если тебе от этого лучше будет, я соглашусь поговорить с ним в ближайшее время. А если бы я остался, к тому времени, как мы бы проезжали Санта-Розу, Стюарт Мак-Интайр уже был бы мертв.

Повисло молчание. Он уже подумал, что связь пропала, но Грейс снова заговорила, так, будто это кто-то чужой говорил ее голосом.

— Ройбен, почему ты вообще уехал в Мендосино? Что с тобой происходит на самом деле?

И как ему было ответить?

— Мама, не сейчас, прошу. Я здесь весь день просидел. Если сможешь, просто позвони врачу, просто предложи помощь, скажи, что имела дело с подобным случаем…

— Что ж, слушай. Тебе надо сделать последний укол, в курсе лечения бешенства. Завтра. Ты это помнишь, так?

— Совсем забыл.

— Ну, Ройбен, я тебе каждый день писала об этом, целую неделю. Завтра будет двадцать восемь дней, и тебе нужно сделать последний укол. У этой прекрасной женщины, Лауры, есть телефон? Она отвечает на звонки? Может, мне через нее все передавать?

— Я постараюсь больше так не делать, клянусь.

— О'кей, тогда слушай. Мы собирались прислать к тебе медсестру, чтобы она укол сделала, но, если хочешь, я могу связаться с врачом из Санта-Розы, сказать ей, какой укол тебе сделать завтра утром, когда ты приедешь к этому мальчику. С этого можно начать разговор, и, если она сочтет, что может узнать от меня что-то полезное, что-нибудь, чем я могу с ней поделиться, что ж, поглядим, что получится.

— Мама, это было бы просто отлично. Ты у меня просто золото. Неужели и правда прошло двадцать восемь дней с той ночи?

Казалось, минуло столетие. Его жизнь изменилась, целиком и полностью. А прошло всего лишь двадцать восемь дней.

— Да, Ройбен, когда мой любимый сын с таким же именем исчез, и вместо него появился ты.

— Мама, я тебя просто обожаю. Когда-нибудь я смогу ответить на все вопросы и решить все проблемы, и тогда в наш мир вернется гармония.

Она рассмеялась.

— Вот теперь это похоже на моего Малыша.

И повесила трубку.

Он стоял рядом с машиной.

У него возникло странное ощущение, неприятное, но не ужасное. Он мельком представил себе будущее, как он сидит у камина в гостиной в Нидек Пойнт с матерью, рассказывая ей все. Представил их разговор, тихий, доверительный, то, что он рассказал ей обо всем, что она приняла это, предлагая ему в помощь все свои знания и умения, свою уникальную интуицию врача.

В том мире не было места доктору Акиму Ясько или кому-то еще. Только он и Грейс. Грейс, знающей, понимающей, помогающей ему понять, что с ним произошло. Грейс, которая была бы там.

Но это просто невозможно, все равно, что представить себе ангелов, во тьме ночи сидящих на спинке его кровати и охраняющих его сон.

Он представил себе мать во время этого разговора наедине, и она вдруг обрела зловещий вид, испугав его. В ее глазах был злобный блеск, а лицо ее было наполовину скрыто тенью.

Он вздрогнул.

Такого никогда не случится.

Это тайна, которой можно поделиться с Феликсом Нидеком, с Лаурой, на веки вечные, сколько бы это ни продлилось. Но с кем-то другим… кроме, наверное, этого острого на язык мальчишки с ярким взглядом и веснушками по всему лицу, ухмыляющегося, который сейчас был здесь, наверху, и поправлялся чудесным образом. Пора домой, к Лауре, домой в Нидек Пойнт. Никогда еще он не ощущал этот дом таким желанным убежищем.

Он нашел Лауру на кухне. Она готовила изрядное количество салата. Как-то говорила, что начинает строгать большой салат, если беспокоится.

Она сполоснула салат-ромен, вытерла листья бумажным полотенцем. Перед ней стояла большая квадратная деревянная чашка, где уже лежал нарезаный чеснок, политый маслом. Запах чеснока был прямо-таки дразнящим.

Наломав листья салата на куски, на один укус, она полила их оливковым маслом, так, что они заблестели. В чашке образовалась целая горка блестящих кусочков салата.

Дав Ройбену в руки деревянные ложки, попросила перемешивать салат, медленно, а сама начала всыпать в чашку мелко нарезанный зеленый лук, приправляя все травами — орегано, тимьяном, базиликом. Брала специи по щепотке и растирала в ладонях, распределяя их по чашке. Молотые травы прилипали к блестящим маслом листьям. Потом она добавила винного уксуса, Ройбен снова перемешал салат, и Лаура украсила его сверху тонко нарезанными ломтиками авокадо и помидоров. Достав из печки мягкий теплый багет, они принялись есть.

Газированная вода в хрустальных бокалах выглядела, словно шампанское.

— Тебе лучше? — спросил Ройбен. Никогда в жизни он не ел столько салата.

Она сказала, что да. Ела медленно, то и дело поглядывая на серебряную вилку в ее руке, недавно отполированную. Сказала, что никогда не видела такого старинного серебра, тяжелого, с глубоко отчеканенным рисунком.

Ройбен поглядел в окно, на дубы.

— Что-то не так? — спросила она.

— А что у меня «так»? Хочешь, скажу нечто ужасное? Я потерял счет убитым мною людям. Пора взять бумагу и ручку, чтобы сосчитать. Уже не помню, сколько ночей это продолжается, сколько ночей я превращаюсь. Надо было считать. Надо было записывать в тайный дневник все мелочи, которые я подмечал.

Ему в голову лезли странные мысли. Он понимал, что не может жить так дальше. Это практически невозможно. Интересно было бы оказаться в чужих землях, где нет законов и правил, где есть зло, за которым можно охотиться, в горах и долинах, где никто не станет считать, скольких ты убил, сколько ночей это продолжалось. Подумал об огромных городах, таких как Каир или Бангкок, об огромных странах, покрытых полями и лесами.

— Этот мальчик, — заговорил Ройбен после паузы. — Стюарт. Думаю, он справится. В смысле, похоже, он не умрет. Что еще может случиться, не знаю. Не могу знать. Если бы только я мог поговорить с Феликсом. Я так надеюсь на то, что смогу поговорить с ним.

— Он вернется.

— Я хочу остаться здесь сегодня. Остаться дома. Не хочу, чтобы наступало превращение. Или, если оно наступит, пусть я буду один, в лесу, так, как в Мьюирском лесе в ту ночь, когда встретил тебя.

— Я тебя понимаю. Ты боишься, боишься, что не сможешь контролировать это. В том смысле, что ты не хочешь оставаться наедине с этим.

— Я никогда и не пытался, — ответил он. — Какой стыд. Я должен попытаться. А утром я должен снова приехать в Санта-Розу.

Уже темнело. Последние лучи солнца на западе исчезали, переставая пронизывать лес, темно-синие тени становились все шире и гуще. Начался дождь, небольшой, блестя каплями, стекающими по стеклам.

Через некоторое время он пошел в библиотеку и позвонил в больницу Санта-Розы. Медсестра сказала, что у Стюарта высокая температура, но в остальном он «держится молодцом».

Пришла эсэмэска от Грейс. Она договорилась насчет последнего укола по программе лечения бешенства с доктором Энжи Катлер, лечащим врачом Стюарта, на завтра, на десять утра.

Вокруг дома смыкала объятия ночь.

Он поглядел на большую фотографию почтенных джентльменов, висящую на стене. Феликс, Маргон Спервер, все они, собравшиеся в тропическом лесу. Все ли они звери, такие же, как он? Собрались ли они, чтобы вместе поохотиться, или обменяться тайными знаниями? Или Феликс единственный среди них?

«Думаю, Феликса Нидека предали».

Что это могло означать? Что Абель Нидек как-то подстроил исчезновение своего дяди, каким-то образом нашел на это средства, сохранив это в тайне от родной дочери, Мерчент, всем сердцем преданной Феликсу?

Ройбен принялся искать в Интернете упоминания о Феликсе Нидеке, ныне живущем, но тщетно. Не нашел ничего. Что, если, вернувшись в Париж, Феликс действует там под другим именем, таким, о котором Ройбену и не догадаться?

В вечерних новостях сообщили, что отчим Стюарта был выпущен под залог. Полицейские сознались журналистам, неохотно, что он рассматривается как «находящийся под подозрением», но не «подозреваемый». Мать Стюарта вовсю протестовала, заявляя, что ее муж невиновен.

Человека-волка видели в Уолнат-Крик и в Сакраменто. Люди сообщали, что видели его в Лос-Анджелесе. Женщина из Фресно заявляла, что ей удалось сфотографировать его. Семейная пара из Сан-Диего заявляла, что Человек-волк спас их от попытки нападения, хотя они и не смогли разглядеть, кто пытался напасть. Полиция расследовала несколько заявлений о том, что Человека-волка видели у озера Тахо.

Главный прокурор Калифорнии приказал создать специальную группу, которая бы занималась «делом Человека-волка», а также комиссию ученых, которые бы изучали все собранные улики.

Но наличие Человека-волка привело к спаду преступности. Нет, власти вовсе не желали говорить такое. А вот полицейские — говорили. На улицах Северной Калифорнии стало куда спокойнее.

— Он может быть где угодно — сказал полицейский из Милл Вэлли.

Ройбен сел за компьютер и принялся набивать статью про Стюарта Мак-Интайра для «Обсервер», снова делая акцент на подробном описании событий самим Стюартом. Не забыл и теорию Стюарта о том, что загадочное чудовище — человек, переболевший серьезной болезнью. Как и ранее, он закончил статью объемистым выводом от себя, подчеркнув невероятные проблемы морали, которые обнажил случай с Человеком-волком. Тем, что он стал судьей, присяжными и палачом для тех, кого он убил, и что общество не имеет права считать его героем.

Не можем мы восхищаться этим грубым вмешательством в дела других, этой дикарской жестокостью. Он враг всему, что свято для нас, следовательно, он личный враг каждому из нас, а не друг. То, что он снова спас невинную жертву от верной смерти, лишь трагическая случайность. Нельзя благодарить его за это, как нельзя благодарить землетрясение или извержение вулкана за их возможные хорошие последствия, каковы бы они ни были. Домыслы относительно его личности, его устремлений, даже его мотивов, должны оставаться тем, что они есть, домыслами, не более того. Сейчас же мы можем радоваться лишь одному — тому, что Стюарт Мак-Интайр жив и в безопасности.

Это не было ни спектаклем, ни импровизацией, но впечатление оно производило изрядное. И причиной тому была сама личность Стюарта, неуязвимого веснушчатого подростка, прославившегося ролью Сирано де Бержерака, а теперь еще и выжившего после избиения, грозившего ему смертью. Раздававшего интервью с больничной койки. Ройбен упомянул «укус» вскользь, поскольку и сам Стюарт упомянул об этом вскользь. Никто не придал особого внимания тому, что Ройбен тоже подвергся укусу. Эта драма не должна была развернуться на глазах у всех.

Ройбен и Лаура пошли на второй этаж, легли в кровать с высоким изголовьем и, прижавшись друг к другу, стали смотреть «Красавицу и Чудовище», чудесный французский фильм Жана Кокто. Ройбен почувствовал, что его веки тяжелеют и глаза закрываются. Но его неожиданно поразил тот факт, как в фильме Чудовище выразительно говорит по-французски, обращаясь к Красавице. Чудовище был одет в бархатный костюм и тонкую кружевную рубашку, у него были яркие, блестящие глаза. Красавица же была простой и нежной, такой как Лаура.

Он начал грезить, ему приснилось, что он бежит, покрытый волчьим мехом, по бесконечному полю, покрытому травой, волнами колышущейся на ветру, как ноги легко несут его вперед. Вдали виднелся лес, большой и темный нескончаемый лес. Посреди леса стояли города, стеклянные башни, подымающиеся так же высоко, как калифорнийские пихты и секвойи, эти здания были увиты плющом и лианами. Многоэтажные дома с покатыми крышами и дымящимися трубами окружали могучие дубы. Весь мир превратился в лес из деревьев и домов-башен. Это настоящий рай, пело его сознание, и он лез все выше и выше.

Он хотел проснуться, рассказать этот сон Лауре, но это заставило бы его прервать сновидение. Если он вообще спал, поскольку сновидение было неясным и хрупким, будто туман. Но не теряющим для него своей реальности. Наступила ночь, башни покрылись огнями, сверкающими и переливающимися среди темных стволов и огромных ветвей деревьев.

— Рай, — прошептал он.

И открыл глаза. Она смотрела на него, приподнявшись на локте. Призрачный свет от экрана телевизора освещал ее лице, ее влажные губы. Зачем ей желать его сейчас, таким, какой он есть сейчас, просто молодым мужчиной, очень молодым мужчиной с нежными, как у его матери, руками?

Но она желала его. Начала целовать его, страстно, ущипнула пальцами за левый сосок. В нем вспыхнуло желание, сразу же. Она играла с его кожей, а он — с ее. Ее округлые ногти игриво царапали ему лицо, она нащупывала пальцами зубы, слегка щипля за губы. Он ощущал ее вес, приятный, ее волосы, спадающие на него и щекочущие. Так хорошо, когда нагая плоть касается другой нагой плоти, мягкая, влажная, скользящая плоть, и такая же мягкая, влажная, скользящая плоть его тела. Я люблю тебя, Лаура.

Он проснулся вскоре после восхода солнца.

Это была десятая ночь с первого превращения и первая, когда он не испытал его. Он почувствовал облегчение, но вместе с ним и странное неудобство, такое, будто он пропустил нечто важное, что он чего-то ждал, а оно не случилось, что он был не в ладах с чем-то, живущим глубоко внутри его, чем-то, но нет, не совестью.

32

Миновало еще семь ночей прежде, чем Ройбен смог увидеть Стюарта.

Он, конечно же, приехал к доктору Катлер, чтобы сделать последний укол от бешенства, но она никому не позволяла посещать Стюарта, пока не спадет высокая температура, помимо всего прочего. Она постоянно держала связь с Грейс и была очень благодарна Ройбену за такую возможность.

Если бы Грейс не взялась помогать в лечении парня с самого начала, однажды даже лично приехав в Санта-Розу, чтобы осмотреть его и поговорить с Ройбеном, то Ройбен бы с ума сошел от нетерпения. Доктор Катлер отвечала на его звонки вполне дружелюбно, но она не собиралась обсуждать ход лечения во всех подробностях. Лишь вскользь упомянула, что у Стюарта начался период бурного роста, и она пока не знает, с чем это связано. Конечно, парню всего шестнадцать. Зона роста эпифиза еще не закрылась, но все равно, ей еще не доводилось видеть, чтобы кто-то рос так, как начал расти этот мальчик. Ускоренный рост повлиял и на его волосы.

Ройбену отчаянно хотелось повидаться со Стюартом, но никакие его слова не могли переубедить доктора Катлер.

Грейс соглашалась рассказать куда больше, при условии, что ни одно слово из этого не попадет в печать. Ройбен поклялся ей, что будет соблюдать абсолютную конфиденциальность. Я просто хочу, чтобы с ним все было в порядке, чтобы он выжил, жил так, будто ничего этого и не случилось.

Стюарта лихорадило, иногда он бредил, но в целом он не просто выжил, но просто цвел, демонстрируя те же самые симптомы, что и у Ройбена. Синяки пропали, ребра срослись, кожа блестела и дышала здоровьем, и парень, по словам доктора Катлер, быстро рос.

— С ним все происходит быстрее, — сказала Грейс. — Намного быстрее. Но он же совсем юн. Не так уж много лет разницы, но какую роль они сыграли.

От антибиотиков Стюарт покрылся ужасной сыпью, а потом она вдруг исчезла. Беспокоиться не о чем, сказала Грейс. Жар и бред, конечно, настораживают, но никакого заражения нет, и на несколько часов каждый день Стюарт приходил в себя, каждый раз начиная требовать, чтобы к нему пустили людей, грозился выпрыгнуть в окно, если ему не принесут его мобильный и компьютер, спорил с матерью, которая уговаривала его выгородить отчима, чтобы спасти его от тюрьмы. Он заявлял, что слышит голоса, знает, что происходит в больнице и домах поблизости, приходил в возбуждение, не хотел лежать в койке, спорил с врачами. А еще он опасался отчима, боялся, что тот причинит вред его матери. Каждый раз медикам приходилось давать ему успокоительные.

— Ужасная она женщина, эта его мать, — призналась как-то Грейс. — Ревнует сына. Обвиняет его в том, что он провоцирует отчима на вспышки гнева. Ведет себя с ним, как с надоедливым младшим братом, который мешает ей жить в свое удовольствие с новым бойфрендом. Мальчик просто не понимает, насколько по-детски она себя ведет, смотреть противно.

— Я помню, какая она, — тихо сказал Ройбен.

Но в одном Грейс была непреклонна, как и остальные, не позволяя Ройбену видеться со Стюартом. Пока что — никаких посетителей. Это единственное, что они могут сделать, чтобы сдержать шерифа и полицейских, а еще сотрудников суда штата. Разве может она сделать исключение для Ройбена в такой ситуации?

— Они выведут его из себя вопросами, — сказала она.

Ройбен хорошо понимал это.

К нему в Нидек Пойнт за неделю уже четыре раза приезжали, пытаясь выжать хоть каплю информации. Ройбен каждый раз сидел на диване у камина, терпеливо объясняя снова и снова, что вообще не видел «зверя», напавшего на него. Снова и снова приводил их в коридор, туда, где все случилось. Показывал окна, которые тогда были выбиты. Они делали вид, что удовлетворены, а через двадцать четыре часа приезжали снова.

Он терпеть не мог этого, делать вид, что он абсолютно искренен, делать вид, что готов удовлетворить их интерес, внутренне дрожа от напряжения. Они разговаривали с ним честно, без подвохов, но уж очень занудно.

Журналисты уже разбили лагерь у дверей больницы в Санта-Розе. Старые школьные друзья Стюарта организовали фан-клуб и ежедневно устраивали пикеты, требуя, чтобы убийцу постигло заслуженное наказание. К ним присоединились даже две монахини радикальных взглядов. Они проповедовали, что Человек-волк из Сан-Франциско больше позаботился о пострадавшем гее, чем простые люди, населяющие Калифорнию.

Вечерами Ройбен ходил вокруг больницы в футболке с капюшоном и очках, обходя квартал по кругу, прислушиваясь, размышляя, сгорая от нетерпения. Однажды ему показалось, что он увидел в окне Стюарта. Услышит ли его Стюарт? Он прошептал, что он здесь, что он не оставил Стюарта одного, что он просто ждет.

— Смерть этому мальчику уже не грозит, — заявила Грейс. — Об этом можешь и не беспокоиться. Но я должна докопаться до корней этих симптомов. Должна выяснить, что все это означает. Это уже стало для меня всеобъемлющей страстью.

«Ага, а еще и опасной», — подумал Ройбен. Для него самым главным было то, что Стюарт жив, и он достаточно доверял Грейс, чтобы позволить ей позаботиться об остальном.

Тем временем между Грейс и загадочным доктором Ясько случилась размолвка, хотя Грейс и не хотела рассказывать Ройбену, по какой причине. Скажем так, доктор предложил сделать то, что Грейс не нравилось, с чем она не могла согласиться.

— Ройбен, этот парень верит, верит в необычное, — сказала Грейс. — Просто одержимость какая-то. Есть и другие опасные симптомы. Если он попытается с тобой связаться, ни на что не соглашайся.

— Обязательно, — ответил Ройбен.

Самым подозрительным было то, что загадочная частная больница в Саусалито почти не имела никакой документации, у них была лицензия лишь на проведение частным порядком курса реабилитации наркоманов.

— Она будто ниоткуда появилась, — сказала Грейс. — И мне это не нравится.

Ясько увивался вокруг Стюарта, постоянно пытаясь вовлечь его мать в долгие разговоры насчет загадочной встречи парня с Человеком-Волком, и Грейс отнеслась к этому с подозрением.

— Ему от нее ничего не добиться по одной простой причине, — сказала Грейс. — Потому что ей на все плевать.

Но Ройбен беспокоился все сильнее. Поехал на юг, встретился с матерью Стюарта, в ее роскошном доме из стекла и секвойи, к востоку от Санта-Розы, на Плам Ранч-роуд.

Да, она помнит, как встречалась с ним в больнице, как забыть такого симпатичного. Давай, проходи. Нет, она не беспокоится за Стюарта. Похоже, с ним сейчас столько врачей возится, что она не знает, что и делать. Какой-то чудик из России, как там его, Яска, что ли, хотел повидать парня, но доктора Катлер и Голдинг сказали «нет». Этот доктор Яска считает, что парня надо, типа, в изолятор поместить, но она не въехала, почему.

Через некоторое время после начала интервью, если можно было назвать это интервью, появился Герман Баклер, отчим Стюарта. Невысокий жилистый мужчина с выразительным лицом и темными глазами, коротко стриженными волосами, крашенными в платиновый цвет, и очень загорелый. Сказал, что не хочет, чтобы его жена общалась с журналистами. Что на самом деле его это бесит. Ройбен холодно оглядел его. Отчетливо уловил запах злобы, намного четче, чем тогда, от доктора Ясько. Оставался рядом столько, сколько мог вытерпеть, чтобы получше изучить этого человека, хотя ему уже в весьма грубой форме сказали уходить.

Этот парень был просто переполнен яростью и негодованием. Говорил, что с него и так достаточно того, что Стюарт ему жизнь испортил. Жена явно его боялась, делая все, чтобы его успокоить, извинилась за случившееся и попросила Ройбена немедленно уезжать.

У Ройбена в животе уже пошли жгучие спазмы. Посреди дня, и это случилось впервые, если не считать легких симптомов при встрече с доктором Ясько. Ройбен не сводил взгляда с мужчины, пока не вышел из большого дома, выстроенного из древесины секвойи и стекла.

Потом долго сидел в «Порше», оглядывая лес и холмы вокруг, дожидаясь, пока спазмы утихнут сами собой. Над головой было голубое небо. Как здесь здорово, в этом краю виноградников! В каком же красивом месте вырос Стюарт!

Превращение уже не угрожало ему. Неужели он сможет вызывать его днем? Он не был в этом уверен. Совсем. Но был совершенно уверен в том, что Герман Баклер вполне способен организовать убийство пасынка, Стюарта. Жена его это понимала, но не желала признавать. Ко всему прочему, теперь ей приходилось выбирать между мужем и сыном.

Что же касается ночи, теперь Ройбен был уверен, что Дар Волка полностью ему подвластен.

Первые три ночи после встречи со Стюартом он смог полностью сдержать превращение, но, как бы важно для него это ни было, последствием такого сдерживания стали мучения. Будто постишься, когда знаешь, что вокруг есть куда больше еды и пищи, разной и вкусной.

А потом он ушел в лес Нидек Пойнт, охотясь, скитаясь, находя на территории своего поместья ручьи, взбираясь на самые старые и самые высокие деревья так высоко, как не забирался до этого. В лесу был медведь, который залег в спячку в дупле поврежденного пожаром дерева на высоте метров восемнадцать над землей. Большая кошка, судя по всему, самец из помета пумы, которую он убил. Жил здесь и олень, которого Ройбен не хотел убивать. Но вот маленькие пухлые белки, лесные хомяки, бобры, землеройки, кроты… он питался ими всеми, и даже холодными, неожиданно нежными на вкус рептилиями — саламандрами, ужами, жабами. Ловить рыбу в ручьях было просто неземным удовольствием, и вскоре он уже научился ловить любую из них, на выбор. Высоко в кронах деревьев он ловил незадачливых соек и вьюрков, ловя их прямо на лету, съедая их вместе с перьями, с еще колотящимися внутри их крохотных тел сердцами. Ел дятлов, юнко и бесчисленных дроздов.

Его поражало ощущение «правильности» того, что он ел добычу, убитую своими руками. Как и желание убивать. Ему очень хотелось разбудить медведя. Хотелось узнать, сможет ли он победить его.

Дальше к северу, где лес был таким же густым, как и в его поместье, он уловил запах самца-лося, хотел погнаться за ним, но не стал. Мечтал о полях, полных пасущихся овец, чтобы распугать их своим рыком, а потом догнать самую большую, чтобы вцепиться в покрытую шерстью шею клыками и насытиться горячей, еще живой бараниной.

Но он знал, что ему нельзя попадаться на глаза людям, здесь, на своей территории, нельзя далеко уходить от Лауры, спящей на большой кровати в сорочке из фланели и кружев, той, которую он будил, возвращаясь, прикасаясь к ней звериными лапами и звериными поцелуями.

Но достаточно ли ему этих чудесных ночей, в этих прекрасных лесах, принадлежащих ему? Они были лишь бледной тенью шума городов, лежащих к югу отсюда, манящих тысячами голосов, перемешанных меж собой. Сад боли, я тоскую по тебе. Что крики зверей в сравнении с голосами разумных существ? Сколько еще он сможет продержаться тут?

В своем роде сейчас ему было легче и проще, даже несмотря на постоянные визиты полицейских.

Он читал книги про вервольфов, «свидетельства» тех, кто видел людей-волков по всему миру, от тибетских йети до калифорнийских бигфутов. Прочесывал всю доступную информацию, ища хоть какие-то упоминания о почтенных джентльменах, тех, что глядели на него с фотографии над камином. И ничего не нашел.

Он подробно изучил дом, не переставая думать о том, что может так случиться, что этот дом снова вернется во владение Феликса, но пока что это был его дом, и он все так же его любил. То и дело принимался за поиски потайных дверей и комнат вместе с Лаурой.

Как-то к нему пришли несколько местных. Нина, девочка, учившаяся в старшем классе школы, которую он впервые повстречал, когда был здесь с Мерчент, часто бродила в лесу рядом с домом, но теперь Гэлтон запретил ей это. Вся в слезах, она принялась объяснять, что значило для местных гулять в лесу на территории поместья. Лаура пригласила путешественников в дом, попить чаю, и они быстро пришли к соглашению. Всем разрешалось гулять по лесу днем, но никаких ночных походов и стоянок. На это Ройбен был согласен.

Позднее Лаура объяснила ему, что прекрасно понимает этих людей, что для них значит возможность гулять в лесу. Иногда она и сама бы хотела, чтобы их здесь было побольше. Бывало, что здесь ей становилось очень одиноко.

— Я никогда и нигде ничего не боялась всю свою жизнь, — сказала она. — Особенно — в калифорнийских лесах. А вот вчера была готова поклясться, что кого-то видела среди деревьев, что кто-то следил за домом.

— Может, кто-то из этих гуляющих, — пожав плечами, предположил Ройбен.

Она покачала головой.

— Непохоже. Хотя, возможно, ты прав. Мне просто надо привыкнуть к дому. Здесь не опаснее, чем в Милл Вэлли.

Они сошлись на том, что это может быть и какой-нибудь репортер.

Ему не нравилось то, что она встревожена. Он был уверен, что способен услышать и почуять любого, замыслившего зло. Но она не могла. Поэтому он решил никогда не оставлять ее одну, если только не возникнет неотложной необходимости.

Пришлось свернуть горы, чтобы добиться права установить большие ворота с механическим приводом на дороге, ведущей к дому через его землю, просто для того, чтобы репортеры не приезжали сюда на машинах, постоянно желая попасть на место первого появления Человека-волка, в свете шумной славы, окружившей теперь Стюарта. Конечно, репортеры и операторы могли добраться и пешком, но, по крайней мере теперь, они не подъезжали на машинах прямо к дому.

Гэлтон снова и снова говорил, что скоро все это стихнет, как бывало и раньше. Нечего волноваться. Он и его помощники постоянно приходили, проводя ремонт в спальнях, делая проводку, крася и оклеивая стены, налаживая электрику и прочее оборудование.

«Вот что значит жить в таком доме», — подумал Ройбен. По крайней мере пока что. Скоро тишина вернется сюда. Возможно, вернется и Феликс.

Лаура взяла на себя заботы с зимним садом и сотворила там сущий рай, окружив раскидистое дерево фикуса небольшими лимонными и апельсиновыми деревьями и посадив разнообразные цветущие лианы — вьющуюся жимолость, жасмин, пурпурный вьюнок, — которые закрыли стальной каркас и придали зимнему саду более изящный вид. В кадках росли кустовые розы с цветами, как с картинки. А орхидеи окончательно оправились от переезда и были усыпаны роскошными соцветиями. Лаура повесила на крюки небольшие лампы дневного света, чтобы компенсировать отсутствие солнца зимой. А еще они нашли симпатичный камин в викторианском стиле, отделанный покрытым белой эмалью деревом, чтобы в зимнем саду было теплее и им самим, и растениям. Каждый вечер Ройбен и Лаура ужинали в зимнем саду, у фонтана, за белым мраморным столом.

Среди недели Ройбен сделал такое, что сам себе поразился. Он никогда бы не подумал, что способен на такое. Найдя в Петалуме небольшой магазинчик подержанных компьютеров, где не было камер видеонаблюдения, он пришел туда, одетый в футболку с капюшоном в очках, и купил за наличные два старых эппловских ноутбука.

Злился на то, что Феликс исчез, не сказав ни слова. Мучился беспокойством за Стюарта. И жаждал обрушиться на зло, таящееся в городах на юге.

И тогда, подключив к Интернету один из купленных компьютеров, он создал адрес электронной почты под именем Вера Люпус и написал пространное письмо, чтобы отправить в «Сан-Франциско обсервер».

Это письмо было большим, ничем не ограниченным, и, по сути, представляло собой гневное обращение к Феликсу Нидеку с просьбой прийти и помочь.

Для того чтобы отправить его совсем анонимно, надо было просто приехать на машине в любой город, припарковаться где-нибудь рядом с отелем или мотелем, за пределами видимости камер наблюдения, подключиться к сети Wi-Fi для постояльцев и нажать кнопку отправки.

Тогда никто не сможет отследить ни письмо, ни почтовый ящик, ни компьютер.

Но он не стал отправлять письмо. В нем было слишком много мольбы, гнева, признаний в том, что он не знает, что делать. Слишком много жалости к себе, сожаления о том, что «нет у него мудрого хранителя тайн», который бы наставил его. Все ошибки — его собственные, ведь так? Жизнь Стюарта в опасности. Как он может винить в этом Феликса? Ему хотелось исповедаться, найти понимание. А в следующее мгновение хотелось ударить Феликса.

И он не стал отправлять письмо Человека-волка. Спрятал компьютер в старом корпусе котла, в погребе. И стал ждать.

Временами на него находило черное уныние. «Если этот мальчик умрет, я с собой покончу», — думал он. Но Лаура предостерегла его. Он не должен оставлять ее, не должен оставлять свою судьбу, оставлять неразгаданной эту загадку. Так что, если он действительно хочет причинить себе вред, сотворить нечто ужасное, проще сразу признаться во всем матери и сдаться властям. Когда же он подумал, что все это будет значить для Феликса, то окончательно отказался от этих мыслей.

— Жди Феликса, — сказала ему Лаура. — Не забывай об этом. Когда тебе становится плохо, задумайся. Скажи себе: «Я не буду делать ничего, пока не приедет Феликс». Пообещай мне, что сделаешь так.

Что касалось Лауры, то ей приходилось сражаться с собственными демонами. Каждое утро она спускалась по крутой опасной тропе к океану и часами гуляла там, глядя на накатывающие на берег холодные волны. Когда Ройбен попробовал последовать за ней, то счел, что по такой тропе вообще не стоит ходить, а холодный ветер с океана мигом превратил его в мрачную мыслящую ледышку.

Она часами гуляла по лесу, с Ройбеном и одна. Если она и боялась хоть немного, то не признавалась в этом. Лишь однажды сказала, что видела кого-то, высоко на утесе, когда гуляла по берегу. Вполне ожидаемо. Это место было безлюдным, безлюднее любого другого, в каких ей доводилось жить, но туристы и любители красивых видов были в порядке вещей даже тут.

Каждый раз, когда она уходила, Ройбен не находил себе места, постоянно прислушиваясь своим внутренним волчьим слухом ко всему, происходящему вокруг.

Не один раз ему приходила в голову мысль, что поблизости может быть другой Морфенкинд, какой-нибудь бродяга, о котором Феликс и знать не знает, но этому не находилось никаких подтверждений. Но он верил в то, что если такое возможно, то Феликс предупредил бы его. Может, он слишком идеализировал Феликса. Может, просто был вынужден идеализировать его.

Но в целом он чувствовал себя в безопасности, как и Лаура.

Она приносила с собой нежные ростки папоротника, сажала их в специальные горшки, ухаживала за ними, собирала красивые камни и камешки, чтобы украсить дно фонтана.

А потом погрузилась в домашние дела, принявшись за реставрацию старинных обоев фабрики Уильяма Морриса, руководила рабочими, которые подкрашивали потолочные плинтусы и другую деревянную отделку. Заказала занавески и шторы, принялась за инвентаризацию фарфора и столового серебра.

А еще нашла прекрасный рояль фабрики Фазиоли для музыкальной комнаты.

Начала снимать фотоаппаратом лес, росший в пределах поместья Нидеков. По ее подсчетам, здесь росло где-то семьдесят пять взрослых секвой высотой более семидесяти метров, калифорнийские пихты почти такой же высоты, и множество молодой поросли секвой, тсуги и серебристых елей.

Она перечислила Ройбену все названия деревьев, научила его отличать от других молодые секвойи, клены и пихты, а также множество других деревьев и растений.

По вечерам она читала Тейяра де Шардена, и Ройбен тоже читал эту книгу. Как и другие труды по теологии, философии и поэзии. Лаура призналась, что не верит в бога, но верит в мир и способна понять веру и любовь Тейяра к миру. Сказала, что тоже хотела бы верить в персонифицированного бога, любящего, понимающего все, происходящее в мире, но пока не может.

Как-то ночью, когда они говорили обо всем этом, она разрыдалась. Попросила Ройбена совершить превращение и снова взять ее в лес, на вершины деревьев. Он сделал это. Четыре часа они путешествовали по верхним ветвям деревьев. Она не боялась высоты и оделась в облегающую плотную одежду и перчатки черного цвета, туристические, чтобы не мерзнуть на ветру и не быть заметной в темноте для любопытных глаз, в отличие от Ройбена. Плакала, не сдерживая себя, прижавшись к его груди. Сказала, что готова рискнуть жизнью, чтобы принять Дар Волка, что не сомневается в этом. Когда вернется Феликс, если Феликс знает ответы на вопросы, если Феликс может как-то направить их, если Феликс знает, как…

Они не один час рассуждали об этом. Наконец, когда она порядком замерзла и захотела спать, успокоившись, он спустил ее вниз, принес к ручью, туда, где он так часто пировал в одиночестве. Она умыла лицо ледяной водой. Они сели среди покрытых мхом камней, и он принялся рассказывать ей обо всем, что он слышит в лесу, о медведе, спящем неподалеку, об олене, тихо идущем в темноте.

И, наконец, он снова принес ее домой, и снова они занимались любовью в столовой, рядом с гудящим в старом и мрачном, средневекового вида камине огнем.

По большей части она не была несчастна. Совсем напротив.

Спальню в западной части дома, которую она выбрала себе в качестве кабинета, отремонтировали, поставив там рабочий стол со стеклянной столешницей и несколькими красивыми деревянными ящиками, поставили и большое кресло с пуфиком для ног, в котором было удобно читать книги, а старую антикварную мебель перенесли в подвал.

К комнате Мерчент они не притронулись. Кто-то, скорее всего сотрудники юридической фирмы, упаковали все личные вещи Мерчент и увезли их прежде, чем Ройбен приехал сюда. Теперь это была просторная спальня, отделанная розовым ситцем, с белыми кружевными занавесками и белым мраморным камином.

Студия и примыкающая к ней спальня, принадлежавшие Феликсу, завершавшие западный ряд комнат в северо-западном углу дома, остались нетронутыми, как священное место.

Ройбен и Лаура готовили всю еду вместе, и все дела по дому тоже делали вместе. Гэлтон же занимался самыми трудоемкими и долгими делами по уходу за поместьем.

Лаура, как она сама призналась, много размышляла над тем, как же она смогла с такой легкостью принять ту жестокость, с которой действовал Человек-волк. Она не нашла ответа на этот вопрос. Так любила Ройбена, что готова была принять в нем все. Она никогда не оставит его. Для нее такое просто немыслимо.

Однако, да, она размышляла об этом днем и ночью, о том, как нас тянет отомстить тем, кто был жесток к нам, о жестокости мести, о том, что это делает с теми, кто отдает себя этим чувствам.

Говоря по правде, ей бы хотелось, чтобы он всегда лишь охотился в лесах, более не возвращаясь на загадочный зов голосов. Но она не могла объяснить, почему эти голоса обладают такой непреодолимой силой, а пресса тем временем ежедневно выносила на обсуждение вопрос о впечатляющих «последствиях» «вмешательств» Человека-волка.

Те, кто был спасен в результате его жестокостей, привлекали не меньшее внимание, чем его жертвы. Старая женщина из Буэна Виста, подвергавшаяся жестоким пыткам до того, как Человек-волк ворвался в окно ее дома, уже оправилась от нервного потрясения и начала давать интервью. Гордо говорила о том, что Человек-волк обязательно должен быть пойман живым, что его не должны пристрелить, словно зверя, и что она потратит все свои деньги на то, чтобы поддержать и защитить его, если его пленят. Сьюзен Ларсон, первая «свидетельница» Человека-волка с Норт-Бич, тоже изо всех сил настаивала на том, что его поимка должна быть «щадящей». Для Ларсон он навсегда остался «Волком-утешителем», потому что прикоснулся к ней и попытался успокоить ее. Плодились фан-клубы Человека-волка в Интернете, на «Ютюбе», а один известный рок-певец даже написал «Балладу о Человеке-волке». Недолго оставалось ждать и других подобных песен. На «Фейсбуке» создали страницу, посвященную Человеку-Волку, на «Ютюбе» проводили конкурсы стихов, посвященных ему. Появилось великое множество футболок в тематике Человека-волка.

К концу недели позвонил Саймон Оливер и сообщил, что титульная компания подготовила к подписанию все документы на Нидек Пойнт. Ройбен ответил согласием, но в глубине души продолжал сомневаться.

Как же Феликс? Ведь это Феликс, самый настоящий. Неужели этот дом не будет принадлежать ему?

— В этом смысле уже ничего не поделаешь, — сказала Лаура. — Думаю, тебе следует отправиться в титульную компанию подписать документы, пусть оформляют право владения. Не забывай, у Феликса нет никакого законного способа владеть этим домом. Он не станет, просто не может проводить анализ ДНК, чтобы доказать родство с Мерчент или подтвердить, что он и является Феликсом Нидеком. Ему придется выкупать дом у тебя. Так что пока дом твой.

Визит в титульную компанию оказался недолгим. Достаточно необычным было уже то, что документы оформили за такое короткое время, сказали Ройбену, но, поскольку домом владела одна семья с самого момента постройки, все оказалось просто. Ройбен подписал документы там, где ему указали.

Теперь Нидек Пойнт официально принадлежал ему. Налог на имущество был уплачен авансом до середины будущего года. Страховка тоже была оплачена.

Они поехали на юг, чтобы забрать джип Лауры и большую часть ее вещей, которые уместились в нескольких коробках, к его изумлению. И половину места заняли фланелевые ночные рубашки.

Наконец-то позвонила Грейс, сообщив, что можно приехать к Стюарту во вторник. У него уже два дня была нормальная температура, лихорадка и тошнота прошли. Как и все видимые признаки травм. А еще парень прибавил в росте и весе.

— Как я тебе и говорила, все произошло намного быстрее, — сказала она. — И он уже немного успокоился. Напротив, впал в печаль.

Честно говоря, она и сама хотела, чтобы Ройбен с ним увиделся. Хотела, чтобы Ройбен с ним поговорил. Парень хотел вернуться домой, в Сан-Франциско. Мать ни за что не захочет видеть его в доме в Санта-Розе, опасаясь своего мужа, а Грейс опасалась, что парень не сможет нормально жить один.

— Да, было бы чертовски легче приглядывать за ним в Сан-Франциско, — сказала Грейс. — Но этот мальчишка ведет себя слишком странно. Конечно, он умен, как многие нынче. Уже больше ни слова не говорит о том, что слышит голоса. Ройбен, все идет точно так же, как у тебя. Результаты анализов. Только мы успеем хоть что-то понять, раз, и они распадаются! С этой проблемой мы не справились. И он уже не тот, каким был, когда я впервые с ним заговорила. Я хочу, чтобы ты повидался с ним.

Ройбен понял, что теперь ей намного легче говорить с ним обо всем этом, когда речь идет о Стюарте. Они могли говорить без тайн и недомолвок, без загадок, так, будто все эти загадки имели отношение лишь к Стюарту.

Это было лучше всего.

Ройбен сказал, что приедет к Стюарту в любое время, когда только можно. Хоть во вторник с утра.

И наконец Грейс спросила, не возражают ли он и Лаура, если она, Фил и Джим приедут к ним поужинать?

Ройбен был вне себя от радости. Теперь, когда он научился контролировать Дар Волка, ему было нечего бояться. Он так хотел этого!

Весь понедельник он и Лаура готовились к завтрашнему ужину в величественной столовой дома.

Нашли скатерть для стола, огромный кусок ткани, обрамленный старинными кружевами, обеденные салфетки с вышитым вензелем «Н», достали кучу столового серебра с красивой гравировкой. Заказали цветы в комнаты и изысканные десерты в ближайшей пекарне.

Грейс и Фил были очарованы домом, но, как и предсказывал Ройбен, Фил просто влюбился в это место. Он перестал реагировать на слова, и просто бродил по дому, сам по себе, что-то бормоча под нос, проводя руками по стенным панелям, дверным косякам, полированной поверхности рояля, морщинистым листьям развесистого фикуса, кожаным обложкам книг в библиотеке. Надел толстенные очки, разглядывая резные фигурки на охотничьих столах и камин в средневековом стиле.

Из комнат на втором этаже его пришлось буквально за руку выводить, когда все уже изнемогали от голода. Но Фил продолжал глядеть по сторонам, перешептываясь с домом, общаясь с ним, и совершенно не обратил внимания, когда Грейс завела разговор о вполне очевидной стоимости содержания такого жилища.

Ройбен был заворожен и обнимал Фила снова и снова. Фил оказался в доме своей мечты. «И секунды бы не раздумывал, скажи мне жить здесь», — тихо сказал он. Фил выглядел так, будто всегда жил здесь, в своем мятом твидовом пиджаке, с длинными, неухоженными седыми волосами. То и дело смотрел на Ройбена, улыбаясь с любовью.

— Сын, это твоя судьба, — сказал он.

Грейс принялась говорить о том, что такие дома устарели, что их повсюду превращают в музеи, больницы и коммерческие помещения. Она выглядела прекрасно, как всегда, с обрамляющими лицо рыжими волосами естественного цвета, лишь слегка подкрасив губы. Ее лицо было очень выразительно. Черный шелковый брючный костюм выглядел совершенно новым, а по случаю семейного ужина она надела жемчужное ожерелье. Но, несмотря на все это, она выглядела уставшей и измотанной и внимательно глядела на Ройбена, вне зависимости от того, кто в данный момент говорил.

Джим вступился за дом, сказав, что Ройбен никогда не был особенно расточительным. Путешествовал экономно, останавливаясь в самых дешевых отелях, ездил в поездах вторым классом, поступил в местный университет, а не в какой-нибудь колледж из «Лиги Плюща», где покруче. Самой экстравагантной его просьбой, за всю его жизнь, была просьба подарить ему «Порше», когда он защитил диплом, и он все еще ездит на той же машине спустя три года. Он никогда не запускал руку в трастовый фонд, оформленный на него, и уже не первый год жил, расходуя где-то половину от своих доходов. Да, дом будет дорог в содержании, но они же не станут, к примеру, отапливать его целиком и каждый день, так ведь?

В конце концов, сколько можно Ройбену жить с родителями? Да, дом недешев. Но будет ли дешевле купить новый или отреставрированный викторианский дом в Сан-Франциско?

Грейс выслушала все это, вежливо кивая. Джим промолчал о том, что сам он отказался от трастовых фондов в пользу семьи, сразу же, как стал священником, так что, по сути, имеет ли он право голоса в таких вопросах?

Джим бросил медицинский колледж, чтобы стать священником, и его обучение в Риме обошлось недорого в сравнении с учебой на врача. Семья сделала большие пожертвования церкви после его рукоположения в сан, но большая часть его наследства теперь оказалась в распоряжении Ройбена.

Ройбен вообще не обращал внимания на эти разговоры. Он ни на минуту не забывал о Феликсе, о том, что Феликс имеет моральное право заявить права на дом. Горько было подумать о самой возможности потерять этот дом, но это была наименьшая из его проблем. Сейчас Ройбена интересовало лишь то, что он узнает, встретившись со Стюартом.

А что подумает Стюарт, когда сам узнает, кто он теперь такой?

Может, ничего и не случится. Разве не говорил Маррок, что все происходит по-разному? Да, надежда, но слабая.

Больше всего сейчас Ройбен был рад, что вся семья собралась в его доме, что их голоса наполнили большую полутемную столовую, что отец был рад, не скучал здесь. Так хорошо, так хорошо слышать всех их тут.

Ужин удался на славу — жареное филе, свежие овощи, паста и огромное блюдо зеленого салата, простого и вкусного, как всегда у Лауры.

Лаура начала обсуждать с Джимом Тейяра де Шардена, и Ройбен понимал, дай бог, половину из того, что они говорили. Но видел, что они общаются с удовольствием. Фил улыбался Лауре очень приветливо. Когда он заговорил о поэзии Джерарда Мэнли Хопкинса, она слушала его очень внимательно. Грейс, конечно же, попыталась завести разговор на другую тему, но Ройбен с детства привык одновременно слушать два разговора. На самом деле, было видно, что Лауре понравился его отец. И его мать тоже.

Грейс спросила, какую пользу принесла теология хоть кому-нибудь, как и поэзия, если уж на то пошло.

На что Лаура ответила, что наука всегда полагалась на поэзию, в силу того, что все научные описания являлись метафорами.

Разговор принял неприятное направление лишь тогда, когда речь зашла о докторе Акиме Ясько. Грейс вообще не хотела обсуждать этот вопрос, но тут Фил пришел в ярость.

— Этот доктор хотел тебя объявить недееспособным, — сказал он Ройбену.

— Ну, на этом, собственно, разговор был окончен, не так ли? — сказала Грейс. — Поскольку никто, я подчеркиваю, никто даже близко не рассматривал такой возможности.

— Объявить недееспособным? — переспросила Лаура.

— Да, и насильно поместить в этот свой липовый центр реабилитации в Саусалито, — сказал Фил. — Я с самого начала понял, что этот парень — мошенник, сразу же, как его увидел. Чуть с лестницы его не спустил. Приходить к нам с такими бумагами.

— Бумагами? — переспросил Ройбен.

— Вот уж кто он, так не мошенник, — сказала Грейс, повышая голос, и они начали ругаться, пока не вмешался Джим. Он сказал, что да, действительно, этот доктор — отличный специалист в своей области, но дело совсем в другом, даже не в его попытке поместить Ройбена в больницу принудительно.

— Ладно, можно забыть о нем, — сказала Грейс. — С этим покончено, Ройбен. Мы просто слишком разные, я и доктор Ясько. И не скажу, что к несчастью.

И тем не менее она продолжила тихо настаивать на том, что это один из самых талантливых врачей, с которыми ей доводилось встречаться. Как плохо, что он слегка помешался на этой своей идее насчет вервольфов.

Фил фыркнул, бросив салфетку, потом снова взял ее, снова бросил, заявив, что этот человек — сущий Распутин.

— У него есть некая теория насчет мутационных изменений и мутировавших людей, — сказал Джим. — Но его дипломы не такие, какие должны быть, и мама очень быстро это поняла.

— Я бы так не сказал, — продолжил Фил. — Он попытался прикрыть свой послужной список, понес какую-то чушь о том, как все случилось, когда распался Советский Союз, как пропали самые ценные результаты его исследований. Какая ерунда!

Ройбен встал и включил спокойную фортепианную музыку, что-то из Эрика Сати. Когда он снова сел, Лаура уже что-то тихо рассказывала про лес, про то, что им надо собраться вместе снова, когда закончатся дожди, погулять по лесу всей семьей, в выходные.

Ройбен ухитрился отвести Джима в сторонку, чтобы поговорить наедине. Они вышли в лес, и он принялся рассказывать обо всем. Сказал, что теперь уверен, что Стюарт не умрет от Хризмы, но ему грозит стать таким же, как сам Ройбен. Это привело Джима в шок. Джим и не знал, что мальчик был укушен.

Он стал на колени, склонив голову, и начал молиться. Ройбен продолжал говорить, рассказал о своей встрече с Феликсом, о том, что он чувствует, что у Феликса есть ответы на мучающие его вопросы.

— На что же ты надеешься? — воскликнул Джим. — На то что этот человек сделает все эти жестокие нападения морально приемлемыми для тебя?!

— Я надеюсь на то, на что надеются все разумные существа… на то, что я — часть чего-то большего, чем я сам, что я играю свою роль в этом мире, роль, которая имеет свое значение и смысл. — Он потянул Джима за руку. — Не будете ли так любезны, отец Голдинг, подняться с земли, пока вас никто не увидел?

Они ушли дальше в лес, но не далеко от дома, от яркого света, исходящего из его окон. Ройбен остановился. Прислушался. Он слышал множество существ, самых разных. Попытался объяснить это Джиму. В полутьме не видел выражения его лица.

— Но нужно ли человеческому существу слышать их? — спросил Джим.

— Если нет, то почему я их слышу?

— Бывает всякое, — ответил Джим. — Мутации, изменения, которые есть часть этого мира, но которые не удерживаются в нем, то, от чего мир отказывается.

Ройбен вздохнул.

Поглядел вверх, тоскуя по ночному зрению, доступному ему тогда, когда он находился в шкуре волка. Ему хотелось увидеть звезды в вышине, которые напомнили бы ему, что эта земля — не более чем крохотный огонек среди сверкания бесчисленных галактик.

Ветер шуршал в ветвях над его головой. Что-то заставило его насторожиться, какая-то последовательность звуков, выпадающая из общей симфонии ночи. Кажется ему, или он действительно увидел что-то, движущееся в темноте? Но темнота была сейчас слишком плотной для него. Тем не менее сразу же пошел озноб по телу. Он почувствовал, как волосы на руках стали дыбом. Там кто-то есть, вон там.

Его тело пронизала судорога, но он подавил ее. Заставил повернуть вспять. Намеренно задрожал всем телом, сбивая непроизвольную дрожь. Нет. Он никого не мог разглядеть. Но воображение само наполняло тьму образами. Кто-то есть в темноте, не один и даже не двое.

— Что такое? Что-то случилось? — спросил Джим.

— Ничего, — солгал Ройбен.

Резко подул ветер, усиливаясь, деревья запели, будто хором.

— Ничего особенного.

В девять вечера его родные собрались в обратную дорогу. В Сан-Франциско они вернутся не раньше часа ночи. Грейс собиралась вернуться в больницу Санта-Розы завтра днем, чтобы лично настоять на том, что Стюарту надо остаться в больнице. Грейс чего-то боялась.

— Поняла ли ты хоть что-то еще насчет этого синдрома в целом? — спросил Ройбен.

— Нет, — ответила она. — Вообще ничего нового.

— Можно попросить тебя о полной откровенности по одному делу?

— Конечно.

— Доктор Ясько…

— Ройбен, я же сказала, что отправила его восвояси. Чтобы он больше и близко ко мне не подходил.

— А насчет Стюарта как?

— У него нет никакой возможности заполучить Стюарта. Я предупредила доктора Катлер совершенно открыто. Это строго конфиденциально, но тебе я скажу. Доктор Катлер пыталась оформить принудительное содержание Стюарта в больнице, что-то вроде опеки по медицинским показаниям. Чтобы он не мог отправиться домой и жить один в Сан-Франциско, в своей квартире на Хайт Эшбери. Запомни, я тебе этого не говорила.

— Понял, мама.

Она поглядела на него в отчаянии.

Они столько говорили о Стюарте, и ни слова — о нем самом.

Оставит ли мать когда-нибудь свои попытки? Хирурги никогда не сдаются. Хирурги всегда верят, что можно сделать что-то еще. Такова их природа.

«Вот что все это сделало с моей матерью», — подумал Ройбен. Мать стояла на ступенях, глядя на дом, на темные деревья к востоку от него, и взгляд ее был безрадостным и тоскливым. Потом поглядела на Ройбена и улыбнулась, тепло и сердечно, так, как она улыбалась ему всегда. Но лишь на мгновение.

— Мама, я очень рад, что вы сегодня приехали, — сказал он, обнимая ее. — Даже сказать не могу, как рад.

— Ага, и я рада, что мы выбрались, — ответила она. Поглядела ему в глаза. — Ты же в порядке, а, Малыш?

— Да, мама, я просто беспокоюсь за Стюарта.

Ройбен пообещал позвонить утром, сразу же, как приедет в больницу.

33

В его лес забрел дикий кабан, самец. Ройбен услышал его часа в два ночи. Он читал и старался сдержать превращение. Но почуял запах, услышал звуки. Самец один бродит по лесу, оставив свое семейство где-то в логове из сломанных веток и листьев.

Как его органы чувств определили это, он и сам не знал. Сдернул одежду с колотящимся сердцем и прокатывающимися по телу судорогами. В лес он вбежал уже в волчьем обличье. Забрался на деревья, а затем снова спрыгнул на землю, выслеживая зверя. Понесся за ним, догоняя, и настиг. Большой лохматый секач, сильный. Ройбен вонзил клыки в его загривок, а потом добрался и до горла.

Отличная добыча, пиршество, которого он давно хотел. Не торопясь, он откусывал от живота кабана, поедал мягкие потроха, капающее кровью сердце. Во мраке поблескивали длинные белые клыки. Опасный был зверь. Ройбен насыщался сочной и ароматной плотью.

Ел все больше, и накатила сонливость, он уже жевал мясо медленнее, высасывая кровь и соки, почувствовал приятное тепло в груди и животе, и даже в руках и ногах.

Просто рай, этот беззвучный дождь, запах опавших листьев, запах кабана, запах еды, больше, чем он мог съесть, — все это пьянило.

И дернулся, услышав вопль. Это была Лаура, кричащая, зовущая его сквозь тьму.

Он побежал на ее голос.

Она стояла на лужайке позади дома, в желтом свете фонарей. Звала и звала его, а потом у нее подогнулись колени, и она снова завопила.

Он выскочил из леса, прямо к ней.

— Ройбен, звонила доктор Катлер! — крикнула она. — Не может связаться с твоей матерью. Стюарт сбежал из больницы, в окно выскочил и исчез!

Значит, это случилось. Случилось со Стюартом вдвое быстрее, чем с ним. Со Стюартом произошло превращение, и он сейчас один.

— Одежду, ту, большую, скорее, — сказал он. — И еще такую же, для парня. Бросай в джип и езжай на юг. Найду тебя у больницы или там, где получится.

И он ринулся в лес, бегом в сторону Санта-Розы. Не важно, придется ему пересекать дороги, автострады, поля. Он бежал быстрее, чем мог себе представить, к Стюарту, молясь богам леса, богу в своем сердце, чтобы они помогли ему найти мальчишку раньше остальных.

Если мерить расстояние по шоссе, то пути ему было миль девяносто.

Но это не имело никакого отношения к тому, как бежал он. По верхушкам деревьев, там, где это было возможно, по земле, где приходилось делать это, перемахивая ограды, дороги, любые препятствия на своем пути.

Его вела единственная мысль, мысль о том, что надо найти Стюарта, и она наполняла его величием и силой самоотверженности. Никогда еще его чувства не были так остры, мышцы так сильны, а чувство направления так точно.

Лес не подводил его, хотя время от времени он ломал ветки на своем пути, делал огромные прыжки, шумно ломился сквозь подлесок, рисковал быть увиденным, пробегая через поля.

Его встретили голоса южных районов, более населенных, запахи людей смешались с запахами лесов, и он уже несся сквозь парки и заросшие лесом районы городов. Его сознание, человеческое и волчье, искало Стюарта, на звук, на запах, искало голоса тех, кто мог бы искать Стюарта.

Было тщетно надеяться на то, что Стюарт не поддастся зову запаха зла, так, как это случалось с ним самим, что вновь обретенная им сила не приведет его туда, где его могут обнаружить и даже поймать.

Ночь наполнилась завыванием сирен и треском раций, пробудивших прекрасный городок Санта-Роза ото сна ужасными новостями.

Ройбен, вне себя, обезумев, обежал больницу и двинулся на восток. Уловил запах ужаса, запах мольбы и отчаяния, голос, прорезающийся на фоне жалких молитв и притворных жалоб.

Он несся на восток, дальше, и его инстинкты, заодно с его человеческим мозгом, подсказали решение. Надо бежать к его дому, куда еще мог побежать этот мальчишка? К дому на Плам Ранч-роуд.

Нагой и одинокий в этих лесах, наполненных людьми, он попытается спрятаться, перепуганный, в подвале или на чердаке хорошо известного ему дома, выстроенного из секвойи, того, где его не ждали, того, который уже перестал быть ему домом.

Но Ройбен увидел у дома скопление полицейских машин, больших пожарных машин, рокочущих моторами, машин «Скорой помощи». Услышал какофонию голосов людей, собравшихся на холме, учуял запах смерти.

Плачущая женщина, мать Стюарта. Мертвец на носилках, Герман Баклер. Люди, рассыпавшиеся цепью, обыскивающие лес, в азарте охоты. Человек-Волк. Смесь истерии и злорадства тех, кто собрался, чтобы посмотреть разворачивающееся представление.

Лаяли и выли собаки.

Громыхнул выстрел, эхом прокатившись сквозь лес. Раздался резкий визг мегафона.

— Не стрелять. Не стрелять. Доложить позиции. Не стрелять.

Лучи фонарей и прожекторов шарили меж деревьев, по траве, по крышам домов, выхватывая из темноты машины, стоящие на неосвещенных дорожках, окна, в которых загорался свет.

Ближе нельзя, никак. Он и так в опасности, больше, чем когда-либо.

Но ночная тьма была густой, шел сильный дождь, и лишь он был в состоянии разглядеть переплетенные ветви деревьев, обходя верхом дом, ставший сверкающим и трещащим центром внимания.

Забрался на дубы, как можно выше, и залег, прикрыв глаза лапами, чтобы они не отблескивали в свете прожекторов, слившись с темнотой.

Машины «Скорой помощи» уехали. Плач матери начал стихать вдали. Полицейские машины медленно разъезжались во все стороны, по неосвещенным дорогам. Включились фонари на верандах и во дворах домов, осветив бассейны и блестящую траву газонов.

К холму подъезжали все новые машины.

Надо уходить, по еще более широкому кругу. И внезапно к нему пришла мысль, простая. Подай сигнал. Парень услышит то, чего не услышит никто другой. Тихим, рычащим голосом он произнес имя Стюарта.

— Я тебя ищу, — низким гортанным голосом проговорил он. — Стюарт, иди ко мне.

Слова перекатывались низким рыком, таким низким, что человеческое ухо едва ли услышало бы их на фоне рокота моторов и шуршания колес, жужжания домашней техники в домах.

— Стюарт, иди ко мне. Верь мне. Я здесь, чтобы найти тебя. Стюарт, я брат тебе. Иди ко мне.

Первыми его услышали собаки во дворах, залаяв еще яростнее, захлебываясь, подвывая. На фоне усилившегося шума Ройбен и сам стал звать громче.

Медленно двинулся на восток, вне досягаемости облавы, уверенный в том, что у мальчишки хватит ума сделать то же самое. К западу отсюда были густонаселенные кварталы Санта-Розы, а к востоку — лес.

— Стюарт. Иди ко мне.

И наконец сквозь перекрученные ветви деревьев он увидел отблеск глаз.

Ринулся туда, к этим блестящим глазам, снова произнося имя — Стюарт, словно низкий гул колокола во мраке.

И услышал плач мальчишки.

— Бога ради, помоги мне!

Его правая рука метнулась вперед, и он обхватил Мальчика-волка за плечи, с изумлением поняв, что тот практически не меньше него самого, и силы у него тоже не меньше. Они быстро двинулись прочь по толстым ветвям дубов.

Неслись по верхам заросших деревьями дворов и, наконец, остановились в кромешной темноте. Впервые Ройбен почувствовал изнеможение, находясь в волчьем обличье. Откинулся на ствол дерева, шумно дыша, изнемогая от жажды, пытаясь почуять запах воды. Мальчик-волк прижался к нему, будто боясь сдвинуться с места хоть на дюйм.

С покрытого темно-коричневой шерстью волчьего лица глядели светло-голубые глаза, большие. Воротник на шее был светлее, с прядями белого меха. Он молча глядел на Ройбена, ничего не спрашивая, ничего не требуя, полностью ему доверяя.

— Надо уводить тебя отсюда, — сказал Ройбен, таким низким голосом, что обычный человек и не понял бы его слов, но он инстинктивно понимал, что мальчик в состоянии слышать то, что не услышит никто другой.

Последовал ответ таким же низким раскатистым голосом.

— Я с тобой.

Лишь слабый оттенок боли и отчаяния, человеческого. Умеют ли звери плакать по-настоящему? Может ли животное рыдать или смеяться?

Они быстро спустились на склон холма и в глубокий кювет, пробираясь сквозь папоротники, один за другим. И Ройбен снова обнял Мальчика-волка, прижав к себе.

— Здесь безопасно, — тихо сказал он ему на ухо. — Будем ждать.

Каким естественным выглядел для него этот Мальчик-волк, со своими огромными плечами, покрытыми мехом, шелковистой шерстью на предплечьях, роскошной гривой, поблескивающей в свете луны, пробивающемся сквозь тучи. Этот свет действительно проникал сквозь тучи, рассеиваясь вокруг и отблескивая миллионами искорок на каплях дождя.

Ройбен открыл рот и подставил пересохший язык под дождь. Принюхался, пытаясь найти воду в достаточном количестве. Вон там, в глубокой луже в нескольких метрах от них, среди корней гниющего дерева. Ринулся туда, на четырех, и принялся жадно лакать вкуснейшую воду, быстро, как только мог. Потом сел и знаком показал Стюарту, чтобы тот сделал то же самое.

Во тьме не было слышно почти ничего, а слышимые звуки не предвещали опасности.

Небо начинало светлеть.

— Что теперь будет? — в отчаянии спросил Стюарт.

— Через час, или даже раньше, ты превратишься обратно.

— Прямо здесь? На этом месте?

— Нам помогут. Положись на меня. Дай-ка прислушаться, дай попробовать учуять запах человека, который за нами приедет. На это нужно время.

Впервые за всю свою жизнь Ройбен не хотел увидеть восход солнца.

Прижался к гнилому стволу дерева и прислушался, крепко сжав лапу мальчишке, чтобы тот сохранял тишину.

Он понял, где она!

Неблизко, да, но он уловил ее запах и голос. Лаура, какая же ты умница. Она пела песню, ту самую, что пел он в ту ночь, когда они встретились.

«Это дар — быть простым, это дар — быть свободным…»

— За мной, — сказал он Стюарту и пошел обратно, в сторону команды, ведущей поиски, да, к свету фонарей, да, но навстречу Лауре, все быстрее. И она ехала быстрее, постепенно приближалась, а потом он увидел серую полосу дороги, по которой она ехала.

Они побежали вдоль дороги, вместе, и вскоре оказались рядом с машиной. Ройбен припал к земле, рядом с капотом джипа, проводя когтями по лобовому и дверному стеклам, и она резко остановила машину.

Стюарт стоял, будто парализованный. Ройбену пришлось силой усадить его на заднее сиденье.

— Пригнись, — сказал он. — Едем домой, — обратился он к Лауре.

Джип зарокотал мотором, набирая скорость. Лаура сказала парню, что сзади есть одеяла, пусть он прикроется как можно лучше.

Ройбен приказал себе превращаться. Откинулся в изнеможении на спинку кресла, позволяя волнам превращения прокатываться по его телу. Никогда ему еще не было так трудно отказываться от волчьей шкуры, отказываться от силы, отказываться от способности чуять запахи опасности.

Небо внезапно приобрело серебристо-дымный цвет, дождь заливал темно-зеленые поля вдоль дороги, и он почувствовал, что может крепко уснуть прямо сейчас. Но на это нет времени. Он натянул рубашку-поло и фланелевые штаны, тапки, потер лицо ладонями. Кожа не желала превращаться, зудела. Он чувствовал себя так, будто все еще бежит по лесу. Будто слез с велосипеда, проехав весь день, и идешь с ощущением, что продолжаешь крутить педали, ноги вверх-вниз, вверх-вниз.

Он обернулся и поглядел назад.

Мальчик-волк лежал, накрывшись грубым армейским одеялом, глядя на Ройбена большими голубыми глазами, блестящими на покрытом лоснящимся коричневым мехом лице.

— Ты! — сказал Мальчик-волк. — Так это ты!

— Да. Я тот, кто сделал это с тобой, — ответил Ройбен. — Я тот, кто передал тебе Хризму. Я не собирался делать этого, я хотел лишь убить людей, пытавшихся убить тебя. Но я сделал это.

Глаза все так же глядели на него, неотрывно.

— Я убил отчима, — сказал Стюарт низким звучным голосом. — Он бил мою маму, таскал ее за волосы по дому. Сказал, что убьет ее, если она не подпишет бумаги на мое принудительное лечение. Нет, нет, нет, говорила она. У нее уже в волосах кровь была. Я убил его. Разорвал его на части.

— Надо думать, — сказал Ройбен. — Ты сказал матери, кто ты?

— Боже, нет!

Джип притормозил и вильнул, объезжая другую машину, и снова начал набирать скорость, выходя в левую полосу.

— Куда мне теперь идти? Где мне теперь прятаться?

— Этим я займусь.

Они ехали на север по шоссе 101 под свинцово-серым небом, когда Стюарт начал превращаться.

Это заняло у него минут пять, Ройбен засек. Не слишком много.

Парень задрожал, склонив голову и уперев локти в голые колени. Его лицо было прикрыто светлыми вьющимися волосами. Он пытался что-то сказать, судорожно дыша, но звуки не складывались в слова.

— Я думал, что уже никогда не стану прежним, — наконец смог выговорить он. — Думал, это теперь навсегда.

— Нет, это будет иначе, — спокойно ответил Ройбен.

Помог Стюарту надеть вязаную рубашку, из тех, что взяла из дома Лаура. Парень с трудом влез в джинсы и беговые кроссовки.

Он оказался крупнее Ройбена, выше, шире в плечах, более длинноногий. И с крепкими мускулистыми руками. Откинулся на спинку кресла, глядя на Ройбена. Снова мальчишеское лицо, веснушчатое, с большими живыми глазами, вот только без прежней ухмылки.

— Что ж, чудесный Мальчик-волк из тебя получился, — сказал Ройбен.

Молчание.

— С нами у тебя все будет в порядке, Стюарт, — сказала Лаура, не сводя взгляда с дороги.

Парень был слишком ошеломленным и уставшим, чтобы ответить. Продолжал глядеть на Ройбена, будто было чудом, что Ройбен сейчас выглядел совершенно обычным человеком.

34

Он резко открыл глаза. Посмотрел на цифровые часы. Начало пятого, день. Шторы закрыты. Он хорошо поспал, несколько часов. И услышал голоса снаружи дома. Спереди, сзади, со всех сторон.

Сел.

Лауры не было рядом. Он увидел, как мигает огонек на проводном телефоне. Услышал звонок, где-то в другом конце дома, может, на кухне или в библиотеке. На прикроватном столике жужжал виброзвонком айфон.

Телевизор мерцал, беззвучно, шли новости, те новости, которые он уже просмотрел, когда ложился спать. Паника в Санта-Розе из-за Человека-волка.

Тогда он смотрел телевизор, пока не вырубился.

По всему штату объявлен в розыск Стюарт Мак-Интайр, пропавший ночью из больницы Святого Марка. Убит его отчим, убит Человеком-волком, в три пятнадцать ночи. Мать госпитализировали. По всей Северной Калифорнии сообщают о том, что видели Человека-волка.

Люди запаниковали по всему побережью. Боялись не Человека-волка, просто боялись, ничего не понимая, ощущая беспомощность. Почему полиция до сих пор не решила эту проблему с вервольфом-мстителем? Он видел фрагменты пресс-конференций, интервью главного судьи штата, кадры дома из стекла и секвойи на холме в Санта-Розе.

Голоса снаружи, вокруг дома. Запахи множества людей, в восточной части поместья, в западной.

Он вскочил с кровати, нагой и босой, подобрался к окну и слегка отодвинул штору, увидел внизу полицейские машины. Три машины. Нет. Одна машина — шерифа. Две другие — дорожный патруль. И «Скорая помощь». Зачем здесь «Скорая»?

Раздался громкий стук в дверь. Еще раз. Ройбен прикрыл глаза, это помогало лучше прислушаться. Они ходили вокруг дома, да, с обеих сторон, и у задней двери.

Закрыта ли задняя дверь? Включена ли сигнализация?

Где Лаура? Он уловил запах Лауры. Она дома, приближается.

Натянув штаны, он осторожно вышел в коридор. Услышал дыхание Стюарта. Поглядев в дверь соседней спальни, увидел лежащего поперек кровати Стюарта, крепко спящего, точно так же, как недавно спал и Ройбен.

Им обоим пришлось спать, выбора не было. Ройбен попытался поесть, но не смог. А вот Стюарт съел целый стейк из вырезки. Но оба они сидели со стеклянными глазами, едва ворочая языками от слабости.

Стюарт сказал, что уверен, что отчим стрелял в него, дважды. Но пулевых ранений на нем не было.

И они отправились спать и сразу вырубились, будто выключателем щелкнуло. Просто вырубились.

Он прислушался. Еще одна машина, по дороге едет.

И внезапно он услышал тихое шлепание босых ног Лауры на лестнице. Она вышла к нему и упала в его объятия.

— Они уже второй раз приезжают, — прошептала она. — Сигнализация включена. Если они разобьют окно или выставят дверь, сирены завоют со всех сторон.

Он кивнул. Она дрожала, ее лицо побледнело.

— У тебя в электронной почте куча писем, не только от твоей матери, но и от брата с отцом и от Селесты. От Билли. Что-то очень скверное происходит.

— Они тебя в окно не видели? — спросил он.

— Нет. Шторы с ночи закрыты.

Они звали его по имени.

— Мистер Голдинг! Мистер Голдинг!

Колотили в двери, и в переднюю, и в заднюю.

Зашумел ветер, зашуршал по стеклам дождь.

Он спустился по лестнице на пару ступенек.

Вспомнил тот грохот, от которого проснулся в ту ночь, когда убили Мерчент. Мы живем в стеклянных дворцах, подумал он. Но как, ради всего святого, они смогут обосновать все по закону, если сюда вломятся?

Поглядел на Стюарта. Босой, в трусах и футболке, спящий сном младенца.

Подъехал Гэлтон. Он услышал, как Гэлтон обращается к шерифу.

— Ну, я не знаю, где они. Вижу, как и вы, что обе машины здесь. Не знаю, что и сказать вам. Может, спят. По дороге не проезжали, по крайней мере, с утра. Не хотите сказать, в чем дело?

Шериф не сказал, промолчали и патрульные, как и врачи «Скорой помощи», стоящие позади, сложа руки, рядом с домом.

— Ну, может, я вам позвоню позже, когда они проснутся? — спросил Гэлтон. — Ну да, я понимаю, порядок есть порядок, но у меня нет права никого пускать внутрь. Слушайте…

Шепот.

— Хорошо, хорошо. Мы просто подождем здесь.

Подождем чего?

— Буди Стюарта, — сказал он Лауре. — И уводи его в потайную комнату. Быстро.

Он спешно оделся, натягивая синий блейзер и приглаживая волосы. Причесался. Хотел выглядеть совершенно респектабельно, что бы там ни случилось.

Поглядел на мобильный. Сообщение от Джима.

«Сели. Уже едем».

Ради всего святого, что это значит?

Он услышал вялые, сонные протесты Стюарта, но Лаура быстро отвела его в кладовую с бельем и дальше, в потайную дверь.

Он проверил дверь. Идеально гладкая стена. Задвинул на место шкафы, положил на полки две стопки полотенец. Закрыл дверь в кладовую.

Пробрался на первый этаж, прошел по коридору, мимо неосвещенных комнат по фасаду дома. Светло было только в оранжерее, и то не слишком. По стеклянному куполу стекали струи дождя. За стеклянными стенами стоял туман.

Кто-то подергал за ручку распашных дверей оранжереи снаружи.

Подъехала еще одна машина, на звук — будто грузовик. Ройбен не хотел притрагиваться к шторам, совсем. Молча прислушался. Женский голос. И голос Гэлтона, разговаривающего по телефону, громкий.

— …хорошо бы, ты побыстрее приехал, Джерри, в смысле тут, у дома Нидеков, творится всякое, ордера я пока в глаза не видел, а если кто-то попытается вломиться в дом Нидеков без ордера, ну, сам понимаешь, почему я хочу, чтобы ты побыстрее приехал.

Тихо подойдя к столу, Ройбен поглядел на череду строчек сообщений по электронной почте.

SOS, снова и снова писала Селеста. ВНИМАНИЕ, писала Билли. УЖЕ ЕДУ, писал Фил. Последнее, от Грейс. ЛЕЧУ К ТЕБЕ С САЙМОНОМ. Оно было отправлено два часа назад.

Так вот что имел в виду Джим. Они приземлились в аэропорту Сонома, скорее всего, а оттуда поехали на машине.

И сколько это займет времени?

Подъезжали все новые машины.

Ройбен щелкнул по последнему письму от Селесты.

Билли написала час назад: «Намекаю: они за тобой отправились».

Он был взбешен, но принялся все обдумывать. Что послужило толчком ко всему этому? Увидел ли их кто-то рано утром со Стюартом в машине? Гэлтон уж точно бы никому слова не сказал, но как можно разворачивать подобные действия на основе такой крохотной улики?

«Скорая». Зачем здесь «Скорая»? Получила ли доктор Катлер разрешение на принудительное лечение Стюарта и решила забрать его отсюда прямиком в психушку или в тюрьму? Это там голос доктора Катлер снаружи, так ведь? И еще женский голос, с сильным акцентом.

Он вышел из библиотеки по мягкому персидскому ковру гостиной, встал у двери.

Женщина, говорящая с иностранным акцентом. Кажется, русским. Она объясняла, что имела дело с подобным ранее, и если офицеры пойдут на сотрудничество, то все пройдет гладко. Как это обычно бывает. Зазвучал другой голос, низкий, мужской, зловеще растягивая слова, говоря то же самое. Это Ясько. Он почуял запах Ясько, почувствовал запах женщины. Лжец. Наполненный омерзительной злобой.

Ройбен почувствовал судороги. Положил правую руку на живот. Ощутил жар.

— Пока нет, — прошептал он. — Пока нет.

По шее и рукам прокатилось холодное покалывание.

— Пока нет.

Уже начинало темнеть. Несколько минут, и солнце зайдет, а в такой пасмурный день, с низкой облачностью, очень скоро станет совсем темно.

Там, снаружи, уже человек пятнадцать. И еще по дороге машины едут. Одна остановилась прямо напротив двери.

Можно спрятаться в потайной комнате, конечно, но что, если Гэлтон про нее знает, всегда знал? А если не знает, и больше никто не знает, сколько они смогут там прятаться?

Доктор Катлер спорила с русской. Она не хочет помещать Стюарта на принудительное лечение. Она даже не уверена, что Стюарт здесь. Русская ответила, что нет, она знает, ей сообщили, что Стюарт скорее всего здесь.

Внезапно раздался голос его матери, а потом и низкий раскатистый голос Саймона Оливера.

— …Судебное предписание о лишении неприкосновенности личности, пожалуйста, если вы хотите попытаться забрать отсюда моего сына против его воли!

Никогда еще он не был так рад, слыша этот голос. Фил и Джим переговаривались рядом, подсчитывая число сотрудников органов правопорядка. Человек двадцать. Пытались понять, что же теперь делать.

Он услышал шум внутри дома и дернулся.

Судороги пошли по телу, сильнее. Он почувствовал, как раскрываются поры кожи, как зудят волосяные луковицы. Собрав в кулак всю силу воли, сдержал превращение.

Шум шел из коридора. Так, будто кто-то подымался по деревянным ступенькам из подвала. Он услышал скрип двери.

Из полумрака появился высокий силуэт, а потом и еще один, левее. Лишь слабый свет проникал сюда из оранжереи, и он не мог разглядеть лиц.

— Как вы посмели войти в мой дом! — спросил он. Гордо двинулся навстречу им. В животе жгло, горела и кожа. — Если у вас нет ордера, позволяющего войти в этот дом, убирайтесь.

— Остынь, волчонок, — прозвучал тихий голос одного из пришедших.

Другой, что стоял ближе к лестнице, включил свет.

Феликс, а позади него — Маргон Спервер. Это он обратился к нему.

Ройбен едва не закричал от удивления.

Оба были одеты в плотные твидовые костюмы и обуты в высокие ботинки. От них исходил запах дождя и земли, они раскраснелись от ветра и холода.

Ройбен почувствовал немыслимое облегчение. Ахнул. Прикрыл лицо руками.

Феликс вышел вперед.

— Я хочу, чтобы ты их впустил, — сказал он.

— Но вы же еще очень многого не знаете! — ответил Ройбен. — Этот мальчик, Стюарт…

— Я знаю, — спокойно ответил Феликс. — Все уже знаю.

Покровительственно улыбнулся и крепко хлопнул Ройбена по плечу.

— Пойду наверх и приведу сюда Стюарта. Разводи огонь в камине. Включай свет. Когда Стюарт будет готов к встрече с ними, ты их впустишь.

Маргон уже принялся за дело. Мрак исчез, и гостиная наполнялась жизнью.

Ройбен подчинился не раздумывая. Почувствовал, как спазмы ослабли, как по груди течет пот.

Быстро зажег дубовые дрова в камине. Маргон ходил так, будто прекрасно знал этот дом.

В библиотеке стало светло, как и в столовой с оранжереей.

У Маргона были длинные волосы, как на фотографии, только сейчас они были перехвачены кожаным ремешком. На пиджаке виднелись кожаные налокотники, а ботинки выглядели очень старыми, обмятые по ноге и потрескавшиеся на носках. У него было лицо человека опытного, но моложавого. Выглядел он лет на сорок, не больше.

Остановившись рядом с Феликсом, он поглядел в глаза Ройбену. В этом взгляде была такая теплота, точно такая же, как у Феликса, и такая же доброта.

— Долго мы ждали этого, — сказал Маргон, легко, свободно. — Хотел бы я, чтобы все это было не так сложно для тебя. Но это оказалось невозможно.

— Что вы имеете в виду?

— Все поймешь в свое время. А теперь слушай. Когда Стюарт будет здесь, станешь под аркой, пригласишь докторов внутрь, попросишь, чтобы служители порядка остались снаружи пока что. Предложишь им поговорить. Как думаешь, сможешь это сделать?

— Да, — ответил Ройбен.

Споры снаружи становились все ожесточеннее. Громче всех звучал голос Грейс.

— Незаконно, незаконно. Вы за это ответите! Либо покажите врача «Скорой», который это подписывал, либо это не имеет силы…

На лице Маргона что-то промелькнуло. Он протянул руки и положил ладони на плечи Ройбену.

— Ты это контролируешь? — спросил он. Без намека на осуждение, просто вопрос.

— Да, — ответил Ройбен. — Могу сдерживать.

— Хорошо, — сказал Маргон.

— Но не могу ручаться за Стюарта.

— Если он начнет превращаться, мы его уберем с глаз долой, — сказал Маргон. — Но важно, чтобы он был здесь. Об остальном мы позаботимся.

Появился Стюарт, прилично одетый в рубашку-поло и джинсы. Он явно был встревожен и с молчаливым отчаянием поглядел на Ройбена. Лаура, одетая, как обычно, в свитер и широкие брюки, решительно стала рядом с Ройбеном.

Феликс дал Маргону знак отойти, и оба двинулись в сторону столовой, дав знак Ройбену начинать.

Ройбен включил свет снаружи, выключил сигнализацию и открыл дверь.

Снаружи скопилось множество промокших и разозленных людей, в мокрых плащах, под мокрыми зонтами, и среди них было куда больше сотрудников органов правопорядка, чем он ожидал. Русская женщина-врач, средних лет, крепко сложенная, с шапкой коротко стриженных седых волос, сразу же двинулась вперед, подзывая Ясько и своих помощников, но ей преградила дорогу Грейс.

Фил поднялся по ступеням и проскользнул в дом, а следом за ним и Джим.

— Если можно, подождите немного, — сказал Ройбен. Поднял руки, призывая к тишине и спокойствию. — Я понимаю, что на улице холодно, прошу прощения, что заставил вас ждать.

Грейс пятилась, подымаясь по ступенькам вместе с Саймоном Оливером, стараясь не пропустить русских врачей. От обоих русских исходил запах злобы, Ясько холодно и враждебно глядел на Ройбена, будто из его глаз исходили лучи, способные парализовать жертву. И упорно двигался вперед.

Увидев Ройбена, женщина-врач пришла в возбуждение, и принялась бесцеремонно оглядывать его небольшими молочно-голубыми глазами.

— Врачи, будьте любезны, — сказал Ройбен. Грейс уже стояла бок о бок с ним. — Заходите, и вы тоже, доктор Катлер…

Оставалось только молиться о том, что Феликс и Маргон точно знают, что делают, что они именно те, кем он их считает, но эта надежда внезапно показалась ему хрупкой и призрачной.

— Нам надо поговорить, мне и вам, внутри. Гэлтон, прошу прощения, что вам пришлось приехать сюда в такую погоду. Не могли бы вы соорудить кофе всем этим людям. Где кухня, знаете, как и остальные. Думаю, у нас хватит чашек на всех…

Позади него Лаура махнула рукой Гэлтону, сказав ему, чтобы он шел к задней двери.

Гэлтон был ошеломлен, но тут же кивнул и принялся спрашивать, кому сколько сахара и сливок.

Грейс очутилась внутри, позади Ройбена.

Но двое русских врачей остались стоять на лестнице, несмотря на льющий дождь. Женщина что-то тихо сказала Ясько по-русски, Ясько повернулся и, обращаясь к сотрудникам органов правопорядка, попросил их сохранять готовность и стоять поближе к дому.

Однако большая часть их вовсе не собиралась исполнять его приказы. Они, напротив, отошли назад, хотя пара человек в форме, которая была незнакома Ройбену, пошли вперед и уже были готовы войти в дом следом за Ясько.

— Вы можете войти, доктор, — сказал Ройбен. — Но эти люди останутся снаружи.

Внезапно вперед вышел шериф с выражением лица, не терпящим возражений, и Ройбен, ничего не говоря, пропустил его в гостиную.

Закрыл дверь и посмотрел на вошедших — родных, Саймона Оливера, хорошенькую Катлер и двоих массивных русских, которые с каменными выражениями лиц глядели на него.

Доктор Катлер внезапно вскрикнула, краем глаза увидев рядом с камином Стюарта. Бросилась к нему, распахнув объятия.

— Все нормально, доктор… — сказал Стюарт, неловко обнимая ее своими огромными руками. — Мне жаль, очень жаль. Я и понять не могу, что со мной случилось этой ночью, просто я понял, что не могу там находиться, разбил окно, и…

Но его голос потонул в шуме, когда русская женщина-врач и Грейс принялись ругаться, переходя на крик.

— Это не вызвало бы таких трудностей, если бы ваш сын и этот мальчик просто пришли сами! — сказала русская.

Но в ее голосе сквозило что-то мерзкое и высокомерное. Пахнущее злобой.

Саймон, насквозь промокший и очень уставший, в своем обычном сером костюме выглядел очень воинственно. Схватил Ройбена за руку.

— Форма «пятьдесят один пятьдесят» — поддельная, — сказал он. — У них бумаги, подписанные специалистами со «Скорой», которых никто не видел! Как мы можем проверить подлинность подписей и тот факт, что эти люди вообще вас видели?

Ройбен едва помнил, что это за «форма пятьдесят один пятьдесят», но вроде бы это документ о помещении на принудительное лечение.

— Теперь вы можете убедиться вполне, что с этим молодым человеком все в порядке и он не склонен к насилию, вы оба, — дрожащим голосом сказал Саймон. — Предупреждаю, что если вы осмелитесь пытаться силой забрать из этого дома его или того мальчика…

Русская женщина-врач повернулась к Ройбену жестким и четким движением.

— Я доктор Дарья Клопова, — сказала она с сильным акцентом, слегка приподняв белесые брови и сузив глаза, когда он аккуратно пожал ее небольшую руку. Улыбнулась, будто оскалив идеальные фарфоровые зубы. От нее исходил запах затаенной злобы и надменности. — Я прошу лишь о том, молодой человек, чтобы вы мне доверяли, доверяли моему опыту в области тех необычных переживаний, которые вам довелось испытать.

— Да, да, — сказал Ясько. Снова уродливая улыбка, без капли доброты, снова сильный акцент. — В данной ситуации нет никакого смысла причинять кому-либо вред, с учетом того, сколько вооруженных людей стоит снаружи.

Говоря это, он угрожающе приподнял губы, оскаливаясь. С тревогой на лице повернулся к двери, будто уже готовый открыть ее и пригласить «вооруженных людей» внутрь.

Грейс обрушилась на него, перечисляя, какие судебные неприятности ему грозят.

Джим, в черном облачении с римским воротничком, встал позади Ройбена, а вскоре рядом с ним встал и Фил. Фил, сущий профессор, с его лохматыми седыми волосами, мятой рубашкой и сбитым набок галстуком, качал головой.

— Нет, нет, не бывать этому. Ни за что, — тихо проговорил он.

Ройбен услышал, как Стюарт говорит с доктором Катлер, уговаривая ее.

— Позвольте мне просто остаться здесь, с Ройбеном. Ройбен мне друг. Можно, я здесь останусь, доктор Катлер, пожалуйста, пожалуйста.

Что же делать теперь?

— Сами понимаете, вот письменное предписание, которое вверяет вас нам, — сказала Клопова елейным голосом.

— А вы хоть в глаза видели того, кто это предписание подписывал? — возмутилась Грейс. — Такие два куска бумаги и купить можно. Они до сих пор не поняли. Ничего они с этим не добьются.

— Я не могу отправиться с вами, — ответил Ройбен докторам.

Ясько повернулся и открыл дверь. Внутрь подул ледяной ветер. Русский начал звать сотрудников.

Шериф возразил тут же:

— С этим я сам разберусь, доктор. Остальные должны оставаться снаружи.

И он тут же подошел к двери.

— Оставаться на местах! — крикнул он. Доброжелательный мужчина лет шестидесяти с лишним, он явно не одобрял происходящее. Повернулся к Ройбену и демонстративно оглядел его.

— Если кто-нибудь мне объяснит на нормальном английском, почему эти двое ребят должны быть помещены в больницу против их воли, я его с радостью выслушаю, поскольку я здесь никаких проблем не вижу, я вообще не…

— Еще бы вам видеть! — бросила Клопова, расхаживая туда-сюда и стуча черными туфлями на толстом каблуке, будто ее успокаивал стук каблуков по дубовому паркету. — Вы понятия не имеете, что это за заболевание, с которым мы имеем дело, какими знаниями мы обладаем по поводу самых опасных случаев…

— Шериф, лучше бы вы забрали отсюда этих людей и домой ехали, — подал голос Саймон Оливер.

Дверь все еще была открыта. Голоса снаружи становились все громче. Ветер разносил запах кофе. Среди всех голосов был слышен голос Гэлтона и, насколько понял Ройбен, Лаура тоже была снаружи, под дождем, раздавая с подноса большие кружки с кофе.

«Где же, черт подери, Феликс и Маргон? И что, черт подери, они теперь от меня ждут?»

— Хорошо! — провозгласил Ройбен, снова подымая руки. — Я никуда не еду. Шериф, последний раз я виделся со специалистами со «Скорой» больше месяца назад. Я не знаю, кто подписывал эти бумаги. Я подобрал Стюарта на дороге, ночью, он потерялся и был перепуган. Здесь находится лечащий врач Стюарта, доктор Катлер. Конечно же, мне следовало кому-нибудь позвонить, известить этой ночью, но со Стюартом все в порядке.

С выражением мерзкого высокомерия на лицах русские врачи покачали головами, поджав губы.

— Нет, нет, нет, — сказал Ясько. — Вы поедете совершенно точно, молодой человек. Мы потратили кучу денег и сил, чтобы позаботиться о вас, и вы поедете. Пойдете сами или мы будем вынуждены…

Он умолк на полуслове, и его лицо побелело.

Стоящая рядом Клопова тоже побледнела.

Ройбен обернулся.

В гостиную вошли Маргон и Феликс. Встали справа от огромного камина, и рядом с ними был еще один из почтенных джентльменов, будто сошедший прямо с фотографии. Пожилой седовласый барон Тибо, с большими глазами и морщинистым лицом.

Они свободно, почти небрежно пошли вперед, и Грейс отошла в сторону.

— Много времени прошло, не так ли, господа врачи? — поставленным баритоном произнес барон Тибо. — Сколько, не вспомните? Почти десять лет?

Клопова начала потихоньку пятиться к дверям, Ясько, стоявший рядом, схватился за дверную ручку.

— Так быстро уходите? — спросил Маргон. Приятным и вежливым тоном. — Но вы же только прибыли, и, по вашим словам, доктор Ясько, потратили столько сил и денег.

— Вы знаете этих людей? — спросила Маргона Грейс, махнув рукой в сторону русских врачей. — Знаете, зачем им все это нужно?

— Грейс, лучше не вмешивайся, — сказал Фил.

Маргон поприветствовал родителей Ройбена, кивнув и радушно улыбнувшись.

Оба русских окаменели от злобы. От них исходил такой запах зла, что у Ройбена снова начались спазмы в животе.

Феликс просто наблюдал за происходящим, бесстрастно, может, лишь чуть печально.

Внезапно за дверью раздался хор криков.

Ясько отпрыгнул в сторону. Клопова была слишком ошеломлена, но взяла себя в руки и, бросив яростный взгляд на Маргона, осталась на месте.

В дверь ударило нечто тяжелое и громадное. Ройбен увидел, как дверь дрогнула, и русские отскочили в стороны, а шериф вскрикнул.

Снаружи все вопили, и мужчины, и женщины.

Дверь вывалилась внутрь, заскрежетав сгибающимися петлями, и с грохотом упала на пол.

Сердце у Ройбена подпрыгнуло к горлу.

Это был Человек-волк, появившийся из пелены дождя, будто ниоткуда, огромное чудовище, выше двух метров ростом, покрытое темно-коричневым волчьим мехом и сверкающее взглядом серых глаз. Ослепительно блестели клыки, а из его горла исходил низкий булькающий рык.

Ройбену сжало внутренности, будто в кулаке. Он почувствовал, как кровь отлила от лица. Потом почувствовал тошноту, и у него подогнулись колени.

Огромные лапы Человека-волка протянулись к Клоповой, схватили ее за руки и подняли в воздух.

— Нет, нет, не посмеешь! — заревела она, извиваясь, болтая ногами, пытаясь вцепиться пальцами во врага, как когтями. Зверь поднял ее вверх, под свет фонарей, горящих снаружи.

Все сразу пришли в движение. Ройбен, спотыкаясь, попятился, доктор Катлер пронзительно визжала, не в силах остановиться, Джим подскочил к матери.

Мужчины и женщины снаружи пребывали в полнейшей панике, крича и толкая друг друга. Загремели выстрелы, а потом, со всей неизбежностью, раздалось: «Не стрелять!»

— Давай, вперед, берите его живьем! — зарычал Ясько, хватая за руку остолбеневшего шерифа. — Бери его в плен, дурак!

Ройбен в полнейшем изумлении смотрел, как Человек-волк вонзил кривые клыки в горло русской, и ее помятую одежду залило кровью. Ее руки обвисли, как сломанные ветки дерева. Доктор Ясько взвыл нечеловеческим голосом.

— Убейте его, убейте его! — завопил он. Шериф судорожно вытаскивал пистолет из кобуры.

Снаружи снова загремели выстрелы, заглушая крики толпы.

Не обращая на них никакого внимания, зверь сомкнул мощные челюсти на болтающейся голове женщины и оторвал ее от шеи, вместе с болтающимися лоскутами кожи. Тряхнув зажатой в зубах головой, выбросил голову наружу, в темноту.

А потом бросил окровавленное тело на лестницу и бросился вперед, сбив с ног шерифа, который упал навзничь. И поймал доктора Ясько, который уже был в дверях зимнего сада, пытаясь сбежать.

Врезавшись в стоящие в кадках деревья и цветы, две фигуры слились. Доктор что-то отчаянно прокричал по-русски, и Человек-волк тут же оторвал ему голову, точно так же, как женщине. Выбросил голову в гостиную, и она покатилась по полу к открытой двери.

Шериф попытался встать, едва не упал, но наконец-то достал пистолет. Однако его правая рука так тряслась, что он никак не мог прицелиться.

Высоченный Человек-волк быстро прошел мимо, глядя вперед серыми глазами и таща за собой обезглавленное тело доктора Ясько, которое он держал одним когтем.

Шериф никак не мог справиться с дрожью в руках и пистолетом, никак не мог заставить пальцы шевелиться, а оружие — выстрелить.

Чудовище бросило тело. Одним огромным прыжком перескочило через собравшихся, мимо Грейс и Джима, пробежало в библиотеку, где выскочило сквозь шторы и стекла выходящего на восток окна. И исчезло в темноте. Осколки стекла еще звенели, осыпаясь на бронзовый карниз, упавший на пол, и скомканную ткань шторы. В разбитое окно полетели капли дождя.

Ройбен стоял на месте как столб.

Спазмы один за другим прокатывались внутри его, но кожа будто превратилась в ледяную броню, сдерживая его.

Вокруг царил сущий хаос. Стюарт держал за плечи доктора Катлер, бьющуюся в истерике, пытаясь успокоить ее, мать подымалась с колен, глядя вслед чудовищу, а Джим опустился на колени, закрыв лицо руками и молясь, зажмурив глаза.

Фил ринулся на помощь жене. Лаура, появившаяся в дверях, стала поодаль от тела доктора, глядя на Ройбена. Ройбен поглядел на нее и раскрыл объятия.

Саймон Оливер упал в кресло, прижимая руки к груди, его лицо побагровело и покрылось потом. И теперь он пытался встать на ноги.

Не шевелились лишь трое — Феликс, Маргон и Тибо. Потом Тибо, собравшись с мыслями, подошел к шерифу, чтобы помочь ему. Шериф с благодарностью взялся за его руку, поднялся и ринулся вперед, мимо Лауры и Ройбена, выкрикивая команды.

Ночную тьму разрезали на части вопли сирен патрульных машин.

Феликс все так же стоял на месте, глядя вправо, на оторванную голову профессора Ясько, лежащую на боку и глядящую в никуда. Так, видимо, все головы лежат, когда упадут. Маргон подошел к доктору Катлер, обнял ее и мягчайшим голосом заверил, что «создание» уже сбежало. Женщину явно тошнило и вот-вот могло вырвать.

Патрульные рассыпались в цепь, двинувшись в лес. В ночи завывали все новые и новые сирены. Маячки машин освещали стены гостиной зловещим мерцающим светом, а на ступенях лежало скрюченное тело Клоповой, будто мешок тряпок, залитый кровью и дождем.

Сотрудники полиции спотыкались о него, входя в дом с оружием в руках.

Лицо Стюарта было белым как полотно и ничего не выражало.

Бедный Стюарт. Ройбен стоял рядом, держа в объятиях Лауру, и дрожал. Стюарт видел, что сделало это чудовище дважды. А вот Ройбен — ни разу. Ни разу не видел со стороны, как огромный лохматый зверь хватает человека, будто невесомый манекен, и отрывает голову, будто откусывает толстый кусок от перезрелого фрукта.

Шериф ворвался обратно, с мокрым от дождя лицом, позади него шел человек из дорожного патруля.

— Всем оставаться на местах! — крикнул он. — До тех пор, пока мы не снимем у всех показания.

Грейс, смертельно бледная, дрожащая, с неестественно расширенными и наполненными слезами глазами, стояла на месте, а Фил гладил ее по спине, тихо утешая. Феликс тоже стоял рядом с ней, а Тибо подошел поближе к Ройбену и Лауре.

Грейс поглядела на сына.

Ройбен поглядел на нее.

Поглядел на Стюарта. Стюарт с беспомощным видом стоял у камина, глядя на Ройбена. На его лице читалось завидное спокойствие, даже какая-то отстраненность.

Ройбен поглядел, как Маргон и Феликс беседуют с шерифом, но не расслышал их слов.

А потом с Грейс случилось то, чего Ройбен не видел ни разу в жизни и не думал, что увидит хоть когда-нибудь. Она потеряла сознание, выскользнув из рук Фила, будто мешок, и с глухим стуком упала на пол.

35

Это была самая странная вечеринка из всех, какие доводилось видеть Ройбену. Но это была вечеринка.

Эксперты давно уехали, в том числе те, кто прибыл из Сан-Франциско, Мендосино и даже из отдела ФБР.

Как и большинство врачей «Скорой помощи», которые, очевидно, были нужны в других местах, их допросили первыми.

Саймона Оливера отвезли в местное отделение «Скорой» с симптомами сердечной недостаточности, которые, впрочем, могли быть просто приступом панической атаки.

В доме пахло дождем, кофе, чаем с лимоном и красным вином.

Из буфета достали всевозможные десерты и выложили на подносы. Нарезали сухую салями, выложили с крекерами и приправили горчицей. Жена одного из заместителей шерифа принесла подносы с нарезанным свежим хлебом с тыквой.

В утренней столовой и на кухне, люди собирались небольшими группами, обсуждая происшедшее, давая показания шерифу, сотрудникам дорожного патруля и людям из ведомства главного судьи штата, которых прислали сюда из Форт-Брэгг.

Гэлтон с племянниками приложили все силы, чтобы побыстрее закрыть окно в библиотеке, хотя бы наполовину, большим куском толстого пластика, а после часа тяжелой работы наконец-то заново навесили входную дверь на новых петлях и привинтили к ней новый засов.

И теперь потягивали кофе, болтая и общаясь с остальными.

В каминах гудело пламя. Горели все лампы, начиная с причудливых стенных канделябров и заканчивая старенькими лампами на угловых столиках, которые Ройбен раньше и не замечал.

Молодые патрульные, при оружии, и специалисты «Скорой помощи» ходили из комнаты в комнату, поглядывая друг на друга и на других, «более важных» гостей, собравшихся небольшими компаниями.

Доктор Катлер сидела на диване у камина в гостиной, сжавшись в комок, с одеялом на плечах, дрожа не от холода, а от пережитого ужаса, и отвечала на вопросы следователей.

— Ну, совершенно точно, что это было существо, пока не известное науке, никак не идентифицированное. Вполне возможно также, что это какая-то чудовищная мутация, проявившаяся в гипертрофированном росте костей и волосяного покрова. У него под ногами пол дрожал. Весил фунтов под триста, не меньше.

Грейс, Фил и Джим сидели за большим столом в столовой, освещаемые ласковым светом камина, и разговаривали с Феликсом. Тот объяснил, что Ясько и Клопова многие годы занимались рискованными опытами и тайными разработками, финансировавшимися правительством Советского Союза, а затем некими тайными покровителями.

— Насколько я понимаю, они погрязли в оккультизме, — сказал Феликс. — Всегда рассуждали насчет того, какие древние тайны и мифы были раскрыты советскими учеными, в то время когда остальные, по глупости, их отрицали.

Грейс одобрительно поглядела на Феликса.

— Вы имеете в виду, что они хотели проводить медицинские исследования этого Человека-волка частным порядком? — спросил Фил.

Лицо Джима было строгим и отстраненным, он едва глядел на Феликса, вежливо и ненавязчиво.

— А вас это удивляет? — спросил Феликс. — Есть такие ученые, которые занимаются тем, что лечат миллиардеров всем, что те пожелают, всякими сыворотками молодости, полученными нетрадиционными способами, гормонами роста, стволовыми клетками, овечьими железами, клонированными костями и кожей, косметическими трансплантатами, о которых остальные могут только мечтать. Откуда нам знать, что им известно и куда привели их исследования? Конечно же они хотели наложить лапы на этого Человека-Волка. Вполне возможно, что и в пределах Америки существуют тайные лаборатории, занимающиеся тем же.

Грейс устало пробормотала, что всегда в мире были и будут врачи и ученые, которые только и мечтают, чтобы их исследования были свободны от всяких моральных норм.

— Да, — согласился Феликс. — Когда я узнал от Артура Хаммермилла, что доктор Ясько начал обхаживать семью Ройбена, ну, я подумал, что мы, возможно, сможем чем-то помочь вам.

— И вы встречали их в Париже… — начал Фил.

— Я знал о них, — сказал Феликс. — Подозревал, какие методы они используют. Подозревал, на что они способны пойти, чтобы достичь своих целей. А еще я подозреваю, что полиция рано или поздно поймет, что их частная больница в Саусалито — прикрытие, и что у них был наготове самолет, чтобы вывезти из страны Стюарта и Ройбена.

— И все это для того, чтобы определить, почему у ребят возникли эти странные симптомы, чем бы они ни являлись, странные изменения… — сказал Фил.

— Потому что они были укушены этим существом, — сказала Грейс. Откинулась на спинку стула и покачала головой. — Чтобы выяснить, несет ли слюна Человека-волка в себе некую составляющую, которую можно было бы выделить из крови жертв.

— Именно так, — сказал Феликс.

— Что ж, их ждало жестокое разочарование, — сказала Грейс. — Поскольку мы сами исследовали эту проблему со всех сторон.

— О да, мы и знать не знаем, что есть в распоряжении таких ученых, — сказал Фил. — Ты никогда не была исследователем. Ты хирург. А эти двое — будто последователи доктора Франкенштейна. Я сразу это понял, с того момента, как Ясько стал уговаривать нас поместить Ройбена на принудительное лечение. Он был безумцем.

Джим поглядел на Ройбена устало, печально и слегка испуганно.

Он ездил в отделение «Скорой помощи» с Саймоном Оливером и вернулся с час назад, сказав, что с Саймоном все в порядке и его отправили в город на специальной машине «Скорой помощи». Все будет нормально.

— Что ж, теперь все мы знаем один факт, не так ли? — сказала Грейс. — Будь мы хирурги, поэты или священники, так, Фил? Все мы видели это чудовище своими глазами.

— Это не имеет значения, — ответил Фил. — Все равно что призрак. Видишь своими глазами и веришь в это. Но никто другой не поверит. Вот увидишь. Будут смеяться над нами, как и над всеми теми, кто видел его раньше. Можно набрать свидетелей хоть полный парк, тот, что на Кэндлстик, и это ничего не изменит.

— Это правда, — тихо сказал Джим, не обращаясь ни к кому конкретно.

— Что же вы вынесли из этого такого, чего не знали прежде? — спросил Феликс, внимательно глядя на Грейс.

— То, что это по-настоящему, — пожимая плечами, ответила Грейс. — Что это не преступник в костюме и не коллективное помешательство. Каприз природы, как говорили в старину, человеческое существо, претерпевшее чудовищное превращение. Со временем всему этому найдется объяснение.

— Возможно, вы правы, — сказал Феликс.

— Но что, если это какое-то неизвестное существо? — спросил Фил. — Нечто, что не было пока открыто учеными?

— Чушь, — заявила Грейс. — В современном мире такое невозможно. О, такое могло бы случиться, скажем, в Новой Гвинее, но только не здесь. Без вариантов. Просто это существо пережило какую-то страшную трагедию либо уже было таким с рождения.

— Гм, не знаю, — сказал Фил. — А какой именно несчастный случай, болезнь или врожденное уродство могут вызвать такое? Я никогда не слышал, но ты же врач, Грейс.

— Все это будет объяснено, — сказала она. Она не спорила и ни на чем не настаивала. Просто была убеждена в своей правоте. — Они поймают это существо. Они обязаны. В современном мире такому существу скрыться некуда. Они досконально изучат, кто он, как он таким стал и чем все это кончится. Пусть весь мир трубит о Человеке-волке, пусть даже он станет, в своем роде, новым героем, хотя он, к сожалению, не более чем отклонение от нормы. Когда-нибудь они проведут вскрытие, снимут шкуру и сделают чучело. И он станет экспонатом в Смитсоновском музее, за стеклом. А мы будем рассказывать внукам, как однажды видели его своими глазами, в краткие дни его славы. Его станут оплакивать, сделают трагическим персонажем, таким, как Человек-слон в конечном счете.

Джим не сказал ни слова.

Ройбен пошел на кухню, где шериф пил уже тринадцатую чашку кофе, разговаривая с Гэлтоном по поводу легенд о вервольфах «в этих местах», о том, что такого здесь уже много лет не слышали.

— Кстати, тут была старая леди, сумасшедшая, надо сказать, много лет назад, в этом самом доме. Помню, как бабушка рассказывала. Она даже сказала мэру Нидека, что в этих лесах есть вервольфы…

— Даже и не знаю, о чем вы, — сказал Гэлтон. — Я вас постарше, но никогда такого не слышал…

— …говорила, что вся семья Нидеков — вервольфы. Дошла до полнейшего безумия, настаивала…

— Ладно, это все ваша бабушка выдумала.

И так далее, и тому подобное.

Стюарт куда-то исчез вместе с Маргоном Спервером. Барон Тибо помогал Лауре сервировать последние ньютоновские рулеты с инжиром и кокосовые пирожные на расписанное цветами фарфоровое блюдо. На кухне пахло нарезанными свежими яблоками и чаем с корицей. Лаура выглядела совершенно измотанной, но с удовольствием общалась с Тибо, весь вечер они тихо переговаривались.

— Мораль суть необходимость в контексте ситуации, — говорил Тибо. — Нет, я не сторонник релятивизма. Аморально на самом деле игнорировать контекст, в котором принимается решение.

— Тогда как же нам установить непреложные истины? — спросила Лаура. — Я хорошо понимаю, о чем вы говорите, но мне не хватает умения дать определение тому, как мы согласуем решения и мораль в условиях постоянно меняющегося контекста…

— Путем распознания условий, в которых принимается каждое решение относительно морали, — сказал Тибо.

Люди потихоньку начинали расходиться.

Сотрудники полиции заканчивали сбор показаний.

Шериф сообщил, что поиски Человека-волка в окрестностях Нидека прекращены. А еще ему только что сообщили, что Ясько и Клопова были объявлены в розыск Интерполом по ряду дел, заведенных во Франции и Германии.

Кому-то удалось сделать целую серию качественных снимков Человека-волка у Сан-Хосе.

— Похоже, он и есть, — сказал шериф, глядя на экран «Айфона». — Тот же самый, черт. Только поглядите. И как этой твари удалось так быстро уйти на такое расстояние?

Криминалисты объявили, что завершили осмотр места преступления и снимают ограждение.

Вечеринка подходила к концу.

Родных Ройбена ждал самолет в ближайшем аэропорту. Ройбен проводил мать до дверей.

— Эти друзья Нидеков просто золотые люди, — созналась она. — Хороший человек этот Феликс. Теперь я понимаю, почему Артур Хаммермилл сразу же проникся к нему глубочайшей симпатией. Он мне все рассказывал и рассказывал о нем.

Она нежно поцеловала Ройбена в обе щеки.

— Будешь привозить Стюарта к доктору Катлер, на уколы.

— Конечно, мама. Стюарт мне теперь как младший брат.

Мать долго смотрела на него.

— Постарайся не забивать себе голову всеми вопросами сразу, теми, на которые пока нет ответа, — сказал Ройбен. — Сама меня учила, что с некоторыми вопросами приходится прожить жизнь, так и не получив ответа.

Она удивилась.

— Думаешь, я беспокоюсь, Ройбен? — спросила она. — Ты и не знаешь, как изменил меня сегодняшний вечер. Да, это было ужасающе. Один день и одна ночь в аду. Когда-нибудь я расскажу тебе, о чем я на самом деле беспокоюсь. — Она печально покачала головой. — Знаешь ли, занятия медициной в состоянии сбить с толку самого рассудительного человека. Мы, врачи, каждый день сталкиваемся с чудесным и необъяснимым. Ты и не поверишь, насколько легче мне стало сегодня во многом. — Она задумалась. — Хирург тоже может быть суеверным, как любой человек, — только и сказала она напоследок.

Они молча дошли до поджидавшего ее микроавтобуса.

Ройбен обнял Джима и пообещал позвонить в ближайшее время.

— Я понимаю, какую ношу на тебя взвалил, — прошептал он. — Понимаю, что заставил пережить.

— И теперь у тебя полон дом этих созданий? — тихо спросил в ответ Джим. — Что ты творишь, Ройбен? Куда ты движешься? Есть ли способ вернуться? Что ж, они обыграли всех, не так ли? И что теперь?

— Теперь у меня есть время и пространство для маневра, — ответил Ройбен. — Молись за меня.

Пара сотрудников органов правопорядка все еще фотографировали.

— Никаких публикаций в «Фейсбуке», это будет вторжением в частную жизнь! Я серьезно, — сказал им шериф.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем уехали все. Последней уехала доктор Катлер, которая все порывалась осмотреть Стюарта, но в конце концов поняла, что после пережитого парня лучше не будить.

Матери Стюарта предстояло провести в больнице еще пару дней. Да, он привезет Стюарта повидаться с матерью. С этим он справится. Не беспокойтесь.

Фил крепко обнял сына.

— Как-нибудь я точно появлюсь у тебя на пороге с чемоданом в руке, — сказал он.

— Это будет просто чудесно, папа, — ответил Ройбен. — А еще, знаешь, тут есть небольшой дом, ниже по склону, с видом на море. Его, конечно, ремонтировать надо основательно, но почему-то я как наяву вижу тебя там стучащим по клавишам твоей старой машинки.

— Сын, не торопи меня. А то приеду и уезжать не захочу. — Фил слегка покачал головой, так, как он очень часто делал. Раз пятнадцать на дню. — И это будет самое лучшее, что когда-либо случалось в жизни твоей матери, — сказал он. — Когда будешь готов принять меня, только свистни.

Ройбен поцеловал его в небритую щеку и помог забраться в микроавтобус.

Наконец-то все уехали. Он пошел обратно, под моросящим дождем вошел в дом и закрыл дверь на засов.

36

Они уселись в столовой. На обеденном и охотничьих столах стояли зажженные свечи в массивных фигурных канделябрах. Тибо снова развел огонь в камине.

За столом напротив сидел Феликс, обняв за плечи Лауру, которая тихо плакала, прижав к губам левое запястье. Ее волосы были распущены и прикрывали лицо, будто белая вуаль, переливающаяся в мигающем свете огня.

В глубине души Ройбен вспылил, глядя, как этот могущественный и очаровательный мужчина стоит, обняв ее. Феликс, будто почувствовав это, отодвинулся, встал и сделал жест в сторону стула, приглашая его сесть рядом с Лаурой.

Перешел на другое место, чтобы сесть напротив Ройбена, рядом с Тибо. Некоторое время в огромной и теплой полутемной комнате царило молчание.

Свет свечей играл на их лицах, приятно пахло воском.

Лаура перестала плакать. Обхватила Ройбена левой рукой и прижалась головой к его груди. Он обнял ее правой рукой, поцеловал в макушку и положил левую руку под ее лицо.

— Как жаль, как жаль, что все так вышло, — прошептал он.

— О, кто бы говорил, — сказала она. — В этом нет твоей вины, никакой. Я здесь потому, что я хотела быть здесь. Прости, что расплакалась.

«Что же заставило ее сказать именно эти слова?» — задумался Ройбен. Похоже, они имели отношение к какому-то долгому разговору, которого он не слышал.

Он заставил себя поглядеть на Феликса, внезапно устыдившись своей ревности, понимая, что теперь он здесь наедине с ними, что Феликс и Тибо у него дома, что он и Лаура наконец одни, без чужих. Сколько же он мечтал о том, когда такое случится? Сколько раз молился об этом? А теперь это случилось, и нет никаких препятствий. Ужасы остались позади. Ужасы, достигшие своей кульминации и исчезнувшие.

Сердечный и добрый взгляд Феликса растопил лед его души. Тибо с большими глазами и массивными веками выглядел добрым и задумчивым, с его мягким лицом, обрамленным вьющимися седыми волосами, на котором читались мудрость и доброта.

— Мы не могли рассказать тебе о своих планах, — сказал Тибо. — Нам надо было их выманить, Ясько и Клопову. С Ясько все было проще. Он преследовал твою мать и Стюарта. Но Клопова появилась в самый последний момент.

— Можно догадаться, — сказал Ройбен. — Было ясно, что Ясько ей подчиняется. Я это чувствовал. Значит, она за всем этим стояла.

— О да, она была последней из руководства организации, которая захватила нас двадцать лет назад, — сказал Феликс. — Самой последней, а Ясько был ее преданным помощником. Пришлось устроить небольшую провокацию, чтобы выманить ее сюда, но не думай об этом теперь. Мы не могли предупредить тебя, не могли тебя успокоить. И теперь ты понимаешь, что ни на тебя, ни на Стюарта больше не падет ни малейшее подозрение в причастности к нападениям Человека-волка.

— Да, это было просто гениально, — сказал Ройбен.

— Но опасности для тебя не было ни малейшей, — сказал Тибо. — Позволю себе сказать, что ты вел себя превосходно, как, по сути, и в случае с Марроком. Мы и подумать не могли, что Маррок решит прийти к тебе. Совсем не рассчитывали на такое.

— Но сколько же вы следили за мной? — спросил Ройбен.

— Ну, в некотором роде с самого начала, — ответил Феликс. — Как только мне в руки в Париже попала статья в «Геральд икземинер», на первой полосе, про гибель Мерчент. А как только дебютировал «Человек-волк из Сан-Франциско», я сразу же сел в самолет.

— Значит, вы и не покидали страну после той встречи у юристов.

— Нет. С тех самых пор мы постоянно были рядом с тобой. Через несколько часов прибыл Тибо. Потом Маргон прилетел из-за океана, а затем и Вэндовер с Горлагоном. Но я был в этом доме без твоего ведома. Хотя ты проявил изрядную сообразительность, найдя святая святых, как мы называем это помещение. Однако не нашел ход в погребе. Одна из старых печей — фальшивая, муляж из алюминия. Покажу тебе потом. Берешься за правую сторону нижней части и тянешь на себя. Открывается дверь, к которой она присоединена. Там еще несколько потайных комнат, с отоплением и электричеством, потом лестница и узкий тоннель на запад, выходящий над скалами в конце пляжа.

— Я знаю это место, — сказала Лаура. — По крайней мере, думаю, что видела. — Взяла в руку старинную салфетку с кружевной оторочкой с небольшой треугольной подставки рядом с подносом с фруктами и сладостями, протерла глаза и крепко сжала ее в руке. — Нашла, когда гуляла по берегу. Забраться по этим скользким скалам не смогла бы, но явно это место видела.

— Скорее всего, — ответил Феликс. — Там очень опасно, в прилив вода заливает тоннель метров на сто. Такой тоннель только для Морфенкиндер, которые могут плавать и лазать по скалам не хуже драконов, если захотят.

— И вы были там, в этих бетонированных комнатах, за погребом? — сказал Ройбен.

— Да, по большей части, или в лесу поблизости. Конечно же, мы отправились следом за тобой в Санта-Розу, когда ты решил повидать Стюарта. Следовали за тобой, когда ты искал его. Если бы ты его не спас, мы бы вмешались. Но ты отлично справился, как мы и ожидали.

— А этот Человек-волк, который сегодня вечером вломился в дом, — один из тех, кто на фотографии? — спросила Лаура.

— Это был Сергей, — улыбаясь, проговорил Тибо своим сочным баритоном. — Мы спорили, кому выпадет эта честь, но Сергей был непреклонен. Сейчас они вместе, он и Фрэнк Вэндовер. Клопова десять лет держала нас в плену. Клопова убила одного из нас. И сегодня мы все получили надлежащую сатисфакцию за это.

— Они вернутся завтра, — сказал Феликс. — Сейчас они заняты тем, что прокладывают путь на юг для Человека-волка. Устроят хорошее шоу утром в Мексике. А когда они вернутся, я надеюсь, что ты примешь их здесь, чтобы все мы, с твоего позволения, могли спать под крышей этого дома.

— Это ваш дом, — сказал Ройбен. — Считайте меня лишь его хранителем.

— Нет, милый мальчик, — сказал Феликс, точно так же, как говорила это Мерчент. — Это твой дом. Совершенно определенно, это твой дом. Но мы примем твое приглашение.

— Безусловно, — сказал Ройбен. — Сейчас и всегда, когда бы вы ни пожелали.

— Если не возражаешь, я займу свою старую комнату, — сказал Феликс. — Маргону всегда нравились другие, поменьше, по северной стороне, с видом на лес. Тибо мы поселим в одной из комнат на южной стороне, рядом со Стюартом, а Фрэнк и Сергей будут спать в угловых комнатах, в северо-восточном конце дома, там, где дубы.

— Пойду посмотрю, как там дела, — сказала Лаура, вставая.

— Вовсе незачем, моя дорогая, — сказал Феликс. — Сядь, будь любезна. Я точно знаю, что там все прекрасно, как всегда. Может, вещи немного старше стали, немножко плесени появилось, но эти комнаты вполне удобны. Я бы хотел, чтобы ты осталась здесь, рядом с нами. Наверняка тебе хочется знать, что же произошло.

Ройбен кивнул, соглашаясь, и снова обнял Лауру.

— Должен сказать тебе, Ройбен, что, имея дом такого размера, тебе следует завести одного-двух слуг, заслуживающих доверия, — сказал Феликс. — Иначе эта прекрасная женщина замучит себя домашней работой по своей же воле.

— Правильно, — ответил Ройбен и покраснел. Ему не хотелось думать, что он использует Лауру, вынуждая ее принять роль домохозяйки. Хотел было возразить, но счел, что сейчас неподходящее время для этого.

И в глубине души мечтал, что эти люди никогда не покинут их.

Даже и не знал, как вернуть разговор к прежней теме, насчет доктора Клоповой. Но это сделала за него Лаура.

— Так это в Советском Союзе Клопова вас в плену держала? — спросила она.

— Началось с этого, — ответил Феликс. — Нас предали, и мы попали в ее руки в Париже. Маневр был великолепен. Ей помог мой ближайший родственник и его жена.

— Родители Мерчент, — сказал Ройбен.

— Точно, — ответил Феликс. Он произнес это ровно, безо всякого осуждения. — Долгая это история. Скажем так, Абель продал нас Клоповой и ее подручным за немыслимые деньги. Нас заманили в Париж, сообщив, что профессор Филипп Дюрель, который тогда якобы работал на раскопках на Ближнем Востоке под эгидой Лувра, нашел ценнейшие артефакты. — Он вздохнул. — Дюрель был гениальным рассказчиком, и он просто заворожил нас в телефонных разговорах. Мы съехались в Париж, приняв его приглашение собраться в небольшом отеле на левом берегу Сены.

— Ловушка должна была быть организована в густонаселенном городе, сам понимаешь, — прокашлявшись, сказал Тибо несколько эмоциональнее. — Там, где наши чувства будут притуплены множеством звуков и запахов, чтобы мы не обнаружили тех, кто нас ловит. Нас усыпили наркотиком, всех, кроме Сергея, которому удалось сбежать и который с того самого дня не прекращал искать нас.

Он глянул на Феликса, и тот дал ему знак продолжать.

— Почти сразу после этого Дюрель и Клопова перестали получать финансирование от правительства. Нас тайно вывезли из России в мрачную, скверно оборудованную лабораторию неподалеку от Белграда, где началась битва между умом и терпением.

Тибо покачал головой, вспоминая.

— Филипп Дюрель был гениален, в этом ему не откажешь.

— Все они были гениальны, — сказал Феликс. — Клопова, Ясько, все. Они верили в нас и в свой успех. Знали такие факты из нашей истории, что мы просто пришли в изумление. Обладали обширнейшими научными познаниями в тех областях, где обычные ученые не строили даже догадок.

— Да, моя мать обманулась, увидев масштаб его таланта, — сказал Ройбен. — Но достаточно быстро начала относиться к нему с подозрением.

— Твоя мать — женщина исключительная, — сказал Феликс. — Совершенно не осознающая своей физической красоты и привлекательности, так, будто она — разум, лишенный тела.

Ройбен рассмеялся.

— Она всегда хочет, чтобы ее воспринимали всерьез, — тихо сказал он.

— Ну, по сути, — вежливо вступил в разговор Тибо, — Филиппа Дюреля она бы восприняла как еще более интересного собеседника. Филипп глубоко уважал ту тайну, что скрывается в нас, то, что мы можем открыть ему, вольно или невольно. Когда мы отказались превращаться, он принялся ждать. Когда мы не желали ничего открывать ему, он заводил долгие беседы, пытаясь добиться своего постепенно.

— Его чрезвычайно интересовало, что мы знаем, — тихо сказал Феликс. — Что мы видели, так долго прожив в этом мире.

Ройбен пребывал в изумлении, пытаясь понять, что же это означает.

— Он обращался с нами, как с очень ценными экспонатами, которых следовало не только изучать, но и баловать. Клопова же была нетерпелива и высокомерна, а под конец стала откровенно жестокой. Превратилась в чудовище, которое всегда готово разорвать на части бабочку, чтобы получше узнать, как она крыльями машет, — продолжил Тибо. Потом помолчал, видимо, не очень желая вспоминать подробности. — Она билась изо всех сил, стараясь спровоцировать нас на превращение, и, когда это случалось, иногда, поначалу, то мы сразу поняли, что сбежать нам не удастся, что решетки слишком крепки, что врагов слишком много. И тогда мы окончательно отказались превращаться.

Он замолчал. Феликс выждал, а затем продолжил рассказ.

— Так что было выяснено, что Хризму невозможно получить от нас насильно, — сказал он, поглядев на Лауру, на Ройбена, а потом снова на Лауру. — Нельзя выкачать шприцем, нельзя взять вместе с мягкими тканями из наших ртов. Клетки, играющие ключевую роль в процессе, сразу же гибнут и разрушаются в течение нескольких секунд. Я сам выяснил это, очень давно, методом проб и ошибок, когда наука еще только делала первые шаги. А в той тайной лаборатории мои выводы лишь подтвердились. Древние всегда знали это на практическом опыте. Мы были не первыми Морфенкиндер, которых заточили те, кто желал обладать Хризмой.

Ройбен вздрогнул. Считаные недели назад, хотя, казалось, прошли уже годы, когда он впервые исповедался Джиму, все эти возможности — пленение, принуждение — уже приходили ему в голову.

— Вернемся к нашему повествованию, — сказал Феликс. — Никто не может ввести другому сыворотку. Это попросту не сработает.

Он постепенно начал говорить более эмоционально.

— Для передачи достаточной дозы Хризмы должны быть выполнены ключевые требования. Именно поэтому укус Морфенкинда чаще всего не производит на жертву такого воздействия. Теперь нам известно, каковы эти требования, как и то, что нас невозможно вынудить передать Хризму, даже в том случае, если произошло превращение и нам в рот суют руку жертвы.

— Но это достаточно трудно выполнить само по себе, — слегка усмехнувшись, сказал Тибо. — Скажем так, при любой подобной попытке слишком велика вероятность потерь. Если кого-то вынудили совершить превращение, то ему будет нетрудно оторвать руку у предложенного ему подопытного или обезглавить его, прежде чем он окажется вне досягаемости. И на этом эксперимент закончен.

— Понимаю, — сказал Ройбен. — Конечно же. Могу себе представить. На самом деле я тоже об этом думал. В смысле, я и представить не могу, что вам довелось пережить, но хорошо понимаю, как все это могло происходить.

— Представь себе годы в заключении, в холодных камерах, в кромешной тьме, днем и ночью, — сказал Феликс. — Голод, шантаж, угрозы, душевные муки, когда тебе постоянно лгут, что твои товарищи уже мертвы. Как-нибудь я тебе все расскажу, если сам захочешь услышать. Ладно, перейдем к сути. Мы отказывались превращаться и помогать им, как бы то ни было. Наркотики не могли заставить нас совершить превращение. Как и пытки. Мы уже очень давно научились глубоко погружаться в измененное состояние сознания, которое делает подобные попытки тщетными. Клопова была уже вне себя от этого, вне себя от долгих рассуждений Филиппа насчет загадки Морфенкиндер и великих философских истин, которые, без сомнения, нам известны.

Он поглядел на Тибо, давая ему знак продолжить повествование.

Тибо кивнул, еле заметно двинув правой рукой.

— По приказу Клоповой Рейнольдса Вагнера, нашего лучшего друга и соратника, намертво привязали к операционному столу и начали препарировать заживо.

— Боже мой! — прошептал Ройбен.

— А нас заставили смотреть на происходящее, — продолжал Тибо. — Мы помним все, до единой секунды. Скажу лишь, что Рейнольдс не вынес мучений. Он начал превращаться, не в силах сдержать это, и обернулся взбешенным и злобным волком. Успел убить троих врачей и едва не убил Клопову, но она и остальные остановили его, в упор стреляя в голову. Даже тогда он продолжал сражаться с ними, слепой, упав на колени. Убил одного из ассистентов. Но Клопова обезглавила его, в буквальном смысле слова, раз за разом стреляя в горло, пока от горла не осталось ничего. Перебила позвоночник и спинной мозг. И тогда Рейнольдс упал, мертвый.

Тибо умолк, закрыв глаза и сведя брови, нахмурившись.

— Она ежедневно грозила нам смертью, — сказал Феликс. — Глумилась, расписывая, сколько важнейших открытий она совершит, сделав вскрытие, если только Дюрель позволит ей сделать это.

— Могу себе представить.

— О да. Ты сам это видел.

Феликс откинулся на спинку стула, приподымая брови и глядя на стол.

— Как ты сам знаешь, по случаю с Марроком, останки Вагнера исчезли прямо у нее на глазах.

— Она и ее сотрудники лихорадочно пытались остановить распад, — сказал Тибо. — Но ничего не добились. Выяснили лишь то, что с мертвых с нас нет толку. Как раз тогда Вэндовер попытался покончить с собой, по крайней мере, с их точки зрения это так выглядело, и они решили снова вернуться к методам Дюреля, изводя нас временем и мучениями. Дюрель уже возненавидел Клопову, но он ничего не смог бы выполнить без нее и не мог ее прогнать. Она и Ясько были слишком важны для него. А с потерей остальных врачей Ясько стал еще важнее. Мы выживали, как могли.

— И это продолжалось почти десять лет, — изумленно сказал Ройбен. Для него эти ужасы были потрясающе реальными. Ему так просто было представить себя самого, запертого в стерильной камере.

— Да, — продолжил Феликс. — Мы шли на хитрости, чтобы они дали возможность нам контактировать друг с другом, но они оказались слишком умны, чтобы на них поддаться.

— А потом в Белграде начались боевые действия, и им пришлось переезжать. Нас обнаружил Сергей. Начал создавать им помехи. И в спешке они совершили трагическую для них ошибку. Они поместили нас в один грузовик для перевозки, не успев накачать наркотиками.

— Думали, что мы настолько упали духом за это время, что мы намного слабее, чем на самом деле, — сказал Тибо.

— Мы совершили превращение, все одновременно, — сказал Феликс. — Для нас это было относительно просто. Порвали все оковы и убили всех охранников и сотрудников, в том числе Дюреля и остальных врачей. Сбежать удалось лишь Клоповой и Ясько. Их лабораторию мы сожгли дотла.

Оба, Феликс и Тибо, некоторое время молчали, погрузившись в воспоминания. Затем Тибо улыбнулся, мечтательно поглядев вдаль.

— Так что мы сбежали и оказались в Белграде, где нас уже ждал Сергей, все подготовив. Мы думали, что сможем в ближайшие дни разобраться с Клоповой и Ясько.

— Но этого не случилось, — констатировала Лаура.

— Нет, не случилось, — согласился Тибо. — Мы никак не могли их найти. Подозреваю, они скрылись с поддельными документами. Однако репутация и дипломы врача всегда связаны с его именем, настоящим, и рано или поздно он снова объявится под этим именем, ради своей же выгоды.

Тибо горько улыбнулся.

— Так оно и произошло. Конечно, они нашли себе новых покровителей, и со временем нам придется и ими заняться, но не сейчас. — Он прокашлялся и продолжил. — А потом нас настигли новости из Америки о том, что любимая племянница Феликса, Мерчент, убита собственными братьями, а с убийцами расправился Морфенкинд самым старым и простым, звериным способом.

Долгое время они молчали.

— Я всегда думал, что когда-нибудь еще увижусь с Мерчент, — тихо и сокрушенно сказал Феликс. Поглядел в сторону, а потом на стол, будто разглядывая полированное до блеска дерево. Но он не видел ничего на самом деле. — Я часто приходил сюда, когда она путешествовала. Раз или два смотрел на нее из леса. Понимаешь…

Он умолк.

— Вы не хотели рассказывать ей, кто вас предал.

— Да, не хотел, — тихо и нерешительно ответил Феликс. — И не хотел рассказывать ей, что отплатил им обоим тем же. Ее отцу и матери.

Снова воцарилась тишина.

— А когда появились новости о нападениях в Сан-Франциско… — сказал Феликс и снова умолк.

— Вы поняли, что Маррок передал Хризму, — сказала Лаура. — И заподозрили, что эти с позволения сказать, врачи не устоят.

Феликс кивнул.

Снова все умолкли. Слышался лишь шорох дождя по окнам и треск поленьев в огромном камине.

— Приехали бы вы сюда, если бы речь не шла о Клоповой и Ясько? — спросил Ройбен.

— Да, — ответил Феликс. — Совершенно точно. Я бы не оставил тебя наедине со всем этим. Хотел приехать и из-за Мерчент. Хотел вернуть вещи, которые оставил в доме. Но еще я хотел увидеть тебя. Понять, кто ты такой на самом деле. Поэтому и организовал эту странную встречу у юристов.

— И если бы я не мог приехать сам по какой-либо причине, то на поиски отправился бы Тибо. Или Вэндовер, или Сергей. Но сложилось так, что мы были вместе, когда появились эти новости. Мы понимали, что тут замешан Маррок. Понимали, что нападения в Сан-Франциско мог совершить только ты.

— Так что получается, если кому-то передается Хризма, вы всегда приходите на помощь этому человеку? — спросил Ройбен.

— Дорогой мой мальчик. Это случается вовсе не так часто, а так эффектно — еще реже, — ответил Феликс.

Они с нежностью глядели на Ройбена, оба, на лице Феликса снова появилось привычное теплое и доброе выражение.

— Значит, вы с самого начала не злились на то, что я привлек внимание общества к Человеку-Волку? — спросил Ройбен.

Феликс тихо рассмеялся, и Тибо тоже. Они переглянулись.

— Мы рассердились? — спросил Феликс Тибо, толкнув его локтем и улыбаясь застенчиво. — Как ты считаешь?

Тибо покачал головой.

Ройбен не мог понять, что все это значит, может, лишь то, что они испытали чувство, противоположное гневу, а об остальном он не имел права спросить.

— Ну, не сказать, чтобы я был очень уж рад этому, — продолжил Феликс, — но я бы не сказал, что разозлился, нет.

— Нам предстоит еще очень многое вам рассказать, — сказал Тибо с жаром. — Так много разного объяснить, тебе, Стюарту, Лауре.

И Лауре.

Феликс поглядел в темное окно, по которому стекали струи дождя. Перевел взгляд на причудливый потолок с украшенными резьбой балками и, панелями, на которых было изображено небо и золотые звезды.

«Я могу понять, что он чувствует, — подумал Ройбен, — как он любит этот дом, любит его, сам его построив, ведь он его сам построил, наверняка. Как он в нем нуждается, как ему нужно место, куда он может вернуться домой».

— Это займет не один год, если каждый вечер вот так рассказывать, — мечтательно сказал Феликс. — Рассказать вам все, что мы должны рассказать.

— Думаю, пока хватит на сегодняшний, знаменательный день, — сказал Тибо. — Но помни, что ты никогда не подвергался опасности, пока мы ждали подходящего времени, чтобы вступить в игру.

— Это я уже понял, — ответил Ройбен. Он был слишком ошеломлен, чтобы четко формулировать свои мысли. Перед лицом того бесконечного знания, которое ему открывалось, все его вопросы казались несущественными. Знание это лежало за пределами четких математических структур языка, великой природной способности, ограниченной набором существующих слов. Это больше походило на музыку, которая разворачивалась и поглощала, как симфонии Брамса, заставляя сердце биться в предвкушении. Он ощутил это, как снизошедший на него свет, жаркий, ослепительный, будто Шехина, Божественное Присутствие, будто неумолимый восход солнца.

— Наставлять тебя будет Маргон, — сказал Тибо. — У Маргона всегда лучше всех получалось быть наставником. Он старейший из всех нас.

Ройбена пронизала дрожь. Маргон, старейший из всех, сейчас был с Мальчиком-волком. Как это, должно быть, странно Стюарту, энергичному, с пытливым умом, насколько иначе будет все с ним, в отличие от Ройбена, который делал первые шаги методом проб и ошибок, бредя во тьме.

— Я уже устал, — сказал Феликс. — А то, что я недавно видел столько крови, пробудило во мне неутолимый голод.

— Какой ты нетерпеливый! — шутливо сказал Тибо, будто выговаривая Феликсу.

— Ты родился старым, — ответил Феликс, тихонько толкнув Тибо локтем.

— Может, и так, — ответил Тибо. — И в этом нет ничего плохого. С удовольствием лягу в любую постель, какую мне предложат в этом доме.

— А мне надо побыть в лесу, — сказал Феликс. Поглядел на Лауру. — Моя дорогая, не позволишь ли взять с собой твоего мужчину, ненадолго, если, конечно, он захочет?

— Конечно, идите, — с готовностью ответила она. Взяла за руку Ройбена. — А как же Стюарт?

— Они уже возвращаются, — сказал Тибо. — Думаю, Маргон намеренно утомил его, для его же блага.

— Там снаружи репортеры, — сказал Ройбен. — Я их слышу, уверен, и вы слышите.

— Как и Маргон, — тихо сказал Феликс. — Они войдут через тоннель или через люк в крыше. Можешь не беспокоиться. Сам знаешь. Беспокоиться не о чем. Нас никто не увидит.

Лаура встала, вновь оказавшись в объятиях Ройбена. Сквозь рубашку он ощутил жар у нее в груди. Прижался лицом к ее шее.

Ему не требовалось объяснять ей, что для него значит отправиться туда, в эту божественную лесную тьму, в самое сердце ночи бок о бок с Феликсом.

— Поскорее возвращайся ко мне, — прошептала она.

Тибо обошел стол и взял ее под руку, будто на званом ужине в старину, и они вышли из столовой. Лаура улыбалась, а Тибо улыбался в ответ отеческой улыбкой.

Ройбен поглядел на Феликса.

Феликс снова улыбнулся ему, безмятежно и сочувственно, легко и приветливо.

37

Они спустились в подвал. Надо было всего лишь открыть массивную дверь, к которой был прикреплен макет топки, алюминиевый ящик, покрытый штукатуркой. Они пошли сквозь полутемные комнаты, освещенные запыленными лампочками, мимо стоящих один на другом ящиков и куч старой одежды, старой мебели. Миновали еще не одну дверь.

Затем спустились по лестнице и вышли в широкий тоннель, вырытый в земле, освещенный, с крепью, как в шахте. На глинистых стенах искрились капли воды.

Миновали один поворот, потом другой и увидели вдали блестящее серым металлом небо.

Туннель выходил прямо к бушующему морю.

Феликс, полностью одетый, побежал вперед. Все быстрее и быстрее, а потом прыгнул, выставив руки вперед, и одежда порвалась на нем, а обувь слетела, и он на лету превратился, его руки стали мощными предплечьями волка, а кисти превратились в большие когтистые лапы. Он поскакал вперед, выпрыгнул через узкий выход и исчез из виду.

Ройбен лишь ахнул. Но затем, воодушевленный примером, тоже побежал вперед. Быстрее и быстрее, спазмы прокатились по его телу, будто приподнимая вверх, и он тоже прыгнул. Одежда порвалась, освобождая его, руки и ноги пронзила сила, а волчья шерсть с головы до ног покрыла его.

Приземлившись, он уже превратился в Морфенкинда и помчался вперед, к накатывающимся на берег волнам, реву ветра и манящему свету ночного неба.

Легко выпрыгнул наружу, в ледяные пенные волны.

Наверху, на зазубренных скалах, его ждал Человек-волк, в которого обратился Феликс. Вдвоем они забрались по отвесному склону, цепляясь когтями за землю, корни и лианы. И ринулись вперед, во влажную благоухающую обитель леса.

Он бежал следом за Феликсом, бежал так, как бежал в Санта-Розу, на поиски Стюарта, все дальше и дальше, в величественный, будто собор, лес секвой, возвышавшихся над ними, будто огромные монолиты, оставшиеся от иного мира.

Кабан, рысь, медведь — он чуял запахи, и в нем пробудился голод, инстинкт, повелевающий убивать и пировать. Ветер нес запахи полей, цветов, нагретой солнцем и промоченной дождем земли. Они бежали и бежали, пока ветер не принес другой запах, тот, которым он доселе не позволял себе насладиться. Запах лося.

Лось уже почувствовал, что его преследуют. Его сердце загрохотало. Он побежал, величественно и изящно, быстро, неся мощные рога, будто корону. Все быстрее, пока они, наконец, не настигли его, обрушившись на его широкую спину и сомкнув клыки на его выгнутой могучей шее.

Огромное животное упало, дергая тонкими изящными ногами, его могучее сердце еще колотилось, а огромные темные глаза мягко глядели в звездное небо вверху.

Горе живым существам, взывающим к такому небу о помощи.

Ройбен отрывал длинные полосы мяса, сочащиеся кровью, так, будто никогда в жизни не ведал узды разума. Хрустел костями и хрящами, ломая их, разгрызая, высасывая мозг и глотая.

Они вгрызлись в мякоть живота, о, самое вкусное и для человека, и для зверя, вцепились зубами во внутренности, разрывая тягучие ароматные потроха, лакая розовыми языками густеющую кровь.

Они пировали вместе, под беззвучным дождем.

А потом легли оба у корней дерева, не шевелясь. Феликс слушал и ждал.

Кто бы сейчас различил их, двух зверей, одинакового размера и масти? Лишь по глазам.

Запели свою песнь насекомые, слетаясь на падаль. Шурша, выполз из травы легион крохотных ртов, движущийся к окровавленным останкам, которые будто зашевелились. Будто вновь ожили, пожираемые.

Из темноты появились койоты, большие, массивные, серые, не менее опасные, чем волки. Навострили уши и раскрыли пасти.

Феликс глядел на них, огромное волосатое человекообразное существо со спокойными, но сверкающими глазами.

Двинулся вперед на четырех, и Ройбен последовал за ним.

Койоты заголосили, отскакивая назад, щелкая зубами, а он щелкал зубами в ответ, дразня их, маня движением правой лапы, тихо смеясь. Позволяя им подойти, снова и снова дразня их. Глядел, как они вцепились в разорванное тело лося.

Замер совершенно, и они осмелели, подходя ближе и мгновенно отскакивая от звука его смеха.

И он внезапно прыгнул, пригвождая к земле самого крупного из них, смыкая челюсти на его голове, похожей на волчью.

Тряхнул в зубах умирающее животное и швырнул Ройбену. Остальные койоты разбежались, отчаянно тявкая.

И они снова принялись пировать.

Уже почти рассвело, когда они спустились с утеса, цепляясь и поскальзываясь на мокрых камнях. И оказались у входа в тоннель. Каким маленьким он казался теперь, едва заметный среди огромных камней, узкий неровный проход, покрытый блестящим мохом и пеной накатывающихся волн.

Они пошли по тоннелю, и Феликс опять превратился в человека, даже не сбавляя шаг. Ройбен понял, что тоже может сделать это. Почувствовал, как ноги сжимаются, а голени укорачиваются с каждым шагом.

В полумраке они оделись, и Феликс обнял Ройбена, взъерошив ему волосы пальцами, а потом похлопав по спине.

— Младший брат, — сказал он.

Это были первые его слова с того момента, как они отправились сюда.

Они поднялись наверх, в тепло дома, и отправились в свои комнаты.

Лаура стояла у окна спальни, глядя на рассветное небо цвета голубой стали.

38

Снова в столовой.

В камине развели большой огонь; он гудел, уходя под массивную каминную полку; по всему столу горели, коптя, свечи среди подносов с жареной бараниной, благоухающей чесноком и розмарином, заливным из утки, вареной брокколи, цукини, картошкой в мундире, артишоками в масле, жареным луком, нарезанными бананами и дынями, свежеиспеченным хлебом.

Красное вино в бокалах на тонких ножках, салат в больших деревянных чашках, сладко пахнущий мятный студень, чей запах был не хуже запаха сочного мяса, горячие рулеты, намазанные маслом.

Они ходили на кухню и обратно, принося на стол еду к пиршеству, а Стюарт раскладывал по столу салфетки и столовое серебро, с удивлением глядя на размер и причудливую резьбу, покрывающую ножи и вилки. Феликс поставил на стол чашки с рисовым пудингом с миндалем и корицей. Тибо принес поднос с ярко-оранжевым ямсом.

Маргон сел во главе стола, его длинные густые каштановые волосы спадали по плечам, а бордовая рубашка была расстегнута у воротника. Он сидел спиной к восточным окнам, за которыми среди дубов бродили репортеры, пара человек.

Небо было закрыто белесыми облаками, но было светло, и свет озарял переплетенные серые ветви дубов.

Наконец все уселись, и Маргон призвал совершить благодарствие за пищу.

— Маргон Безбожник благодарит богов, — прошептал Феликс Ройбену, подмигивая. Он снова сидел напротив него. Сидевшая рядом с Ройбеном Лаура улыбнулась, но Феликс прикрыл глаза, и все остальные сделали то же самое.

— Скажи же желаемое силе, правящей Вселенной. Да призовем мы ее к жизни, и да будет она любить нас так, как любим ее мы, — произнес Маргон.

Тишина, легкий шорох дождя по стеклу, дождя, омывающего мир, делающего его чище, питающего его. Треск поленьев в камине, отблески пламени на потемневших кирпичах, тихая музыка, доносящаяся издали, с кухни. Снова Эрик Лесли Сати, «Гимнопедия № 1».

О, лишь человечество было способно сочинить эту музыку, подумал Ройбен, и ему сжало горло, человечество, живущее на крошечном камешке, вращающемся в крошечной Солнечной системе, затерявшейся в крохотной галактике, кружащейся в безбрежном космосе. Может, Творец всего этого слышит эту музыку, словно молитву ему. Люби нас, люби нас, как мы любим тебя.

Стюарт, сидящий между Феликсом и Тибо, в белой футболке и джинсах, заплакал. Ссутулился, прикрыв лицо огромными руками, его широкие плечи вздымались и опускались тихо, а потом он замер, закрыв глаза, и, сморщив губы, разрыдался, как маленький ребенок.

Его вьющиеся светлые волосы были зачесаны назад, открывая широкоскулое лицо с широким носом, покрытое веснушками. Как это часто бывало, он выглядел маленьким мальчиком, слишком сильно выросшим.

Лаура прикусила губу, глядя на него и сдерживая слезы. Ройбен сжал ее руку.

Печаль охватила его, смешанная с радостью. Этот дом, наполненный жизнью, жизнью, в которой было место всему, что случилось с ним, всему, что пугало его и едва не победило его, — вся эта жизнь стала выражением его мечтаний, за пределами слов.

Окончив свою безмолвную молитву, Маргон поднял взгляд, обводя им сидящих за столом.

И началось пиршество. Передавали друг другу подносы, подливали вина, мазали маслом горячие ломти хлеба, от салата, ложившегося в тарелки, расходился запах чеснока, большие ломти мяса шлепались на старинные фарфоровые тарелки, расписанные цветами.

— Так что же я могу предложить вам? — спросил Маргон, будто они не прерывали разговора и не занимались тысячей необходимых, но совершенно несущественных дел. — Что могу я дать вам, чтобы помочь в том путешествии, которое вы начали?

Он отпил хороший глоток газированной воды из стакана, стоявшего рядом с пустым бокалом для вина, которого он не пил.

Положил себе изрядную порцию горячих брокколи и цукини, артишоков, оторвал большой ломоть от мягкого ароматного каравая.

— Вот основное, что вам необходимо знать. Превращение необратимо. Если Хризма овладела тобой, ты становишься Морфенкиндом, Изменяющимся, как мы это теперь называем, и измениться обратно уже невозможно.

Стюарт перестал плакать так же быстро, как и начал. Откусывал такие куски баранины, что Ройбен опасался, как бы он не подавился, глядя блестящими голубыми глазами на Маргона. Тот продолжал.

Маргон говорил добродушно, почти что простецки, точно так же, как и вчерашним вечером. Он обладал мягкой силой убеждения, его лицо светло-золотистого цвета было очень выразительно и подвижно. Черные глаза, обрамленные густыми черными ресницами, придавали его лицу оттенок трагичности, делая его выразительнее произносимых им слов.

— Никогда за все мое существование я не знал того, кто захотел бы обратить вспять это превращение, — продолжил Маргон, жестикулируя рукой с зажатой в ней серебряной вилкой. — Но были такие, которые ринулись навстречу погибели, обретя его, обезумели от жажды к охоте, отрицая другие стороны жизни, до тех пор, пока не были уничтожены оружием охотившихся на них. Но вам не следует беспокоиться об этом. Вы не из тех, все вы…

Говоря это, он поглядел на Лауру.

…не из таких глупцов и транжир, тратящих дары судьбы.

Стюарт уже хотел что-то спросить, но Маргон жестом призвал его к молчанию.

— Позволь же мне продолжить. Хризма практически всегда передается случайно. И может быть передана только от одного из нас, находящегося в волчьем обличье. Однако мой разум, ограниченный разум, смертный разум наполнен памятью о мрачном легионе тех, кому я отказывал, и отныне я не намерен сдерживать себя. Если кто-то заслуживает этого и просит, я даю ему Хризму. Требую взамен лишь искреннего и осознанного желания. Но вы, Ройбен и Стюарт, не должны искать способов сделать это. Предлагать Хризму. Слишком велика ответственность. Вы должны оставить подобный судьбоносный выбор мне, Феликсу, Тибо или Фрэнку и Сергею, тем, кто скоро к нам присоединится.

Ройбен кивнул. Сейчас не время спрашивать его о Лауре, но надо ли вообще это делать? Не было ни малейшего намека на то, что Лаура еще не стала одной из них, а это для Ройбена означало одно. Хотя, не зная этого, он мучился. Мучился незнанием.

— Хризма может оказаться смертельной для человека, воспринявшего ее, но такое случается очень редко, со слишком слабыми, или слишком юными, или теми, кто получил слишком сильные укусы или другие повреждения, настолько серьезные, что Хризма не сможет преодолеть последствия ран и потери крови. Все это было познано на опыте. Она может убить, но чаще всего этого не происходит…

— Но Маррок говорил, что может, — возразил Ройбен. — Что так случается чаще всего.

— Забудь о Марроке, — ответил Маргон. — Забудь о том, что другим пришлось сказать Марроку в попытке сдержать его желание наполнить мир Морфенкиндер подобными ему. Скоро, танцуя в лесах, мы произнесем свой собственный реквием ему, и довольно о нем. Ныне Маррок ведает все или ничего, поскольку никто из нас не знает, что лежит за порогом.

Он прервался, чтобы съесть кусок утки и откусить хлеба с маслом.

— Так что, если Хризма передается молодым и здоровым мужчинам и женщинам, опасности нет, — продолжил он. — И если она передается путем глубокого укуса, в результате которого Хризма напрямую попадает в кровоток в нескольких местах, то все происходит так, как произошло с тобой. Превращение длится от семи до четырнадцати дней. Оно не имеет никакого отношения к луне. Эти легенды имеют иное происхождение и никак не относятся к нам. Однако нельзя отрицать, что в первые пару лет превращение происходит только после захода солнца, и исключительно трудно вызвать его при свете дня. Но через некоторое время, если ты очень настойчив, ты становишься способен вызывать его в любое время по своей воле. И вашей целью является полное овладение этим искусством. Потому что, если вы не сделаете этого, вы не будете управлять им. Напротив, оно будет управлять вами.

Ройбен кивнул, пробормотав, что он выяснил это самостоятельно, наиболее опасным и болезненным способом.

— Но я думал, что меня заставляют превращаться голоса, — сказал он громче. — Думал, что голоса запускают его, что оно должно быть спровоцировано…

— О голосах мы еще поговорим, — ответил Маргон.

— Но почему мы слышим голоса? — спросил Стюарт. — Почему мы так чутко слышим голоса людей, которым больно, которые страдают, которые нуждаются в нас? Боже мой, я в больнице просто с ума сходил. Будто слышишь, как души в аду молят о милосердии…

— Мы дойдем и до этого, — сказал Маргон. Поглядел на Ройбена.

— Безусловно, ты научился контролировать это, настолько хорошо, насколько мог. У тебя хорошо получилось. Очень хорошо. Ты представляешь новое поколение, в тебе есть сила, с которой мы не встречались в прошлом. Ты принял Хризму, находясь в отменном здравии и силе, таких, которые в прошлом встречались очень редко, скорее как исключение. Будучи же соединена с интеллектом, она делает Морфенкинда непревзойденным.

— Ой, только не перехвали их, — проговорил своим роскошным баритоном Тибо. — Они и так исполнены воодушевления.

— Я хочу стать совершенным! — крикнул Стюарт, тыча себе пальцем в грудь.

— Что ж, если ты желаешь стать совершенным в том смысле, какой я в это вкладываю, то развивай все свои дарования, а не только дар Изменяющегося. Подумай о путях, ждущих тебя в человеческой жизни, о том, что они значат для тебя.

Он повернулся к Ройбену.

— Итак, Ройбен, ты поэт, писатель, тот, кто может стать летописцем своего времени. Ведь это драгоценно, не так ли? — Он продолжил, не дожидаясь ответа. — Вчера вечером, прежде чем я взял с собой в лес этого юношу, я долго разговаривал с твоим отцом. Он тот, кто наделил тебя величайшими талантами, он, а не твоя гениальная мать, которую ты обожаешь со всей преданностью. Это человек, стоящий в тени тебя, тот, кто одарил тебя любовью к человеческим языкам, той, что сформировала основу твоего мировосприятия.

— Я не сомневался в этом, — сказал Ройбен. — Маму я подвел. Я не могу стать врачом. Как не смог и мой брат, Джим.

— О, твой брат Джим, — сказал Маргон. — Просто загадка — священник, который всем сердцем желает верить в Бога, но не верит.

— Это не такая уж и редкость, по-моему, — ответил Ройбен.

— Но как же возможно сознательно отдать свою жизнь Богу, не зная, ответит ли Он на это? — спросил Маргон.

— А какой бог отвечал человеку когда-нибудь? — спросил Ройбен, пристально глядя на Маргона.

— Следует ли мне напомнить, что тысячи заявляли, что слышали его голос?

— Да, но слышали ли они его в действительности?

— Откуда нам, здесь присутствующим, знать?

— Ой, ладно вам! — подал голос Феликс. Положив нож и вилку, мрачно поглядел на Маргона. — Ты хочешь накинуть узду религии на этих молодых волков? Собираешься заглушить голос своего собственного нигилизма? Зачем?

— Ну извини, — саркастически сказал Маргон. — За признание общеизвестного факта того, что человечество, с самого начала своей письменной истории, постоянно заявляло о том, что слышит голоса своих богов и что обращение в веру видится обращенным совершенно реальным и наполненным чувством.

— Очень хорошо, — ответил Феликс, сделав легкий небрежный жест. — Продолжайте, Учитель. Видимо, мне нужно самому еще раз услышать все это.

— А я и не знаю, смогу ли я все это вынести опять, — звучно произнес Тибо, хитро улыбаясь.

Маргон тихо усмехнулся, и его глаза блеснули, когда он посмотрел на Тибо.

— Недобр был тот день, когда ты к нам присоединился, — произнес он, но в его голосе было лишь веселье и дружелюбие. — Вечно язвишь и подшучиваешь, вечно паясничаешь. Мне этот басовитый насмешливый голос по ночам снится.

Тибо довольно глядел на него.

— Твой вывод понятен, — сказал Феликс. — Ройбен — писатель. Возможно, первый из Морфенкиндер, наделенный талантом писателя…

— Да ну, чушь какая, разве я один тут злопамятный? — спросил Тибо.

— Я не собираюсь излагать здесь хроники Морфенкиндер, — сказал Маргон. — Я хочу сказать иное.

Он поглядел на Стюарта, который как раз снова потянулся за картошкой.

— Вы создания, наделенные телом и душой, волчьим телом и человеческой душой, и равновесие между ними есть главнейший фактор выживания. Человек может погубить дарованное ему, одно или все сразу, если он этого возжелает. Корень же разрушения лежит в гордыне. Гордыня пожирает заживо все — сердце, ум, душу.

Ройбен согласно кивнул. Отпил хороший глоток красного вина.

— Но вы наверняка согласитесь с тем, что опыт пребывания в человеческом теле бледен в сравнении с опытом пребывания в теле волчьем, что в волчьем теле любой аспект существования переживается ярче, — сказал он. Задумался. Морфенкиндер, Изменяющиеся, Морфенгифт, Дар Изменяющегося. Какая поэзия звучит в этих словах.

Но затем вспомнил то название, что избрал для себя, когда был наедине с этим. Дар Волка.

Да, это действительно дар.

— Мы же не существуем, испытывая самые яркие переживания постоянно, не так ли? — спросил Маргон. — Мы можем спать, дремать, медитировать. Мы познаем себя в страстях и несчастьях, но и в дреме и сновидениях мы познаем себя.

Ройбен решил, что такое возможно.

— Эта музыка, которую ты нам включил, фортепиано, Сати. Это же не Девятая симфония Бетховена, так?

— Нет, и не Вторая симфония Брамса.

Ройбен вспомнил, какие мысли навеяла ему вчера вечером музыка.

— Так сколько же ночей пройдет прежде, чем превращение одолеет меня, хочу я того, или нет? — спросил Стюарт.

— Попробуй всерьез сопротивляться ему, — ответил Тибо. — И ты удивишься.

— Пока тебе слишком рано сопротивляться превращению, — сказал Маргон. — Оно будет происходить с тобой каждую ночь где-то две недели. Хотя Ройбен научился сопротивляться превращению после десятой, да? Но лишь потому, что полностью поддавался ему до этого.

— Да, наверное, так, — сказал Тибо.

— Но, по моему опыту, две недели всегда являются ключевым сроком, — сказал Феликс… — После этого сила становится намного более контролируемой. Для большинства семь дней в месяц вполне достаточно, чтобы сохранить тонус и нормальное сознание. Конечно же, можно научиться сдерживать превращение неопределенный срок. Часто бывает, что устанавливается некий ритм, индивидуальный, но все это допускает большие вариации. Хотя, конечно же, голоса тех, кто нуждается в защите, могут спровоцировать превращение в любой момент. Однако вначале обязательно надо соблюсти эти две недели. В этот период Хризма все еще продолжает изменять твои клетки.

— Клетки-клетки, — сказал Ройбен. — Что там сказал Маррок?

Он повернулся к Лауре.

— Плюрипотентные эмбриональные клетки, — сказала Лаура. — Сказал, что Хризма воздействует на эти клетки, запуская мутацию.

— Да, конечно, — сказал Стюарт.

— Либо мы так предполагаем, учитывая, как мало мы еще знаем, — сказал Феликс. Отпил хороший глоток вина и откинулся на спинку стула. — Мы делаем вывод, исходя из того, что это единственные клетки, которые могут отвечать за подобные изменения. Что все человечество имеет возможность стать Морфенкиндер. Но это основывается на том, что нам известно об обмене веществ в настоящее время, а это намного больше, чем было известно двадцать лет назад. А двадцать лет назад было известно больше, чем двадцать лет до того, и так далее.

— Пока никто не смог в точности установить, что происходит, — сказал Тибо. — Когда современная наука только зарождалась, мы пытались постичь происходящее при помощи новой, четко выстроенной системы. Мы так надеялись. Мы оборудовали лаборатории, нанимали ученых под благовидными предлогами. Думали, что наконец-то узнаем все, что можно было узнать про нас. И узнали так мало! По большей части все, что нам известно, мы узнали, наблюдая за собой.

— Железы и гормоны, определенно, — сказал Ройбен.

— Бесспорно. Но почему и как? — спросил Феликс.

— Ну, а как все это началось? — спросил Стюарт, хлопнув ладонью по столу. — Было ли это в нас всегда, в человеческих существах? Маргон, когда все это началось?

— Есть ответы на эти вопросы… — тихо сказал Маргон. Он явно сдерживал себя.

— Кто же был самым первым Морфенкиндом? — спросил Стюарт. — Давайте, наверняка у вас есть легенда о Творении. Расскажите нам это. Клетки, железы, биохимия — это одно. Но какая история стоит за этим? Какое предание?

Воцарилось молчание. Феликс и Тибо ждали ответа от Маргона.

Маргон раздумывал. Выглядел встревоженным и на мгновение погрузился в раздумья.

— История древности вовсе не такая воодушевляющая, как кажется, — сказал Маргон. — Сейчас важно, чтобы вы научились использовать этот дар.

— Усиливается ли голод со временем? — вежливо и мягко спросила Лаура после паузы. — Усиливается ли желание охотиться и поедать добычу?

— Нет, на самом деле, — ответил Маргон. — Оно всегда живет внутри нас. Мы чувствуем себя ущербными, зажатыми, изнуренными духом, если не позволяем себе этого, но я бы сказал, что это присутствует с самого начала. Хотя, конечно, кто-то может устать от этого и долго воздерживаться, игнорируя голоса.

И он замолчал.

— А ваша сила, растет ли она? — спросила Лаура.

— Растут опыт и умение, конечно же, — ответил Маргон. — И мудрость. В идеале растет все это. Наши тела постоянно обновляются. Но наш слух, зрение, физические способности — они не возрастают.

Он поглядел на Ройбена, будто предлагая ему задавать вопросы. До этого он так не поступал.

— Голоса, — сказал Ройбен. — Можем ли мы теперь поговорить о голосах?

Он старался сохранять терпение, но сейчас, похоже, был подходящий момент, чтобы перейти к сути.

— Почему мы слышим голоса? — спросил он. — В смысле, я понимаю, что наш слух очень чувствителен, это одно из свойств превращения, но почему голоса людей, которые в нас нуждаются, провоцируют превращение? С чего бы это стволовые клетки нашего тела превращали нас в нечто, способное почуять запах злобы и жестокости — запах зла, ведь это он? Почему мы не можем противостоять желанию найти и уничтожить его? — Он положил салфетку и пристально поглядел на Маргона. — Для меня это самая главная загадка, — продолжил Ройбен. — Загадка из области морали. Хорошо, человек превращается в чудовище. Это не магия. Это наука, просто такая наука, до которой мы еще не дожили. Это я могу принять. Но почему я чую запах страха и страданий? Почему меня влечет к нему? Всякий раз, когда я убивал, я убивал законченного злодея. Я ни разу не ошибался.

Он поглядел на Маргона, а потом на Феликса и Тибо.

— Уверен, с вами все точно так же.

— Именно так, — ответил Тибо. — Но это химия. Это в нашей природе, физической. Мы чуем зло, и нас влечет, до безумия, напасть на него, уничтожить его. Мы не отличаем себя от невинных жертв. Они будто одно целое с нами. Когда страдает жертва, страдаем и мы.

— Это дано от бога? — спросил Стюарт. — Вы это хотите сказать?

— Я говорю тебе нечто противоположное, — ответил Тибо. — Это очень сложные биологические процессы, заложенные в странной биохимии наших желез и мозга.

— Но почему это именно так? — спросил Ройбен. — Почему биохимия не влечет нас нападать на невинных и пожирать их? Это было бы ничуть не хуже.

— Даже и не пытайся, — с улыбкой сказал Маргон. — Не получится.

— О, я знаю. Именно это погубило Маррока. Он не смог заставить себя вот так вот попросту разделаться с Лаурой. Он принялся просить у нее прощения, пустился в долгие рассуждения насчет того, почему она должна умереть.

Маргон кивнул.

— А сколько лет было Марроку? — спросил Ройбен. — Насколько опытен он был? Неужели он действительно не был способен победить нас двоих?

Маргон снова кивнул.

— Маррок хотел разделаться с самим собой, — сказал он. — Маррок был уставшим, неосторожным. Бледная тень того, кем он был когда-то.

— Это меня не удивляет, — сказала Лаура. — Он вышел на бой с нами, чтобы уничтожить себя. Сначала мне показалось, что он пытается сбить нас с толку, напугать до смерти, так сказать. А потом я поняла, что он просто не может сделать то, что желает, если мы не дадим ему отпор.

— Именно так, — сказал Ройбен. — А потом, когда мы стали сражаться с ним, он не смог превзойти нас. Видимо, в глубине души он догадывался, что так и произойдет.

— Вы же расскажете мне, не так ли, что за человек был этот Маррок? — спросил Стюарт.

— История Маррока окончена, — сказал Маргон. — Он хотел уничтожить Ройбена в силу собственных на то причин. Он передал Хризму по неосторожности, а потом убедил себя в том, что должен уничтожить свидетельство его ошибки.

— Точно так, как я передал это тебе, — тихо сказал Ройбен.

— Да, но ты очень молод, — сказал Тибо. — А Маррок был стар.

— И теперь моя жизнь засияла новыми цветами, — воодушевленно произнес Стюарт. — Под звуки труб!

Маргон снисходительно усмехнулся и понимающе поглядел на Феликса.

— Но, действительно, почему мы ищем способ защитить людей от зла, предотвратить убийство, насилие? — спросил Ройбен.

— Волчонок, ты хочешь красивого ответа, так ведь? — спросил Маргон. — Ответа из области морали, как ты сказал бы. Хотел бы я дать тебе такой ответ. Но, боюсь, все это — лишь вопрос эволюции, как и все остальное.

— Это выработала эволюция в Морфенкиндер? — спросил Ройбен.

— Нет, — ответил Маргон. Покачал головой. — Это выработалось в существах, от которых пришла к нам эта сила. И они не были представителями вида Человек разумный, как мы. Были чем-то иным, скорее, как Человек работающий, или Человек прямоходящий. Тебе знакомы эти термины?

— Я их знаю, — сказал Стюарт. — Именно это я и подозревал. Изолированный подвид человека, живший и развивавшийся в уголке мира, отделенном от остального, правильно? Как Человек флоресский, маленькая раса в Индонезии, которых еще хоббитами назвали. Гуманоиды, разительно отличающиеся от всех нам известных.

— Что это еще за раса хоббитов? — спросил Ройбен.

— Люди небольшого роста, меньше метра, — ответила Лаура. — Их скелеты нашли несколько лет назад. Они эволюционировали совершенно отдельно от Человека разумного.

— О, вспомнил, да, — сказал Ройбен.

— Расскажите же нам об этих существах, — с нетерпением сказал Стюарт.

Феликс явно занервничал и уже был готов сказать Стюарту, чтобы тот помолчал, но Маргон сделал жест, давая понять, что не возражает.

Он явно хотел избежать разговора об этом. Немного подумал, но потом, наконец, решился.

— Давайте сначала закончим трапезу, — сказал он, показывая на стол. — Мне надо собраться с мыслями.

39

Подносы с едой быстро отнесли на кухню, на большой стол посередине. Еды осталось еще на полноценный ужин.

Как и до этого, все действовали быстро и согласовано. Взяли воду, вино, наполнили кофейники и чайники с зеленым чаем.

Отнесли в столовую свежеиспеченные пироги, а еще яблоки, вишню и персики. Подносы с мягкими французскими сырами, выпечку и фрукты.

Маргон снова занял место во главе стола. Похоже, он не хотел продолжать разговор, но, поглядев на нетерпеливое лицо Стюарта и спокойное, но пытливое выражение на лице Ройбена, он, видимо, решился продолжить.

— Да, существовал такой вид, изолированный, вымирающий вид приматов, не таких, как мы. Они действительно жили изолированно, на острове у побережья Африки, тысячи лет назад.

— И эта сила пришла от них? — спросил Стюарт.

— Да, — ответил Маргон. — Через одного очень глупого человека… а может, и мудрого, с какой стороны посмотреть. Того, кто решил породниться с ними, чтобы обрести их силу. Способность превращаться из добродушного человека-обезьяны в бешеного волка, если ему угрожает опасность.

— И этот человек породнился с ними, — сказал Стюарт.

— Нет. Этого не получилось, — ответил Маргон. — Он обрел силу, подвергшись неоднократным жестоким укусам, но лишь после того, как попробовал поглощать телесные соки этих существ — мочу, кровь, — в любых доступных количествах, в течение двух лет. Еще он с готовностью принимал легкие укусы от членов племени, каждый раз, как у него это получалось. Они с ним подружились, ибо он был отвергнут своим народом — изгнан из единственного настоящего города, существовавшего в мире в то время.

При этих словах его голос стал печален.

Воцарилось молчание. Все смотрели на Маргона, а он смотрел на воду в стакане. На его лице было выражение, очень озадачившее Ройбена и наверняка сводившее с ума Стюарта. Но Ройбен понимал, что эти воспоминания, этот рассказ пробудили в Маргоне не просто усталость или отвращение. Почему-то Маргон не решался рассказать все это.

— А как давно это было? — спросил Стюарт. — Что вы имели в виду, говоря про единственный в мире город?

Его чрезвычайно заинтриговали слова Маргона, и он говорил, широко улыбаясь.

— Стюарт, прошу… — взмолился Ройбен. — Пусть Маргон расскажет об этом так, как сам считает нужным.

После долгого молчания заговорила Лаура.

— Вы же рассказываете о себе, не так ли? — спросил она.

Маргон кивнул.

— Это тяжело вспоминать? — уважительно спросил Ройбен. Он не мог понять выражения лица Маргона. Он то выглядел совершенно потерянным, то наполненным силой, то абсолютно отсутствующим, то полностью открытым. Что же тут можно было ожидать?

Поразительно и чудесно было осознать, что этот человек бессмертен. Но Ройбен уже давно заподозрил это. Теперь же его поразили лишь временные сроки. Как же тайна, тайна того, что эти существа бессмертны? Похоже, она уже не была тайной для Ройбена, он чувствовал ее, плотью и кровью, наполненными Хризмой. Нечто, чего он еще не мог осознать полностью, но и отринуть уже не мог. Еще до того, как Хризма вошла в его жилы, когда он впервые увидел фотографию почтенных джентльменов в библиотеке, он почувствовал знание не от мира сего, что связывало их вместе.

Стюарт не сводил глаз с Маргона, оглядывая лицо, фигуру, руки, лежащие на столе. Будто пожирая его глазами, до мельчайших деталей.

«Что же они скажут тебе? — подумал Ройбен. — Что так мало в нас изменилось за тысячи лет; что человек, родившийся так давно, может свободно ходить по улицам и никто не обратит на него внимания? Разве что на его необычную манеру держаться и едва уловимое выражение мудрости веков на лице? Он впечатляющий человек, но почему? Обходительный и совершенно непоколебимый в то же самое время».

— Расскажите нам о том, что произошло, — мягко, как только мог, сказал Стюарт. — Почему вы были изгнаны? Что такого вы сделали?

— Отказался поклоняться богам, — ответил Маргон полушепотом, глядя прямо перед собой. — Отказался совершать жертвоприношения в храме божествам, высеченным из камня. Отказался петь гимны под монотонный стук барабанов, гимны о женитьбе бога и богини, которой никогда не было, которых никогда не существовало. Отказался говорить людям, что если они не будут поклоняться и приносить жертвы, если не будут гнуть спины на полях и копать каналы, орошающие поля, то боги положат конец этому миру. Маргон Безбожник отказался лгать.

Он заговорил немного громче.

— Нет, мне совсем не трудно вспоминать, — сказал он. — Но я уже очень давно перестал ощущать эти воспоминания своими, эмоционально, нутром.

— А почему же они вас не казнили? — спросил Стюарт.

— Они не могли, — тихо ответил Маргон, поглядев на него. — Я был их богоданным царем.

Стюарт просто расцвел, услышав это. И не мог сдержать возбуждения.

«Как просто оказалось, — подумал Ройбен. — Стюарт задает один за другим все те вопросы, ответы на которые хочу знать я, да и, наверное, Лаура. Действительно, в результате мы слышим настоящее откровение, так что же делать?»

Внезапно он будто ощутил кожей палящее солнце в иракской пустыне. Увидел пыльные траншеи и ямы раскопок, на которых он работал. Увидел таблички, древние таблички с клинописью, драгоценные таблички, часть которых была разложена на столе в тайной комнате.

Этот крохотный фрагмент знания настолько воодушевил его, что он уже был готов уйти мыслями в сторону и размышлять очень долго. Будто прочел великолепную фразу в книге и потерял способность читать дальше, ошеломленный открывшимися перспективами.

Маргон взял стакан с водой и отпил. Аккуратно поставил на стол, глядя на пузырьки газа, будто завороженный, на игру света в хрустальном бокале.

Он не притронулся к нарезанным фруктам, лежащим перед ним на тарелке. И выпил кофе, такой горячий, что от него еще шел пар. Потянулся к серебряному кофейнику.

Ройбен наполнил его чашку. Царский виночерпий.

Феликс и Тибо спокойно глядели на Маргона. Лаура повернулась, сидя на стуле, чтобы лучше его видеть, сложив руки на груди и терпеливо ожидая.

И лишь Стюарт был не в состоянии ждать.

— А что это был за город? — спросил он. — Прошу, Маргон, скажите!

Феликс дал Стюарту знак помолчать, жестко поглядев на него.

— О, для него же так естественно жаждать знаний, — сказал Маргон. — Вспомни, были такие, которые вообще не испытывали любопытства, которых прошлое не интересовало, и какую службу это им сослужило? Может, было бы и лучше, если бы они знали историю, знали своих предков, даже если бы это было простым описанием. Возможно, мы нуждаемся в этом.

— Мне это необходимо, — прошептал Стюарт. — Мне необходимо услышать все.

— Я не очень-то уверен, что ты хорошо услышал все, что я уже сказал, — вежливо ответил ему Маргон.

«Вот она, главная трудность, — подумал Ройбен. — Как же следует слушать человека, сидящего за одним столом с тобой, но живущего с начала письменной истории человечества? Как понять такого человека?»

— Что ж, до сегодняшнего дня я не был летописцем Морфенкиндер и вряд ли стану им и в будущем, — сказал Маргон. — Но кое-что вам расскажу. Вам будет достаточно знать, что я был низложен и изгнан. Я отказался называть себя божественным потомком вымышленного бога, который построил каналы и храмы — почтенным предшественником Энлиля, Энки, Мардука, Амон-Ра. Я искал ответы в нас самих. И, поверь мне, такая точка зрения не была столь уж радикальной, как ты мог бы подумать. Она была достаточно распространенной. Но вот открыто высказывали ее совсем не часто.

— Это был Урук, да? — еле слышно спросил Стюарт.

— Намного старше Урука, — парировал Маргон. — Намного старше Эриду, Ларсы, Иерихона, любого из городов, чьи названия тебе известны. Пески еще не открыли нам развалин моего города. Возможно, что никогда не откроют. Сам я не знаю, что случилось с ним, с моими потомками. Может, все, что осталось от него, приписывается теперь другим городам, возникшим вокруг него, его торговым постам, сквозь которые тек поток товаров, скота и рабов. Я не стал прилежным летописцем и свидетелем событий, развернувшихся в те времена. Напротив, я спотыкался, дергался, шел на ощупь, а иногда и шел ко дну, как свойственно всем.

Теперь он говорил с жаром, безостановочно.

— Я не считал себя тем, кого судьба или обстоятельства сделали точкой рождения того, что будет продолжаться тысячелетиями. Недооценивал все, что только ни влияло на мое существование. Иначе и быть не могло. Просто случайность, что я вообще остался жив. Именно поэтому я не люблю говорить об этом. Слова подозрительны. Когда мы начинаем говорить о жизни, длинной или короткой, недолгой и трагичной или длящейся долее всякого понимания, мы придаем ей целостность и последовательность, а эта целостность — суть ложь. А я презираю ложь!

На этот раз, когда он умолк, не заговорил никто. Промолчал даже Стюарт.

— Достаточно будет сказать, что я был низложен и изгнан, — повторил Маргон. — За этим стояли мои братья.

Он сделал презрительный жест.

— Почему бы и нет? Говорить правду всегда рискованно. В самой природе людей посредственных заложена вера в то, что ложь необходима, что она служит цели, а правда разрушительна, искренность опасна, что основа общественной жизни построена на лжи…

Он снова умолк.

И внезапно улыбнулся, глядя на Стюарта.

— Ведь поэтому ты желал услышать от меня правду, так? Потому, что всю твою недолгую жизнь люди учили тебя, что ложь жизненно необходима, как воздух, а теперь ты с головой нырнул в жизнь, основанную на правде.

— Да, — ответил Стюарт. — Совершенно точно.

— Что ж, тогда вернемся к повествованию, в котором оба мы пытаемся найти крупицы бесценной истины.

К счастью Маргона Безбожника, никто не собирался проливать кровь царя-еретика. Маргона Безбожника просто выставили за городские стены, дав ему возможность уйти самому, с мехом воды и посохом.

Достаточно будет сказать, что я очутился в Африке. Прошел через территорию нынешнего Египта, вдоль берега, а затем попал на странный остров, где жили миролюбивые, всеми презираемые люди.

Их даже сложно было бы назвать человеческими существами в полном смысле слова. В те дни никто не принял бы их за людей. Но они были человеческой расой, видом человека, и жили одним дружным племенем. Они приняли меня к себе, кормили меня, дали мне одежду, если можно было назвать одеждой то, во что они одевались. А когда на них напали, то я решил, что все мы погибнем. Эти мужчины и женщины были больше похожи на обезьян, но у них был язык, на котором они говорили, и они были способны на любовь.

Сами по себе они жили в полнейшей гармонии. Но их врагом был Человек разумный, жестокий, вооруженный примитивными каменными топорами и метательными копьями. Враги бешено хотели уничтожить презренного врага, просто ради забавы.

Я думал, что все кончено. Эти примитивные обезьяноподобные создания никогда не смогли бы выстроить оборону против такого жестокого и умного врага. А учить их защищать себя у меня не было времени.

Однако я ошибался.

Враги высаживались с лодок, а люди племени принялись бешено танцевать в хороводе и вызвали в себе превращение. Конечности удлинились, выросли клыки, густая волчья шерсть — все, что вы сами не раз видели, все, что вы, мальчики, испытали на себе. Все племя, и мужчины, и женщины, прямо у меня на глазах превратилось в чудовищ.

Превратилось в стаю воющих и рычащих псов. Я никогда такого не видел. Ни до того, ни после того. Они опрокинули врагов, разгромили, загнали в море, раздирая на куски, разломали на части их лодки когтями и зубами. Поймали врагов, всех до единого, и съели вражескую плоть до последнего кусочка.

А потом они снова превратились в тех, кем были, — миролюбивых и глуповатых обезьяноподобных людей. Сказали мне, чтобы я не боялся. Они всегда распознавали врага по запаху зла. Они уловили его еще до того, как лодки появились на горизонте. Они не стали бы делать такого ни с кем, только с врагами. Эта сила была дарована им богами, чтобы защищаться от остальных, столь злых, что они готовы разрушить их мирное существование безо всякой на то причины.

Я прожил с ними два года. Я желал этой силы. Как я уже говорил, я пил их мочу, их кровь, их слезы, все, чем они соглашались со мной поделиться. Мне было плевать. Я спал с их женщинами. Я принимал семя их мужчин. Я торговался с ними, отдавая за их драгоценные выделения крохи своей мудрости, давая хитрые советы, подталкивая их к изобретениям, которые они бы еще долго не сделали, находя решения проблем, которые не могли найти они.

Всякий раз, когда они совершали превращение, я делал все, что мог, чтобы получить от них укусы, слабые. Они находили это очень смешным и несколько недостойным, но они были в восхищении от меня, поэтому соглашались.

И за все это время я ни разу не видел, чтобы они использовали свою силу во зло.

Был еще один повод, совершенно очевидный, когда они вызывали в себе превращение, — чтобы наказать нарушителя закона, чаще всего — убийцу. Таких они считали самыми худшими из предателей, разрушающими мир на острове.

Опять же, они легко определяли преступившего закон по запаху. Окружали его, танцевали, вводя себя в безумие, превращались и пожирали виновного. Насколько я мог понять, они ни разу не ошиблись в этом, и я не раз видел, как наказывают виновного. Для них все это казалось очень простым. Они были просто не в состоянии пролить кровь невинного. Боги наделили их силой лишь ради уничтожения зла, в этом они не сомневались. Поэтому находили очень забавным то, что я хочу овладеть силой, что я думаю, что смогу вызвать это в себе.

Он закрыл глаза и прижал пальцы к переносице, а потом открыл глаза, и поглядел перед собой с потерянным видом.

— Были ли они смертны? — спросила Лаура. — Умирали ли они?

— Да, действительно, очень даже смертны, — ответил Маргон. — Постоянно умирали от такого, от чего их с легкостью вылечили бы мои дворцовые лекари. Загноившийся зуб, который надо было вырвать, сломанная нога, неправильно сросшаяся, с последующим заражением. Да, они были смертны. И они считали меня самым выдающимся волшебником, поскольку я мог лечить некоторые болезни и травмы. В их глазах это было великой силой.

Он снова замолчал.

Тибо, до этого шутливо говоривший, что не хочет слушать, сейчас внимательно слушал Маргона, зачарованный, будто никогда не слышал от Маргона этих подробностей.

— Так почему же они обратились против тебя? — спросил он. — Ты никогда не рассказывал.

— Все то же самое, — ответил Маргон. — За два года я достаточно выучил их примитивный язык, достаточно, чтобы сказать, что не верю в их богов. Я желал обрести силу. А сила не приходит от богов. Пойми, у них не было такой сложной религии, как в городах, построенных среди плодородных земель. Не было сложной системы храмов, сбора податей, этих проклятых алтарей. Но у них были боги.

Они всегда были добры ко мне и с удовольствием учились у меня тому, что я мог дать им. Они смеялись над моим желанием обрести силу, как я уже говорил, над самой мыслью о том, что ее можно обрести. Ты не можешь получить то, что не дали тебе боги, говорили они. Боги дали силу им, но не другим, таким, как я.

Но теперь, когда они окончательно поняли мое неверие в их богов, всю глубину и еретичность моих попыток обрести силу, они объявили меня нарушителем закона, худшим из всех возможных. Окружили меня и в бешеном танце совершили превращение.

Для них это было нелегко. Не все из них согласились на такое. Некоторые остались в стороне. Некоторым я спас жизнь, некоторым вылечил больных детей. И тогда я воочию увидел, как трудно этим ужасным созданиям принести вред невиновному. Не знаю, какой запах они чуяли тогда, сходясь на меня, и никогда не узнаю.

Но я знаю, какой запах почуял я, — мерзкий, кислый запах, запах злобы, угрожающей моей жизни. И они накинулись на меня, словно волки.

Если бы они растерзали меня, как делали они с врагами и преступниками, то на этом бы и закончилась вся история. Мое путешествие во времени прекратилось бы, окончившись, как у любого смертного. Но они этого не сделали. Что-то сдерживало их, остатки уважения, восхищения или неверие в свою правоту.

Вполне вероятно, что после тех легких укусов, которые я получил от них ранее, после тех телесных соков, которые я принял в себя, в моем теле выработался мощный иммунитет, огромный запас жизненной силы, который позволил мне выжить после их нападения.

Меня искусали с головы до ног, и я пополз в джунгли, чтобы умереть там. Это было худшее из мучений, пережитых мной когда-либо. Я был зол, взбешен, что моя жизнь окончится вот так. Они решили, что я наверняка умру. Я тоже так думал. Но им не хватило решительности прикончить меня. Они танцевали вокруг меня, то приближаясь, то отходя, спереди, сзади, по бокам. Превращались обратно в свои обычные тела и проклинали меня.

А потом я превратился.

Превратился прямо на их глазах.

Обезумевший от звука и запаха их злобы, теперь уже я превратился и набросился на них.

Его глаза расширились, будто видя то, что мог видеть лишь он сам. Все сидели в молчаливом ожидании. Теперь Ройбен понял, откуда в Маргоне такая скрытая сила, как он может сохранять ощущение превосходства, не говоря ни слова, лишь держа себя царственно, говоря ровно, как бы взволнован он ни был, сохраняя потрясающую сдержанность и самодисциплину.

— Не им было тягаться со мной, — пожимая плечами, продолжил Маргон. — Они были против меня, будто тявкающие щенки с молочными зубами. Я же стал яростным чудовищным волком, наполненным человеческой решимостью и уязвленной гордостью. В них просто никогда не было подобных чувств! Ничто в их жизни не было так им необходимо, как мне было необходимо убивать их.

Ройбен улыбнулся. Такой прекрасный штрих к картине убийственной жестокости людей.

— Родилось нечто, намного более смертоносное, чем они или я прежний, — сказал Маргон. — Человек-волк, вервольф. То, чем мы теперь являемся.

Он снова замолчал. Казалось, он борется сам с собой, желая что-то высказать, но не имея на это сил.

— Так много в этом того, чего я не понимаю, — признался Маргон. — Но я знаю это, а теперь это известно и каждому человеку, что жизнь рождается и развивается в мутациях, превращениях, при случайных сочетаниях факторов. Знаю, что случайность является безграничным источником развития Вселенной, что ничто не развивается вне ее, без беспечности и глупости, будь то семена, несомые ветром из умирающего цветка, пыльца, переносимая на крохотных лапках насекомых, слепые рыбы, погружающиеся в подводные пещеры, чтобы поедать такие формы жизни, о которых и не ведают живущие на поверхности планеты. Случайность, случайность, точно так же, как было со мной и с ними — глупость, неверный шаг, и вот уже родился тот, кого вы назвали Человеком-волком. Родилось то, что мы называли Морфенкиндер.

Он прервался, отпивая кофе, и Ройбен снова подлил ему кофе в чашку.

Стюарт был просто заворожен, но в нем вновь пробудилось привычное нетерпение. Он просто не мог сдержаться.

— Большая добродетель в том, чтобы слушать рассказчика, думающего над тем, что он говорит, — сказал Феликс. — Когда понимаешь, что каждый раз он просто ныряет все глубже в поисках бесценной истины.

— Я понимаю, — ответил Стюарт. — Простите. Я понимаю. Просто я… мне так хочется…

— Тебе хочется полностью осознать услышанное, — сказал Феликс. — Я понимаю. И все мы.

Маргон погрузился в раздумья. Может, слушал ненавязчивую музыку, мягкие ритмичные ноты пианино, вздымающиеся и опадающие, как это часто происходило в музыке Сати.

— И вы смогли выбраться с острова? — спросила Лаура, не столько нерешительно, сколько с уважением.

— Я не выбирался, — ответил Маргон. — Из увиденного они сделали единственный вывод. Вывод о том, что их боги желали этого, и Маргон Безбожник оказался не кем иным, как прародителем их богов.

Феликс рассмеялся.

— От судьбы не уйдешь, — сказал он.

— Неужели? — спросил Маргон.

— И ты никогда не станешь царем нам, так? — сказал Феликс, откровенно, так, будто вокруг больше никого не было.

Тибо тихо сказал, что никогда не слышал, чтобы Маргон рассказывал все настолько подробно.

— Неужели вас не пьянило чувство того, что вы стали им богом? — спросил Стюарт.

Маргон расхохотался, не слишком громко, но совершенно легко, свободно. Но продолжил рассказ:

— Я долгие годы был их царем, — со вздохом сказал он. — Жил в полнейшей гармонии с ними, и, когда со всей неизбежностью снова пришли враги, повел их в бой. Я чуял зло, как чуяли его они. Я должен был уничтожать зло, как делали это они. Запах врага вызвал во мне превращение, как вызывал он превращение в них. Как и присутствие зла среди нас.

Но я страдал, страдал от желания наказать зло, от которого не страдали они. Я тосковал по запаху врага, а они не тосковали. Я готов был наброситься на врагов в их собственных землях, охваченный жаждой уничтожения врагов. Так неудержимо овладевал мною запах, желание уничтожить любое возможное зло, возможную жестокость, угрозу. В целом, я готов был спровоцировать нападение на себя, чтобы объявить это злом и уничтожить его.

Это было царское искушение. Возможно, цари всегда испытывают подобное. Я это знал. Я, первый Человек разумный, претерпевший превращение.

Так теперь и со всеми нами. Мы можем бежать от голосов. Мы можем прийти сюда, в этот величественный лес, надеясь спастись от дикости, живущей внутри нас, но со временем нас начнет мучить это воздержание, и мы вновь ринемся на поиски ненавидимого нами зла.

Ройбен кивнул.

— Как это верно, — сказал Феликс.

— И вскоре мы найдем его, — сказал Маргон. — А пока что будем охотиться в лесу, поскольку не можем противиться тому, что он дает нам, не можем противиться простоте такого убийства, в котором есть лишь грубая неизбежность, но не пролитие крови невинного.

Ройбен вздохнул. В его голове роились мысли и чувства. Он почувствовал во рту вкус крови лося, зверя с мягким взглядом, не убийцы по природе своей, но ставшего пищей для убийц. Грубая неизбежность, да. Лось не был злом, не мог быть злом, от него не мог исходить запах зла, нет.

— Я научился тому, как тайно вызывать превращение, — сказал Маргон. — Усилием воли. Я оставил себе это право, будто бог, право охотиться в личине волка по своей воле. Многое я узнал за эти месяцы и годы. Сначала я не понимал, что не могу умереть. Я видел, что люди племени практически неуязвимы в бою. Раны от ножей, копий — они почти всегда выживали, если находились в волчьем обличье. Конечно, я тоже обрел эту странную, необъяснимую силу. Но я исцелялся от любой раны намного быстрее, вне зависимости от того, находился я в волчьем или человеческом состоянии. Но не сразу понял, что это означает.

Я покинул их, даже не понимая, что мне предстоит столетиями скитаться по этой земле.

Есть еще одно, что случилось со мной на том острове, о чем я хочу сказать вам, — продолжал Маргон. И пристально поглядел на Ройбена. — Возможно, когда-нибудь ты поделишься этим со своим братом, когда он будет особенно сильно страдать от тьмы, царящей в его душе. Этого я почти никогда не рассказывал, если рассказывал вообще. И желаю сказать сейчас.

Феликс и Тибо изумленно глядели на него, заинтригованные, явно не понимая, что он собирается рассказать.

— На том острове жил святой человек, — сказал Маргон. — Тот, каких мы теперь именуем шаманами, мистик, умевший принимать настойки трав, вызывавшие транс и священное безумие. Я не обращал на него особого внимания. Я ни во что не верил. Я обрел силу, как мне казалось, исключительно собственными стараниями.

Но, когда я собрался покинуть остров, когда я, так сказать, передал другому скипетр власти и был уже готов сесть в лодку, на берег пришел этот шаман и обратился ко мне на глазах всего племени.

Это был момент, когда должны были быть произнесены церемониальные благопожелания, может, даже пролиты слезы. Никому из нас тогда не хотелось видеть перед собой это странное существо, обезумевшее от отвратительных зелий и изъясняющееся загадками.

Но он явился и привлек внимание всего племени. Показал на меня пальцем, и сказал, что боги накажут меня за кражу силы, которая была дарована «народу», но не мне.

«Он не бог, — сказал он остальным. — Ты никогда не умрешь, Маргон Безбожник, не сможешь умереть! — закричал он. — Так решили боги. Они придут к тебе, когда настанет время, когда ты будешь молить о смерти, но не получишь ее. Куда бы ты ни отправился, что бы ты ни делал, ты не умрешь. Ты станешь чудовищем, выродком своего племени. Сила будет мучить тебя. Она не даст тебе покоя. И все потому, что ты принял в себя силу, которая была предназначена богами только для нас».

Люди племени были возмущены, возбуждены и обескуражены. Некоторые уже хотели прогнать его обратно, в его хижину, к его наркотическому ступору. Другие же попросту боялись.

«Боги открыли мне это, — сказал он. — Они смеются над тобой, Маргон. И всегда будут смеяться над тобой, куда бы ты ни пошел, что бы ты ни делал».

Я был потрясен. Я поклонился ему, поблагодарив за прорицание, и собрался отбыть. Многие годы после этого я о нем и не вспоминал.

Но пришло время, когда я начал думать о нем. Не проходило и года, чтобы я не вспоминал его и все слова, сказанные им.

Маргон снова замолчал, вздыхая. Поглядел на Ройбена, потом на Стюарта, а затем и на Лауру, чуть задержав взгляд на ней.

— А теперь я попробую объяснить это вам, — сказал он. — Что можно было бы вынести из этого, позвольте спросить?

Никто не ответил, даже Стюарт, который просто глядел на Маргона, оперевшись локтями на стол и коснувшись губ согнутыми пальцами правой руки.

— Ну, очевидно, что сила развилась в них в качестве ответа на агрессию врагов, за несчетные тысячи лет. Это был механизм выживания, который развивался постепенно, — предположила Лаура.

— Да, — согласился Маргон.

— Способность чуять врага была частью этого инстинкта, — продолжила она. — И, очевидно, стала спусковым механизмом превращения.

— Да.

— Но, определенно, они никогда не пользовались превращением для охоты и насыщения, поскольку ощущали в себе близкое родство с животными джунглей.

— Да, возможно.

— Но вы, человеческое существо, Человек разумный, испытали разделение с природой, с дикими животными, то, от которого страдаем все мы, и вам хотелось убивать их, пусть они не являлись ни невинными, ни злыми, и вы просто стали охотиться на них новым способом.

— Следовательно, в вас эволюция силы вышла на новую ступень, — вмешался Стюарт. — И, возможно, она продолжала эволюционировать дальше, в других.

— Я бы согласился с этим, — ответил Маргон. — Но вы должны понять, что в то время я понятия не имел о таких вещах, о которых вы говорите сейчас, никакого понятия о непрерывности эволюции. И мог расценивать обретение этой новой силы, силы волка, лишь как безнравственность, деградацию, утрату души, осквернение низшим, животным началом.

— Однако вы желали ее, — сказал Стюарт.

— Желал и ненавидел себя за это желание, — ответил Маргон. — Лишь потом, по прошествии долгого времени, когда мое понимание стало глубже, я пришел к мысли о том, что в этом громадном потенциале заложено нечто величественное. Стать непобедимым чудовищем, сохранив при этом интеллект, сообразительность и человеческую душу.

— Так вы верите в душу? — спросил Стюарт. — Не верите в богов, но верите в душу.

— Я верил в уникальность и избранность людей. Я не был тем человеком, который считает, что животные способны научить нас чему-либо. Я желал обрести эту способность, как оружие. Сами понимаете, насколько эгоистичным и алчным было это желание. Я желал этого, обрел это, а потом стал страдающим человеком, обращающимся к звериной силе в ничтожестве, но не в величии.

— Понимаю, — сказала Лаура. — И когда вы стали смотреть на это по-другому?

— Почему ты считаешь, что я стал смотреть по-другому на это?

— О, я это чувствую, и вы тоже чувствуете. Сейчас вы называете это Хризмой, миропомазанием. Зачем бы вы использовали это слово, раз даже не вы его придумали? Теперь вы воспринимаете это как великую творческую силу, объединяющую не только высших и низших, но и два способа существования.

— Очень нескоро я понял это, — сказал он. — Пришел к этому, к осознанию своей роли как странника, видящего все племена, как те, что способны дать свой особый урок, особую мудрость, человека, который чувствует, что может научиться терпению у коня и простоте у оленя.

— И вы восприняли это как синтез, — сказала Лаура. — Вы поняли, что в этом синтезе таится великая и могучая тайна для того, кто испытает это.

— Да, я пришел к этому. Медленно, но пришел. Я пробудился от ненависти к себе, от чувства вины, научился видеть в этом знаки, временами — величественные. Мне не требовалась мудрость Дарвина, чтобы знать, что все мы — суть одна большая семья, все создания, населяющие землю. Стал ощущать это, ощущать единство всех живых существ. Мне не требовались теоретические принципы эволюции, чтобы узреть это. Я надеялся и мечтал о том, что возникнет род бессмертных, таких созданий, как мы, которые будут обладать силой человека и зверя, которые смогут познать мир так, как не могут познать его обычные человеческие существа. Мечтал о свидетелях, племени свидетелей, племени Морфенкиндер, взявших трансцендентную силу от человека и зверя, которая пробудит в них сострадание и уважение ко всем формам жизни, коренящееся в их смешанной природе, человеческой и звериной. Мечтал о них, как об отстраненных, неиспорченных и непостижимых свидетелях миру, стоящих на стороне добра, милосердия и сохранения.

Он замолчал, продолжая глядеть на нее.

— Но теперь вы в это не верите, — предположила она. — Вы не верите в величие или в то, что, возможно такое племя — племя свидетельствующих?

Маргон, казалось, уже был готов ответить ей, но промолчал. Глядел то перед собой, то вдаль.

— Пусть остальные мечтают, — тихо сказал он. — Пусть у них будет вера. Я хочу, чтобы такое племя существовало. Но не знаю, верю ли я в это.

Это признание, похоже, стоило ему многого. Внезапно он сделался совершенно разбитым и обескураженным.

— Я верю в это, — сказал Феликс. — Верю в племя свидетельствующих. Всегда верил. Нигде не записано, кто мы такие и куда мы движемся. Но я верю, что мы выживем, как племя тех, кто несет в себе Хризму.

— Не знаю, верю ли я еще в это, — сказал Маргон. — Верю ли, что наше свидетельство играет какую-то роль, что произошедший в нас синтез сил приведет к чему-то еще.

— Я понимаю и принимаю это, — ответил Феликс. — Я принимаю свое место, среди прочих, смешавших в себе человека и зверя, тех, кто последует за нами, тех, кто воспримет грубый и духовный миры своим, особенным способом, кто смотрит на оба этих мира как на источники истины.

— Да, конечно же, — сказал Маргон. — Всегда мы к этому возвращаемся — к тому, что и грубый, и духовный миры есть источники истины, что истина живет во плоти всех, кто борется, как и тех, кто становится выше борьбы.

— Да, мы всегда возвращаемся к этому, — согласился Феликс.

Лицо Стюарта сейчас было просто великолепно. Он наконец получил желаемое и уже не хотел ничего спрашивать. Просто смотрел в сторону, обдумывая услышанное, осознавая, предвидя доселе скрытые возможности.

Лаура целиком погрузилась в свои мысли. Возможно, она тоже получила то, что желала.

«А я, чего же желал я, — подумал Ройбен, — кроме того, как быть здесь и узнавать, чувствовать, как моя душа открывается этому, даже тогда, когда я не понимаю сказанного?»

Сегодня они попытались свершить нечто грандиозное. И теперь остановились, будто покорив вершину горы.

— А вы, Маргон, вы можете умереть так, как умер Маррок? — уважительно спросила Лаура. — Как Рейнольдс Вагнер?

— Да. Думаю, могу. У меня нет оснований считать, что я чем-либо отличаюсь от остального нашего племени. Но я не знаю. Я не знаю, есть ли во Вселенной боги, которые прокляли меня за кражу этой природной силы, проклявшие тех, кому я передал эту силу своими зубами. Я не знаю. Что это может объяснить? Все мы — загадка. И это единственная истина, известная нам, — что мы знаем, когда и как, но не знаем, почему.

— Ты уж точно не веришь в такое проклятие, — осуждающе сказал Феликс. — Зачем вообще было говорить об этом сейчас?

— О, возможно, и верит, — сказал Тибо. — Более, чем желает признаться самому себе.

— Проклятие — метафора, — сказал Ройбен. — Так мы называем самые худшие из наших несчастий. Меня вырастили в вере в то, что все сотворенное проклято, являлось падшим, оскверненным, проклятым, пока Божественное Провидение не спасло его от проклятия, наложенного на все сотворенное Им самим.

— Аминь, — сказала Лаура. — И куда вы отправились, уйдя оттуда? Кто был первым, кому вы передали Хризму?

— О, это была чистейшая случайность, — ответил Маргон. — Как это очень часто случается. Я вовсе не сразу понял, что это даст мне первого настоящего товарища на многие годы. Это лучшая из причин к тому, чтобы сотворить нового Морфенкинда. Потому что он или она научит тебя тому, что ты не смог осознать за долгие годы борьбы, не научившие тебя. Даст тебе новое понимание истины, о котором ты и не мечтал. Маргон Безбожник встречается с Богом в каждом новом поколении Морфенкиндеров.

— Я поняла, — прошептала она, улыбаясь.

Маргон поглядел на Ройбена.

— Так что я не могу дать тебе понимания моральных основ, в которых ты так нуждаешься, — сказал он.

— Возможно, вы ошибаетесь, — ответил Ройбен. — Возможно, вы уже это сделали. Возможно, не так поняли, чего я желал.

— Стюарт, что же теперь в твоей голове творится? — спросил Маргон.

— О, все просто прекрасно, — ответил Стюарт, качая головой и улыбаясь. — Если у нас есть столь великое предназначение — совершить синтез, открыть внутри себя новую истину, — что ж, тогда вся боль, смятение, сожаление, стыд…

— Стыд? — переспросила Лаура.

Стюарт рассмеялся.

— Да, стыд! — сказал он. — Вы и представить себе не можете. Конечно же, стыд.

— Я понимаю, — сказал Ройбен. — Понимаю, что в этом есть место и стыду. Должно быть.

— Первые поколения испытывали лишь стыд, — сказал Маргон. — Вкупе с непреклонным нежеланием отказываться от силы.

— Это я могу понять, — сказал Ройбен.

— Но ныне мы живем в блистательном мире, — тихо и несколько удивленно сказал Маргон. — Во Вселенной, где мы ценим все виды энергии и процессы творения. — Он поднял руки и покачал головой. — А теперь нам следует рассмотреть вопрос, который никто из вас не задал, — продолжил он.

— Какой же? — спросил Стюарт.

— Почему никакой запах не предупреждает нас о присутствии такого же, как мы сами?

— О да, — изумленно прошептал Стюарт. — Действительно, никакого запаха, ни малейшего — ни от вас, ни от Ройбена, ни от Сергея, когда он здесь был в обличье Человека-волка!

— Почему же? — спросил Ройбен. В самом деле, почему? Когда он боролся с Марроком, не было запаха зла и злобы. Когда Сергей уничтожал врачей у него на глазах, от чудовища не исходило никакого запаха.

— Потому, что вы не добрые и не злые, — предположила Лаура. — Не звери и не люди.

Маргон кивнул, получив тот ответ, на который явно рассчитывал.

— Это еще одна часть нашей тайны, — сказал он.

— Но мы должны были бы чуять запах Морфенкинда, точно так же, как чувствуем запах человека или зверя, — возразил Ройбен.

— Но не чуем, — сказал Тибо.

— Какая опасная слабость, — сказал Стюарт. Поглядел на Ройбена. — Так вот почему у тебя ушло столько времени, чтобы найти меня, когда я пропал.

— Да, — ответил Ройбен. — Но я нашел тебя. По мелким, незначительным сигналам, которых, должно быть, было множество. Я слышал, как ты плакал.

Маргон более не говорил ничего. Молча сидел, погрузившись в свои мысли, а Стюарт и Ройбен продолжали развивать тему. Ройбен не уловил запаха Феликса, когда они встречались у юристов, как и здесь, в доме, когда Феликс и Маргон появились перед ним совершенно неожиданно. Нет, никакого запаха.

Да, Стюарт прав, это слабость. Поскольку они не в состоянии узнать, что другой Морфенкинд приближается к ним.

— Должно быть что-то еще, — сказал Ройбен.

— Достаточно, — сказал Маргон. — Я уже достаточно вам рассказал, пока.

— Но вы же только начали! — воскликнул Стюарт. — Ройбен, поддержи меня. Ты же тоже хотел узнать ответы. Маргон, как вы передали Хризму? Как это случилось?

— Возможно, тебе расскажет это тот, кому я передал ее, — с хитрой улыбкой ответил Маргон.

— И кто бы это мог быть? — спросил Стюарт, глядя на Феликса, а потом на Тибо. Феликс лишь приподнял бровь, а Тибо тихо рассмеялся.

— Обдумай пока то, что уже узнал, — сказал Феликс.

— Я сделаю это обязательно, — пообещал Стюарт. Поглядел на Ройбена, и тот согласно кивнул. Как же Стюарт не понимает, подумал Ройбен, что это лишь одна из множества бесед, бесед, которым не будет конца, где будут даны ответы на вопросы, которые им самим еще в голову не приходят?

— Так что мы стары, как само человечество, — сказал Феликс. — Это вы уже знаете, вы трое. Мы загадка, точно так же, как загадкой является все человечество. Мы часть цикла развития этого мира, и нам самим предстоит узнать, как и почему мы должны сыграть в нем свою роль.

— Да, — согласился Маргон. — Нас немало на этой земле, а были времена, когда нас было много больше. Бессмертие, если будет правильно использовать такое слово, дарует нам свободу от старости и болезней, от смерти, но не от насильственной. Так что мы живем, в своем роде, жизнью смертных, как и остальные в этом мире.

— А сколько же этих остальных? — спросил Стюарт. — Только не смотри на меня так, — сказал он Ройбену. — Ты же и сам хотел это узнать, знаешь, что хотел.

— Хотел, — сознался Ройбен. — Когда Маргон сочтет нужным сказать нам об этом. Знаешь, эта история будет иметь продолжение, со всей неизбежностью.

— Я не знаю, сколько еще в мире таких, как мы, — сказал Маргон, пожимая плечами. — Откуда мне знать? Откуда это знать Феликсу или Тибо? Я знаю другое. Опасность, грозящая нам в нынешнем мире, исходит не от Морфенкиндера. Она исходит от людей науки, таких как Клопова и Ясько. И самые большие трудности, с которыми мы сталкиваемся в повседневной жизни, связаны именно с развитием науки. Мы не можем теперь выдавать себя за своих потомков в мире, где для этого требуется анализ ДНК, для установления родства. И нам приходится быть более чем осмотрительными, выбирая место и способ охоты.

— Можете ли вы стать отцом ребенка? — спросила Лаура.

— Да, — ответил Маргон. — Но только для женщины Морфенкинд.

Она ахнула, а Ройбен вздрогнул. Почему же он был так уверен, что не сможет завести ребенка с Лаурой? Это оказалось правдой. Не может. Это небольшое откровение ошеломило его.

— Значит, женщина Морфенкинд может выносить ребенка? — сказала Лаура.

— Да, — ответил Маргон. — И их дети становятся Морфенкиндер, за очень редким исключением. А иногда… иногда, скажем так, рождается целый помет. Хотя, должен сказать, плодовитые пары чрезвычайно редки.

— Помет! — прошептала Лаура.

Маргон кивнул.

— Поэтому женщины Морфенкинд очень часто образуют собственные стаи, — сказал Феликс. — А мужчинам свойственно объединяться в свои.

— Скажи уж начистоту, — обратился к нему Тибо. — Скажи, что такое случается редко. За все годы моей жизни я знал не более пяти урожденных Морфенкиндер.

— И как же выглядят эти создания? — спросил Стюарт.

— Превращение проявляется в подростковый период, — ответил Маргон. — И во всех остальных отношениях они очень похожи на нас. Когда они достигают физической зрелости, старение прекращается, точно так же, как не стареем мы. Если передать Хризму ребенку, будет та же картина: превращение произойдет в подростковом возрасте. Ребенок вырастет, а затем старение прекратится.

— Значит, мне еще предстоит немного вырасти, — сказал Стюарт.

— Определенно, — ответил Маргон, саркастически улыбаясь и закатывая глаза. Феликс и Тибо рассмеялись.

— Да, было бы очень разумно и вежливо с твоей стороны, если бы ты перестал расти, — сказал Феликс. — Меня приводит в некоторое замешательство твой невинный взгляд огромных голубых глаз большого ребенка.

Стюарт обрадовался сверх всякой меры.

— Ты возмужаешь, а потом перестанешь стареть, — сказал Маргон.

— Сложно надеяться на лучшее, — вздохнув, сказала Лаура.

— Нет, я так не думаю, — сказал Ройбен, но лишь теперь он осознал очевидный факт. То, что у него никогда не будет обычных, человеческих детей, что ребенок будет таким, каким теперь стал он сам.

— Что же до остальных, живущих в мире, со временем эти ребята узнают о них то, что известно нам, не считаешь? — спросил Маргона Феликс.

— Что именно? То, что они скрытны и часто недружелюбны? Что они очень редко позволяют увидеть себя другим Морфенкиндер? Что еще тут скажешь? — Маргон развел руками. — В этом мы все подобны волкам. Путешествуем стаями. Какое нам дело до другой стаи, пока она не появилась в наших лесах и полях?

— Значит, в целом они не представляют для нас угрозы, — сказал Стюарт. — Так получается, по вашим словам. Нет войн за территории, ничего такого? Никто не ищет власти над остальными?

— Как такое могло бы быть? — спросил Маргон.

Стюарт задумался.

— Они не могут пролить кровь невинного, — принялся рассуждать он. — Я понял, о чем вы говорите. Но не было ли среди Морфенкиндер таких, кто стал бы отщепенцем, начал убивать невинных, может, сошел с ума в своем роде?

Маргон задумался.

— Странные вещи случались, но такого не бывало, — ответил он после паузы.

— Уж не подумываешь ли ты стать первым отщепенцем? — спросил Тибо, шутливо, растягивая слова. — Малолетним преступником среди Морфенкиндер, так сказать?

— Нет, — ответил Стюарт. — Просто хотел знать об этом.

Маргон лишь покачал головой.

— Потребность в уничтожении зла может стать проклятием, — сказал Тибо.

— Что ж, тогда почему нам не создать целую расу Морфенкиндер, которые бы уничтожили зло без остатка? — спросил Стюарт.

— О наивная молодость, — сказал Тибо.

— А каково твое определение зла? — спросил Маргон. — Что мы должны установить для себя, мы, Морфенкиндер? Нападение на людей, которых мы считаем своими, не так ли? Но не в этом ли кроется истинный корень зла, позволь спросить?

— Я не знаю, в чем корень зла, — сказал Феликс. — Но знаю, что зло заново приходит в мир, с каждым рождающимся ребенком.

— Аминь, — сказал Маргон.

— Как мы уже говорили вчера вечером, — начал Тибо, глядя на Лауру, — зло определяется в контексте ситуации. Это неизбежно. Я не релятивист. Я верю в объективное существование добра и зла. Но контекст неизбежен, когда человеческое существо, коему свойственно ошибаться, говорит о зле. Это мы все должны принять как данность.

— Думаю, мы просто спорим о значении используемых слов, — ответила Лаура. — Не более того.

— Хризма… с точки зрения индивидуальной вариативности, силы, как она действует? — спросил Стюарт.

— Существуют огромные различия в восприимчивости и ходе развития, — сказал Феликс. — Как и в конечном результате. Но мы не всегда понимаем, почему это так. Определенно, существуют очень сильные и очень слабые Морфенкиндер, но, опять же, мы не знаем, почему. Урожденный Морфенкиндер может быть весьма могущественным и решительным, а может быть пугливым и застенчивым, вовсе не осознающим своей судьбы. Но то же самое происходит и с теми, кто был укушен, если, конечно, они сами не просили о Хризме.

Маргон начал вставать и сделал жест руками, ладонями вниз, будто давая понять, что пора заканчивать.

— Для вас сейчас важнее всего оставаться здесь, — сказал он. — Для вас обоих и, конечно же, для Лауры. Жить здесь с нами, с Феликсом, Тибо и остальными из нашей небольшой группы, с которыми вы скоро познакомитесь. Важно, чтобы вы научились контролировать превращение, сопротивляться голосам тогда, когда вам необходимо это сделать. И, самое главное на данный момент, отрешиться от мира, пока вся болтовня насчет печально знаменитого Человека-волка из Калифорнии не стихнет в конце концов.

Стюарт кивнул.

— Это я понимаю и принимаю. Я хочу остаться здесь. Сделаю все, что вы скажете! Но ведь еще так много всего осталось.

— Это будет труднее, чем тебе кажется, — сказал Маргон. — Ты испробовал, что такое голоса. Ты будешь становиться все более нервным и подавленным, не слыша их. И захочешь отправиться на их поиски.

— Но теперь мы с вами тремя, — сказал Феликс. — Мы вместе уже очень давно. Нынешние имена мы выбирали уже в современном мире, как вы догадываетесь, взяв их из книг о вервольфах, написанных в недавнем прошлом. Мы это сделали не для того, чтобы дать знак о том, кто мы такие, не для того, чтобы чувствовать связь с другими. Эти имена служат отметками для нас самих и для тех немногих друзей, вне нашей группы, которые знают, кто мы. У людей, которые не умирают, с именами проблема. Такая же, как с собственностью и наследованием, а также легальностью пребывания в отдельно взятой стране. Поэтому мы избрали простой и, в своем роде, поэтичный путь решения этой проблемы. И будем продолжать искать решения других проблем самыми разными способами.

— Однако я хочу сказать, что мы являемся группой и сейчас принимаем вас в эту группу.

Стюарт, Ройбен и Лаура кивнули, выражая сердечную благодарность. Стюарт заплакал. Он едва мог усидеть на месте. Наконец вскочил со стула и принялся расхаживать.

— Это твой дом и твоя земля, Феликс, — сказал Ройбен.

— Наш дом и наша земля, — снисходительно ответил Феликс, от души улыбаясь.

— Скоро к нам присоединятся Сергей и Фрэнк, — сказал Маргон. — Через пару дней. Сейчас они заняты, выписывая красочный путь бесславного Человека-волка на юг.

— О, они делают это с удовольствием, — заявил Тибо раскатистым баритоном. — Особенно Фрэнк.

— Отныне мы будем вместе с вами, — сказал Феликс. — И временами мы, все вместе, будем отправляться в те места в мире, где голоса зовут нас настойчивее всего и где всегда есть возможность охотиться на зло.

Маргон встал.

— Ваша жизнь, волчата, только начинается.

Их встреча закончилась, но был один вопрос, который будто жег Ройбена. Он не мог не получить на него ответ.

Его охватила буря чувств и мыслей. Он желал обдумать все, что узнал сегодня, а перспектива того, что все они останутся здесь, под крышей дома в Нидек Пойнт, наполняла его радостью. Но был вопрос, который не давал ему покоя, и он не мог ждать дальше. Это было будто желание тела, оно не оставляло его, какие бы чудесные мысли ни кружились сейчас в его уме.

Было нечто, что он желал знать, знать прямо сейчас.

Он пошел следом за Феликсом, тем, кого ощущал как самого близкого себе. Они пришли в библиотеку, и Феликс стал разводить огонь в камине.

— Что такое, младший брат? — спросил Феликс. — Ты выглядишь обеспокоенным. Я думал, все прошло хорошо.

— Лаура, — прошептал Ройбен. — Что же с Лаурой? Даруете ли вы Хризму Лауре? Должен ли я спросить об этом тебя, или же Маргона, или…

— Она достойна, — сказал Феликс. — Это было решено почти сразу же. Думаю, не было ни малейшего сомнения. И она знает это. У нас нет тайн от Лауры. Когда она сама будет готова, пусть лишь попросит.

У Ройбена замерло сердце. Он не мог глядеть в глаза Феликсу. Почувствовал, как тот взял его за плечо. Как сильные пальцы взяли его за предплечье.

— А если она захочет, ты сделаешь это? Ты? — спросил Ройбен.

— Да. Если она захочет. Маргон или я. Мы сделаем это.

Почему же это было так болезненно? Неужели это не то, что он так хотел знать?

Он снова будто увидел ее перед собой, так, как увидел той ночью, в Мьюирском лесу, когда он пел на лужайке у ее дома, когда она появилась перед ним, будто из ниоткуда, стоя на заднем крыльце своего маленького дома, в длинной белой фланелевой ночной рубашке.

— Наверное, я самый эгоистичный мужчина, когда-либо родившийся, — прошептал он.

— Нет, ты не таков, — ответил Феликс. — Но решение за ней.

— Сам себя не пойму, — сказал Ройбен.

— А вот я тебя понимаю, — ответил Феликс.

Бежали мгновения.

Феликс чиркнул большой каминной спичкой и поджег растопку. Раздался уже привычный гул, растопка занялась пламенем, от которого пошли отблески на кирпичи камина.

Феликс стоял, терпеливо ожидая.

— Вы такие прекрасные дети, — тихо сказал он. — Завидую я вам и вашему дивному новому миру. Даже не знаю, хватило бы у меня отваги и дальше жить в нем, если бы со мной не было вас.

40

За неделю случилось очень многое.

Маргон отвез Стюарта в Санта-Розу, чтобы тот забрал свою машину, старый «Ягуар»-кабриолет, когда-то принадлежавший отцу Стюарта. Они навестили мать Стюарта, которая была помещена в психиатрическую лечебницу и заявляла, что «умирает со скуки» и «устала от этих дешевых журналов», что готова накупить целый гардероб новой одежды, чтобы справиться со своим состоянием. Звонил ее агент из Голливуда, сказал, что она снова популярна. Конечно, это было преувеличением, но у них была для нее работа, садись в самолет и прилетай. Может, заодно закупишься на Родео Драйв.

Грейс, как человека, лучше всех умеющего выразить свои мысли и самую титулованную из всех свидетелей последнего нападения Человека-волка, приглашали наперебой в ток-шоу, и она последовательно убеждала весь мир в правильности своей теории насчет того, что это несчастное создание представляет собой жертву врожденной аномалии или заболевания, которое привело к физическим и психическим отклонениям, и выражала уверенность в том, что оно очень скоро попадет в руки органов правопорядка, после чего будет изолировано от общества и получит надлежащее лечение.

Следователи из суда штата и ФБР, а также полиции Сан-Франциско раз за разом допрашивали Стюарта и Ройбена, поскольку они загадочным образом оказались в фокусе не одного, а нескольких нападений Человека-волка.

Стюарту и Ройбену приходилось тяжело, поскольку оба они не были заядлыми лжецами, но вскоре они научились отвечать на вопросы по минимуму, что-нибудь бормоча, отвечая невнятно до тех пор, пока их не оставят в покое.

Ройбен написал пространную статью для «Сан-Франциско обсервер», которая представляла собой синтез его предыдущих статей, приправленный красочным описанием нападения Человека-волка, «первого», которое он увидел своими глазами. Выводы были предсказуемы. Это не герой, и преклонение перед ним, создание фан-клубов и прочее должны, наконец, прекратиться. Однако случай этот оставляет после себя множество вопросов. Почему многим оказалось столь легко воспринять положительно столь беспощадно жестокое существо? Не представляет ли Человек-волк шаг назад в развитии человечества, в те времена, когда все мы были жестоки и были вполне этим довольны?

Тем временем зверь разыграл еще одно впечатляющее представление, далеко на территории Мексики, уничтожив убийцу в Акапулько. И растворился в небытии.

Фрэнк Вэндовер, рослый, черноволосый, с гладкой кожей и чувственным ртом, вернулся вместе с гигантским человеком нордического типа, Сергеем Горлагоном. Они принялись рассказывать истории, отчасти смешные, как они долго водили за нос полицию и свидетелей по дороге на юг. Фрэнк, по всей видимости, был наименее древним из всех этих почтенных джентльменов, хитроумный американец, полный голливудского лоска, постоянно подшучивавший над первыми приключениями Ройбена и то и дело ерошивший волосы Стюарту. Он называл их Чудо-щенками и уже готов был подбить их на побег в лес, но Маргон вовремя положил конец этой проказе.

Сергей оказался талантливым ученым, седовласым, с кустистыми бровями и голубыми глазами, в которых читался пытливый ум. Его голос был чем-то схож с голосом Тибо, низкий и звучный, хотя и немного трескучий. Однажды он вступил в долгий и захватывающий разговор с Лаурой и Ройбеном о гениальном и пророческом, в своем роде, Тейяре де Шардене, проявив завидные познания и любовь к теологии и философии.

На самом деле угадать реальный возраст этих людей Ройбен не мог. А спрашивать, очевидно, было бы невежливо. Не слишком-то подобающий вопрос: «А сколько же ты странствуешь по этой планете?» — особенно от того, кого Фрэнк упорно продолжал звать «щенком».

В любой момент, за ленчем или ужином, просто собравшись поговорить в утренней столовой, двое из них или больше могли перейти на другой язык, видимо, забывшись. И всякий раз Ройбена поражала красота и быстрота ритма этого языка, который он, при всем желании, не мог сопоставить ни с одним из известных ему языков.

Маргон и Феликс часто говорили на этом языке, оставаясь наедине. Он не раз слышал это случайно, и ему постоянно хотелось спросить, что это за общий язык. Однако это казалось ему настолько же невежливым, как спросить их о возрасте, о том, где они родились, или о тайном письме в дневниках и письмах Феликса. Он чувствовал, что это будет невежливо, что это не следует делать.

И Стюарт, и Ройбен хотели знать, кто придумал этот термин, Морфенкиндер, Изменяющиеся, или Морфенгифт, Дар Изменения. Какие термины были прежде, какие появились сейчас. Но понимали, что эта информация, как и многая другая, будет дана им в свое время.

Все разбились на небольшие группы, чаще попарно. Ройбен большую часть времени проводил с Лаурой и Феликсом. Лаура тоже с удовольствием общалась с Феликсом. Фрэнк чаще всего общался с Сергеем. Стюарт преклонялся перед Маргоном и следовал за ним неотрывно. Тибо же, судя по всему, был прирожденным одиночкой и одинаково хорошо общался со всеми. Между Тибо и Лаурой возникла взаимная симпатия. Лаурой восхищались все, но Тибо особенно любил ее компанию, часто ходил с ней гулять в лес и по делам, а иногда смотрел вместе с ней фильмы.

Родные Ройбена, вместе с Селестой и Мортом Келлером и доктором Катлер приехали в гости на День благодарения, присоединившись к Ройбену, Лауре, Стюарту и почтенным джентльменам, и это стало самым приятным праздником в этом доме за последнее время. Равно как и ярчайшим доказательством правоты Маргона в том, что человек должен жить в обоих мирах — мире людей и мире зверей, если он хочет выжить.

После ужина Фрэнк поразил Ройбена и его родных потрясающей игрой на рояле, сыгрыв любимые Ройбеном произведения Сати, а затем перейдя к Шопену и другим композиторам романтической эпохи.

Даже Джим, весь вечер ведший себя мрачно и отстранение, втянулся в беседу с Фрэнком. И, наконец, сам сыграл произведение, которое сочинил очень давно, до того, как поступил в семинарию, свой аккомпанемент к поэме Рильке.

Для Ройбена эти мгновения стали очень болезненны. Он сидел в музыкальной, на небольшом позолоченном стуле, слыша, как Джим погружается в короткую и печальную мелодию, так похожую на музыку Сати, медленную, медитативную, полную боли.

Лишь Ройбену было известно, что познал Джим. И лишь Джим, среди всех гостей, знал, кем на самом деле являются эти почтенные джентльмены, что произошло со Стюартом и кем стал Ройбен.

Они не разговаривали в тот вечер, Ройбен и Джим, на всем протяжении Дня благодарения. Был лишь этот краткий момент, когда в освещенной свечами музыкальной Джим играл мрачную мелодию. Ройбен почувствовал стыд за то, что так жестоко поступил с Джимом, посвятив его в свою тайну. Теперь он не знал, что и делать. В будущем настанет время, когда он снова встретится с Джимом, чтобы обсудить все происшедшее. Но сейчас он не мог решиться на такое. Сейчас он просто не хотел этого делать.

Грейс хорошо чувствовала себя в их компании, но что-то в отношениях Ройбена с матерью изменилось. Она уже более не пыталась понять, что с ним происходит, нет, похоже, она нашла место в своем упорядоченном сознании для феномена, который так долго занимал ее. Но между ней и Ройбеном будто пролегла тень. Ройбен изо всех сил пытался прорвать эту тьму, снова стать ей ближе, как раньше. Быть может, стать ближе всему миру, если у него получится. Но так не случилось. Его мать что-то чувствовала, возможно, лишь разительную перемену в поведении сына, но в ее прекрасном и блистательном мире отныне жил безымянный страх, в котором она никому не признавалась.

Селеста и Морт Келлер отлично чувствовали себя вместе, и Селеста бесконечно пыталась втолковать Ройбену нецелесообразность «уединенного сосредоточения» для человека его возраста. Морт и Ройбен гуляли среди дубов, разговаривая о старинной английской поэзии, которую они оба так любили. Морт привез Ройбену посмотреть последнюю редакцию своей диссертации.

После праздников они переставили рояль в гостиную, где нашли отличное место для него, у дверей в зимний сад, а музыкальную комнату переделали в кинозал, куда вскоре приобрели удобные кожаные диваны и кресла белого цвета, чтобы иметь возможность всем вместе смотреть кино и телевизор, если захочется.

Ройбен начал писать книгу. Это не была автобиография или роман. Она представляла собой нечто отвлеченное, основанное на его собственных наблюдениях, размышлениях о том, что высшие истины, какие способен познать человек, имеют основу в природе окружающего мира.

Тем временем старый полуразвалившийся двухэтажный коттедж, стоявший ниже по склону, гостевой дом, который Ройбен увидел еще во время прогулки с Мерчент, был полностью восстановлен и ждал Фила. Феликс сам выписал чек Гэлтону, сказав, чтобы тот не скупился на расходы.

Он также познакомился с людьми из городка Нидек, представившись сыном покойного Феликса Нидека, вложил деньги в «Таверну», и необходимость продажи отпала. Выкупил магазины, не торгуясь, и собирался сдавать их продавцам по выгодной цене. Важно, объяснил он Ройбену, чтобы семью воспринимали как благодетелей городка. Ройбен понимал, что это просто прекрасно. Был приглашен к ужину, вместе с Феликсом, в дом мэра города, занялся поиском в Интернете возможностей дальнейшего развития идей, высказанных Феликсом.

Тем временем Человек-волк быстро уходил в область легенд, а продажи футболок, кружек и прочей атрибутики, с ним связанной, росли как на дрожжах. В Сан-Франциско уже организовывали туры по местам, связанным с Человеком-волком, продавали костюмы.

Ройбен написал две обширные статьи по заказу Билли, сделав подробный анализ легенд о вервольфах на протяжении всей истории человечества, в том числе о красочных гравюрах с изображениями вервольфов, которые ему особенно понравились, а также творчестве свободных художников, на которое сложно было не натолкнуться, лишь выйдя в Интернет.

Каждую ночь Ройбен охотился в лесу вместе с Феликсом. Они забирались все дальше и дальше к северу, в округ Гумбольдт, охотясь на диких кабанов с их бритвенно острыми клыками, а однажды выследили могучую дикую кошку, куда больше той самки, с которой так легко справился Ройбен. Ройбен не любил охотиться на стадных животных, а также на одиночек, таких как олени и лоси, поскольку они не были убийцами по природе, однако Феликс напомнил ему, что эти животные часто гибнут сами, не менее болезненно и мучительно.

Маргон и Стюарт дважды присоединялись к ним. Стюарт оказался жадным и азартным охотником, жаждавшим обрести любой опыт, был готов охотиться хоть в волнах у утесов, если бы Маргон ему позволил. Но Маргон не позволил.

Еще до Дня благодарения Ройбен услышал разговор насчет частного аэропорта в Форт-Брэгг, которым пользовались остальные, чтобы летать в другие места и охотиться. Сгорал от любопытства, как и Стюарт. Стюарт целыми днями изучал легенды о вервольфах, мировую историю, историю эволюции, гражданское и уголовное право, анатомию человека, эндокринологию и археологию. Смотрел иностранные фильмы.

Почтенные джентльмены часто уходили в святая святых, как называли они потайное помещение в центре дома, чтобы заняться древними табличками, сортируя их. Совершенно очевидно было, что они не горят желанием перевозить их куда-то еще.

Феликс тратил большую часть времени на поддержание порядка в своей библиотеке и коллекции. Он часто читал на чердаке над главной спальней, в том самом месте, где Ройбен нашел маленькую книжку Тейяра де Шардена.

В ночь после Дня благодарения, когда родные Ройбена уехали, Лаура поехала на юг, чтобы провести пару дней в одиночестве в своем небольшом доме на краю Мьюирского леса. Ройбен умолял ее взять его с собой, но она настояла на том, что в эту поездку она должна отправиться одна. Она хотела сходить на кладбище, где были похоронены ее отец и сестра с ее детьми. Вернувшись, она сказала, что теперь знает, что ждет ее в будущем. Как и Ройбена.

Наконец почтенные джентльмены взяли «щенков» с собой на охоту. Они вылетели на самолете и прибыли в мексиканский город Хуарес, рядом с Эль Пасо, находящимся по ту сторону границы, в Техасе.

По словам Маргона, это должна была быть смешанная охота, так что им пришлось взять с собой одежду — футболки с капюшонами, просторные плащи, широкие штаны и мягкую обувь, все то, что могло адекватно вмещать их увеличивавшиеся тела.

Стюарт и Ройбен сгорали от нетерпения.

Но действительность оказалась ярче самых смелых мечтаний. Старый грузовой самолет, приземляющийся на тайной взлетной полосе, черные джипы, несущиеся сквозь кромешную тьму южной ночи, путешествие по крышам домов, когда они рассыпались, будто стая охотящихся львов, перескакивая с крыши на крышу, ведомые запахом женщин и девочек, которых держали пленницами в бараках в сексуальном рабстве, готовя их к нелегальной отправке в США под угрозой пыток и смерти.

Ройбен даже представить себе не мог такого кровопролития и бойни в этом низком бетонном здании. Они отрезали провода, закрыли все двери снаружи, а потом носились по коридорам, влажным, скользким, за убегающими, словно крысы, мерзкими бандитами, которые были не в силах скрыться от обрушившихся на них безжалостных зубастых противников.

Здание потрясал рык Морфенкиндер, вопли и рев умирающих бандитов и визг перепуганных женщин, сгрудившихся в грязном помещении и отгороженных от картин наказания тех, кто похитил и избивал их.

Наконец запах зла исчез. Морфенкиндер пировали в укромных уголках здания, пожирая останки. Женские крики начали стихать.

Пришло время скрыться, выпустив женщин на свободу, в кромешной темноте, так, чтобы они и не увидели, кто были их спасители. А непреклонные охотники исчезли, снова запрыгнув на крыши, с покрытыми кровью лапами и одеждой, с пахнущими кровью пастями, с желудками, наполненными самым вкусным мясом, какое только пробовал Ройбен.

Они спали, будто помет щенков, сгрудившись и лежа друг на друге в грузовом отсеке самолета. Пролетая над Тихим океаном, выбросили в воду окровавленную одежду, и вышли в холодную ветреную ночь в Мендосино в свежей, которую заготовили заранее к возвращению, с затуманенными глазами, сытые и умиротворенные, по крайней мере на вид. Молчали, пока ехали в Нидек Пойнт, под неумолимым калифорнийским дождем, хорошо им знакомым, поливавшим лобовое стекло машины.

— Вот это была охота! — сказал Стюарт, сонно пошатываясь и идя к задней двери. Запрокинул голову и издал волчий вой, эхом отразившийся от каменных стен дома. Остальные тихо рассмеялись.

— Через две недели ровно отправимся на охоту в джунгли Колумбии, — сказал Маргон.

Устало подымаясь по лестнице, Ройбен мечтал, как увидит ждущую его Лауру, но ее не было дома. Остался лишь запах ее духов в подушках и пуховом шарфе.

Спустя не один час он проснулся и с удивлением увидел голубое небо над Тихим океаном, просто чудо в это время года. И другое чудо, чудо воды, голубой, сверкающей и искрящейся в лучах солнца.

Быстро приняв душ и одевшись, он вышел прогуляться. Стоял погожий день над островерхой крышей дома, возвышающегося, будто могучая крепость, проплывали снежно-белые облака.

Казалось, это было целую жизнь назад, когда он пришел на эту самую террасу с Мерчент Нидек, глядя на этот дом, спрашивая его, дарует ли он ему глубину чувств и тьму, тех, в которых он так нуждался. Ты станешь минорной гаммой в моей жизни, сказал он дому тогда, и дом ответил ему, обещая такие откровения, о которых он и мечтать не мог.

Он прошелся по истертым водой и ветром плитам к яркому и свежему океану и оказался на старой полуразрушенной балюстраде, отделявшей террасу от утеса. Увидел узкую неверную тропу, ведущую вниз, к полоске пляжа, отполированным водой камням и плавнику.

Шум прибоя поглотил его. Он не чувствовал веса, и ветер легко подхватил бы его сейчас, захоти он прыгнуть, подняв руки к небу.

Справа от него возвышались покрытые темно-зеленым лесом утесы, прикрывавшие от океанского ветра лес секвой. К югу тянулся лес из кряжистых дубов и кипарисов, превращенных ветром в изломанные скульптуры.

Его охватила печальная радость, глубочайшее понимание того, что он любит себя таким, какой он есть, любит, любит эту безумную охоту в грязных коридорах борделя в Хуаресе, безумный бег сквозь девственные леса севера, любит ощущение добычи в зубах, ощущение зверя, отчаянно и тщетно сопротивляющегося ему в битве.

Но глубоко внутри в нем уже жило понимание того, что это только начало. Он чувствовал себя юным и сильным, не стесненным расчетами и размышлениями. Чувствовал, что у него есть время понять, как и почему он совершал ошибки, почему он должен всегда превращаться обратно, оставляя Дар Волка, тот, что стал для него превыше всех иных страстей.

Рай и ад открыты пред молодыми. Рай и ад скрываются на дне морском и на небе, раскинувшемся над нашими головами.

Светит солнце и в Саду Боли. В Саду Откровения.

Он вспомнил лицо брата, тогда, на День благодарения, печальные и усталые глаза Джима. У него защемило сердце. Будто брат был для него важнее бога, или, напротив, сам бог говорил устами Джима, как может он говорить устами любого, кто окажется на нашем пути случайно или неизбежно, любого, кто может призвать нас к нашей изначальной сущности, кто посмотрит на нас глазами, в которых будет эта боль, эта слабость, это разочарование, что есть лишь отражение наших сердец в них.

Его обдувал ледяной ветер, уши замерзли, а пальцы, которыми он прикрыл лицо, застыли так, что он едва мог шевелить ими. И тем не менее это было хорошо, очень хорошо, так чудесно, ибо не мог он почувствовать такого, когда был покрыт волчьей шкурой.

Он обернулся и поглядел на дом, на высокие ромбовидные окна, на печные трубы, возвышающиеся над покатой крышей, на уходящий в небо дым, подхватываемый ветром и рассеивающийся без следа.

Боже милостивый, помоги мне. Не забывай обо мне на этом крохотном уголке, потерянном в затерявшейся во Вселенной галактике, о сердце, не больше пылинки, борющимся со смертью, бьющимся с бессмысленностью, виной и скорбью.

Он наклонился против ветра, будто опираясь на него, и ветер держал его, не давая упасть с балюстрады вниз, на утес, ниже и ниже, к бьющемуся среди скал прибою.

Он сделал глубокий вдох, и на глазах выступили слезы, которые тут же сдул ветер, тот самый ветер, что держал его.

— Господи, прости меня, богохульника, — дрожащим голосом прошептал он. — Но я от всего сердца благодарю Тебя за дар жизни, за все дары, которыми Ты осыпал меня, за чудо жизни во всех ее проявлениях, и, Господи, благодарю тебя за Дар Волка!

Примечания

1

Пер. Е. Витковского.

Content

Энн Райс
ДАР ВОЛКА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

Примечания