Елена Блонди

НУБА

Посвящается Кам

Вступление

— Было время, когда времени не было вовсе…

И не было ничего вокруг, кроме света. Вот так, вверх вниз и по сторонам — только свет, яркий и одинаковый.

Старик вытянул длинную руку и повел ее по кругу, показывая. Свет костра кинулся снизу, облизал острый локоть, мягкие складки изношенного рукава. И, прилипнув к скрюченным пальцам, поднялся к подбородку, заросшему серой щетиной. Будто красного живого перца насыпали по черной коже. Старая рука, пощипывая щетину, прошлась по шее, поправляя грубые бусины, низанные на тонкую жилку, ушла в темноту и легла на колено. А свет остался, пошевеливаясь одновременно со словами.

— Свет была женщина. Потому что без нее ничего не произойдет в нашем мире. И как надо женщине, любой, молодой или старухе, она заскучала. Ничего нет у нее, кроме ее самой, что за жизнь. Что, а?

Широкие ноздри раздувались двумя маленькими пещерами, а крылья носа лоснились красным по черной коже. Задав вопрос, старик повернул голову, оглядывая слушателей. Те — двое крепких мужчин в красных плащах и юноша, почти обнаженный, завернутый по поясу светлой тряпицей, закивали, ухмыляясь. Юноша ухмылялся старательно, взглядывая на спутников — видят ли, что и он понимает, о, женщины… И даже всплеснул тонкими руками, изламывая в дымном от красного света большие кисти рук, похожие на летающих пауков. Но взрослые не смотрели на него. Один, навалившись грудью на колени, ворошил веткой прозрачные угли, и те, вспыхивая, кидали в темноту снопики искр. Другой, оскаливаясь, догрызал жареное мясо с ребрышка, вытирая рукой испачканную в жире щеку. Старик подождал еще, но поняв, что слушателям скоро наскучит и они задумаются о своем, торопливо продолжил:

— Не было рук, чтоб схватить мясо и кинуть его в рот, как ты сейчас, кидаешь и чавкаешь, Тота.

— Э? — Тота отвел от лица кость и прищурился, разглядывая рассказчика.

— Не было и зубов, чтоб то мясо погрызть, и не было даже глаз, чтоб открыть и закрыть, и выжать слезу и кричать, жалуясь на скуку.

— Язык, — сказал юноша несмело и замолчал, когда смолк и старик, вглядываясь в него через скачущие тонкие языки пламени, прыгающие в темное небо.

— Что?

— Языка тоже не было. Чтоб покричать, — объяснил юноша, и старик торжественно закивал. А потом спохватился и ответил ворчливо:

— А я что говорю? Ничего и есть ничего. Как у тебя в голове, Маур.

Второй мужчина сунул ветку в огонь и засмеялся. Мальчик обиженно отполз в темноту.

— Ладно, — сказал старик, — мне что, я могу и завтра. А могу и не говорить, у меня вон еще бараны, пойду к стаду. Вам не надо. Ладно.

Он поднялся, упираясь в костлявые колени руками. Встал — высокий, тощий, подхватил реденькую ткань плаща, завертывая его на плечо. Постоял еще, деланно равнодушно озираясь поверх сидящих. Но те так же равнодушно молчали. Тота грыз, чавкая и отдуваясь, а второй мужчина, все так же навалясь на колени, смотрел в прозрачные красные угли. Старик кашлянул и ступил в темноту, откуда ему навстречу плавно вздохнула лежащая поодаль большая корова. Бормоча, пошел, тихо ставя большие ступни на колкую траву, и отводя рукой ветки кустарника. Миновал первые деревья — маленькие и кривые, вышел на тихую поляну, на которой буграми лежали спящие овцы и, пройдя между ними, взобрался на небольшой пригорок. Там сел, нашаривая спрятанный в кустах посох и уперев его в мягкую землю, замер, положив подбородок на кулаки. Скосив глаза, закрывал то один, то другой, всматриваясь в крупные звезды. И вздрогнул, услышав тихий голос из-за спины:

— А что потом?

— Что?

Маур подошел и сел ниже, поднял к старику круглое черное лицо с блестящими глазами.

— Ты сказал женщина-свет скучала. И что потом?

Старику очень хотелось поворчать еще и может быть припугнуть мальчишку, мол, не будет говорить, пусть поупрашивает. Но вспомнив, как Тота грыз кость, вздохнул и продолжил:

— Она ничего не могла, даже думать. Но надо же с чего-то начинать. И она задышала. Все сильнее и сильнее. Набирала свет в себя и выпускала его обратно. Свет в свет. Понимаешь, как?

— Нет.

Старик кивнул. Улыбнулся.

— На то они боги. Разве же нам понять все, как у них случается. Но вот было так — она дышала все сильнее, и из дыхания света стал ветер. И для равновесия, ну и чтоб скука ее улетела сразу, ветер был мужчина. Так. И их стало двое!

Маур приоткрыл рот, глядя на еле различимое лицо старика и не видя его, представил: свет, яркий и одинаковый, вдруг заходил ходуном, переливаясь светом на свету, и заструился в одну сторону, свиваясь кольцами, потек светлой водой, кинулся вверх, потом вниз, поднял свое начало, трепыхая своим концом, шатнулся в одну сторону, в другую, и возвратился, неся своей женщине столько всего: петли, кольца, начало, конец, стороны света, движение и трепет.

— Ойеее, — сказал захваченный картиной Маур и взялся руками за щеки. А старик глянул на парня внимательно и остро. Вокруг мирно вздыхали спящие бараны и их жены, плели свои трели ночные сверчки, от далекого костра слышался ленивый мужской разговор, и иногда громко стреляла ветка в огне.

— Ты, я вижу, понял, с чем вернулся к своей женщине ветер-дыхание. И она, проглотив его и выпустив снова, открыла глаза, осматриваясь. Всплеснула руками, удивляясь, подняла изогнутые брови. И встала, потому что у нее появились ноги, ну все стало в ней, как в женщине, все, что есть у них с тех самых пор. И ветер, трогая и лаская, тут же, от каждого касания растил себе парную вещь. Руки к рукам, лицо к лицу. Плечи к плечам. И прочее. Только одно, посмотрев вниз, захотел вырастить себе другое, чтоб отличаться от женщины-света. И она, разглядывая, трогая и радуясь, вдруг опустила глаза и увидела. И обиделась, потому что думала — я самая красивая, я настоящая, и тут вдруг э-э-э, не такое? И ее обида сделала мужчину другим, ну так, понемногу — плечи шире, ноги крепче, руки побольше. И уже не спутать их, и тогда женщина-свет поняла — их двое. Был свет, один. А стало их двое. Обида отлетела, прилипая к радости, и стали от женщины любопытство, любовь, забота. Про каждое есть отдельный рассказ. А ветер кружил вокруг и на каждое женское отвечал мужским. И стало от него — смелость, умение думать, ловкость и смех. Все перепуталось, и им долго было не скучно вдвоем, пока кружились они в ветре и свете — разделяя и называя, думая, как быть с этим и этим. И от того, что на такую работу понадобилось им время, оно и стало — время. И работа появилась тоже, а за ней и усталость. Всяко, в общем, что говорить, вон, смотри вокруг и называй. Как они в первый раз. И страх был и глупость была. А может и не глупость, а? Потому что женщина-свет испугалась, что ее ветер улетит, соскучившись, хотя — к кому было лететь? Но когда испугалась, то стало оно появляться, и она потеряла сон, все виделось ей, что за светом есть еще один и за ним другой, и все это женщины — машут тонкими красивыми руками, поют нежными голосами. Приманивают.

Ее ветер спал, а она бродила по пустоте, разыскивая свой сон, тот, что потеряла. И устала так, что не шевелились уже и ноги, а сесть было некуда. Ты понимаешь?

— Что? — растерянно спросил Маур, вырванный из яркого видения.

— Что-что, — передразнил старик и довольный, уселся удобнее, вытягивая перед собой костлявые ноги, — я спросил, что дальше?

— Ты расскажи…

— Я-то расскажу, но у тебя есть голова, а в ней должны быть мысли. Так думай их, а?

Он замолчал, молчанием понукая мальчика продолжить. Тот огляделся растерянно и поднес к подбородку большую руку с тонкими пальцами, повторяя жест старика, пощипал редкие волоски на щеках. Ночь стояла большим перевернутым чаном, дырявилась рваными огнями звезд. А под чаном тепло дышала земля, уставшая от дневного сушеного зноя. Лежали на вылощенной траве неподвижные бараны, и белым комком приткнулась к черным кустам старая большая собака.

— Земля… — тихо сказал Маур и повторил громче, так что голос сорвался на звон, — земля стала! Стала земля ей, да? Чтоб сидеть!

— Верно, — согласился старик и улыбнулся, довольный, — есть голова, хоть и мал ты еще.

— Я не мал, — отмахнулся Маур, — ты расскажи, папа Карума, расскажи, что потом?

— Потом… Потом ветер-мужчина проснулся. А вокруг все цветет, кричит и крякает, бьет крыльями и гремит с неба громами. Листья шумят. Бегает между ногами хорек, догоняя утку-белокрылку, и ползет по его руке маленькая змея, прямо к лицу!

Старик наклонился, складываясь почти вдвое, нагнул в сторону посох, чтоб не мешал и, вытягивая тощую шею, зашептал громко, захлебываясь сдавленным смехом:

— То первый раз было так, что ветер-бог испугался. Закричал, щупая новой рукой свою новую шею — не привык еще, да стал стучать ладонью по лицу, чтоб согнать змею. И вскочил, да подвернул ногу, упал, хватает руками листья, дергает траву. Ты чего хохочешь? Потише-потише, — одернул мальчика, очень довольный тем, что тот слушает так, — а то ветер-бог обидится, ты же знаешь — он есть везде.

— Разве боги боятся? — досмеиваясь, спросил Маур, и старик снова прищурился, разглядывая блестящие чуть навыкате белки черных глаз. Кивнул и, повышая голос, сказал в ночь, чтобы ветер-бог его слышал:

— Им все надо было, чтоб дать нам. И страх тоже, и глупый страх тоже. Ветер-бог показал, что не все страхи дурные и страшные, они бывают и просто так, чтоб потом вспоминать и смеяться. Ты понял, парень?

— Да… но, папа Карума, а вдруг это потом придумал сам ветер-бог, чтоб люди не смеялись над ним, приговаривая, э-э-э, глупый какой ветер, испугался со сна?

Теперь он ждал ответа, понукая старика молчанием. Но и тот молчал. А потом сказал голосом обычным, без всякой уже в нем сказки:

— Ты, парень, иди. Тота и Мирта скоро пойдут, а мне тут надо. Ложись и смотри за костром, понял?

— А женщина-свет…

— Иди! — крикнул старик и дернул посох так, что тот, вырвавшись из мягкой земли, вскользь ударил Маура по спине. Мальчик вскочил и, растерянно оглядываясь, быстро пошел обратно, на ходу ловя и отпуская концы тонких веток — чтоб не хлестали по лицу.

Старый Карума смотрел в темноту, съевшую стройный силуэт — только белела еще недолго повязка вокруг бедер, но вот исчезла и она. И, поднимая посох, повертел его, счищая пучком травы жирную землю с толстого его конца. Рядом с камнями полнилась водой тихого родника бочажина, а дальше земля уже каменная, до сухого звона, даже поутру, когда ложится на нее тонкая роса… Вот всегда так, такой славный парень, молчал бы со своими юркими мыслями, сильно умен. Умел бы не спрашивать вдаль, а только слушал бы и кивал. Но видно, не этот будет кивать. А значит, этому — толстощекому и большеглазому — идти в темноту, как ушел он сейчас. Но в этой есть костер и если не заснет, то до утра будет ему свет — часть первого света. А в той, куда идут выбранные раз в десятилетие мальчики, какой там костер, откуда там свет?

Карума неловко повернул посох, вымазал плащ и кинул палку на землю, выругался шепотом. Если бы не прогнал, мальчишка своим дурным языком уже этой ночью отправил себя в темь. Но ведь не остановишь. Не сказал сегодня, скажет завтра…Такие вот и нужны.

За кривыми деревьями послышались мужские голоса, приближаясь. Карума выпрямился и, хватаясь за ветки, встал, чтоб его увидели.

— Папа Карума, пора, — черный силуэт говорил голосом молчаливого Мирты, того, что смотрел на огонь, не слушая. А второй поднял над темной головой бесформенный узел.

Спускаясь с пригорка, Карума оглянулся на маленькое пятно костра. Там взлетали в темноту прозрачные тонкие языки пламени, очерчивая силуэт сидящего у огня Маура. Хмурясь, Карума отвернулся и наказал себе — не думать о мальчике. Вон сколько женщин в деревне, они всегда рады принять мужчин и народить сыновей. Вот только Карума стар и ждать еще одного такого, чтоб был как внук или сын — скорее придет его смерть, и уже не прогонишь, время ей приходить.

Когда голоса мужчин стихли и стихло ворчание ушедшего с ними старого Карумы, Маур огляделся и, подтащив к себе охапку хвороста, стал выбирать оттуда гибкие ветки потолще. Перед глазами все еще вспыхивал яркий радужный свет, ходила, ступая в него босыми ногами прекрасная женщина, оглядываясь на своего спящего бога. Маур наощупь выбирал палочку, очищал ее от тонких веток и связывал кусками коры с другой, так что получалась неровная, но прочная цепь со звеньями, похожими на кости. Зря Карума прогнал его, жаль, что не стал говорить дальше. Маур сам попросился к дальнему костру, уговорил Тоту взять его с собой. Только тут можно услышать слова о первых богах. Но ходить сюда мальчикам запрещено, только некоторые идут, потому что старейшины выбирают их сами. Когда исполняется шестнадцать. Но сил нет ждать еще два года! И там скоро жениться, а это большой труд — на всю жизнь, овцы, дом, хозяйство… Разве будет время на то, чтоб узнавать — откуда все пошло, с чего началось. И — зачем началось? Неужто только затем, чтоб в семнадцать лет было пять баранов и одна жена, а в двадцать пять — тридцать баранов и три жены?

Он откинул связанную из хвороста цепь и, встав на колени, стал копать ножом в рыхлой песчаной глине извилистую канавку, отворачивая лицо от жара костра. По щекам из-под стриженых густых волос бежал пот, и Маур, выпячивая нижнюю губу, громко сдувал быстрые капли.

И еще наврал папа Карума, что будет сидеть со стадом. Маур не дурак, он слышал как удалялись голоса пастухов. Карума тоже ушел. А Тота и Мирта, которые в деревне ртов не закрывают, шлепая по спинам визжащих молодух, у костра молчали, будто зубы им склеили воском. Вот ушли. Втроем. И тут уж Маур точно дурак — всю ночь просидит у костра, и старик ничего не рассказал толком. А утром домой — и так идти почти весь день, к вечеру только доберутся.

Он снова взял цепь и стал укладывать ее в вырытую канавку, следя, чтоб под ветками оставалось пространство для воздуха. Держа в голове направление, куда ушли мужчины, торопясь, но аккуратно, присыпал кое-где ветки рыхлой землей. И, сунув хвостик цепи в костер, подождал, когда тот разгорится. Встал, отряхивая руки. Огонь ел ветку, останавливался над кучкой земли, будто раздумывал, но, найдя сцепленную с предыдущей новую ветку, заползал на нее, потрескивая. Так и будет крутить вокруг костра, прикинул Маур, потуже затягивая вокруг пояса повязку, а приползет по канавке снова в костер, тут уж и я вернусь.

Он ступил в темноту и пошел вслед за мужчинами, так же, как старый пастух, бережно ставя широкие ступни на колючки и сухие стебли спаленной зноем травы.

Глава 1

Маур шел медленно, но ровно, не останавливаясь, и малая скорость позволяла ему просматривать рваную темноту, состоящую из черных куп низкорослых деревьев, черных пятен лощин между мерцающими смутной белизной сухих кустов, черных закраин огромного звездного неба, огненная россыпь которого к горизонту сходила на нет и тонула в темноте саванны. Глаза, непрерывно двигаясь под веками, цепляли и отпускали светлые пятна травы на пригорках, гнутые стволы отдельных деревьев и еле заметные прожилки пастушьих троп, которые, так же как звезды, не кончаясь, просто пропадали в темноте. Одна из тропинок маячила перед глазами, и на ее смутный свет он шел, поводя руками, когда приближалась очередная черная купа — ветки кустов были усажены изогнутыми шипами и нужно было мягко отвести каждую, чтоб она не раскачалась, не прилетела обратно, ловя за волосы и повязку на бедрах.

Далеко впереди тупали шаги трех человек, пересыпаясь вразнобой, как фасоль в полотняном мешочке. Глухие мужские голоса иногда долетали до него и, отпуская ветку, он снова подивился, как молчаливы и смирны Тота и Мирта.

Маур был хорошим пастухом, дядя всегда посылал его, когда овцы разбегались, напуганные пустынными грозами, полыхавшими во все небо ярко и сухо — до оскомины во рту. И мальчик всегда находил их — дрожащих, уткнувшихся мордами в колючую путаницу ветвей. И теперь шел, думая о мужчинах, — они тоже овцы, и после веселой ухмылки (он представил себе Тоту с пучком травы в оскаленных зубах) эта мысль стала настоящей, налилась тяжестью. И идти следом было совсем легко — столько звезд, видны тропы и слышны невнятные голоса — хороший пастух своих овец не растеряет.

Топоча и постукивая иглами, вышел из травы круглым камнем дикобраз, замер на тропе, и Маур замедлил шаги, давая зверю скрыться в зарослях. И сам пошел дальше медленнее, потому что голоса стали яснее. Вспыхнула у самой земли крошечная звезда, разгорелась, свет запрыгал вокруг, осветив склоненные силуэты — мужчины развели костер и теперь хлопотали вокруг.

Маур крался по тропе, пока был уверен, что его не видно, а когда стал различать в бормотании отдельные слова, то ступил вправо и двинулся по траве, огибая кустарник. Свет нового костра дрожал неровным пятном, пересекался ветвями, становясь маленьким, прятался за силуэтами мужчин, а потом снова пыхал в разные стороны. И когда Маур присел, отводя ветки перед глазами — совсем рядом, но невидимый пастухам, огонь, наконец, успокоился, горя ровно и широко, бросал в небо высокие языки пламени, легкие, как девичьи ленты на празднике. Такими — алыми, синими и охряными, девушки повязывают упрямые волосы и перетягивают грудь. А потом, станцевав первый взрослый танец, дарят ленты дереву, что растет у колодца. А мальчики снимают и забирают себе, а иногда дерутся за них с ножами, до первой крови из руки или ноги.

За скачущим пламенем костра тоже росло дерево, и огонь освещал разбросанные в звездное небо угловатые ветки — пыхнет и они ярко-желтые, как глина на берегу реки, уйдет вниз, и ветки исчезают, как и не было их. Маур пригнул колючие плети пониже и прищурился. Когда огонь стихал, дерево показывало странный ствол с толстым наростом, совсем черный, он лоснился от пламени красными бликами, будто к стволу привязали огромный бурдюк из мокрой кожи речной свиньи. Выстрелила в огне ветка, костер швырнул в темноту россыпь золотых искр, закрывая от глаз мальчика непонятное. Маур нахмурился и, шепча про себя нехорошие слова, лег на траву и пополз под низкой грядой кустарничка в обход, чтоб найти себе место, где дерево видно получше. Мужчины суетились, изредка оглядываясь по сторонам и застывая, прислушивались. Но саванна бормотала только свои привычные ночные песни, которые свет костра отогнал дальше в темь. Маур полз, извиваясь, как ящерица, морщился и втягивал живот, когда по коже скребли колючки и мелкие камушки. И, миновав открытое место, облегченно вздыхая, сел на корточки за приземистой стеной переплетенных ветвей. Устраиваясь, не сразу посмотрел в сторону костра, — выпятив губу, опустил голову, выдергивая из повязки застрявшую колючую ветку. А когда поднял, то еле сдержал вскрик. Прямо напротив его укрытия, по правую руку от костра, прилипнув к толстому стволу, будто вырастая из него, сидел огромный костлявый мужчина, задрав колени и обхватив их длинными руками. Свет мелькал, размазываясь по натянутой коже, и исчезал, чтоб снова вернуться, показывая то, что мальчик не успел увидеть: кисти рук, туго перетянутые кожаным ремнем, такой же ремень на сдвинутых щиколотках, ссутуленные широкие плечи и, тут Маур сглотнул, и не замечая жеста, поднес руку к своему горлу и потер кожу, — примотанная третьим ремнем за шею к стволу большая голова без глаз. Костер снова мягко полыхнул, прошла мимо черная фигура Тоты, и мальчик опустил дрожащую руку. Это мешок, понял он. Неуверенно улыбнулся, ничего все же не понимая. На голове великана — кожаный гладкий мешок, натянутый до подбородка. Ну хоть не демон безглазый. Но зачем так? И долго ли сидит?

На треноге из жердей непалимого дерева гоб покачивался горшок, запах варева щекотал ноздри мальчика. Пахло горелой травой, которую уже намочил дождь, и мясом. И еще чем-то, совсем незнакомым, вроде как из калебаса со старым перезревшим пивом только с запахом гнилых цветов. Карума хлопотал над варевом, помешивая, а Тота стоял позади, держа наготове миску. Вот старый пастух нагнулся, костер осветил худое лицо с крепко сжатыми губами. Втянул в себя запах и закашлялся. Тота быстро отступил на шаг, и мальчик вытянул шею, всматриваясь.

— Мирта, рог.

Второй мужчина торопливо подступил к дереву, следя за сидящим пленником, вытянул руку, в которой подрагивал изогнутый коровий рог. А Карума, полой плаща подхватив горячий горшок, плеснул из него в подставленную Тотой миску. Поставив варево на траву, вытер руки краем ткани и пошел к дереву, вытаскивая из болтающихся на поясе ножен старый нож с костяной рукоятью. Маур, с ужасом глядя, как огонь сверкает на лезвии, зашептал заклинание, прося птицу-ночь Гоиро оберечь его и не дать увидеть страшное.

— Ты готов, Тота? — старик встал над связанным мужчиной.

— Я тут, папа Карума, — Тота боязливо остановился в шаге от старого пастуха, держа перед собой миску, из которой волнами шел одуряющий запах. И забормотал слова, заикаясь и повторяя те, что сказал невнятно.

Старик одной рукой сдернул с головы пленника мешок, кинул его на траву. Маур, боясь смотреть дальше, хотел зажмуриться, но глаза не закрывались, только в животе защекотало, и от холодных ступней побежали к коленям мурашки. Съежившись, смотрел, как старый Карума, повернув нож вперед рукоятью, оттягивает мужчине губу и, придерживая нижнюю челюсть, всовывает костяную пластину между сомкнутых зубов. Мягкий поворот ножа и рот пленника раскрылся, как у спящего, мелькнул свет на зубах. Тота позади заговорил невнятной скороговоркой, все быстрее и быстрее, а Мирта держась насколько возможно дальше, сунул в рот мужчине узкий конец рога. Захлюпало варево, выливаясь из наклоненной миски и запах заполнил, казалось, всю темноту вокруг, до самого неба. Карума лил, останавливался, пережидая, пока сидящий проглотит, и снова наклонял миску. И, наконец, отдав ее обратно Тоте, аккуратно вытащил из зубов конец рога. Блеск исчез, губы сомкнулись.

— Воду потом, когда поговорит, — хрипло сказал старик, отступая на шаг. Большое черное лицо оставалось неподвижным, и так же недвижны были широкие, сведенные вперед плечи. И, с тошнотой, что вдруг превратилась в тоску, Маур понял — пленник ни разу не открыл глаз, как будто был связан не ремнями, а крепким сном. Но лицо его не спало — казалось, он смотрит перед собой через закрытые веки. И пастухи, передвигаясь вокруг костра, старались не проходить перед спокойным лицом с широкими скулами, обтянутыми черной блестящей кожей.

Карума, заведя речитатив, перечислял надтреснутым голосом все подарки, что получила ночная птица Гоиро от мужчин и женщин деревни, для украшения своего небесного гнезда, где высиживает она яйца-звезды, чтоб из них вылупились только блага для пастухов, их стад и семей… Напоминал темной птице, что люди малы и слабы, и что в ее силах не пускать в саванну солнечный свет и живые дожди, а потому пусть примет птица Гоиро все дары нынешние и дары будущие. А пока люди готовят их, пусть великая Гоиро позволит глупому Каруме (тут он немного побил себя по лбу и темени, показывая, как глуп), слабому Тоте (Тота, услышав о себе, с готовностью выронил из слабых рук ненужный рог) и трусливому Мирте (высокий грузный Мирта закрыл лицо руками и присел, демонстрируя страх) — пусть добрая тьма позволит мелким людишкам выслушать ее годою. И пусть годоя, которого хорошо покормили, будет щедр на знаки, что позволят увидеть будущее.

Закончив последнее, Карума махнул рукой и уставился на сидящего. Тота, повинуясь его жесту, прокашлялся и сипло проговорил:

— Моя жена. Она носит третьего в своем животе. Он не умрет, как умер наш первый?

В наступившем молчании тихо колыхала степь свои неумолчные ночные звуки. Карума внимательно смотрел на пленника. И что-то прочитав в бликах костра, падаюших на черную кожу спокойного лица, ответил:

— Годоя сказал, не бойся. Но купи дойную козу, когда мальчику исполнится три луны, у матери пропадет молоко.

Пастух шумно выдохнул. На старой акации крикнула сонная птица. И пленник вдруг зашевелился, поворачивая лицо. Мужчины отскочили.

— Спрашивай, — прошипел Карума.

— Моя черная овца, та, что ягнилась двойнями, ее правда украл Богта? Она пропала, а он купил себе новых ботал и три кожаных ведра!

— Годоя говорит, твою овцу задрали степные гиены и утащили так далеко, что даже костей не осталось — найти, — прочитал Карума поворот головы и шевеление губ связанного.

Тота хлопнул себя по бокам.

— А я уже надавал ему палкой! Спроси, папа Карума, моя старшая дочь, ее заберет в свой дом богатый жених? Ее ленту увез сын Нохи, из новой деревни!

Старик помолчал, ожидая. И осторожно ткнул рукояткой ножа в костлявое плечо. В горле пленника зарокотало, губы приоткрылись, выпуская стон.

— Годоя говорит, следи получше за своей невестой, через три дня сын Нохи будет биться за ее ленту с парнями из нашей деревни. Он проиграет, а она убежит с Такой, тем, что живет один, в нищей землянке.

— Э? — возмущенно сказал Тота, но Карума цыкнул, и он замолк, сокрушенно вздохнув. Вперед, отодвигая друга, выступил Мирта, и Карума, оглядываясь, кивнул — спрашивай.

— Спроси, спроси его, папа Карума, продавать ли мне тех овец, что пригнал я с базара прошлой осенью? Они плохо ягнятся, но зато крупны и, может быть, лучше забивать их на мясо? А еще…

Но Карума поднял тощую руку в величественном жесте и Мирта послушно умолк. Пленник молчал и не шевелился. Старик нагнулся ближе, опираясь руками в колени. На краю черного неба полыхнула зарница, осветив бескрайние травы и черные деревья белым слепящим светом. По лицу великана пробежала черная тень, легли на глаза белые пятна, будто он вдруг открыл их, и они — слепые.

— Годоя сказал, надо подождать и после продашь трех, пестрых, а остальные принесут тебе целое стадо.

— А то пастбище? Которое за перекатами, у скал. Там будет трава, когда наступит засуха? Я бы погнал туда стадо, но если не будет, мои коровы и бараны сдохнут.

После недолгого ожидания Карума снова поднес нож к пленнику и, подумав, коснулся им согнутых пальцев. Еще подождал и ткнул посильнее. Закостеневший от долгого сидения в кустах Маур вздрогнул, когда связанные руки задвигались, пальцы переплелись, ощупывая друг друга. И снова безвольно повисли.

Голос старого пастуха дрожал и он, передавая пророчество, умолкал, чтоб унять дрожь.

— Годоя… говорит, веди свое… стадо, не бойся, нас всех ждет очень хороший год. Есть третий вопрос, Мирта? Нам пора уходить.

— Я… я хотел еще про новый дом. И про лодку.

— Только один, Мирта.

Мирта огляделся, собираясь с мыслями. И выпалил отчаянно:

— Мне нужна четвертая жена! Мои уже старые, все трое. Спроси годою, хватит ли мне мужской силы?

Сверкнула еще одна зарница, закрывая полнеба, и ушла, оставив черное пространство без звезд, а пришедшая следом показала — огромное облако с пухлыми горами и впадинами, прикатилось внезапно и встало, съедая звезды над головой. Зарница потухла и тут же зажглась следующая. На границе света костра и темноты, превращенной в слепящее белое полыхание, Тота, съежившись, испуганно забормотал заклинания. Лицо пленника становилось белым, чернело и снова вспыхивало.

— Годоя сказал… — Карума не успел поделиться с Миртой откровением — над их головами треснул гром, и выросла из почерневшего облака ветвистая молния, ушла в траву за близким холмом. И пленник открыл глаза, по-прежнему глядя перед собой. Повел плечами и один из витков ремня лопнул, роняя наземь свивающиеся змеями концы.

— Идите, — крикнул Карума, — на тропу! Быстрее!

— А как же, про жену? — но, крича, Мирта уже отступал и, повернувшись, кинулся прочь по белой тропе, которая в следующее мгновение исчезла в темноте. Следом торопился Тота, спотыкаясь и хватая друга за край плаща.

А старый Карума, подняв над головой схваченный с земли посох, вдруг изо всех сил обрушил его на мотающуюся над ремнем голову пленника. Голова повисла, придавливая ремень на шее подбородком.

В перерыве между мельканием света и треском сухого грома Маур услышал шипение — Карума, размахнувшись, вылил в костер остатки варева. И, нашарив в траве бурдючок с водой, вспорол его над умирающим огнем, исходящим тяжелым запахом горящей травы, старого мяса и сгнивших цветов.

Маур зажмурился, ему показалось, что молния нашла его и хлестнула прямо по глазам и темени, одновременно с диким невыносимым для ушей громовым треском. И в наступившей следом тишине медленно открыл глаза. Перед ними в темноте плясали цветные круги и раскидистые деревья, постепенно исчезающие в кромешном мраке.

Туча умолкла, погасли зарницы на краю мира. Костер умирал, светя сам на себя последними тлеющими углями. Маур привстал, изо всех сил моргая, и всматриваясь в темноту. И через долгое-долгое как показалось ему время, увидел во тьме смутно белеющий ствол старой акации. Отводя колючие ветки, осторожно шагнул ближе к углям, не отрывая взгляда от черного нароста на светлом стволе. Связанный не шевелился и вокруг стояла полная тишина — степь молчала, напуганная громом.

Маур шел мелкими шагами, затаивая дыхание, готовый кинуться обратно в кусты при первом же звуке. И вдруг замер, остановленный мыслью. А может великан умер? Карума стар, но вон как махнул посохом, может, вышиб дух? А сам обещал дать ему воды…

Мальчик вспомнил, как шипела вода из вспоротого бурдючка. Нащупал на поясе маленькую фляжку. Держа ее потной рукой, приблизился вплотную к коленям пленника и сам опустился на колени напротив. Шепнул чуть слышно:

— Годоя?

Тишина протянулась через темноту, как мертвая змея. И вдруг сердце мальчика ухнуло и заколотилось, а пальцы соскользнули с фляжки, когда в голове грохнул медленный голос, наполненный усталостью:

— Спрашивай…

В кромешной темноте, что была серым светом для глаз ночного зверья, умолкло все. И все замерло. Застыла, держа в пасти кусок, гиена над развороченным трупом старого быка. Раскрыв крылья над головой, замерла в ветках желтая сова, прикрыв один глаз и выкатив другой. Столбиками, как длинные камушки на высыпанной из норы глине, встали сурикаты, мелко дрожа и не поворачивая острых мордочек. Приподняла круглую морду молодая львичка, сытая после вечерней охоты, и замер вываленный из пасти на светлую щеку влажный широкий язык. Рядом, на полурыке, привстав на передние лапы, будто упал в тяжелый сон ее повелитель — сильный молодой лев с рваным шрамом на бугристой ляжке. И туча, что повисла над саванной, закрыв россыпи звезд, молчала, закутав ветвистые молнии и оглушительный гром тяжелыми черными клубами.

Вскочивший с колен Маур тоже стоял неподвижно, его сердце одно билось в темноте, и ему казалось, стук этот громче рева летней реки после долгих дождей. Годоя ждал, и его повеление не должно повиснуть в пустоте. Маур знал это. Но никогда раньше не думал, что годоя может быть таким. Выглядеть, как человек. Хоть и страшный. Огромный. Но это — годоя, и он ждет вопроса.

— Ты… хочешь пить?

Маур снова нащупал на поясе фляжку, влажную от его прикосновений. И затаил дыхание, смутно краем мыслей раскаиваясь в том, что потратил один свой вопрос на такую мелочь. А мог бы спросить… Но есть еще два. Если по правилам. В ветках над его головой прочирикала птица, ясным, совсем дневным голосом:

— Это и есть твой вопрос?

Трель получилась пронзительной и капризной, и Маур снова выпустил из пальцев фляжку. Перевел дух. Впервые он говорил с годоей сам, на это есть говорильщики. Так вот как отвечает годоя… Он снова схватил фляжку, чуть озлившись, что же, как девчонка: то держится за нее, а то прячет руку, будто стыдится. И кивнул.

— Да.

— Годоя говорит… — Мальчик дернул головой и быстро поднял ногу, под которой, щекоча пальцы, проползла в траву быстрая змея. И трава прошуршала:

— Годоя говорит, спасибо тебе. Я хочу пить.

Опуская ногу на траву, Маур качнулся к пленнику, испуганно думая о том, что придется трогать его лицо, чтоб в темноте поднести фляжку прямо ко рту. И его рот, будто сам раскрываясь раньше мыслей, спросил:

— Может, ты хочешь сам? Я развяжу тебе руки…

И ахнул мысленно, растерявшись от сказанного. Никто не смел отпускать годою. Никто. Никогда. Если годоя переставал отвечать, его переносили в другое, а ненужный сосуд хоронили говорильщики. Но разве ты видел, чтоб годоя был в человеке, напомнил ему внутренний голос. Может быть, его глупые слова, даже вылетев, не изменят мир, отчаянно понадеялся Маур, ожидая ответа уже на второй вопрос. И на его плечо упал ледяной ветер, обжигая горячую кожу, и стих, протекая в ухо:

— Годоя говорит, ты щедр. Протяни руку.

Мальчик снял с пояса фляжку, сжимая пальцы на ребристых тыквенных боках, вытянул руку вперед, изо всех сил стараясь, чтоб она не дрожала. И тут ветер, прилегший на его плечо, соскальзывая, обернулся вокруг напряженного тела, теплея, поворачивал, чтоб не дуть с севера, и — потянул ровной мощной стеной, примяв невидимую траву, взъерошив гриву сытого льва, ссыпав под лапами сурикатов глиняную крошку. Толкнул тучу в размазанный по небу облачный бок, собрал его плотной стеной и стащил на край саванны, накалывая мягкое тело большой тучи на острые ветви деревьев. Звезды мигали и сыпали крошки света, те размывались, тихо падая, и к верхушкам акаций свет долетал уже ровным, хоть и казался слабым. Но даже тени он смог нарисовать на колючих щетках сухих трав и высветлил кривые стволы старых деревьев.

Маур смотрел на свою протянутую руку. Она не дрожала, и мальчик приободрился, скользя глазами от локтя к кисти, вот блеснула игольчатая точка на отполированной пробке… а вот прямо перед ним, за фляжкой — поблескивают согнутые колени. Сведенные плечи и сплетенные пауки рук. И — прижатое к стволу большое лицо, будто маска, висящая на стене. Глаза закрыты. И вьется по траве разорванный ремень от запястий.

— Вода, — сказал мальчик.

Его рука дернулась, когда годоя открыл глаза. Они оказались совсем человеческими, блеснули белками вокруг темных зрачков. Но Маур велел руке остаться на месте. И она не опустилась.

Великан повел плечами, без видимых усилий разнял кисти — ремень остался лежать на траве, чернея. И, протягивая руку, осторожно вынул фляжку из каменных пальцев мальчика. Пил, гулко глотая, а в голове Маура скакали бестолковые мысли. Что же делать теперь, фляжку надо сжечь, но нет огня, да и как. Увидит годоя. Обидится. Да разве обижаются годои? Но когда же они были человеками. И не спросил ничего, эх. Надо долго жить и чтоб много всего было, добра и баранов, чтоб говорильщик согласился передать вопросы годое. А он мальчишка. И вот — годоя. А не спросил…

Великан отвел от лица руку с опустевшей фляжкой и уронил ее на траву. Ремень по-прежнему держал его голову прижатой к стволу, открытые глаза смотрели за плечо мальчика. И когда раздался глубокий мужской голос, Маур оглянулся, стараясь понять, что сейчас говорит голосом годои. Но это был голос самого пленника, и Маур опять тоскливо подумал, все вообще плохо. Годоя его видел, пил его воду, и вот — он сам, без никого, говорит с ним…

— Ты щедр, пришедший сам. Ты отдал два вопроса, мне. Я говорю тебе, спасибо. Твой третий вопрос может состоять из множества вопросов. Спрашивай всё. Годоя ответит.

Звезда птицы Гоиро медленно и незаметно для глаз опускалась к горизонту. Вскоре она коснется травы, и ночь кончится, сразу. Вспыхнет солнцем и рванет по ушам птичьими криками. А ему — такой подарок. И снова мысли в голове разбежались и совсем уже непонятно, какой вопрос ловить за хвост. Эх, отчаялся Маур, вытирая руки о ткань на бедрах, спрошу, почему я такой дурак, и уйду.

— Не торопись. Ты можешь спросить в любое время. Я не уйду, пока не кончатся твои вопросы. Если ты позволишь и мне спрашивать тебя.

— Тогда у нас будет разговор, да? — удивленно уточнил Маур. «Третий вопрос», прогудело в голове, но он отмахнулся, ожидая ответа.

— У нас уже разговор.

— И правда. Спасибо тебе и пусть годоя говорит. Скажи, тебе разве удобно тут, привязанным? Папа Карума стукнул тебя. И даже сам поесть ты не можешь. Это же плохо для человека — сидеть вот так. Или ты колдун…

— Колдун, — согласился пленник, по-прежнему глядя через плечо мальчика, — а старик, папа Карума, он спас меня, когда я умирал — без памяти, без сил, без ума и желаний. В обмен я стал его годоей.

— Старый жадюга…

— У меня все еще нет желаний. Потому я согласился.

— А сила у тебя уже есть.

— Есть, — согласился связанный и пошевелил коленом. Ремень, стягивающий щиколотки, лопнул с глухим звуком, свернулся на траве еще одной черной змеей:

— Но сила без желаний и памяти — ничто.

— Значит, ты не помнишь. Кто ты и откуда пришел?

— Нет. И не хочу вспоминать.

Маур вдруг понял, что очень устал. Садясь напротив великана, скрестил ноги, схватившись за согнутые колени. Попросил:

— Ты бы снял ремень, который у головы. А то сидишь, будто приколотили тебя.

— А ты не боишься? Я буду свободен. И освободишь меня ты.

— Ты сам только пошевелился, и вон ремни упали, — рассудительно возразил мальчик.

— Сила без желания — ничто, — напомнил годоя, — я могу разорвать ремень, но только желание даст мне свободу. Моего нет. Но есть твое.

Маур задумался. Все не просто. Так всегда с годоями. Узнавать будущее нелегко, говорильщики все время об этом толкуют. Правда часто мужчины винят их в том, что они лгут, чтоб возвысить себя и получить больше подарков. Но все равно слушаются. Ворчат, но делают, что велят говорильщики. А сейчас Мауру надо самому решить, отпустить ли годою.

И глядя на устремленный над его головой в темную пустоту взгляд, он понял — а нет пути назад. Сказав вперед осторожных правильных мыслей, он уже не станет забирать обратно свои слова, слишком стыдно теперь кричать, я передумал, ну-ка, завяжись в ремни снова. И что ему терять, чего жалеть? Он живет один, у тетки, а сестру забрали, на побережье, а там говорят, продали и увезли на большом корабле. Жалеть ли деревню?

Он фыркнул.

Они все только про овец толкуют. Даже к годое идут спрашивать, а говорят только о новых домах, кожаных ведрах да кто украл овцу. Правда и он не лучше, слушал Каруму, раззявив рот, а как случился случай спросить годою, то и слов у него только — возьми воды да развяжи ремень. Но все равно, разве имеет он право оставлять деревню без годои, а то еще хуже, вдруг опасность от этого станется…

— Лучше…

— Что? — слово оторвало мальчика от размышлений.

— Ты лучше, слова твои о воде выше слов сильных мужчин о женах и овцах, и я не трону деревню и без годои она не останется.

— А… ну, тогда…

Он распрямил спину, и тихо ужасаясь своему самовольству, сказал:

— Я отпускаю тебя, годоя ночной птицы Гоиро. Если тебе нужно мое желание, то вот оно — будь свободен.

Великан вздохнул, напрягая горло. И голова, качнувшись, оторвалась от ствола. Выпрямляя плечи, он медленно встал, так что ветки акации заскребли по бритой макушке и голым плечам, а снизу, раскрыв рот и задрав лицо, зачарованно смотрел мальчик, вцепившись руками в острые коленки.

Мужчина был очень высок, черный силуэт полностью закрыл ствол дерева. Он пошевелил плечами, закинул руки за голову и потянулся, так что по выступившим вокруг впалого живота ребрам легли точки размытого света.

— Папа Карума плохо тебя кормил, — мрачно сказал мальчик, вспоминая рог и булькающее в нем варево с противным запахом, — ты худой. А ростом больше даже чем Мирта. А Мирта знаешь, сколько ест?

— Это твой вопрос годое?

Мальчик осекся. И неуверенно ответил:

— Ты смеешься. Ты ведь смеешься, да?

— Да.

В глубоком голосе не было смеха, но Маур все равно с облегчением улыбнулся. И встал, чтоб, наконец, посмотреть в глаза внезапному собеседнику.

— Знаешь что? Тебе нужно поесть. Ты большой. Может, когда ты сидел тут, и не двигался, то и хватало тебе старой каши из горшка. Но сейчас.

— Я не хочу, — равнодушно ответил мужчина.

— Тогда я буду хотеть за тебя, — решил Маур, — пока ты не научишься снова хотеть сам. Пойдем, я знаю, где есть земляные орехи, потом я уйду к стаду, там меня уже ищут, наверное. А потом уйду в деревню. Так что вернусь только на следующую ночь. И тогда снова захочу за тебя поесть, ну и всякое там, что нужно для жизни.

День выдался жарким и сухим. Маур шел по тропе следом за Тотой и Миртой, они тихо переговаривались, не обращая на мальчика внимания. Он зря боялся — вернувшись к пастбищу ранним утром, обнаружил — никто особо его не искал, Карума кивнул, когда мальчик показал ему пчелиное гнездо, полное меда. И разрешил наведываться почаще, если он будет помогать ему пасти стадо.

Он шел, сухие травы по сторонам выстреливали кузнечиками, трепетали белыми и желтыми бабочками с текущими от жаркого марева крыльями. И улыбался, вспоминая, как сидя на теплой земле возле вырытых его ножиком ям, они с годоей чистили и ели хрустящие белые клубни, от которых в рот набегало столько слюны, что и воды не надо пить. А потом он болтал, что-то рассказывал о деревне, а годоя слушал и даже сам иногда задавал вопросы. Про сестру спросил, почему ее увезли. И уже уходя, когда годоя снова устроился под старой акацией, а Маур как мог, привязал его ремнями, он вдруг задал первый свой настоящий вопрос, сумел задать! И по глазам годои, устремленным за его плечо, понял — тот тоже узнал первый настоящий вопрос.

— Пусть годоя скажет мне, Мауру из деревни на перекатах. Почему мы молимся ночной птице Гоиро, приносящей бедствия на крыльях темноты, а не светлым первым богам, что жили в радости и сеяли с неба добро?

— Годоя говорит — потому что страх сильнее благодарности. Люди страшатся возможных несчастий больше, чем радуются их отсутствию. Им кажется, добро может и подождать. А теперь накинь мешок на голову человека годои. И приходи, годоя держит свое слово.

Глава 2

— Мама Коси, белая овца уже не хромает, — Маур встал с колен, сматывая мягкую ленту коры, снятую с овечьей ноги.

— Пусть не сердится птица Гоиро, мягкого ей гнезда, — отозвалась тетка и, вылив из миски старую воду на грядки с бобами, поставила ее наземь, — хромать-то не хромает, но повести ее на дальние травы — не дойдет. А Покока еще нескоро вернется.

— Хочешь, я отведу ее на травы папы Карумы, — предложил мальчик равнодушным тоном. И заметив, что женщина колеблется, добавил, — и однолеток тоже возьму, папа Карума позволил, сказал, числом до десяти я могу…

Женщина встала напротив, подозрительно оглядывая мальчика.

— С чего это Карума стал таким добрым? Его трава самая сытная и не сохнет до длинных дождей, не зря же он говорильщик, много за то ему милостей от Гоиро.

Помянув птицу, она скрестила пальцы и покрутила рукой перед большой грудью, затянутой пестрой кангой.

— Он просил, чтоб я помог ему пасти коров. Если ты отпустишь меня. А я возьму овец, он позволит. Но я буду приходить, помогать тебе в доме, пока не вернется папа Покока.

Коси сложила руки под грудью и покачалась на широких ступнях, вдавливая пальцы в мягкую пыль. Она раздумывала. Одной, без мужа вроде и нелегко, но не так трудно, как кричала она о том, провожая Пококу на дальнее пастбище. Да и тут, когда он жил, все больше торчал в своем семейном доме, мирил трех крикливых молодух, это ей, Коси, повезло как старшей жене — у нее свой отдельный домик и даже вон, свои овцы, два десятка. Если мальчишка заберет тех, что не увел на дальние травы Пококо, она прекрасно управится с домом, и даже сама поправит плетень, да выберет, наконец, у горшечника новой посуды. Ухмыльнувшись, Коси вспомнила, как хорошо сидеть в тени большого макори во дворе гончара, смотреть, как он, тощий и красивый, нажимает ногой на свою волшебную деревяшку и круг жужжит, ляпая сырой глиной. А женщины рядом поют, толкают друг друга локтями, прыскают в ответ на соленые шуточки. Их молодость давно утекла со многими прошлыми дождями, впиталась в красную глину, проросла зелеными плетками бобов, но все так же хочется женских радостей. Пока дочери не народили им внуков, тогда уже и к гончару не побегаешь.

— Бери овец, — решила, поправляя ожерелья вокруг шеи, — да можешь там у него пожить, три дня или сколько. И вот что — к ночи не приходи, если решишь ворочаться, вернись засветло. Принеси меда, как найдешь, я напеку лепешек.

— Хорошо, мама Коси, — мальчик сделал серьезное лицо и пошел к загородке с овцами. Сердце стукало, поторапливая — если быстро собраться, то можно пойти уже сегодня, придет к старику заполночь, и ничего, что тот не знает про овец, Маур его уговорит.

— Подожди, — Коси махнула рукой в сторону откинутой на двери занавески, — там на лавке, в полотне сыр. Возьми с собой. Только к колодцу сходи сперва.

— Спасибо, мама Коси.

— Нет, я сама к колодцу, — передумала Коси и пошла в дом надевать кангу поярче. У колодца, в тени трех корявых деревьев сейчас наверняка сидят деревенские бездельники, цедят пиво, бросают кости и поют песенки.

В маленьком доме, ступая по утоптанному глиняному полу, затянула подмышками синюю кангу, расшитую яркими узорами, воткнула в узел волос красный цветок. Слушала, как топочут во дворе овцы и Маур направляет их неровным юношеским голосом, хлопая ладонью по курчавым задам. Птица Гоиро не позволила ей родить для Пококо сыновей, а дочери уже разлетелись по мужниным домам. Но и сирота-племянник сыном стать не сумел, больно другой, все думает, а как рот откроет, вечно спросит такое, от чего хочется защититься пальцами и словами. Сестра его Маура тоже такая была. Правда та все молчала. Зато как пойдет танцевать — хоть убей ее на месте, да разве так можно, под недреманным оком ночной птицы. Не дело это, накликать зависть поверхних и понижних, если ты человек, а не демон какой. Хорошо добрый человек купил Мауру и увез. Вот еще братец ее нашел бы себе, где приткнуться, чтоб его вопросы не превращали Коси и Пококо в камни. И стала бы тогда жизнь Коси такой как у всех. Видно птица Гоиро услышала ее просьбы, и ничего делать не пришлось, уйдет сам. А там глядишь, папа Карума решит, что Маур — юноша, достойный темноты. А уж сыра и молока она ему в дорогу даст. И сотворит заклинаний, чтоб шлось ему хорошо. Всю долгую дорогу, из которой не возвращаются.

Она и сейчас так сделала, хорошо проводила мальчика, как положено. Улыбаясь, подала узелок с головкой пахучего сыра, накинула на узкие плечи старый плащ Пококи. Стоя в дверях, скрестила пальцы, проговаривая дорожное напутствие. Смотрела вслед, пока клубы красной пыли не спрятали от нее тонкую фигуру в линялом зеленом плаще — только беканье овец, топот и звяк боталок на шеях, да окрики мальчика. Улыбнувшись, огладила большие бока и, запирая дверь, заторопилась к колодцу — успеть бы, пока бездельники не разбрелись подремать.

Старый Карума обрадовался нежданному гостю, явившемуся из темноты — ночь уже пришла, и стояла над степью, раскинув черные бесконечные крылья. И сразу же расстроился, узнав мальчика. А потом еще и рассердился. Вот так и знал, думал старый Карума, возясь у костра с горшком, пока мальчик, сбивчиво объяснив про овцу с хромой ногой, и про маму Коси, которая дала сыру, отводил свое маленькое стадо к большому стаду Карумы. Так и чувствовал, когда несколько дней тому погнал его от себя, за дурные вопросы! Разве же такой успокоится. Пока не затянет сам себя в самую сердцевину ночи.

Карума бережно обтер пучком травы закопченное дно мятого железного котелка, чтоб толстый слой сажи не загорелся, и подвесил драгоценный сосуд, выторгованный у проезжего торговца, снова над костром. Что обманывать себя, думал, глядя в огонь и слушая спиной, как распоряжается овцами мальчик, да, жалеет, но пуще того радуется, что мальчишка упрям и вернулся. И теперь Каруме есть, кому рассказать о светлых богах, о том, что приключалось в мире со дня его сотворения. Этот слушать будет. Потому и явился. А овцы что, ладно, пусть овцы, не съедят всю траву, зато парень узнает, что захотел. Ах, я старый стервятник, обругал себя Карума, ведь радость моя, она только для меня, сам себя решил обмануть. Не так парню надо услышать, как мне, дырявому бурдюку, рассказать. И я потом останусь тут, на мягких травах, с собакой, коровами, овцами и подарками за годою. А он заплатит за любопытство. И ведь сам отдам мальчишку, деваться некуда. Кроме него нет таких в деревне. А сроки подходят.

Побичевав себя, Карума успокоился и выкинул все из головы, когда уже совсем собрался побичевать себя дальше — за бичевание. Слишком много ночей провел он под звездами большого неба, слишком долго был один и говорил только с травой и ветрами. Потому знал, мысли часто едят себя за хвост и катятся колесом, никуда не прикатываясь. Потому дело мужчины — уметь наступить мысли на хитрое тулово, раздавить ей упрямую голову. И жить дальше, пусть думает ночная птица Гоиро, нужен ли ей этот мальчик. Не ему, слабому старику, решать за всемогущую темноту…

Маур вернулся и сел у костра напротив, заматывая плечи блеклым плащом. Старик скривился, разглядывая прорехи на ткани. Хороша Коси, избавилась и от мальца и от старой рванины, ну то было лишь делом времени. Еще когда старейшины собирались, чтоб придумать, что сделать с его сестрой, взятой демонами, было ясно, что и мальчик не нужен деревне. Хотели продать и его. За сестру тогда тот же торговец, что одарил Каруму котелком, оставил прекрасных тканей, до сих пор в тех рубахах старейшины красуются величаво, сидя на праздниках. Но Карума вступился за мальчика. Сказал, пусть пока, а потом Гоиро скажет, что делать. Его послушались, он уже десять лет говорильщик, и все еще жив и не сошел с ума. Вот и пришел к нему взятый под крыло. Как говорится в старой пословице — то, что взял под крыло единожды, тебе и хранить довеку.

— Папа Карума…

В глазах мальчика плясали два маленьких костра, черные руки лежали на завернутых в зеленую ткань коленях.

— Что тебе? Вот питье.

— Потом. Ты спать, наверное, хочешь?

— Вроде нет, — удивился Карума, наливая отвар в деревянную чашку. Но поняв, к чему вопрос, обрадовался и приготовился выслушать просьбу о рассказе, перебирая в голове, о чем поведать внимательному серьезному лицу и блестящим глазам. И опять удивился.

— А ты этой ночью не идешь говорить с годоей?

— Не твоя грусть. И не твоя забота! Говорение — дело старших. А ты не обрезан даже!

Он сердито отхлебнул и, обжегшись, потер щетину пальцами.

— Не сердись, папа Карума. Я глуп, мог подумать, ведь никто не пришел, значит, и ты не пойдешь к годое. Тогда расскажи мне еще. Про женщину-свет и про мужчину-ветра. Почему мы не говорим с ними? Я даже не знаю, как их зовут!

— И никто не знает. Они слишком велики для нас, черных детей птицы Гоиро, слишком светлы. Только она нам строгая мать, и ей карать нас за проступки и следить, чтоб жили правильно. Понял ли, а?

— Понял. Наверное. Но не пойму этого…

— Чего это?

— Как так стало?

Костер тихо потрескивал, а Карума шумно вздохнул. Наказал себе мысленно, следи теперь за своими словами, облезлый попугай, видишь, каждое сказанное будит мальчишку. И прокашлявшись, начал. Махнул рукой над костром. Огонь, помелькивая, осветил сухое запястье, мягкие складки рукава рубашки-дашики, согнутые пальцы.

— Что ты видишь, когда я делаю так?

Круглые глаза следили за плавно движущейся рукой.

— Вижу? Руку. Твою.

— Моя рука всегда при мне, — ворчливо отозвался старик, — а что видишь сейчас?

— Она машет. Да. И свет на ней.

— А там что? — Карума вытянул руку, и на траву за костром легла черная тень с длинными, как ветки, пальцами.

— Тень ее.

— Верно. Так вот… Чтоб был свет, я разжег костер. И только тогда рука моя стала видна в ночи. А чтоб легла тень, мне ничего не надо. Тень приходит сама. И даже ярким днем, когда солнце жжет глаза и показывает нам всю землю, есть ли такое, чтоб не было на земле теней?

— Нет такого, — согласился мальчик, — они уползают, в уголки, но они есть.

— И они приходят в свет сами. Так? А теперь поверни все наоборот. Вот вокруг стоит ночь. Вся из тени. Посмотри в углы ночи, ты видишь там свет?

Мальчик оглянулся. Ночь стояла вокруг, смотрела на него темным глубоким глазом, и на дне его полыхал крошечный костер и рядом с ним две согнутые освещенные фигурки. Он зябко повел плечами.

— Нет. Он только от костра. На листьях и вот на траве немножко.

— А! — торжествующе сказал старик и помахал скрюченным пальцем. Тень на траве закачалась и выросла, — если бы мы не сделали света костром, то не было бы его. Только темнота. Она есть и даже в ярком свете есть она. Потому она сильнее света.

А получилось это так…

Маур обхватил руками колени и подался вперед, не замечая, что близкий огонь припекает его подбородок. Он хотел сперва, чтоб старик рассказал одну из своих сказок и ушел к стаду, а он тихо прокрадется к годое и снова поведет того есть земляные орехи. Но картина темноты, уползающей под изнанку света, захватила его. Голос старого пастуха звучал размеренно, и в нем слышалось удовольствие.

— Женщина-свет и мужчина-ветер имели свои имена. Ты спросил верно. Это были первые названные слова, придуманные ими для себя, но сейчас их нет, потому пусть будут довеки просто Мужчина и Женщина. Ты помнишь, забавляясь, они сотворили светлый мир, и там не было ночи, лишь свет. И им не было скучно, а были вокруг только радости, и даже огорчения их были светлыми и быстро выцветали, превращаясь в новые удовольствия. Беспокойство превращалось в ласковую заботу. Ревность превращалась в любовь. Усталость — в освежающий сон. Так шло. Но скоро заметили первые боги, что мир вокруг не живет без них, и всякий раз после сна приходится сотворять его заново. Одно и то же, после каждого сна, ну-ка, сделай женщина траву, деревья и птиц, эй, сильный мужчина, сделай опять носорогов, слонов и саванну! Это весело день и год и даже сто лет, но время не останавливалось. И богам надоело. Пусть бы они плодились сами, подумала женщина, отпуская из светлых рук новую утку и та полетела на озеро, что снова сделал мужчина. Плодились и росли, а мы бы занялись еще чем-то. Но звери не хотели родиться сами, ведь они сделанные, умели лишь то, чему научили их боги. И травы росли без семян и тихо умирали, давая место новым травам. Даже реки текли, не понимая, что могут соединиться, чтоб из них родилось озеро.

И тогда женщина схватила мужчину за руку и сказала ему — нам надо сделать это самим! Мы первые и все должны дать своему миру. И первый плод, настоящий, а не такой, чтоб просто не скучно, он должен быть наш. Мужчина согласился. В этом была верная мысль, но ее надо было додумать до конца. Кого же нам родить, спросил он, ведь это должен быть только наш ребенок. Давай родим утку, предложила женщина, — утка была ее любимой птицей. Но ветер-мужчина затряс головой. Утка уже есть, к чему ее рожать. И тогда обидятся другие сделанные, а мы ведь не сможем всех их родить, нам снова станет скучно, вон сколько мы успели всего сделать, придется рожать их тысячи лет! Мы должны родить такое, чего мы не можем сделать, такое, чего тут еще нет.

Взявшись за руки, они огляделись, впервые жалея, что так много силы было у них. Мир был огромен и светел. И в нем было все: облака, ветры, солнце, светляки, дождевые струи, сонмища цветных птиц, стада и стаи зверей, рощи деревьев, и полная трав бескрайняя степь.

— Это ты виновата, — сказал мужчина, — ты твердила скучно-скучно и делала все новое и новое.

— Если б не я, тебя просто не было бы! — крикнула женщина, — это ты виноват, похвалялся умом, а не остановил меня, когда я делала и делала!

Так пререкались они, а потом повернулись, посмотреть друг на друга. И женщина удивленно спросила, касаясь пальцем его нахмуренных бровей и тени, набежавшей на лоб:

— Что это на твоей коже, такое темное?

— Такое, как у тебя? — и он коснулся ее щеки.

И оба рассмеялись. А тень, явив себя еле заметным бликом, растворилась в сияющем свете. И двое, оглядываясь, решили вместе — вот единственное, чего тут нет.

— Мы родим темноту, — сказала женщина.

— И сестру ее — тень, — ответил мужчина.

— И брата ее — мрак, — подхватила женщина.

— И второго брата — сумерки…

Но свет и ветер не хотели рожать темноту, и пришлось первым супругам постараться. Они поссорились, сильно. И еще сильнее, а потом так сильно, что ветер возненавидел свою строптивую женщину, потемнел от гнева и занес над ней могучую руку. А она, в темном ужасе, ахнула и, закрываясь одной рукой от мужа, вторую прижала к животу и закричала.

Потому что у темноты была еще одна сестра. Боль.

Темнота была старшей. Первенцем. Она родилась под непрерывные крики светлой матери и сразу простерла над светлым миром огромные черные крылья. И в тени этих крыльев продолжала кричать женщина-свет, рожая без остановки, потому что пока затмевали весь мир крылья ночной птицы Гоиро, была она сильнее матери и сильнее отца.

Так лежала во мраке женщина-свет и рожала страх, боль, ненависть, отчаяние, трусость, болезни, зависть. И мелкие демоны после каждого плода сыпались из ее чрева, треща и кривляясь под покровом темноты.

А отец-ветер ничем не мог помочь, потому что решили оба, и оба назначили так, что решение это бесповоротно: если пришли роды, то дело всегда идет от начала к концу и никогда иначе. Потому сидел он рядом, закрыв рукой лицо, и только стонал время от времени. И под каждые его стон женщина рожала еще — злобу, бессилие, жестокость, жажду мести, слепую ярость, уныние. И все это вперемешку с мелкими демонами, которые тут же разносили рожденных по миру и прятали в каждом углу, под каждым кустом, и каждым деревом. А знаешь зачем, а?

Маур закрыл рот. И, вздыхая, уныло ответил:

— Чтоб, как тени. Когда придет день, чтоб они не уходили вместе с ночью. Да?

— Да, — медленно и слегка удивленно подтвердил Карума. А про себя усмехнулся с упреком, ну что, старый, видно, настало время тебе каждому слову щенка удивляться. Потому что это такой вот щенок.

И когда, наконец, в чреве женщины иссякла темнота, первенец птица Гоиро сложила огромные крылья и оглядывая новый мир, полный вперемешку света и теней, каркнула:

— Я буду владеть миром, потому что лишь меня слушаются младшие. А если не так, то и мир кончится. Я нашлю тьму на свет, и она проглотит сделанных, потому что они и так уйдут, а мои братья и сестры будут рожать себя снова и снова.

Лежа, ужаснулась светлая мать, и взялась за лицо слабыми руками. Раскачивался рядом ветер-отец, думая в отчаянии, как же теперь быть. И, погладив по волосам чуть живую жену, попросил птицу Гоиро:

— Дай нам родить еще, в последний раз. И если позволишь, мы навсегда уйдем в поверхний светлый мир, за темноту твоих крыльев и не будем мешать миру жить, таким, каков он стал.

Засмеялась, закаркала птица, щуря острые злые глаза.

— Да что вы можете родить еще? Посмотри на свою жену, ее руки ослабели, делая мир, а чрево иссякло, рожая. Какую мелочь еще не найти в новом мире, моем мире?

— Позволь. Один только раз!

И он лег рядом с женой, баюкая ее и целуя мокрые от боли волосы.

Ничего не боялась птица Гоиро, ведь силы ее, удесятеренные сонмом теней, казались ей безграничными. И тогда женщина напряглась и из последних сил родила последнее, чего не было, а больше она уже не могла рожать, никогда.

Когда между бедер ее раздался писк, мужчина сел, и приподнял ее, чтоб посмотрела на последышей. Было их двое. Двух человеков родила женщина-свет. Точно таких, как родители, только крошечных, как божественное зернышко проса. С головами такими маленькими, что можно было раздавить их пальцем, а уж ручки и ножки были им почти не видны.

И снова расхохоталась птица Гоиро, поворачивая набок голову, разглядывая мелкоту черным блестящим глазом.

— Это твои выпрошенные? Ну, пусть живут. И плодятся, как прочее. Разве смогут мне навредить!

Но заметив на лицах первых богов непонятную тень улыбки, щелкнула клювом.

— Лишь одно я подарю твоим последышам, мать темноты. Свой цвет. Будут черными, как я, их владетель и повелитель. И тогда не трону, пусть живут.

Взмахнула крыльями, поднимая ледяной северный вихрь, и в нем, кружась, исчезли первые боги, заброшенные в блистающую высоту, откуда землю и не разглядеть. Горько плача, летела все выше женщина-свет, и хмуро молчал, летя рядом с ней, мужчина-ветер. Потому что родив человеков, первые боги дали им светлый цвет надежды. Их надежды на то, что всегда люди будут стоять на защите света. Но птица Гоиро отобрала надежду, и теперь, если идут люди из своей людской жизни в верхние воины, то лишь в темную армию первенца мира — ночной птицы Гоиро.

— Потому людям лучше жить обычную земную жизнь и не задирать голову к светлым богам, — ворчливо и буднично закончил сказку старик, — а то полетишь, весь в надеждах, и все равно попадешь к птице ночи, да будет гнездо ее теплым, а птенцы толстыми.

Глава 3

— И чем сильнее захочется к свету, тем быстрее заберет тебя птица Гоиро, — договорил мальчик и опустил голову, думая. Но тут же поднял и поторопил собеседника, — ты ешь-ешь, мясо горячее еще, я пек его в листьях.

Годоя кивнул, отрывая белыми зубами еще кусок, устроился удобнее у камня, сосредоточенно жуя. Маур сидел напротив, положив копье на колени, и хмурясь, шевелил губами. Потом ответил сам себе, продолжая мысленный спор:

— Не должно быть так. Те кто выше, они если родители, должны любить своих детей. И ждать их.

— Они и любят, — отозвался Годоя, проглотив мясо и протягивая длинную руку, нащупал у колен мальчика фляжку.

— А что от той любви? Если между нами и светлыми — стоит ночь. И наказания.

Маур вздохнул. Спохватившись, скрестил пальцы, свел их с ладонью другой руки и прошептал слова благодарности птице Гоиро, за то, что день прошел без ее кары. И по-своему истолковав молчание годои, сказал еще:

— Я поклоняюсь ночной птице, и вот смотри, я опускаю лицо и говорю слова, чтоб она знала — сила ее велика и всегда будет велика. Гоиро не унесет меня за мелкие слова, я мальчик, я еще не проходил обряд, мне говорить можно, все что угодно, в моих словах силы нет. А потом уже не смогу. Когда отдам себя в руки бэйунов, я стану виден ночной птице. Как все мужчины.

Он вздохнул.

— Тогда и не поговорю, как сейчас. Скажи, годоя, а тебя видит ночная птица?

Рядом в темноте зашуршала трава — годоя положил фляжку с плеснувшей внутри водой.

— Я не знаю. Не знаю, кто я, и, значит, не могу ответить тебе, видит ли меня твоя птица.

— Ты годоя в человеке, — уверенно сказал мальчик, — а если я посвечу на тебя факелом, то увижу, ты уже мужчина. Но все равно, хоть птица Гоиро видит тебя, ты — ее годоя. Потому ты можешь мне рассказать о своей матери-птице побольше. А? Пока еще можно мне слушать тебя.

В темноте большой черный мужчина, привалившись к неровному валуну, провел рукой по своей груди, по животу, ощупал торчащие ребра. И вдруг спросил:

— Годоя это кто? Для чего?

Маур воздел худые руки, что-то шепча. Зашелестели браслеты на запястьях. И звякнули, когда он хлопнул себя по бокам, удивляясь. Мешая в голосе удивление с удовольствием от того, что такой большой, а глуп, как ребенок за спиной матери, заговорил:

— Годоя говорит будущее. Так повелела птица Гоиро, пусть ее крылья всегда будут блестящими и черными. Годоя рождается от новой луны, падает в рот бэйуну, он выплевывает годою в вещь и отдает говорильщику. И тогда вещь говорит с нами. Любой мужчина племени может принести годое подарок и три вопроса. Один раз в дожди и один раз в сушь. И годоя ответит. Мужчина может принести годое вопросы своих жен. Если ему не жалко на них подарков. Но все равно вопросов будет три. До прошлых дождей годоя был в деревне, в домике, что стоял у дверей папы Карумы. Годоя был в большом толстом кувшине, красивом, с узорами. Потом кувшин перестал говорить и папа Карума унес годою. С тех пор мужчины носили подарки сюда. Я думал, годоя в дереве. Или в камне. А тут ты.

— Я, — согласился великан.

— Но как же ты не знаешь, что ты годоя? Как же говоришь будущее тогда?

Собеседник пожал плечами в темноте. И улыбнулся удивлению мальчика.

— Так же, как говорил кувшин.

Маур покивал, обдумывая. И вдруг ощутил страх и жалость. Огромный, сильный, с зубами такими белыми, что луна светит на них, как на озерную воду. С мощными руками, способными свалить быка. И всего лишь кувшин для годои. Сейчас Маур уйдет, таясь, чтоб дремлющий у костра Карума не заметил его отсутствия, а великан снова покорно сядет к стволу старой акации и под кожаным мешком закроются глаза, будет сидеть день и два и три, ожидая, когда придут из деревни с подарками для Карумы, говорить с годоей. Вот уже и пора…

Черный пленник будто услышал мысли мальчика, зашевелился. Подойдя к стволу, уселся в привычную позу, обхватывая руками колени. Ждал, когда Маур намотает на шею ремень и натянет на большую голову гладкий кожаный мешок без дырок для глаз.

— Может быть, ты уже начнешь вспоминать, кто ты? А? — просительно сказал мальчик, комкая в руках мешок, — пока я еще не мужчина.

— А скоро?

Маур показал темноте пальцы:

— Дожди и еще дожди. И после сушь — перед еще дождями.

— Два года, — сказал пленник равнодушно, — это большое время, Маур, можно не торопиться.

Задерживаясь на курчавых коротких волосах мешок скользнул по щекам, защекотал подбородок. И в двойной душной темноте, слушая, как голова улетает от нехватки воздуха, пленник закрыл глаза, забывая о мальчике, медленно погружаясь в мир памяти.

Он все помнил. Каждую ночь, когда мужчины, получив свои предсказания, уходили, топоча и возбужденно переговариваясь, он вздыхал с облегчением от того, что остался один. И можно снова уйти туда, где кричала по весне птицами степь, а по небу ползали радостными щенками мелкие облака, такие белые, что больно глазам.

И днями, когда солнце палило сквозь суставчатые ломаные ветки, а лавовые камни торчали, насколько хватает глаз, по правую его скулу, а по левую, посреди невысоких серых скал, бродили по траве коровы и овцы Карумы, — он радовался, что не видит ничего под горячим кожаным пузырем, из-под которого текли быстрые капли пота. И что никто не тревожит его мыслей, слишком вокруг дико, жарко, да и беспокоить годою — опасно и незачем.

Весь его мир, светлый, сочный, наполненный ветрами и радугами, птицами и топотом конских копыт, гортанными криками воинов и смехом женщин, что сушат у костров длинные волосы, поднимая их на руках, весь бесконечный огромный мир умещался под кожаным мешком. Был только его. Неотбираемый. Секретный. Чего же еще. Пусть ползут дни, и пусть он годоя, так хорошо и ничто не мешает.

Он задержал дыхание, дождался, пока сердце не начнет колотиться, вдохнул медленно, поднимая широкую грудь. И поскакал. По летней степи, пышущей рыжими травами, держа голыми коленями черные бока сильного жеребца по имени Брат. Смотрел вперед поверх золотых волос сидящей перед ним девочки, а между ней и его грудью щекотала кожу старая меховая шапка, скинутая ею на спину.

— Быстрее, Нуба! Брат! Быстрее. Ну! — она кричала, взмахивая рукой, и Нуба, смеясь, придерживал, обхватив рукой, слушал, как под ладонью колотится быстрое сердце. Впереди меж двух пологих курганов синела вода. И когда Брат ворвался в лощину, топот его копыт ударил в уши со всех сторон. А потом под копытами заскрипел песок, кликнули капризными голосами морские птицы, срываясь с песка, исчирканного крестиками следов. Девочка, выворачиваясь из-под его руки, спрыгнула, заскакала на одной ноге, стаскивая кожаный сапожок. С размаху села на горячий песок, скидывая второй. И болтала, поворачивая к нему светлое лицо, с мокрыми от бега и солнца щеками.

— Надо скорее, Нуба, нам еще хворосту набрать, а то нянька будет ругаться и ночью не пустит пасти кобылиц. Смотри, там скала, в воде! Давай прыгнем? Ты не бойся, я крепко буду держаться, не улечу от тебя и не утону. А вдруг мы увидим рыб? Тех, цветных.

Он кивал, морща плоский нос с широкими ноздрями, захлестывал повод вокруг сильных ног Брата и не забывал, пока, скидывая на песок кожаную рубаху и старые штаны, княжна бежала к воде, осматривать обрыв и скалы по краям бухты. Никого, кроме них. Мужчина, девочка и большой конь.

Прижимаясь грудью к коленям, он вздохнул под кожаным мешком, натянутым на голову.

Трое. И еще — его счастье. Или их общее счастье.

Он не мог ей сказать. Те, кто отправил его через множество переходов в страну такую далекую, будто и нет ее в мире, запечатали ему рот, чтоб не мог ей сказать ничего. Потому что выбирать ей, а она была слишком мала, чтоб вырастить в себе устойчивость перед речами выбранного маримму. Все могли говорить с ней. А он мог только хранить. Защищать. И любить молча.

Ночь стояла над старой кривой акацией, неподвижно простертыми крыльями черной птицы, невидимо склоняла набок голову, чтоб увидеть колючей звездой зоркого глаза большого мужчину сидящего у ствола, будто огромный нарост на изрезанной временем коре. Через ровный гул ночной саванны прислушивалась к его дыханию и биению сердца. И услышала стон, глухой, полный беспомощной ярости.

Если б было позволено ему, он сказал бы ей, как любит. И предостерег от тех ошибок, что совершала в своей девичьей стремительной простоте, решительной, как внезапная гроза. Не простых ошибок — каждая из них поворачивала ее путь, меняя его, и ложилась на плечи грузом памяти, и он знал, никогда уже не уйдет этот груз. Потому что она не такая. Не такая, как другие и ее время (он передернул плечами, ссутуливая их еще больше) — оно ей навсегда. Другие могут ступить и выйти, пойти дальше и с каждым шагом омытые временем ступни обсыхают, ждут новой воды, а она не скинет с себя ничего.

Такая маленькая. Он выучил ее макушку, так часто приходилось смотреть на нее сверху, когда стояла перед ним и показывала вперед рукой. Ей всегда было мало. Мало трав и мало мест, куда уносил их Брат. И за скалами ей нужны были еще те, что выросли дальше, а за курганом — следующая лощина и еще один шлях. Он знал, бывают те, кто идет без памяти, забывая пройденные шаги, как он сегодня забыл шаги уходящего мальчика. Она шла вперед и все уносила с собой, как маленький белый верблюд с большими серьезными глазами. Быстрым и одновременно плавным шагом степного ходока шла и шла, а невидимый груз памяти на плечах тяжелел и становился все больше, вырастая до облаков.

Если бы он мог говорить с ней! Он рассказал бы ей об огромной воде, качающей вырастающие из себя великанские волны. О пальмах, стукающих о мокрый песок тяжелые орехи. О крабах с блестящими твердыми спинами и об узких лодках, мелькающих в протоках под свешенными ветвями. О той огнедышащей горе, что засыпала его горячим пеплом, когда он шел и шел, к ней, уже зная, какая она, потому что сон, его главный сон, ради которого он жил в маленькой плетеной хижине среди колдунов-маримму, был о ней. О бескрайней саванне, будто проросшей длинными шеями пятнистых жирафов, и о том, как рычит в ночи лев, и рык его доносится до белых снегов на вершине горы богов. О хитром паромщике на переправе, который хотел его обокрасть, запутался в веревке мешка и день тащился за ним по проселку, бросив свой плот, умоляя освободить от хитрого колдовского узла. А потом она бы выросла. И убежав, они жили бы вместе, — большой и сильный черный охотник, воин, защитник. И его светлая амазонка, юная женщина с упрямым лицом и глазами цвета степного меда. Жена… его жена и дети. Их дети.

Птица Гоиро прислушалась и мигнула глазом-звездой, когда из-под мешка послышался хриплый смех, похожий на ее карканье.

Он, раб! И вдруг муж княжны, дочери непобедимого Торзы и светлой амазонки Энии. Наследницы и повелительницы лучших воинов бескрайней степи… Да мало того! Если бы не его жизнь в деревне маримму, разве смог бы увидеть те сны, о ней? Но именно эти сны привели к обряду, запечатавшему его рот…

Все связано в этом мире и нельзя отрезать руку, думая, что пальцы ее продолжать жить. Мир и человек — одно. Одинаковы. Цельны. Все, что делается, все выросло так, как должно ему расти. Потому он, выбранный в защитники и провожатые до ее свадьбы, ушел, когда перестал быть нужным.

Он утишил беспорядочные мысли и замер, размеренно дыша. Жаль, что он сам годоя. А то принес бы подарок старому Каруме, спросил, что будет? Суждено ли ему увидеть хоть раз свою женщину? Не так, как было то перед встречей со стариком, когда он умирал в красных песках и сверху к нему спустился коршун, неся в лапах тушку речного зайца. Он тогда пил его кровь и смотрел, а Хаидэ стояла на красном песке, вокруг ее босых ног струилась легкая, как весенний воздух, вода. Смотрела. И когда он улыбнулся ей, вытирая рукой красный от крови рот, исчезла, медленно размываясь в призрачной водяной ряби.

Не так! А чтоб снова прижать ее к себе, на полном скаку Брата. Или, ныряя, чувствовать, как дрожат от напряжения ее согнутые колени на его ребрах. Или… лежать на шкуре, глядя на дырявый полог походной палатки, а рядом она — взрослая, женщина, дышит, разметав волосы и раскинув жаркие ноги.

Заплакал в темноте шакал, другой подхватил и вплелся в вой лающий голос третьего. И вдруг ночная песня смолкла. Нуба прислушался к тихим шагам. Ночь уже подступала к утру, мальчик сказал, никто не пришел с подарками для годои. Но кто-то идет, крадучись и останавливаясь.

Нуба замер, привалясь к стволу. Облизал пересохшие губы шершавым языком. Это Карума, кто еще может прийти?

…Пошевелить руками, ремень порвется, повести головой, сбрасывая другой — с шеи. Снять мешок, чтоб не застали его врасплох, если кому-то понадобилось занести нож над безоружным связанным пленником, с головой, замотанной в старую кожу. И что?

Если мне не суждено увидеть ее, пусть все идет, как должно ему идти, и пусть придет даже смерть — решил воин, закрывая глаза.

А шаги стихли совсем рядом, из темноты послышался шепот:

— Первенец первых богов, сильная птица Гоиро, позволь мне, говорильщику, спрашивать у годои. Всего единожды, мудрая птица. Пусть будет теплым твое гнездо и толстыми птенцы, пусть ночь кормит тебя свежим мясом, а день поит прозрачной водой. Подари мне три ответа твоего годои. И получив их, я кину кости, и если выпадет твое повеление, годоя поселится, где скажешь. А черный сосуд-человек будет разделан на твоем алтаре для утоления твоего голода — мясо для живота, кровь для горла.

Глава 4

Большой черный мужчина сидел, прислонясь спиной к стволу. И под шепот старого пастуха прислушивался к своему телу. Спина читала письмена коры, будто она — рука слепца с чуткими пальцами. И письмена говорили громко, почти кричали, больно продавливая кожу на спине. Ноздри при каждом выдохе нагревали внутренность кожаного мешка, а при выдохе холодили нос и щеки. Он — дышал. Чтоб сердце, прижатое к согнутым коленям, билось, и чтоб кровь бежала по жилам — в руки, через связанные запястья, к сплетенным пальцам. Омывала ребра, толкалась в животе, стремилась к поднятым коленям, поднимаясь в них, как поднимается в гору путник, и после стекала к щиколоткам, тоже схваченным витками сыромятного ремня.

Он пошевелил пальцами ног, упирая пятки в пересохшую землю. Это его живое тело, которое нынче — сосуд, вместилище годои. А еще — голова, наполненная воспоминаниями, тоской, сожалениями, свирепым отчаянием. Не наступит утро, а тело уже умрет. Нож старика поработает над ним, отделяя мясо от костей, и солнце будет светить на пищу для черной птицы Гоиро, окунать лучи в плошку, полную питья для ее горла.

Солнце светлых богов, которых прогнали так высоко, что народу, живущему между огромным озером-морем и черной лавовой пустыней, остался от доброты матери лишь дневной свет, полный теней в углах и щелях.

Может быть, его тело решит само, хочет ли умирать? Может быть, под шепот старика Нуба дождется ответа от собственной крови, от мышц и сухожилий? И если оно скажет — я хочу жить, то нужно лишь повести плечами, мальчик прав, он все еще силен, а с тех пор, как они, таясь от Карумы, копали орехи, стал еще сильнее. И Маур каждую ночь приносит ему мясо и калебас с молоком, перемешанным с коровьей кровью. Поднять голову, отводя ее от ствола. Развести в стороны руки…. Встать, возвышаясь над стариком огромной тенью в ночи.

Но молчание тела не успело обратиться в желание. Старик прошептал заклинание. Под кожаным мешком шевельнулись губы, и с этого мгновения Нуба застыл в собственном теле, способный лишь слушать голос ночной птицы, двигающий его язык.

— Годоя говорит — спрашивай.

Карума, держась чуть сбоку, аккуратно стащил кожаный мешок с головы пленника. И наклонился, стараясь не пересекать линию неподвижного взгляда с белками, поблескивающими в темноте.

— Скажи мне, годоя птицы Гоиро, Маур, сын без родителей — новый защитник тьмы?

Крупные звезды перемигивались, и уже в ночном воздухе сгущалась роса, невидимым, еле ощутимым кожей туманом. Скоро она станет тяжелее воздуха и по капле начнет выпадать из его пустоты, ложась на кончики трав и ветки кустарников с узкими жесткими листьями. Ответ прозвучал в голове пленника и, еле пошевелив его губы, эхом раздался в голове Карумы:

— Годоя говорит, ты прав, слушающий ночь. Мальчик родился и рос, чтоб стать призванным стражем.

Старик перевел дух, кивая, и прищурил глаза, собираясь с мыслями. Пока он шел к дереву, то все твердил и твердил про себя вопросы годое, чтоб не растеряться и не начать нести чепуху, слишком часто он видел, как теряются от голоса годои рассудительные зрелые мужчины, вместо сокровенного спрашивая о безделицах. А потом, сбивая на затылок сложно сплетенные перья и низки кожаных бусин, причитают и плюются, при свете дня вспоминая, на что потратили принесенные подарки. Вот и он, столько раз говорящий с годоей, стоит, согнувшись, ноги дрожат, а голова пуста и в ней звон.

— Спрашивай! — прогремело в пустой голове. И Карума отступил на шаг, со страхом глядя на спокойное лицо великана. Показалось ему или в голосе годои прозвучал гнев? Не было такого. Никогда. Но годоя ждет…

— Скажи мне, годоя в человеке… позволит ли птица Гоиро отдать мальчика бэйунам сейчас? Тогда он попадет на остров еще до дождей и быстрее станет ее стражем. На два года быстрее.

Спрашивая, старик замолкал, а потом добавлял объяснения, со страхом и стыдом понимая, говорит лишнее, чтоб выгородить себя. А вдруг птица поймет его суетные мысли? Но не мог остановиться. Две ночи он маялся, мечась между добрыми чувствами к Мауру и уверенностью, что предназначения тому не избежать, так почему бы не выторговать у ночной птицы кое-что для себя, от колдунов острова невозвращения.

— Нынче смутные времена, и будущих стражей рождается мало, вот я и…

— Годоя говорит, ты хорошо решил, старик. Пусть мальчик пройдет обряд, остров ждет его.

Карума закивал с облегчением, не заметив, что голос в голове прервал его, не дав договорить. Еще один вопрос и опасный разговор окончится. Он знал, спросить нужно о сосуде годои, великан пугал его, хотя никогда до того не было таких точных и ясных предсказаний. Ни тогда, когда годоя вселился в кувшин, ни тогда, когда был он в большой свинье богатого Кербы, и даже когда жил на краю деревни в черном валуне, испещренном неведомыми знаками. Но сейчас перед ним человек. Огромный и сильный. Лучше услышать согласие птицы Гоиро и убить, пока он связан и слаб.

Но когда Карума открыл рот, вопрос вылетел вовсе другой.

— Скажи мне, годоя, сколько овец дадут колдуны острова за мальчика?

Замолчав, сморщился в ужасе. Он выдал себя, проговорил мысль вместо приготовленного вопроса! И остолбенел, услышав ответ на непроговоренное:

— Годоя говорит, он останется в человеке.

— Но я…

— В человеке. Которого ты спас, чтоб он служил тебе и ночной птице Гоиро.

Ошеломленный, Карума не заметил, как изменился голос годои, произносящий последний ответ. Он не знал, что загнанный в угол своего сознания Нуба, сидящий там, закрывая лицо большими ладонями, вдруг почувствовал на них маленькие руки. Смеясь, девочка отвела руки своего раба от его лица и, заглядывая ему в глаза, сказала с упреком:

— Ты решил бросить меня и уйти в смерть? Какой же ты после этого мой Нуба? А еще ты обещал мне стеклянных рыб.

Нуба смотрел на круглое лицо, веселое и немного расстроенное — она верила ему и все равно немного боялась — вдруг он уйдет, уйдет совсем. И поймав взгляд черного раба, девочка перестала улыбаться. Серьезное лицо за мгновение повзрослело, и Нуба увидел женщину, ни разу не виденную им наяву. Скулы стали резче, глаза холоднее и тверже, а в уголках рта появились еле заметные складочки, будто тень тысяч улыбок на подкладке из горестных мыслей и тайных слез. Русые волосы с золотым блеском уложены вокруг головы, а поверх — витая диадема тяжелого золота, с вкрапленными в нее красными и розовыми камнями. И на висках покачиваются две подвески — круглые рыбы мутного стекла с радужным блеском.

«Вот какая ты стала, Хаи. Вот какая ты сейчас».

И третий ответ старик получил не от годои, который смолк, задавленный волей пленника, черпающего силу во взгляде молодой женщины, протянутом через полмира в его сознание.

— Останется в человеке, — повторил голос.

Старик, отступая, закивал, помахивая перед собой сложенными щепотью пальцами: трогал ими лоб, раскрывал ладони в чуть светлеющее небо, кланялся, нащупывая ногой тропинку между колючих кустов. И повернувшись, исчез, забыв накинуть на спокойное лицо сидящего кожаный мешок.

Нуба смотрел перед собой, не видя, как небо становится розовым, и на фоне света сперва чернеют, а потом наливаются костяным блеском сухие ветки. Как наискось вдалеке в прорехах кустарника мелькают плавные стада антилоп. И следом движутся, покачивая длинными шеями, пятнистые жирафы. Птицы, сверкая красной и белой подкладкой крыльев, гомоня, пронеслись над самой травой и прыснули в кроны деревьев, расселись, помахивая яркими хвостами. А он смотрел в глаза Хаидэ, ждал. И она сказала, поправляя подвеску:

— Вот и хорошо, Нуба, а то ты меня напугал. Ты мне нужен, но ты далеко. Возвращайся. А я попрошу у тебя прощения, за то, что позволила уйти. Я проснулась, Нуба. И теперь уже никогда не вернусь туда, в сон бездействия.

— Никогда не вернусь.

Голос был мальчишеским, ломким и в нем дрожала обида. Верхушки кустов перед глазами пленника растаяли, размываясь на фоне яркой желтой степи, и он увидел перед собой лицо Маура. Тот сидел на корточках напротив, запахнув линялый плащ и воткнув в землю тонкое детское копье, кусал дрожащие губы.

— Потому что она сказала, раз я ушел к папе Каруме, то пусть он и берет меня в свою семью, а ей некогда и у нее хозяйство. И выгнала меня. Я даже не взял вещей, а у меня там хороший щит, я его делал семь дней, сам сушил кожу и натягивал. И рисовал. Велела овец привести, к полной луне. И сказала…

Мальчик опустил голову, помолчал и закончил шепотом:

— Сказала, папа Карума заплатил за меня. Дал ей телушку, хоть и худую, но за меня разве дадут больше.

Нуба медленно возвращался из своих мыслей к поляне под старой акацией. Он помнил, о чем спрашивал старик, но ответы годои уплывали из головы, как туман — не ухватить рукой. Да и к чему, он все равно скоро уйдет отсюда. Он все еще не верил в случившееся. Хаидэ говорила с ним, позвала и ждет. Сидя под деревом, не замечая боли в напряженной спине, он ощупывал эту мысль руками, поворачивал ее, разглядывая на свету. Его Хаидэ ждет!

Накрытый радостью, напряг мышцы — вскочить и заплясать так, как прыгал когда-то на вечернем прибое, для радости девочки, закутанной в старый плащ. И — не смог. По-прежнему спокойное лицо и глаза, замечающие мальчика только тогда, когда он оказывался напротив его взгляда. Тревога плеснула в мозг и забилась, как кровь в перетянутой повязкой ране. Что сделал с ним старик, согнувшись в ночной темноте, что шептал, говоря с годоей? Еще два дня назад он мог одним напряжением шеи порвать ремень, притягивающий голову к стволу. А сейчас — сидит истуканом, не в силах повернуть голову и повести глазами.

— Что с тобой, человек годои? — Маур насторожился и, приподнявшись, уставился в неподвижное лицо, — ты не хочешь говорить со мной? Потому что я выгнанный из семьи?

Широкое лицо Нубы покрылось каплями пота. Он силился сказать, но губы не двинулись и только тихий стон раздался, как гудение пчелы за сомкнутыми зубами.

Маур прислушался и выставил перед собой руку:

— Не надо! Это птица Гоиро запечатала твой рот. Не говори. Все равно слова не придут. Ты провинился? Что-то сделал не так? Хочешь, я спрошу папу Каруму?

И глядя, как скатываются с лица капли пота, добавил поспешно:

— Я не буду. Не буду спрашивать. Как жалко. Я думал, раз уж я тут надолго, мы с тобой сможем много говорить. Ты сиди, мне надо идти. Я попробую выведать у папы Карумы, что с тобой случилось. И вернусь ночью.

Черный силуэт исчезал за переплетением веток, а Нуба сидел неподвижно, пряча за окаменевшим лицом мысли, бросающиеся из стороны в сторону. Нетерпение его было таким сильным, что казалось, его разорвет изнутри, если немедленно не сумеет освободиться и побежать через волны ложащихся под ветер трав, оставляя позади деревню, огромное озеро-море с брошенным посередине островом из черных скал, лабиринты тропинок меж лавовых валунов, окруженных колючим кустарником, и стадо папы Карумы. Оставляя мальчика с детским копьем, которого продала тетка за худую телку, безжалостно сказав ему об этом.

Нуба знал, что волки нетерпения способны загнать до смерти любую разумную мысль, и потому победить нетерпение разумом не всегда удается. Он не мог сейчас думать, обрывки мыслей в голове крутились клубком обезумевших ос, но там, за ними стояла стена, возведенная из выученного когда-то. Есть вещи, которые ты должен вывести из своего разума, говорил ему старый учитель, несокрушимые есть вещи-камни, из которых ты сложишь стену, и стена выдержит любые бури. Будь осторожен, не положи туда ложный камень, иначе лишишься способности принимать гибкие решения. Но выбирая несокрушимые, приноси их к стене. Она сдержит бури в твоей голове и не даст тебе обезуметь.

На одном из таких камней было начертано «не позволяй нетерпению совершить первый шаг, всегда сделай его сам. И пусть будет он к знанию».

Пленник перестал биться внутри окаменевшего тела. Глядя перед собой на широкую панораму саванны, открыл внутренние глаза и ждал, когда его взгляд обратится в себя. Ожидание, полное свирепого нетерпения. Все так же билось оно в его голове, бурей в закрытом сосуде, но как только пришло ожидание, оттуда, из камня в стене, буря была обречена. Время текло и казалось Нубе вечностью, но он просто сидел и ждал, отрешившись. И когда мир состарился и умер, когда его Хаидэ, заплакала, упрекая за то, что не успел, а старая нянька Фити воздела над ним руку, посылая проклятье на большую бритую голову, вымазанную красной глиной, когда все-все уже было поздно делать, и буря стала не нужна, она стихла. И по тихой воде отчаяния проплыли, лениво покачиваясь, неясные воспоминания о ночных ответах годои. Неясные…

И тогда, мысленно сжав кулаки, Нуба собрал все силы и закричал, раскалывая голову криком, которому некуда была деваться.

«Княжна! Помоги мне, княжна! Теперь мне нужна твоя новая сила!»

— Не кричи так, — Хаидэ сидела на корточках, так же, как Маур недавно, озабоченно заглядывала в черное мокрое лицо, — я слышу тебя. Сплю и слышу.

«Я помню, что спрашивал старик. А что отвечал годоя?»

Мальчик петлял среди черных скал, длинных и корявых, как пальцы великанов, торчащие из-под земли. Идя к рощице, служившей домом папе Карумы, думал, хмуря брови и для усиления думанья иногда бил себя по лбу основанием ладони. Он, конечно, обиделся на тетку, ведь она ему родная кровь, а папа Карума хоть и хороший, но чужой старик. Но Маур почти мужчина и это он переживет. А вот годоя страдал, он видел это в его глазах, устремленных туда, где трава прорастает в небо. Сейчас нужно придумать, как ему помочь.

И чем дальше шел мальчик, погруженный в планы спасения пленника, тем яснее становились воспоминания Нубы о ночном разговоре.

Ничего не надо было ему, ни биться, ни кричать, только сидеть, глядя в глаза Хаидэ, сидящей напротив и не видеть ничего, кроме этих глаз. И думать не о том, как вырваться, отбросить все и побежать через полмира, а о вещах по-настоящему важных.

«Будто мы не расставались», подумал Нуба и сглотнул, почувствовав, как гулко прокатилась по горлу слюна.

— А мы и не расставались, — ответила девочка. И губы пленника пошевелились, расходясь в улыбке. Она говорит с ним, по-настоящему, хотя выглядит так, как выглядела еще в степи, еще до того, как стала нареченной невестой князя. Но неважно сейчас, что тут правда, а что лишь в голове — ведь его тело возвращается к нему!

И, расслабляя и напрягая мышцы, одну за другой, сплетая пальцы и поворачивая голову, глядя на траву и черные стволы далеких деревьев, он продолжил думать о самом важном сейчас.

Маур. Внезапный помощник и собеседник, тощенький четырнадцатилетний мальчик, с узкими плечами, замотанными линялым зеленым плащом. Этот рваный плащ отдала ему тетка, а потом продала мальчика говорильщику папе Каруме. А тот, сраженный жадностью, просил годою о милости птицы Гоиро — продать мальчика дальше и много дороже.

…На два года раньше отправив к бэйунам, чтоб, обрезав его плоть костяным ножом, они отвезли нового, дрожащего от страха мужчину на дикий неприветливый остров, где из него вырастят стража. Такого же, какого когда-то вырастили из самого Нубы, на другом краю огромной страны, населенной черными людьми. Там, в маленькой деревне колдунов, отрезанной от дома грядой невысоких гор, Нуба был таким же мальчишкой. И несколько длинных лет, наполненных неумолчным стуком барабанов, он, то исчезая внутри себя, то возвращаясь, до сих пор не может сказать, что именно было там из жизни земной, которую можно пощупать руками, а что рождалось лишь у него в голове, в навеянных зельем снах.

«Есть разница между вами, черный, тупоголовый ты раб» — крошечная мысль стала расти и заняла всю голову, а прочие мысли притихли, давая ей говорить. «Ты спал и жил, видел сны, жрецы думали их, после решали, для чего ты, и почему приснилось то или другое. Но никто не принуждал тебя к темноте, как никого там не принуждали и к свету. Из вас растили воинов мира, и отпускали туда, куда позовет вас предназначение — каждого в свою сторону. А этот — уже продан, как вещь. И не человеку, а темноте. Хочет ли Маур себе такой судьбы?»

Нуба прижался спиной к трещинам коры, чтоб пришла небольшая боль, и сказал Хаидэ, вслух, шевеля послушными губами:

— Я тут, чтоб помочь ему, княжна. Прости. Я вернусь, вот только…

И зашарил глазами, теряя из виду размывающееся в горячем мареве родное лицо.

Глава 5

Маур не пришел к ночи, как обещал годое. Да и выведать у Карумы, что случилось с пленником, ему не удалось. Хороший старик изменился. Не стал плохим, так же улыбался мальчику, взмахивая худой рукой в направлении стада, и суя ему калебас с напитком из смеси воды, меда и ягодного сока. Но, послушно отправляясь на дальние поляны, Маур подумал, а может пусть бы стал плохим, чтоб это было видно сразу. А так — только чуть-чуть холоднее глаза и отрывистее речь. Сидя в прозрачной тени акациевого зонтика, Маур вздохнул, нашарил рядом жухлый ворсистый лист, оторвал и стал полировать древко копья, подставляя солнцу, чтоб блестело. По равнине, с там и сям натыканными такие же зонтиками деревьев и вытянутыми пальцами черных скал, медленно передвигались коровы; нагибали шеи, тычась мордами в клочки травы, и деревянные колокольцы глухо позвякивали. Это был скот самого папы Карумы, а не та большая часть стада, которую ему пригоняли за плату другие жители деревни. И смотреть надо было хорошо — вдруг какая телушка скроется за скалой, пойдет дальше, ищи ее потом. Или придет лев, осматривая свои владения. Задерет теленка, который от малого ума все норовит отбежать подальше.

— Гок-гок! Нока-нока! — строго крикнул Маур, не прекращая тереть древко. Теленок, взбрыкнув, отбежал от расщелины в скале. Зазвенели ботала, коровы под крик лениво переместились на новые места. А мальчик стал думать о будущем.

Два года служить ему пастухом у старого Карумы. Тетка не нагружала Маура работой, ей нравилось многое делать самой, — и к гончару и на площадь. Говорили в деревне, смеясь, если Пококо вернется к жене не вовремя, как-нибудь ночью, то придется ему свою старшую убить и отнести в буш, подарить птицам-падальщикам. Но Пококо ценил свою Коси, первую, за которую заплатил выкуп, когда старейшины позволили ему жениться. И потому никогда с дальних трав внезапно не возвращался. Маур знал — зря, никто к ним в гости по ночам не заглядывал. Это все женщины, завидуя тому, что Коси стала жить отдельно, своей женской хижиной, болтали почем зря. Но пойти туда, где народ и танцы — мама Коси любила. Тогда Маур оставался один на хозяйстве, ему это нравилось. Натаскал воды, починил плетень и можно дальше делать щит, обтягивая деревяшку подаренным лоскутом прочной кожи зебры. Теперь вот — будет все время работать, от утра до темноты с коровами. И это тоже не страшно было бы. Но как же тогда говорить с годоей? Пока стадо придет в загон, пока женщины выдоят молоко и уйдут, перекликаясь, во временный лагерь, где разольют его по шкурам — сушить на солнце. А Маур все должен быть рядом, помогать. А там уже закатывается солнце, руки-ноги гудят, а глаза закрываются сами. Только опустишь голову на обтесанную колоду, как снова утро, уже покрикивает папа Карума и толкается в уши глухой звон колокольчиков. А там опять длинный день, полный привычного зноя и пятнистых коров. И снова совсем один, до ночи. Когда была тут сестра — веселая Маура, было хорошо, она брата любила, вечно придумывала игры. И танцевала, как никто не умел танцевать ни в этой деревне. Ни в других. Но это было давно, и тоска по сестре стала такой же глухой, как позвякивание коровьих колокольчиков.

Если бы росла тут трава-неспанка, нарвать ее и пожевать вечером, перед сном. Тогда к восходу луны проснешься и до утра будешь, будто днем — глаза и уши раскрыты и все вокруг видят и слышат. Но, осматривая кустарник, мальчик вздохнул — того, под которым неспанка растет, тут нет. Да и как потом пасти — после бессонной ночи, не углядит, потеряет корову.

Отбрасывая рваный лист, встал, перехватывая копье. Решил, все же поищу траву, очень беспокойно за пленного годою, как он там. Надо ночью пробраться и принести ему еды.

А день длился и длился, ярясь светом и жарой. И после заката, Маур, присев на пороге хижины, в которой он спал один, потому что Карума предпочитал проводить ночи у родника рядом с загородкой скота или у костра, вместе с пришедшими мужчинами, — заснул, привалясь к шесту, на который была навязана шкура-полог. Ему снилась сестра, совсем уже взрослая и красивая девушка, сверкали на черной коже цепочки лунного цвета и взблескивали на переплетенных узлах красные искры. Она танцевала, поворачивала голову, встряхивала змеями косичек и они разлетались при каждом движении. А вокруг еле видные, толпились мужчины в цветных плащах пятнами. Поднимали руки, а один, подобравшись, затряс мальчика за плечо, бормоча что-то.

Маур откачнулся, вывертываясь, захлопал сонными глазами, ничего не видя вокруг.

— Тише, парень, вставай.

Тень шептала голосом папы Карумы, и мальчик испуганно схватился за плащ старика. Мелькнула мысль про льва, вдруг пришел и нападет на загон. Маур вскочил, нашаривая положенное рядом копье.

— Оставь. Пойдешь со мной.

У костра, они обошли его стороной, неподвижно сидели черные силуэты, укутанные в плащи с головами. Маур, шагая за стариком, тоже закутался плотнее — ночь кусала за локти и щеки влажным холодом. Луна светила ярко, шли молча, Маур совсем проснулся и только крутил головой, соображая, куда идут — на тайную поляну, к дереву годои или в другую сторону?

— Папа Карума… — шепотом позвал он, но старик отмахнулся резким движением и Маур умолк, двигаясь за белеющим в лунном свете плащом. Заснув вечером, мальчик не успел снять сандалии и теперь, бредя без тропы, приминал толстыми подошвами из носорожьей шкуры колючую сухую траву и мелкие острые камни.

Шли долго. Через черные и серебристые тени, через запах свежего слоновьего навоза и далекий рык львиного семейства. Через топот антилоп, шелестящие взмахи крыльев ночных птиц и предсмертный писк задавленной ночным охотником мыши. Луна медленно уходила в темную высоту, полную звезд, а у мальчика уже подгибались ноги от усталости, когда впереди замаячили черные нагромождения скал. Усталость тут же исчезла, уступив место страху. Мертвые Камни. Люди обходили их, боясь духов, что жили в бесконечных лабиринтах, начинающихся с узких расщелин. Говорили — там, внутри, нет времени и нет солнца — нырнешь в узкий проход и навсегда останешься там, блуждать, а потом умрешь с голоду и будешь ходить уже тенью. Говорили — тени умерших, злясь на живых, вылетают безлунными ночами, торопятся к мирным поселкам, влетают в распахнутые пологи хижин и всасываются в открытые для дыхания рты, закупоривая их гнилыми болезнями. А выбирают из мертвой зависти — самых лучших, тех, кому тут хорошо, у кого любимая жена или дом полная чаша или дети самые красивые. Чтоб уравнять мир живых с миром мертвых.

Что-то шепча, Карума остановился в десяти шагах от нависающих над степью скал, взмахнул руками, по которым съехали к локтям ветхие рукава. Бормотал, кланялся, потирая щеки, а потом подозвал мальчика, чтоб тот кланялся вместе с ним.

— Вперед пойдешь, по начертанным стрелам. По сторонам не смотри, и на меня не оглядывайся, — закончив приветствие, сказал вполголоса, зажигая от уголька, вытащенного из коробки, тонкую смолистую ветку. Поднял ее и осторожно ступил следом за мальчиком в узкую расщелину, смыкающуюся над их головами.

Маур медленно шел, взглядывая то на скачущее пламя над своей головой и прыгающие в глаза грубые стрелы, выбитые на камне, то опуская голову в темноту, чтоб увидеть землю и не споткнуться. Но под ногами было гладко, будто там вылизанный ветрами скальный уступ. И через два десятка шагов он оставил попытки что-то разглядеть, просто бережно ставил ноги, шаг за шагом, глядя на стрелы и послушно минуя черные ответвления в стенах. Его шаги глухо отдавались в петляющем лабиринте, и на звук их накладывался мерный топот идущего позади старика. И только раз, задрав голову, чтоб высмотреть, не видно ли между скал неба со звездами, Маур споткнулся и упал на колено, взмахивая руками. Тут же под угрожающее бормотание вскочил, снова пошел, глядя на стены и не делая попыток поднять голову.

Время тянулось, как тянется липкая смола из рассеченного ствола дерева ловушек, вытягивалось тонкой ниткой и казалось, сейчас порвется совсем. Тогда Маур вспоминал о мертвых, потерявших в лабиринтах свое время, и его спина под плащом покрывалась холодным потом. Но он делал шаг, время набухало, утолщалось и катилось быстрее, показывая в красном свете то стрелу, выбитую по левую руку — на ней было оперение, и наконечник раздваивался как змеиное жальце, то стрелу справа — тонкую без пера, с узким наконечником. А потом стрелы шли и шли по левой стороне, одинаковые, и снова, под утончение времени, мальчику казалось, что глухие шаги топочут на месте и он никуда не идет, хотя ноги устали и подмышками стало горячо от долгой ходьбы.

А вдруг там, снаружи, давно уже утро, его сменил день, протрубили слоны, уходя маленьким стадом на водопой к озерцу. Птицы-ткачики, пересаживаясь огромными стаями с одной акации на другую, склевали сухие плоды, и на последнем за этот день дереве уселись спать, склоняя к крылу маленькие головки. И даже если снаружи ночь, то она уже другая, следующая. А может… тут он замедлил шаги, не в силах поднять ногу и двинуться дальше…Может, прошло много дней, Пококо давно вернулся с дальних трав и они с мамой Коси успели постареть…

Из-за спины послышался резкий окрик и Маур сделал шаг, с ужасом думая, как изменился голос старого Карумы. Он говорильщик, а все они колдуны, хоть и не признаются. Вот и сейчас, кто идет за ним? В кого обратился папа Карума, рассказывающий о светлых богах и ночной птице Гоиро?

От страха онемели плечи, и нужно было оглянуться. Пусть там позади страшное, пусть там белые маски с черными метинами, в каких пляшут в полнолуние пришлые из-за озера-моря знахари, и пусть от одного взгляда на злую морду Маур окаменеет, но идти дальше, не зная, что сталось с Карумой, он не имел больше сил. И, покрываясь ледяным потом, который градинами спрыгивал с лопаток и локтей, мальчик остановился, медленно поворачиваясь и глядя в красноватый полумрак широко раскрытыми глазами.

Но резкий удар по стриженому затылку дернул его голову назад.

— Дойди! — проскрипел незнакомый яростный голос.

И Маур, всхлипывая, пошел быстрее.

Коридор расширялся, стрелы со стен пропали, а впереди наливалась живым светом невидимого костра пузатая расщелина, похожая на кувшин, раздавала стороны вширь и снова сводила их высоко над головами, смыкаясь. Под ногами заскрипел песок, поблескивающий в свете из расщелины, а огонек факела, который нес его провожатый, исчез, растворяясь в ровном большом свете, льющемся из большой круглой пещеры, куда ступил мальчик и встал, уже не понукаемый сзади.

Три костра освещали грубые черные стены, испещренные значками и линиями, свет разгорался и тускнел, и письмена оживали, переползая с места на место. У каждого костра сидела черная фигура, закутанная в просторный плащ, мальчик невнятно вспомнил — такие же остались у костра рядом со стадом Карумы. Он быстро оглянулся. И уперся глазами в качающийся на грубой цепочке медальон — прямо перед лицом. Скользя взглядом по тусклой цепочке, что болталась на выпуклой безволосой груди, уже обреченно знал, что не папа Карума следовал за ним эту дорогу-вечность. И что значит этот венок, сплетенный из множества бронзовых стрелок, грозно щерящих в стороны острые жала, знал тоже. Такие носили бэйуны, те самые, что всегда жили отдельно и приходили в деревни раз в несколько лет — собирать мальчиков для обряда, который переводил их во взрослую жизнь.

Цепочка охватывала толстую шею, теряясь за складками распахнутого черного плаща. И над головой мальчика — тяжелый подбородок с проборами, между которых туго стягивались короткие косицы бороды, с навешанными на кончики яркими камушками. Большое лицо наклонилось, толстые губы раскрылись в грозной улыбке, блеснули подпиленные белые зубы.

— Поклонись и принеси дар ночной птице Гоиро, мальчик, в последние вдохи своей детской жизни. Ты избран и Гоиро примет обряд, ожидая сегодняшней ночью единственного мужчину вместо многих.

Маур стоял неподвижно, смотрел в большие навыкате глаза бэйуна, в голове все перемешивалось. Обряд? Мужчина? Он — мужчина? Но ведь еще два года, вот и годоя так же сказал… а вдруг он шел сюда по лабиринтам два года? И старый Карума шел следом и умер от старости. Но где тогда другие мальчики, ведь бэйуны забирают их десятками из каждой деревни… И почему…

— Ты заставляешь ночь ждать? — прогремел голос.

— Я? — Маур огляделся. Костры полыхали, трещали искрами, а в середине блестящего красным песка лежала длинная темная циновка. Он сглотнул и вцепился руками в плащ.

— Но у меня… нет подарка. Я не знал. Копье оставил. Папа Карума…

Сильные руки дернули край плаща, и знахарь вытолкнул мальчика в середину, к циновке.

— Гоиро примет твою детскую одежду.

Трое встали, обступая раздетого Маура, а за их спинами его провожатый, скомкав, сунул зеленый плащ, подаренный мамой Коси, в ближайший костер, проговаривая невнятные слова.

Один из мужчин протянул мальчику скорлупу страусового яйца, в которой колыхалось зелье с сильным запахом. Второй ловко сдернул с его пояса поношенную короткую кангу. Третий, доставая из складок плаща узкий, сверкнувший красным кинжал, отступил к циновке и, не снимая капюшона, присел в изголовье.

— Пей.

Покряхтывая и треща, горел в костре зеленый старый плащ. От тлеющей ткани поднимался к потолку пещеры едкий запах, но не мог перебить тяжелого запаха варева, парящего у самых губ мальчика. Маур зажмурился и глотнул. Вязкая сладкая жижа толкнулась в горле, лениво протекла в желудок и замерла там теплым булыжником, тяжеля живот. Толстые руки провожатого придерживали дно сосуда, не давая отвернуться. Мужчина, поднесший чашу, выл одно бесконечное слово, не переводя дыхания, лицо его надувалось, выкатывались лихорадочно блестевшие глаза. Покачивались на груди мужчин знаки бэйунов — желтые на черном. И Маур глотал и глотал, стараясь не поперхнуться.

Дня, когда бэйуны заберут детство и сожгут его в своих кострах, а пепел развеют над саванной, все мальчики ждали с нетерпением. Тогда уже никто не будет командовать младшими пастушками-олиндо, гоняя их за тысячи шагов к дальнему роднику или заставляя стеречь копья бравых защитников стад, воинов-мараке, пока они спят под навесом, напившись пива. С пяти лет мальчики делали друг другу насечки на левой руке, чтоб знать, сколько времени осталось до свершения обряда. Десять насечек появится на детской руке и мальчик каждое утро будет в первую очередь вглядываться в плывущий над саванной туман — а вдруг сегодня покажутся черные силуэты бэйунов, и, не заходя в деревню, те взмахнут над головами копьем, украшенным гирляндой белых и серых перьев. Тогда, под плач и причитания матерей, мальчики накинут плащи, возьмут свои детские копья и в правую руку каждый заберет припасенный для птицы Гоиро детский подарок. Кто-то делал браслет из кожи слона, украшая его цветным бисером и жирафьим плетеным волосом. Кто-то вырезывал из дерева чашу, и полировал ее краем плаща, чтоб все прожилки горели на солнце, как золотые сетки на мелководье. А другой оттачивал наконечники стрел, выменянные у кузнеца на молоко и лепешки.

Они возвращались на рассвете, сами, без плащей, копий и подарков, с бедрами, замотанными окровавленными рваными кангами, с потрескавшимися сухими губами и обмазанными красной глиной бритыми затылками. И матери, вопя, забирали своих мальчиков, чтоб в последний раз позаботиться о них, как заботятся о детях — семь дней новые взрослые будут лежать в родительских хижинах, пить молоко, перемешанное с медом и кровью, есть жареное мясо и спать, пока матери, хлопоча, меняют им промокшие от крови повязки. А потом новые мараке выйдут на праздник, в накинутых на плечи красных тогах. И, опираясь на боевые тяжелые копья, сядут у костров напротив девушек, подмечая, которую выбрать.

О том, как проходил обряд, мараке не говорили. А тем более не говорили они о том с мальчиками, мечтающими стать взрослыми. Лишь наставники мараке, иногда собирая мальчишек, внушали, чтоб те готовились проявить мужество. Потому что птица Гоиро слышит каждый крик, каждый стон, и того, кто испугался, навечно оставляет в пастушках-олиндо — на свой позор и потеху деревни.

Последний глоток с трудом улегся в наполненный сладкой тяжестью желудок, подпирая горло, и Маур, слабой рукой отталкивая от лица пустую чашу, глупо рассмеялся. В голове все кружилось, бронзовый знак перед глазами плыл, распухая до размеров луны, стрелки срывались с него и летели в стороны, поражая всех и вся. Это было весело, хоть и немного страшно.

Подталкиваемый в спину, мальчик добрел до середины пещеры и повалился спиной на длинную циновку. Раскинул руки, невнятно подборматывая голосам бэйунов, и вдруг его голова оказалась зажатой жесткими коленями, а ноги заныли от тяжести усевшегося на них мужчины. Сверкнул узким бликом кинжал, опускаясь к бедрам. И со смехом, переходящим в сдавленный стон, который Маур тут же прикусил стиснутыми зубами, он потерял сознание от острой, как лезвие кинжала, боли.

Глава 6

Мальчик не приходил. Жаркий день кончился и в звездном небе поплавком ныряла среди туч луна, а Нуба сидел, по-прежнему привалясь к стволу, обнимая колени связанными ремнем руками. Мальчик не было уже две ночи, после того, как исчез, пообещав узнать у Карумы, за что гневается птица Гоиро. Мысленный разговор с княжной помог пленнику освободиться, руки и ноги слушались его, но если он остается, как сказал он о том Хаидэ, то кто снова свяжет ему запястья, чтоб Карума не заметил своеволия годои? Прошлой ночью старик опять приводил мужчин и, погружаясь в свою внутреннюю темноту, Нуба уступал место в мозгу годое, а после, очнувшись, почти не помнил их вопросов и своих ответов. Но знал — будь они нужными, память была бы ясной. Сейчас, слушая вечерних цикад и дальние крики пастухов-олиндо, собирающих скот в загоны, Нуба одновременно прислушивался к себе — что скажет ему другой, личный годоя, который лишь для него?

Что-то произошло в мире, нарушив естественный ход вещей. И виной тому упрямое и спокойное лицо Хаидэ, ее просьба о возвращении. Почти приказ.

Он повел шеей, чтоб не мешать крови двигаться по затекающим мышцам, и кинул внутренний взгляд по своим следам, в прошлое. Увидел всю тропу, от первых воспоминаний о жизни в селении, лепившемся к невысоким горам, в другой части огромной страны черных людей, до нынешней ночи, в которой он — огромный, темный, покорно сидит со связанными руками. Но — готовый действовать, как только нащупает верный путь.

Тропа. Иногда узкая, еле заметная, иногда широкая, как караванная дорога в пустыне, где погонщики кладут свой шлях рядом со следом предыдущего каравана, никогда не наступая на взрыхленную чужими верблюдами слабую почву. А то песок, потревоженный впервые за тысячи лет, раздастся, шурша, и стреножит скот, заставляя больших животных, теряя силы, биться в зыбких объятиях. Петляя по равнинам и прячась в тугих зарослях предгорий, его тропа шла вперед, иногда сужаясь до нитки, но нигде не обрываясь, ведь разорвись она — это была бы смерть и дальше вместо Нубы шел бы уже другой воин, по новой тропе.

Может быть, я уже другой? Может, моя старая тропа кончилась тут, под деревом годои и прежний Нуба мертв?

Он задал эти вопросы себе и стал ждать ответа, одновременно следя за петлями и витками тропы прошлого, будто он сам птица Гоиро — висит над миром, положив на черные тучи огромные крылья, и глядя тысячами звезд-глаз, раскиданных по всему атласному телу, крытому скрипучими гладкими перьями.

* * *

Его тропа началась там, на краю красной пустыни, из которой вылезли в незапамятные времена горы, такие старые, что макушки их давно рассыпались и стали плоскими. Но высоты черных гор, стоявших как стадо, сбившееся в бурю, хватало для того, чтоб тучи и облака, несомые ветрами, прибивались к покрытым осыпями вершинам. И потому прямо рядом с мертвой пустыней курчавились по склонам гор кустарники и деревья, заплетенные лианами. Бежали по расщелинам ручьи, спускались к границе и пропадали в песках, выпитые пустынной жаждой. Рядом с раскаленным воздухом пустыни протекали над лианами быстрые яркие дожди, собирая под собой сверкающие радуги.

Жители горного леса плели свои хижины на нижних ветвях старых деревьев, и с шатких террас перед входами, через качающиеся ветви была видна пустыня, полная зыбких миражей днем и накрытая безмерным звездным покрывалом ночью.

Готовясь стать охотниками на горную дичь — крикливых обезьян, медленных больших ящериц и цветных птиц, украшенных водопадами пушистых перьев, мальчики мастерили луки, соревновались, стреляя в цель из духовых трубок короткими стрелами (у взрослых охотников те были смазаны быстрым и злым ядом), а девочки плели корзины и бродили с матерями в прозрачных водах ручьев и заток, хлопая корзинами над мелькающими тенями рыб. Страна зеленых гор была достаточно большой, чтоб вырастая, молодые могли брать себе жен из других селений, куда идти и идти расщелинами меж черных вершин, набитыми листвой и птичьими криками. Но все же некоторым она становилась мала, как детский браслет, стягивающий растущие мышцы на крепком плече. Тем, кто рождается не для семьи и охоты.

Об этом знали маримму, живущие за верхушками гор. Испокон веку они приходили в селения за мальчиками. Чтобы провести их через ущелье предков в жизнь мужчины. А девочки, глядя вслед, оставались ждать. Их в жизнь женщин провожали старухи, живущие тут же, в поселках.

Каждые три года тропы молодых уходили в леса, петляли в предгорьях и возвращались обратно в родные селения. Но каждый год маримму, закутанные в белые тоги, с угольными лицами под белоснежными тюрбанами, неспешно ходили по деревням, заглядывая в лица мальчиков. Искали тех, в чьих глазах отражались пустынные миражи. Так найден был ими Нуба, один из немногих. Это он, привстав с бревна на террасе родительской хижины, увидел в режущем глаза солнечном свете точку на красном песке. И ушел, не спросясь, обжигая через сандалии ступни, чтоб найти и дотащить до тенистой поляны умирающего путника, отставшего от своего каравана.

Тогда маримму присмотрелся к его лицу и, когда пришло время, взяв за руку, увел по другой тропе, что начиналась так же, как у всех мальчиков лесных деревень, но после сворачивала и уходила вдаль. В огромный мир за красными песками.

Нуба помнит, как стоя на краю скалистого обрыва, он смотрел в спины уходящих по качающемуся мосту людей — белая спина маримму, за ней черные блестящие спины мальчиков и снова белая спина в развевающихся одеждах. Никто из них не оглянулся, и когда белые одежды скрылись в зарослях на другом берегу, его маримму, сжав маленькую руку десятилетнего мальчика, повел его на горный склон по узкой, скачущей по уступам вдоль водопада тропке. За верхушки черных гор, по бесконечным осыпям шуршащих обломков. И когда они молча, на третий день пути, перевалили еще одну вершину, от старости похожую на крошащийся зуб, Нуба встал, глядя в мягкую пропасть под усталыми ногами. Большая котловина казалось корзиной, набитой зеленой пряжей, а в самом ее центре, глазом, отражающим небо, переливалось озеро, окаймленное полосой темного песка. Тыкались в берега светлые лодочки с острыми носами. Из жидкой синевы торчали шесты с растянутыми сетями. И в низких купах деревьев круглились плетеные из коры крыши маленьких хижин. В одну из таких маримму привел мальчика, отпустил, наконец, его руку и, пройдя вдоль круглых стен, показал, касаясь черным пальцем и взглядывая на подопечного: кувшин для воды, пара мисок на грубой циновке, маленький барабан, висящий на гладком столбе. У стены — завязанный мешок из мягкой замши (в нем были гадальные камни и кости, позже узнал мальчик) и ряд небольших корзинок с плотными крышками. Не произнеся ни слова, отодвинул мальчика от входа и ушел в молчаливую, полную неспешной размеренной жизни деревню, в которой не было женщин и девочек, не было взрослых мужчин в цветных повязках на бедрах. А были лишь белые тюрбаны маримму, их многослойные тоги, да черные тела мальчиков, ходивших, склоняя перед учителями обритые, расписанные красными полосами головы.

В странном поселке тропа Нубы расширилась до размеров котловины и замерла, будто никуда не ведя на долгое время, на десять земных лет.

Он остался один в маленькой хижине и, обойдя ее, так же как перед этим маримму, трогая пальцами свои новые вещи — корзинки, кувшин, удочки у стены, вышел, разглядывая все, что его окружало. Никто не подошел и не повернул головы, все занимались неспешными, обычными деревенскими делами. Старик в белой тоге сидел на корточках, чистя рыбу, а мальчик постарше Нубы забирал ее, и, продевая в жабры крепкую нить, вешал на собранные из жердей вешала. Вот прошли три мальчика, таща на плечах мокрые бурдюки, с которых капала вода, а дальше, у небольшого костра помешивал варево в котелке еще один мужчина в белых одеждах. Не было слышно голосов и смеха, песен, ворчания. Лишь требовательно кричали древесные обезьяны, сыпля с веток сухие листья и мусор, да пели птицы в вершинах деревьев.

Постояв, Нуба вернулся в свою хижину и взял удочки. Он шел по убитой босыми ногами тропке к темному песку, и маримму, сидевший на маленькой поляне, кивнул в ответ на его вопросительный взгляд и снова опустил лицо, внимательно раскладывая перед собой вынутые из мешка гладкие кости.

Нет, тут не было молчальников, давших богам запечатать свои рты, но оказалось, обыденная жизнь требовала очень малого количества слов, и постепенно, подстраиваясь под молчаливых маримму, ученики переставали говорить лишнее, ведь всегда можно посмотреть, что делает взрослый и делать то же самое. Слов, сказанных днем, было так мало, что они терялись в звуках леса, травы и воды, потому казалось — их нет вовсе.

Настоящие слова приходили по ночам. И в первые недели жизни в поселке маримму Нуба спал плохо, вслушиваясь в песни, что доносились от костров, разожженных в лесной чаще. Монотонные и длинные, они усыпляли, но он уже знал, стоит задремать, как монотонность прервется чьим-то болезненным криком или горячей невнятной речью или начнут падать в ночную темноту мерные слова, проговариваемые будто нечеловеческим горлом и губами. Тогда Нуба замирал, сжимая кулаки и глядя в плетеный потолок маленького дома, шептал детские заклинания, которым научила его мать. А в ответ из величавой темноты рокотали маленькие барабаны, сыпался шелест бамбуковых погремушек и иногда доносился горький мальчишеский плач, прерываемый мерными словами маримму.

Когда в небе вставала большая луна, дым от костров наливался тревожным запахом странных зелий, барабаны стучали громче, а слова переполняли ночь, и казалось, топтались у входа в хижину, норовя зайти внутрь и напасть на лежащего без сна мальчика.

Однажды, не выдержав, он встал и, выйдя в ночь, побежал к мелькающим между черных стволов огням, готовый на все, пусть даже смерть, лишь бы увидеть, что там и не мучиться воображаемыми картинами, рисующими в голове чудовищ, в которые превращаются маримму. И ни одного огня не смог увидеть ближе, чем в полусотне шагов. Казалось, костры ползали между черных кустов, дразня ярким пламенем и вспышками искр. Он вернулся в хижину, еле волоча ноги, расстроенный и разозленный, завязал все шнуры на пологе входа мертвыми узлами и бросился на циновку, шепча грубые слова. А когда проснулся, над ним сидел маримму, солнце, пролезая в окошки, выбеливало тюрбан до невыносимого блеска и черное лицо под ним казалось лишенным черт.

— Твой огонь будет зажжен позже. Не иди к чужим кострам. Иначе чужие судьбы отравят тебя, — глуховатым, обычным человеческим голосом сказал ему учитель. И, вставая, расправил складки многослойного одеяния.

— Хочешь знать больше, приходи после заката на дальний берег, я научу тебя варить нужные травы, те, что вкладывают в голову весь мир.

Нуба кивнул. И дождавшись заката, впервые пришел к своему маримму, садясь рядом с ним на корточки возле маленького очага, на котором висел закопченный котелок, а на песке, на расстеленной циновке, толпились тыквы, горшочки и иноземные тускло блестящие сосуды с плотно притертыми крышками. Маримму открыл один из сосудов, бережно наклоняя, влил в котелок отсчитанные капли быстрой темной жидкости с резким запахом. И сказал:

— Вилья. Седьмая чешуина с хвоста саламандры, прикормленной девушкой, не знающей мужчины. Настояна на зеленой воде дальнего родника, взятой в первую ночь после новой луны, в год, когда три бури следуют одна за другой без перерыва. Вилья сделает отвар крепким и даст ему долгую жизнь без порчи и изменения свойств. Влить должно столько капель, сколько лет избранному, но убрать один год.

Капли шипели, входя в булькающую жидкость. А маримму, закрыв бутылочку, поставил ее и взял тыкву, в которой что-то шуршало. Откидывая пробку, висящую на полоске коры, сунул в широкое горло пальцы. Вытащил скрученные побеги, цепляющиеся за все вокруг.

— Керинока-коу. Трава из-под песка, там она ползает, не прорастая к солнцу, там цветет мелким сухим цветом и там же плодоносит, унося семена вглубь, насколько позволит стебель. Коу делает сны четкими, лишая их зыбких теней, чтоб увиденное легче пересказать. Отмерять по длине, чтоб хватало для двух оборотов запястья избранного. Но убрать длины на половину его большого пальца.

Он бережно распутал стебель, успевший закрепиться на черном запястье, и, шепча слова, обращенные к траве, погрузил ее в зелье. Указал Нубе на мешочек, лежащий с краю циновки. Развязав тесемки, мальчик осторожно сунул руку внутрь и вытащил горсть неровных мелких камушков. Когда на ладонь попадал свет костра, камушки загорались багровым соком.

— Сушеная кровь сновидца, — будничным голосом сказал маримму, — каждому ученику свой мешочек. Тогда его сны увидит учитель, если оба правильно выпьют зелье и точно соблюдут все ритуалы. Положи этот и этот поменьше, плавно, чтоб кровь не обожглась до обиды.

— А сколько надо ее? — охрипшим голосом спросил Нуба, с щекоткой между лопаток чувствуя, как шевелятся в пальцах комочки, пытаясь вырваться.

— Для крови нет меры, — ответил учитель, — только опыт маримму.

— Значит, я не сумею сделать нужный отвар, даже если выучу все? — уточнил Нуба, поспешно затягивая мягкую горловину мешка, в котором шевелились комки.

— Сумеешь. Когда станешь старшим учеником.

Маримму отвечал на вопросы, а черные руки работали размеренно и плавно, открывая все новые горшочки и сосуды, отмеряя и насыпая.

— А когда стану?

— Скоро. Тебе осталось девять лет, десять месяцев и восемь дней.

— Девять? Скоро? — переспросил пораженный мальчик, и время представилось ему пустыней, что проносила перед глазами миражи, такие далекие, что казалось — всю жизнь идти к ним.

Но маримму не ответил, даже не посмотрел, продолжая работу. И Нуба понял — последние вопросы заданы зря, ведь они ничего не изменят. Придвинулся к маримму, внимательно глядя на его руки, зашевелил губами, стараясь запомнить то, что говорил учитель над каждым следующим корешком или камнем.

Тихо плескала в озере рыба, издалека, от нескольких разбросанных в чаще костров доносились постуки барабанов и детские вскрики, протопал за спинами, осыпая песок, речной крыс и нырнул в тростниках, отфыркиваясь. А Нуба все сидел, водя слипающимися глазами за движениями рук. Булькал котелок, и мальчик, оседая набок и поджимая к голому животу озябшие колени, заснул, не дождавшись, когда маримму скажет, что зелье, наконец, готово.

Проснулся один, сел, отирая щеки, мокрые от росы и выступившего под жарким уже солнцем пота, и огляделся. Деревня жила размеренной утренней жизнью, мальчики, тихо переговариваясь, таскали от родника кувшины и бурдюки с водой, кое-где белели тоги маримму. А закопченные камни очажка были чисто убраны, выметена зола из песчаного круга, и — ни котелка, ни учителя, ни расстеленной циновки, полной тайных ночных сокровищ.

С этого дня каждую ночь Нуба проводил у костра, следил за руками учителя, подавал бутылочки и мешочки, отсчитывал комки смолы, черпал костяными ложечками порошки. Задавал вопросы и иногда получал ответы на те, которые были настоящими, нужными.

— А почему от каждой меры надо отнять малую часть, учитель? И никогда нет ровной, в истинный размер?

— Потому что истинная мера даст идеальное знание, не протяженное во времени. И цена его будет мала, потому что нет над ним усилий.

Ночь шла следом за ночью, держась за поводок дня, и Нуба научился спать мало, чтоб успевать наловить рыбы, напечь лепешек, а потом снова сидеть у костра почти до рассвета.

Шли недели, луна убывала и прятала серп за ночной темнотой, а потом вырастала, кругля рябые бока. И мальчика уже не пугали мерные слова сотни названий сотен частей для одного лишь отвара, что готовился для одного лишь ученика несколько ночей подряд. Нельзя сказать, что знания укладывались в бритой голове, как цветные стебли в плетеной циновке — все на виду. Нет, они проваливались куда-то внутрь и Нуба, не осматривая свои мысленные тайники, просто протягивал руку и доставал, уже потом посмотрев, что именно.

— Знания вливаются в ток твоей крови, мальчик, — говорил учитель, глядя, как поднятые над огнем худые руки начинают мерное неостановимое движение — от сосуда к плошке или к мешку, — не мешай им течь, как течет кровь, они сами найдут себе путь.

Было многое. Была страшная ночь, когда напоенный первым отваром, самостоятельно приготовленным Нубой, двенадцатилетний сновидец захрипел и забился в судорогах, хватая ночной воздух перекошенным ртом. До рассвета маримму отхаживали мальчика, покинув свои костры и своих избранных. А Нуба, выгнанный на всю ночь из деревни, сидел мрачно под большим деревом и бил кулаком по камню, поднимая и опуская окровавленную руку.

Когда над головой заорали, проснувшись, летающие обезьяны, мелькая оранжевым глянцевым мехом, пришел учитель и сел рядом. Сказал усталым глухим голосом:

— Найди в себе слова «теперь я знаю все», поймай их и убей. Никогда ты не пожалеешь об этой смерти.

Он пошарил рукой в траве и подал мальчику широкий лист подорожника. Тот взял и, прикладывая к ссадинам на руке, сказал:

— Значит, я плохой избранный, если никогда не буду знать всего. Да?

Маримму вздохнул.

— Нет. Но ты ученик, а я твой учитель. Потому просто подчинись. Убей слова. И учись дальше.

Нуба увидел, что у его маримму тонкий нос, высокие скулы с резкими впадинами на щеках, и большой рот с тонкими, серыми от усталости губами. Прижимая прохладный лист к разбитой руке, понял в отчаянии, что снова сделает отвар, и снова будет слушать, затаивая дыхание — не придет ли в зелье смерть для сновидца, потому что он, ученик Нуба, сделал его неумело. Маримму учил его и невозможно подвести учителя. А значит нужно не только осмелиться снова вершить дела, полные смертельного риска, но делать их правильно, чтоб этого риска не было.

— Зачем вообще? — спросил он, чуть не плача, глядя в полузакрытые глаза маримму, — зачем мы делаем это? Ведь боги отдельно, им молятся в деревнях, а мы тут — сами. Зачем это?

Маримму протянул руку и взял из травы камень, на котором мальчики кололи орехи. Камень щербатился выбоинами и трещинами. Учитель положил его у босых ног Нубы. И сказал коротко:

— Мир.

А потом подал ему крошечный осколок.

— Найди его место.

Нуба принял каменную крошку, прикладывая к ямкам и впадинам, нахмурился. Осколок упирался краями, торчал над круглой поверхностью, вываливался из мест, куда его запихивали пальцы.

— Ты, — сказал маримму.

Нуба сосредоточился, бережно ощупывая поверхность камня, вел кусочек, примерял и, наконец, перевернув камень, вскрикнул, — осколок плотно лег в неровную ямку и прильнул к поверхности.

— Мы ищем истинные места избранных в этом мире. А это больше, чем счастье и сытость одной деревни.

Маримму встал, отряхивая края одежды.

— Иди спать, Нуба. Сегодня ночью, под полной луной, ты примешь обряд инициации, как все мальчики, которым время назначило стать мужчинами.

Глава 7

Боль, пришедшая из памяти, окатила бедра мужчины кипятком, и он дернулся, оцарапывая спину, прижатую к стволу. Обряд. Он прошел его раньше, чем прочие мальчики племени, и разве не об этом толковал старый Карума со своим годоей? Маур не придет. Сейчас, отданный знахарям, он готовится к обряду или уже принял его. А потом его заберут. Что толку сидеть тут, под деревом, ожидая. Тропа мальчика вильнула и побежала по саванне, между торчащих серых скал и лавовых камней, между корявых кустарников, полных мелкого зверья и насекомых; выскочила на берег огромного озера-моря, с водой такой соленой, что она выедает глаза, и свернулась змейкой на пропитанных мокрой солью бальсовых бревнах. Дальше тропу повезет паромщик, скинет с плота на скалистый берег, разворачивая ее под ноги мальчика, которого никто не увидит больше ни в той деревне, ни на берегах озера.

Нуба остался, чтобы помочь ему. Из-за этого пренебрег просьбой любимой вернуться. Так что же он сидит неподвижно? Надо разорвать ремни. Старый глупец Карума затягивал их, пыхтя, но разве его сил хватит, чтоб удержать пленника… Тихо пойти через ночь к загону старика, и там, у костра, задать свои вопросы.

Нуба усмехнулся. Вопросы годои своему говорильщику. То-то старик удивится, умирая. А может, и нет, ведь он умен и не зря спрашивал позволения убить сосуд своего годои.

Великан пошевелился и снова замер, не пытаясь встать. В чем же дело? Почему он, так верно и прямо ступающий по своей тропе, сидит теперь, как старый бурдюк, и не делает следующего шага?

Потому что ты не знаешь, верен ли будет твой шаг, сказал голос в голове, и Нуба кивнул, соглашаясь. Его судьба была связана с княжной, и ей он был предназначен — до порога богатого дома. А дальше он должен был умереть, и знал это. Любая случайность годилась для этого, и он ждал ее, сидя на заднем дворе под ветками огромной смоковницы. Но упрямая Хаидэ не отпустила его. Тогда ему казалось, сам проявил слабость, не сумел уйти в смерть, чтобы придать ей силы стать той, кем назначено. Он так хотел остаться. И остался. Тысячи раз пожалев об этом, когда снова и снова глядел в равнодушные полусонные глаза молодой жены знатного Теренция, одетой, как подобает, в роскошные одежды, украшенной всеми возможными драгоценностями. И Нуба, обманув судьбу, ждал и ждал, пока, наконец, княжна сама не сказала ему — уходи.

Выкинутый из жизни и смерти, остался один. Так обходятся боги с теми, кто бережет их покой, кто стоит на страже высокого. А теперь этого мальчика отправляют туда же, выдергивают из обычной жизни и вталкивают в клетку, где сидит его назначенная судьба. Он ее добыча.

Но это его судьба, не твоя, напомнил ему голос, ты ведь знаешь, нельзя искать чужие костры, чужие судьбы отравят тебя и собьют с пути.

Великан напряг плечи и почти без усилия развел руки. Ремень, защекотав, свалился к ногам. Вспомненные слова старого маримму удержали его на месте и, разминая запястья, Нуба снова вгляделся в прошлое, надеясь увидеть полную картину времени и пространства, чтобы найти свое теперешнее место в ней.

* * *

Наутро болело все, боль была стыдной, — приходилось мочиться, закусывая губу, чтобы не закричать. Его тело, к которому он так привык и не замечал, какое оно быстрое, ловкое и сильное, сейчас разваливалось на куски, а всего-то одна небольшая рана, нанесенная костяным ножом на дальней поляне, окруженной кострами маримму. Мальчик поднялся с циновки, и потуже затягивая на поясе кангу, взял кувшин с водой. Нагибаясь, снова закусил губу, злясь на себя. Хорошо, что ночью у него получилось молчать. А лучше бы боги принимали мужскую жертву как-то по-другому, думал, жадно хлебая из кувшина и гоня мысль, — чем больше выпьет, тем скорее снова идти за хижину выливать из себя воду. Пусть бы брали кровь из плеча. Или ставили раскаленное клеймо на бедре, как ставят его козам. Но нет, эта боль привычна и переносима с детства, сколько раз мальчишки резали себе пальцы, или обжигались огнем. А такой не было. Наверно, потому обряд такой. Он одернул себя, — обряд такой, потому что так хотят боги. И все.

Никто не пришел в его хижину, в которой он очнулся утром. Дома, если бы маримму не забрал его, он все еще бегал бы с ровесниками по лесу, а потом, после обряда, вернулся к матери, принимая ее последнюю материнскую заботу и ласку. Стал бы мужчиной в деревне, охотился и присматривал себе жену, чтоб построить свой маленький дом на толстых ветвях огромного дерева.

Он поставил опустевший кувшин и, стараясь не горбиться, взял у стены удочку. Вышел, щурясь от яркого дневного солнца, и побрел к озеру. Никто не смотрел на него, все занимались своими делами. Мальчик знал, несколько дней после обряда он будет нечист, никто из учеников не рискнет даже заговорить с ним просто так — о рыбе или о найденном в лесу пчелином гнезде. Потому шел все дальше и дальше, чтоб тихие звуки деревни остались за месивом листьев и веток. Выйдя к упавшему в воду мертвому стволу, пробрался к удобной развилке над маленьким омутом.

Там было тихо и сонно, светлые спины небольших рыб ходили под ветками, мелькал над водой цветной зимородок, и водила птенцов по широким листьям водяницы куличиха, раскидывая тонкие, как пауки, ножки.

Натаскав два десятка мелких рыбешек, он встал, вешая на плечо шнур с уловом. И пошел по бревну на берег, где белым изваянием стоял в ожидании его маримму. Внимательно осмотрев мальчика, учитель сказал:

— Не приходи к моему костру. Когда луна вырастет до полного круга, разведешь новый, сам. На нем приготовишь отвар для себя. Пришло время тебе встретиться со своей судьбой.

Сердце мальчика прыгнуло, деревья перед глазами качнулись, унося ветки за края зрения. Сам. А казалось ему, когда следил ночами за плавными движениями рук маримму над котелком — он ничего еще не знает и не умеет.

— Так надо, — сказал маримму, следя, как сереет лицо мальчика, — иначе ты на всю жизнь останешься в учениках, поедая знания без надежды пустить их в дело. Иногда шагнуть вперед необходимо, когда кажется — еще не готов.

— А если я… не сумею?

— Сварить верное зелье? Тогда ты умрешь, — будничным голосом ответил маримму и пошел от него по песку.

Нуба стоял, сжимая в руке детскую удочку. Смотрел вслед учителю. А тот вдруг остановился и поманил его к себе. Сунул в ладонь маленький узелок. И ушел.

В хижине Нуба, свалив рыбу на циновку, морщась, размотал кангу, покрытую пятнами свежей крови. Осторожно усевшись, развернул сверточек из пальмовых волокон. Внутри лежала горсть свежих фиников, камушек сладкой смолы, любимого лакомства мальчишек. И черные семена око-око, травы, что быстрее других заживляет любые раны.

Улыбаясь, он сунул смолу в рот, а финики сложил в миску, чтоб поесть после рыбы. И принялся готовить лечебный отвар в маленькой плошке над очагом.

Дни до полной луны казались крошечным шагом, невидимым после разбега в огромный полет. Нуба начал его, свой полет, разведя в гуще ночного леса собственный маленький костер, и ночи потекли, медленно и равнодушно.

Четырнадцать капель вильи. Тринадцать в котелок и одна наземь рядом с огнем. Сухой стебель керинока-коу. Горсть трещащих живых бобов, каждый с суетливым червячком внутри. Девять листьев со старого менге, по числу отверстий человеческого тела — восемь в отвар и один лист в костер, где он заскрипел, скручиваясь и чернея. Вода, намытая с белого песка, взятого из норы озерной выдры, отмеренная хрупким черепом убитого им зверя — на глаз в отвар и остаток выплеснут в костер чуть дрогнувшей рукой…

И еще сто вещей, растущих, живущих, умерших, своих и чужих, жданных, чтоб быть собранными в нужное время, найденных во сне и пришедших в голову наяву, когда сидел с удочкой, глядя на солнечную безмятежную рябь.

И вдруг острое понимание — отвар неверен, ядовит, потому что десять ночей тому в листьях заухала сова, и рука, дрогнув, уронила в котелок лишнюю каплю. Выбрасывая десятки томительных ночей, проведенных в ночном лесу, он дважды, нет, трижды выливал почти готовое зелье в костер. Дожидался, когда тот зашипит, угасая, и уходил дальше, в чащу, чтоб развести новый. И начать все сначала.

Иногда днем, встречая мальчика на песке, маримму говорил ему незначащие слова — о скором дождевом ветре, о новых мисках или пришедшей со стороны родников рыбе. Редко и не при каждой встрече добавлял нужное.

— Не пытайся бежать впереди себя, не смотри из будущего в то, что делаешь сейчас. Это темнит твой глаз нетерпением и страхом перед огромностью пути…

— Дневные знаки учат твою ночь верным шагам. Не пропусти их.

— Не бойся возвращаться, дорога дождется тебя, если ты делаешь шаг. И еще один.

И он делал шаг. И еще один. Спал перед рассветом, утром медленно ел, вспоминая обрывки снов, гнал из головы мысли о том, что означает эта картина и этот шум, дожидаясь, когда понимание придет и уляжется в голове, будто всегда там жило. Убирался в маленькой хижине, чинил крышу, переплетая длинные листья с тонкими ветками. Помогал маримму конопатить смолой легкие лодки. Поев, перед вечером садился на корточках у плетеной стены и смотрел, как солнце валится за чернеющие деревья на закраине котловины, а тени от гор толкают по воде красную рябь все ближе к песку. Когда последние лучи гасли, поднимался и, прихватив стоящий у порога заранее приготовленный мешок, отправлялся в лес, где неподалеку от его очага в тайнике дожидался котелок, запечатанный воском и укутанный мягкими шкурами. Разводил огонь, приносил молитвы богам луны и ночи. И ждал, когда варево заговорит с ним невнятным булькающим языком, прося и указывая.

Однажды он сидел, навалясь грудью на колени и, держа руку над котелком, уже раскрыл пальцы, чтоб с ладони посыпалась тонкая струйка летучей пыльцы пустынного зогго (часть ее должен развеять ветер, и Нуба ждал его несколько ночей, чтоб тот был нужной силы и дул точно с заката), как вдруг пальцы снова сомкнулись. Сжимая кулак, поднялся, понимая — все. Он сделал его. Обведенный закопченным краем котелка, отвар лениво пыхтел, лопаясь невидными на глянцевом черном фоне пузырями. От него пахло сухими травами, солнцем и шкурой непонятного, не знаемого им зверя.

Осторожно относя руку за спину, чтоб ни пылинки не уронить в готовое зелье, юноша отряхнул ладонь, вытер ее, потную, о сбившуюся кангу. Оглянулся с бьющимся сердцем. Его маримму стоял позади, на фоне черных деревьев с глянцевой, облитой светом костра листвой. Свет ползал по складкам белых одежд, казалось, маримму выкупался в светлой летучей крови — она еще живая и дышит. Блестели черные глаза под низко намотанным тюрбаном.

— Мать дала мне имя Байро и еще пять имен. Я отдал их все своему маримму, когда понял — мой путь не идет дальше этого места: я назначен учить и отпускать других. Теперь я беру имя Байро обратно и буду носить его снова. Это третье, возвращенное мне.

Он помолчал, будто прислушиваясь к ночной тишине. Покивал и махнул тонкой рукой:

— Иди, Нуба. Иди, выспись в последний раз сном обычного земного человека. Следующей ночью начинается твоя настоящая дорога. Зелье будет у меня.

— Я благодарю тебя, учитель… Байро.

— Иди…

Следующий шаг, первый на его настоящей дороге начался. Нуба весь день волновался, ожидая ночи. И, еле утихомирив себя, сел на пороге хижины, вслушиваясь в привычные ночные звуки. Сонно стрекотали ночные сверчки, далеко ухала и замолкала сова, говоря сама с собой, вскрикивали, возясь в листве, спящие обезьяны. Учитель Байро не приходил. Нуба, устав ждать, задремал, неловко осев на подогнутую ногу. И вскрикнул, выброшенный из сна жалящей болью в шее. Вскакивая, схватился за плечо, стряхивая кусачих крупных муравьев.

— Возьми, — сказал стоящий перед ним маримму, сунул в руку маленькую тыкву, в которой шуршало и потрескивало, — как только сон придет за тобой, приложи ее горло к коже, муравьи проследят, чтоб ты не спал.

— Учитель… — сказал Нуба, сжимая тыкву.

Тот уходил, освещенный белым светом луны.

Нуба снова сел, тараща глаза в ночь и пристроив тыкву на голом колене. Муравьи шебуршились, и он, передергивая плечами, решил держаться, чтоб не давать себя укусить.

Он держался и днем, делая обычные дела, только рябь на воде стала ярче и резала глаза, а стук топора в зарослях и негромкие возгласы учеников, несущих от родника воду, казалось, втыкались в виски.

Следующей ночью муравьи пригодились. А еще он много пил, прикусывая край долбленого кувшина зубами и не вытирая мокрого подбородка. Пил и выходил за хижину, нарочно медленно, стараясь протянуть каждый шаг и каждое действие, чтоб рассвет пришел побыстрее.

Рассвет пришел через множество вдохов и выдохов, через сотни вскриков сновидцев, доносящихся из леса, через пятнадцать злобных муравьев, кусающих мякоть у локтя. И солнце, вырвавшись из-за крыши хижины, вдруг загудело и заухало, мигая, как страшный красный рот. Нуба забрал удочки, ушел к своему бревну, оскальзываясь, долго лез и у самой развилки упал в воду, выбрался, фыркая, и рассмеялся. Горела кожа, покусанная муравьями, но все было почти нормально. Вот только солнечная рябь на воде сплеталась в непонятные письмена, непохожие на те, которым учил его маримму, водя пальцем по ветхим свиткам из пальмового листа. Не обращая внимания на уплывающую удочку, Нуба попробовал спеть знаки и снова засмеялся, потешаясь над своим голосом.

Маримму еще раз приходил, через две ночи, чтоб принести ему новых муравьев. А когда, еще через ночь, муравьи перестали помогать, остался с Нубой в хижине, сидел с ним у очага и, прикладывая к ноге мальчика тлеющую ветку, слушал его болтовню.

Следующий день стал самым мучительным для неспящего. То, что должно было сверкать — кричало. Грохотала рябь на воде, трещали блики на листьях, ахало небо, пуская солнечные стрелы в уши. Пронзительно, как огромные москиты, пищали белые тоги маримму, а черные плечи и колени учеников глухо и изматывающе бормотали.

Сидя у стены хижины Нуба поднял голову и осклабился. Голос его маримму отдавал едкой кислотой, как дикие плоды сегерика. Поливая затылок горечью, закричала с верхушки дерева обезьяна, забились в открытый рот, проваливаясь в горло, сладкие вопли пролетающей птичьей стаи. Он заговорил, не понимая своих слов, только чувствуя, как наливаются они солью, раздирающей глотку. И, промахиваясь, поймал поданный учителем Байро маленький сосуд, бутылочку мутного стекла без пробки. Суя к лицу, на ощупь нашел свой рот и присосался, надеясь, что зелье, принесенное учителем, прояснит его мозг. Бутылочка оказалась пустой. Хмуря брови, Нуба наклонился вперед, стараясь понять слова, что падали на песок изо рта его учителя и подпрыгивали, брызгая кислым соком.

— Зелье в тебе, — вопили слова, падая дохлыми муравьями, — другого нет-нет-нет, оно в тебе.

Бросил бутылочку наземь и откинулся к стене.

«Сейчас я умру». Мысль была в меру сладкой, свежей и хорошо пахла. С ней надо было побыть подольше. Как можно дольше. Остаться. Чтоб уже ничего…

«Умру»…

Через полузакрытые глаза он видел, почему-то наступил вечер, солнце, гудя, тащит за собой лучи, отражения, блики и стрелы на воде, и все это пищит, стрекочет и коротко постукивает.

Умереть мешал маримму. Стоял, не давая сосредоточиться, смотрел исходящими кислотой глазами. И запах смерти стал портиться. Впадая в отчаяние, Нуба возненавидел учителя, солнце, катящуюся на него ночь. И поднимая голову, напрягся, стараясь напоследок найти и себя, поймать, задать трепку этому вот, который сидит и мычит, как убогий старик у колоды с питьем для коз, не умея справиться с миром.

В это мгновение, мелькнувшее мимо его сознания, пелена искаженного мира вдруг упала. Утащилась под землю, явив ему мир настоящий, такой, каким он привык его видеть и слышать. Только в тысячи раз более яркий и четкий. И — большой. Как освещенный полуденным светом камень приблизилось к Нубе огромное лицо маримму, зашевелились губы, открывая ущелье рта.

— Вставай, время идти.

Юноша встал, расправляя плечи в пустыню и горы, поднимая голову за небеса.

«Я — бог»…

— Не медли. А то силы кончатся раньше, чем мы дойдем.

Маримму охватил плечо-гору ладонью-равниной и оба двинулись вперед, поднимая вековые деревья ног, мимо хижин-отрогов, полных людей-великанов. Минуя бескрайние плоскости вытоптанных великанскими ступнями деревенских троп, вышли на бесконечный песок у озера и Нуба милостиво оглядел необозримые просторы. Все тут достойно его величия и размеров. Прекрасный мир, населенный богами. И бог-маримму Байро идет рядом с богом-Нубой, показывая за черные деревья, где сверкает солнце-костер.

Садясь, Нуба принял из рук маримму длинную бутылочку из тыквы, кивнул и поднес ко рту. И тут мир стал стремительно уменьшаться, стягиваясь в точку посреди кромешной темноты. По ушам ударил голос учителя:

— Скорее!

Теряя сознание, Нуба успел единожды отхлебнуть из узкого горла, пока язык и глотка еще слушались.

Глава 8

Маленькая ива клонилась, будто разглядывая что-то в быстрой воде, и ветки длинно шевелились в переменчивых струях. Листья-рыбки стояли против течения зеленой стайкой. А рядом на воде дрожали тени этих же веток, с такими же листьями-рыбками.

Он смотрел на спину девочки, обтянутую старой рубахой — на одном рукаве красовалась прореха и в ней согнутый локоть, испачканный засохшей глиной. Внимательно глядя на пространство между листьями и их тенями, она подавалась к воде, рубаха на спине натягивалась все сильнее, очерчивая лопатки. А под ногами, обутыми в мягкие кожаные сапожки, уже поехала мокрая глина, оставляя блестящий след.

— Сейчас, — вполголоса сказала Хаидэ, не поворачиваясь, медленно протянула руку, локоть мигнул светлым и скрылся в прорехе. А девочка добавила в ответ на его напряженно сведенные брови и только начинающийся жест больших рук с растопыренными пальцами:

— Я не упаду. Ты не бойся.

Нагнулась еще ниже, держа раскрытую ладонь над самой водой и поворачивая ее ребром. Сильнее блеснула глина, показываясь из-под сапожек.

И тут из воздуха мелькнула оранжево-синяя молния, с коротким вскриком вонзилась в воду прямо перед лицом Хаидэ, плеская в стороны белые брызги. И вырвалась на поверхность, шумя мокрыми крыльями и почти сразу исчезая в солнечной пустоте.

— А! — успела сказать девочка, взмахивая руками, чтоб защитить лицо, и с шумом обрушилась в ледяную воду, мелькнув под вылетающей птицей измазанными глиной подошвами.

— Мвэммм! Ы! — прорычал-простонал Нуба, кинувшись следом, поймал ее длинной рукой, обхватывая поперек живота, выдернул из воды, поднимая тучи радостных брызг, схватил второй рукой вокруг пояса и, прижимая к себе, откачнулся, переступая босыми ногами, чтоб отпустить девочку там, где берег уже не ползет в воду при каждом движении.

— Пусти! — смеясь, княжна уперлась ему в грудь и замотала головой, стряхивая с плеча привязанную шнурком шапку, — я и не упала, не ругай. Если бы не дурная птица…

Он поставил ее на траву, гримасничая, быстро развязал мокрый узел и откинул шапку. Собрал в большую горсть потемневшие мокрые волосы, отжимая воду. Нахмурился, чтоб она видела.

Топчась по траве, подставляя голову и вытягивая руки, чтоб снял с нее рубаху, княжна рассуждала, смеясь и споря с молчаливым спутником.

— Ну и что? Зато я видела их, совсем близко. Между зеленым и черным, они стояли — цветные-цветные. Птица одну унесла, съест ведь, жалко, такую красивую и съест. Ну, может птенцам, им ладно, пусть, они глупы и не понимают красоты. Я? Нет, я умна. Неправда, Нуба! Мне уже вот сколько! Двенадцать! А ты со мной, будто я в колыбели. Зачем штаны? Они сухие. Почти. Хорошо, хорошо, только не говори Фитии. А дым она не унюхает. Ты собери хворост, а я пока раскину одежду на ветки.

Когда он вернулся с охапкой хвороста, княжна сидела на корточках, обхватив голые колени пупырчатыми руками, и Нуба укоризненно цокнул языком. Весеннее солнце ярилось вовсю, но не могло прогреть воду ручья, и ветер задувал с севера, приносил в себе дыхание талого снега. Быстро двигаясь, он разложил ветки, устроил среди них ворошок сухой прошлогодней травы и высек огонь. Когда почти невидные в свете дня, языки пламени запрыгали, переползая с ветки на ветку, княжна протянула руки к огню, со вздохом пошевелила озябшими пальцами.

Нуба ушел к низким зарослям шиповника, присев, отрыл несколько белых корней спаржи и, принеся, прикопал их у края огня. Сел рядом, вытягивая над черными коленями длинные руки. Княжна подобралась ближе и, поворачиваясь, как ящерица, влезла к нему между колен, прижалась к теплому животу, обнимая, насколько хватало рук, вздохнула.

— Ты теплый. И совсем сухой. Знаешь, Нуба, как хорошо, что с тобой можно, как мне хочется, просто. Будто я вовсе и не княжна. И не суждена знатному.

Поглядывая на светлую макушку у своей груди, Нуба ухмыльнулся. Сидит, трещит. Не княжна. А сама чуть что — глаза ледяные и рот сжат, как лезвие. И голосом таким может сказать, будто и не девчонка, а воин, и не простой. Но не замечает. Разве есть нужда замечать, что в крови по рождению?

— Только тут эти рыбы. Такие красивые. Они плывут по ручью к морю, я знаю. Пастух Ай говорил, только они могут жить в воде пресной и в воде соленой. Жаль, что нельзя взять одну рыбу с собой, она ведь умрет.

При каждом слове он чувствовал тепло ее дыхания. Вот сказала про смерть и замолчала. Даже дышать стала тише и легче.

И тогда, открывая запечатанный судьбой рот, медленно разлепляя пересохшие губы, он ответил княжне, голосом гулким и глубоким, какого не слышал у себя. Никогда.

— Я принесу тебе таких, Хаидэ. Только стеклянных. Я знаю мастеров, далеко, за морями, которые делают этих рыб. В огне.

Будто услышав последнее, растянувшееся в вечность слово, огонь завыл и кинулся с вороха веток, облизывая висящие над костром мокрые вещи, рванулся в лицо, ширясь и вырастая. И ничего не осталось, только огонь перед глазами и жар, обжигающий лицо.

Нуба закричал, обхватывая девочку, откинулся назад, поворачиваясь на пятках, зашарил руками по голой груди. Один. Нет ее, исчезла, утекая из рук, утончаясь и пропадая.

Невнятно и мерно забормотал над головой глуховатый голос маримму, ударил в левое ухо стук барабана, перемежаясь с шелестом бамбуковой погремушки.

Всхлипнув и дергаясь, Нуба раскрыл глаза, водя ими по черным листьям, гроздьями свешенным над маленьким костром. Сглотнул пересохшим горлом, ощупывая языком сухой рот. На бритую голову легла теплая рука маримму. Продолжая выпевать слова, тот придерживал его затылок, покачивая успокаивающе.

— Где… она? Ку-да?…

Слова проталкивались колючими шариками, застревая в горле, но надо было спросить, потому что — исчезла, а как же он будет хранить ее. Он вытянул перед собой удивительно тонкую жалкую руку, сжал кулак и, сморщив лицо, возненавидел свое тощее юношеское тело, худые плечи, острые колени.

— Имя! Назови мне его! — лицо маримму приблизилось, глаза впились в лицо мальчика, и боль побежала по руке, там, где учитель схватил его запястье, сжимая все сильнее.

— Хаи… Хаидэ, княжна…

Размываясь, утекая белым тонким песком, взвихренным водяными струями, исчезала широкая степь, полная через край сочных трав и цветов, нежных и пряных запахов и птичьих вскриков. Исчезал ручей, бегущий к морю по руслу из золотого песка и желтой глины. Ива, опустившая ветки в прозрачную воду. Светлые мокрые волосы девочки, прижавшейся к широкой черной груди.

Маримму, глядя в теряющие выражение глаза, ждал. Но лицо мальчика, лежащего головой на его коленях, каменело, превращаясь в равнодушную маску. И тогда он, встряхнув тыкву-бутылочку, поднес узкое горло к сухим губам, раздвинул их пальцем. Мальчик послушно приоткрыл рот, глотнул протекшую по языку влагу. Убирая бутылочку, маримму быстро заткнул ее пробкой, бережно пряча за пояс в распахнутый мешочек. Придерживая голову мальчика, глядя, как закатываются глаза, показывая полумесяцы белков, а из уголка рта натекает тонкая ниточка блестящей слюны, стал ждать.

По обеим сторонам толстого дерева, под которым сидел маримму с бесчувственным телом на коленях, два учителя помоложе мерно встряхивали — один маленький барабан, прижатый к белой тоге, другой — погремушку в черной руке.

Потрескивал тихий огонь, пролезая звуками в промежутки, когда замолкал барабан, мелькали на глянцевых листьях красные пятна. Мальчик спал, мерно поднимая и опуская грудь с выступающими ребрами, и его голова тяжелела на локте маримму. Время шло. Над черной кроной, перекрывающей усыпанное звездами небо, выкатилась белая маленькая луна и незаметно для глаза двинулась через небо. После долгого ожидания маримму пошевелился и, нащупав рукой мешочек, снова вынул бутылочку, зубами вытащил пробку, выронил ее в услужливо подставленную ладонь помощника. Приложил узкое горло к губам, вытягивая ноги под отяжелевшим телом. Набрав в рот щиплющего язык зелья, дождался, когда второй маримму закроет бутылку пробкой и сунул в мешочек, затягивая горловину. Только тогда, откидываясь спиной и головой к стволу, глотнул. Всхлипывая, втянул воздух в легкие. И теряя себя, полетел, пронизывая костер, поднимаясь над ним вместе с белесыми клубами теплого дыма, закружился в черных пустотах между крупных, мигающих звезд и, отодвигая бестелесной рукой облака, а другой продолжая придерживать затылок сновидца, вынул из черноты солнце, палящее над бескрайним морем зеленой травы, усыпанной белыми и синими цветами.

Все быстрее и быстрее летел вниз, падая к самой траве и, бесшумно ударившись, боком покатился по вытоптанной поляне к палатке, обтянутой старыми шкурами, вытертыми до блестящих проплешин. Там, перекатившись через краешек бронзового подноса, подскочил и встал чеканным кувшином, под самое горло налитым свежей родниковой водой, замер, касаясь пузатым боком лежащего рядом кинжала в старых ножнах со сбитыми серебряными накладками. На одной вычеканен полустертый рисунок — лежащий навзничь обнаженный мальчик-подросток с запрокинутой головой.

Исчезая в ушах, отлетая от того, кто был недавно учителем маримму в многослойной белой одежде, шелест и постукивание превратились в женские причитания и резкие вопли.

Полог из шкур заколыхался, оттуда спиной вперед выползла старуха, обряженная в лисьи шкуры. Поднялась, бормоча скороговоркой, накинула на жидкие седые волосы капюшон с оскаленной острой мордой. Всплескивая руками, манила вторую, что пятилась, выставляя косматый зад, обернутый старой волчьей шкурой. И, вскрикивая по-звериному, подбежала сбоку, хватая руку белокожей высокой женщины, что выбиралась следом за волчицей. Оказавшись снаружи, женщина выпрямилась, выпячивая к солнцу огромный живот. Оттолкнув старух, пошла вперед, глядя перед собой сощуренными глазами на белом, как мел, лице. Шла медленно, но уверенно. И только единожды остановилась, коснувшись живота, но тут же отдергивая руку. Старухи, идущие по бокам, с готовностью взвыли, имитируя крики роженицы при схватках. А беременная, молча переждав несколько мгновений, снова пошла вперед, через утоптанную площадку, к раме из срубленных и вкопанных в землю стволиков степного дуба. Солнце стекало по золотым волосам, укрывающим крепкую выгнутую спину, трогало щеки и лоб, высушивая бисеринки пота над верхней губой.

Подойдя к раме, женщина повернулась и, встав на колени, схватилась руками за висящие кожаные петли. Уперлась раздвинутыми коленями в пыльную землю. Несколько раз вздохнув, закусила губу, глядя через прищуренные глаза на солнечный диск. Схватка выгнула ее тело, и волосы, коснувшись травы, легли на нее плотной волной. Приплясывая вокруг, старухи мяли торчащие под шкурами животы, куда они заранее привязали по мешку, набитому травой. Зорко следили за рожающей, и когда очередная схватка сводила каменное лицо и сжатый рот, не издававший ни единого стона, разражались жалобными воплями, стенали, охали и причитали.

Время шло, солнце палило все жарче, сильные руки тянули и выкручивали крепкие кожаные петли, дергались по белой земле колени. И вот, после особо громкого крика лисицы и волчицы, роженица повелительно крикнула, прислушиваясь к своему телу. Поскуливая и взвизгивая, старухи закружились, кивая оскаленными мордами, и давя на поддельные животы изо всех сил. А из-за палатки вышла и, подхватывая с подноса кувшин и кинжал, стремительно двинулась к ним высокая статная женщина в черном глухом платье и белом покрывале, прижатом к волосам серебряным обручем. Отскочив, ряженые затянули дрожащими голосами родильную песню, выманивающую плод. И беременная, ухнув через стиснутые зубы, оскалилась, напрягаясь в последнем долгом усилии. Женщина в покрывале упала на колени, пачкая расшитый подол светлой пылью, поставив кувшин рядом, протянула руки. Подхватывая мокрый красный комок, улыбнулась пронзительному сердитому крику.

Хватая ртом жаркий воздух, роженица осела на окровавленную землю, вытягивая в петлях руки, ее голова повисла, а с висков упали пряди волос, закрывая мокрое лицо.

— Я, Фития, посланная твоим мужем, принимаю это дитя, — женщина чуть нахмурилась, поворачивая кричащего ребенка, — твою дочь, Эния, да будут долгими ее годы и твои годы.

Держа на коленях девочку, нянька протянула назад руку, нащупывая отскочивший кинжал, вытряхнула из ножен и отсекла пуповину, ловко завязала узелок у маленького живота. Передавая ребенка волчице, взяла с земли кувшин. Тяжело поднялась с колен, убирая с лица матери волосы.

— Попей. Ты хорошо справилась, как и подобает воительнице.

Эния пила, иногда отрываясь, тяжело дыша, разыскивала глазами волчицу, держащую новорожденную. Лисица рядом сыпала девочке на живот целительную золу, растирая ее сухой старой рукой. Кивали над плачущей девочкой две морды — лисья и волчья.

— Благодарю тебе, посланная Торзой непобедимым, — хрипло проговорила амазонка, вынимая из петель руки. Опираясь на плечо Фитии, встала. И принимая на руки дочь, поднесла ее к груди. Другой рукой придерживая пустой живот, медленно двинулась к палатке.

А Фития, хмурясь, подобрала кинжал, взяла кувшин и, кивнув шаманкам, понесла к костру, разведенному за палаткой.

Три старые женщины стояли вокруг костра, шепча заклинания на счастье, силу и удачу новорожденной. Смотрели, как в пламени вокруг почерневшего кувшина и тлеющих ножен сгорают мешки-животы, набитые сухой травой. Трава и рогожа сгорит, а перед утром шаманки разворошат угли и, вынув оплавленные куски металла, оставшиеся от кувшина и ножа, похоронят их в степи, разровняв потом место так, чтоб даже сами, отвернувшись, уже не смогли найти его. Чтоб так же никто не нашел и не отобрал счастье, силу и удачу новорожденной дочери князя Торзы, нареченной именем Хаидэ — степь над морем.

Пламя лизало колени и локти, а когда подобралось к лицу, Нуба закричал, ощущая, как оно прогрызает дыры в щеках и зубы трескаются от жара. Дергаясь и тыкая слабыми руками, кричал, спихивая с себя обмякшее тело в спутанных белых одеждах. И, выползая из-под маримму, лежашего без сознания, вскочил, кружась и дрожащими руками стряхивая с лица огонь. Он кричал и кричал и вдруг умолк, замерев и оглядываясь, когда на его крик эхом отозвался другой. Вокруг стояла ночь, чуть светлел за деревьями восток, где за краем гор просыпалось солнце. Под деревом, лежа на боку, как плохо набитое шаманское чучело, не шевелясь, хрипло кричал маримму. И Нуба, в последний раз ощупав свое лицо и стискивая зубы, чтоб убедиться — на месте и целы, подбежал, валясь на слабых ногах.

— Учитель Бай-й-ро…

Тронул черное лицо под размотавшимся тюрбаном, оглянулся беспомощно. На опушке поодаль устало приплясывали маримму, потрясая погремушкой и постукивая в барабан. А маримму, под его ладонью, еще раз вскрикнул, забормотал и, хватаясь за его руку дрожащими пальцами, медленно сел, заваливаясь на бок. Слабо, но повелительно крикнул подручным и звуки инструментов стихли. Поднял руки, заправляя конец ткани на затылке.

— Сегодня она родилась. Ты сварил очень хорошее зелье, мальчик.

— Она?

Ответом на вопрос оба увиденных сна обрушились на Нубу, перемешиваясь и сталкиваясь — цветами, шумом, запахами и воспоминаниями. И застонав, он уцепился за главное, выплывая вместе с ним из огромного, вопящего красками и событиями мира.

Светлая голова девочки, смирно, как зверек, сидящей в кольце сильных рук, и ее дыхание, трогающее черную кожу.

— Где она? — закричал Нуба, хватая широкий рукав учителя, — где? Когда она?

— Не знаю, — ответил тот и похлопал мальчика по сведенным пальцам, — еще не знаю. Но ей расти, а тебе — видеть сны и учиться быть с ней. Теперь вам нельзя не встретиться.

Глава 9

Солнце, заглядывая в выплетенные из ветвей окошки по сторонам открытого входа, цеплялось за кончики веток и тени от них чертили земляной пол. Нуба прищурил глаз, повернул голову, чтоб наколоть на раздвоенную ветку слепящий кружок. Потом прищурил другой — солнце перескочило на птичий шаг, укалываясь о другую ветку.

Он никогда не лежал в своей хижине днем, уходил поутру, когда мягкий туман покрывал землю до пояса, и свет в хижине был рассеянным и теней не давал. А заходя за вещами, нужными в дневных делах, не смотрел на то, как и куда светит солнце. Брал миску или топорик, ставил в угол копье, вытаскивал из мешка моток прочной веревки из пальмового волокна. И уходил снова. Возвращаясь лишь после заката, когда приходилось нащупывать ногой пол и наизусть брать лежащую на лавке коробку с огнем, чтобы разжечь очаг. И то не всегда, — что делать в хижине при огне ночью? Зайти и улечься спать, завертываясь в плащ. Или, поставив удочки, отправиться к озеру, ступить в лунную дорожку, чтоб омыться серебряной водой, и уйти в чащу готовить отвар.

Сейчас хижина, решетчатая от солнечных пятен, проникающих в переплетения стен, казалась незнакомой. Но Нубу это не волновало. Этой ночью, первой настоящей ночью своего пути, он был совсем в другом месте. И сам был другим, с запечатанным ртом, с головой, уходящей, казалось, под самые тучи и с мускулами, способными разорвать бронзовый браслет на плече одним лишь напряженным движением. Каким же еще быть хранителю и защитнику, проводнику той, которую увидел сегодня впервые? Она неосторожна в своей юной силе, и может погубить себя сама. Кинувшись в глубокий ручей с водой такой прозрачной, что глубина обманчиво добра, но холод струй мгновенно сковывает ноги и руки, останавливая сердце.

Нуба повернулся на бок и нехотя протянул руку к миске. Перебрал на ощупь орехи, захватил несколько и понес ко рту. Рука легла на циновку, орехи раскатились по цветным полоскам. Есть не хотелось.

Ночью он спас ее. Как так получилось? Пришел из сна и спас? Он — огромный и сильный, но все же это был он — Нуба: видел все своими глазами и знал, смотрит из себя, не из другого. Не так как в другом сне о рожающей сильной женщине, где Нуба был старым кинжалом, а его маримму — кувшином с водой. Потом их сожгли. Он передернулся, вспомнив свирепое нападение огня под выцветшим от весеннего зноя небом. Зубы — трескались. Хотя — какие же у кинжала зубы…Маримму сказал — сегодня она родилась. Сказал уже тут, лежа под деревом в чаще сновидцев. Значит, про это сегодня, нынешнее.

Опираясь рукой о раскатившиеся орехи, Нуба сел. Значит, она вправду родилась сегодня, а в первом сне он видел их общее будущее? Она сказала — двенадцать. Смешно, по-детски показывая ему растопыренные пальцы и после быстро выставив к десяти еще два — рожками улитки.

Кривой квадрат солнечного света на полу померк и мальчик обернулся.

— У тебя времени и много и мало, — сказал маримму, — но много стремится уменьшится. Всегда. Возьми этот бурдюк, принесешь воды.

Мальчик встал. У ног маримму лежал сплющенный кожаный мешок. Поднимая его, Нуба вопросительно посмотрел на учителя, и тот улыбнулся.

— Когда станешь поднимать мешок легко, возьмешь другой — больший.

Они шли рядом по утоптанной сотнями босых ног тропе, что спускалась к озеру. Нуба нес длинный, почти в свой рост бурдюк и внимательно слушал маримму.

— Часто бывает так, что сновидец оказывается хранителем человека. Но никогда не было, чтоб первый же сон унес его в день, когда избранный рождается. Я ждал твоих снов, чтоб истолковать предназначение и найти твое место. Ты мог стать учителем. Или отправиться туда, где лишь ты сможешь повернуть судьбу мира, совершив один, только тебе назначенный поступок. После могла прийти смерть, сразу, потому что жизнь твоя уже не важна, а важно действие. Но случилось так, что ты отсек пуповину, а я омыл девочку родниковой водой. Вы родились в один день, Нуба. Ты — как сновидец и хранитель. Она — выйдя из чрева матери.

Нагретые доски старого причала заскрипели под их шагами. На самом конце сидели белые птицы, такие яркие, что, казалось, горят в своем собственном белом пламени.

— Я научу тебя всему, что знаю сам. Всем языкам и умениям. Ты станешь воином и охотником, колдуном и знахарем. Сможешь прочитать знаки, высеченные на камне, начертанные на папирусе, положенные на телячьи кожи. Ты будешь нянькой, защитником и другом.

Птицы, лениво кликая, поднялись над густой синей водой белым облаком с острыми кончиками крыльев. Маримму ступил на лесенку, ведущую к воде.

— А еще нам предстоит узнать — где она.

Мальчик остановился, глядя сверху на белый тюрбан.

— Разве ты не знаешь этого, учитель Байро?

— Я знаю лишь то, что увидел в твоем сне о рождении. И знаю названное тобой имя.

Нуба спустился следом за маримму и сел на узкую доску, опуская босые ноги в воду. У ног сразу же собрались мелкие рыбки. Учитель и мальчик сидели неподвижно, глядя на мелькание солнечной ряби. Вдалеке посреди расплавленного солнечного огня торчала черная лодка, будто она сгорела в этом слишком яростном свете. Нуба вспомнил о красной пустыне, отделяющей их от остального мира. Еще недавно он и думал, что она и есть мир. Что караваны рождаются в знойном мареве, — пройти по горизонту, вздымая тучу красноватой пыли, а после умереть, уходя в дрожащий раскаленный воздух. Но где-то там, оказывается, есть эта степь, она огромна, как мертвая пустыня, но совершенно живая, набитая жизнью, как деревянный короб с полуоторванной крышкой набит снастями и поплавками, что вываливаются, не давая крышке закрыться.

Положив руку на распластанный рядом мешок, Нуба заговорил, медленно подбирая слова. Он рассказывал маримму о сне, который увидел сам. Вспоминал, мучительно морщась, если куски сна размытые солнечным светом, не давали ему увидеть картинку четкой. Остановился, колеблясь, говорить ли о той огромной нежности, которую испытал, когда сидела, прижимаясь, и тихо дышала, а мокрые волосы прилипали к его горячей груди. Рассказал и это. И закончив, добавил:

— Я думаю, учитель Байро, что она…

Но маримму поднял худую руку, останавливая:

— Мало знаешь. Не думай. Ты сновидец и это продлится, по крайней мере, пока ей не исполнится десять. Это и назначенный тебе срок — жить в деревне маримму. Тогда, если за это время не увидишь более поздних событий, уйдешь к ней. И еще…

Черная лодка вдалеке плеснула веслами и ушла из солнечной ряби, сделалась почти невидимой на густой синеве воды.

— Тебе нужно научиться не только терпению, но и самостоятельности. Я не смогу сопровождать тебя часто, зелье сварено лишь для тебя и каждый мой выход отсюда в твои сны сокращает жизнь моего тела. А мне еще нужно вернуть два данных мне имени.

Он встал и, расправив одежды, подхватил подол, поднимаясь на ступеньки.

— Воду отнесешь за деревню, на дальний склон, на поляну красноягодника. В середине поляны посадишь ветку с дерева площади. И вырастишь. Каждый день по три бурдюка, налитые под самое горло.

Шумя тогой, он ушел, шлепая по причалу босыми ногами. А Нуба, набрав в бурдюк озерной воды, с трудом вытащил его на приступку и, пыхтя, взвалил на плечи.

Сон. Когда мальчишкой бегал в лесу, цепляясь как обезьяна, за гибкие ветви, возвращался, чтобы помочь матери в хозяйстве, бегал к охотникам — донести убитое зверье и птицу, потом проваливался в сон, ощущая как гудят ноги. И улыбался в темноту, зная — сейчас поплывут перед глазами картинки, покачиваясь, как листья в тихих тайных ручьях. Видел многое, и многое потом забывал. О чем-то пытался спросить отца или стариков, сидящих на шатких террасах, но те отмахивались или смотрели с подозрением и смутным страхом. Виданное ли дело, рассказывать мальцу о том, что и вправду есть за пустыней огромная вода, качающая мир над собой. Города, возносящие к небу белые острые башни. Несметные войска, что бряцают железом, сшибаясь в клубах поднятой конскими копытами пыли…. Старики знали, все это есть, ведь рядом шли и шли через пустыню караваны, и в селениях на склонах благодатных гор появлялись чужеземцы, — наполнить бурдюки сладкой водой, и пойти дальше. Но это была их жизнь, чужая. И когда в поселке появились маримму и некоторые останавливались рядом с Нубой, внимательно заглядывая в лицо мальчика, старики успокоенно кивали друг другу — ему найдено место в этой жизни. Он будет прибран и пристроен. Подальше от тихой деревни.

Это знала и мать, когда стоя рядом с отцом Нубы, нашла его руку и сжала крепко, глядя вдогон сыну, который уже не вернется.

Теперь знал это и сам Нуба.

На белых от солнца досках причала оставались темные следы мокрых ног — легкие, когда шел с пустым бурдюком и большие, расплющенные тяжестью мокрого кожаного мешка, норовящего соскользнуть с плеч. Через темный скрипучий песок, по мягкой упругой травке к извилистой тропе, уводящей по склону вверх, в гущу огромных дубов. И там, на маленькой неприметной поляне — кривая веточка, врытая посередине. Ей было много воды, которую приносил Нуба, и он выливал почти весь бурдюк под ближайшие деревья. Отдыхал, привалившись головой к твердой коре и, таща пустой мешок, снова спускался к озеру.

По утрам и после полудня маримму ждал его на границе темного песка. Они сидели там или шли в его хижину, к сундукам, полным странных вещей, каждая из которых требовала внимания и памяти. Нуба слушал, напряженно пытаясь запомнить сразу, понять, связать новые знания с прежними. И, проваливаясь в глухой сон усталости перед закатом, просыпался ночью, услышав привычный зов маленького барабана. Вставал, с чувством все той же глубокой усталости. Плеснув в лицо воды, с кружащейся от постоянного бодрствования головой, брел в лес, к своему костру.

Там ждал его учитель Байро, протягивал усевшемуся на циновку мальчику узкогорлую бутылку, и забирал, затыкая пробкой, когда, закрывая глаза, Нуба мягко валился на плетеное полотно.

Так было не каждую ночь. Маримму зорко следил за своим подопечным: когда сны захватывали мальчика, день становился в тягость, и он нетерпеливо ждал ночи — уйти в сон, жить там, где в палатке из шкур растет его княжна, ползая по сухой траве под присмотром высокой молчаливой няньки, — тогда барабан не стучал в ночи. Нуба лежал без сна в своей хижине, изнемогая от нетерпения. И учился быть терпеливым.

— Каждый твой день — драгоценность, — сухо сказал ему маримму, объясняя перерывы, — а ты готов выкинуть познанное, убегая к желанному. Учись использовать все. В твоей жизни будут времена, когда придется просто ждать, не имея возможности схватить, сделать, получить сразу. Так преврати ожидание в ценность для себя. Тогда будешь силен.

Ему было тринадцать лет, когда он услышал и постарался принять эти слова. С тех пор прошли десять лет путешествий во снах и подготовки себя к предназначению. Еще два года тяжкого пути в поисках той самой степи. И после жизни в эллинском доме, еще семь лет в изгнании, которые закончились тем, что он сидит под старой акацией — сосуд годои в чужом племени, голос чужих богов. Сидит и терпеливо оглядывает свое прошлое, стараясь найти ту развилку, которая вывела его тропу в жизнь. Ведь он должен был умереть. Чтобы не мешать тому, что должно случиться дальше. Что делать тому, кто нарушил законы судьбы?

Ночь стояла все так же глухо и черно, и Нуба подумал — а ведь он уже видит ее — злобную птицу Гоиро, видит ее крылья над головой. Люди идут из селения в пустыню, через океан в города и горы, спускаются со склонов и углубляются в мокрые джунгли, или находят степь…. А на самом деле это одни боги передают их в руки другим богам. Хорошо бы сейчас выпить зелья и увидеть, что там — у яркого моря, на шумных улочках полиса, петляющих по склонам просторного холма. Но сны кончились, и бутылочка опустела, когда он попрощался с маримму и двинулся в путь. Теперь все наоборот — Хаидэ видит его во снах, и приходит, чтобы помочь. Но редко, так редко и ничего не говорит о себе. Только забота о нем написана на лице княгини. А сейчас его ждет мальчишка, Маур, избранный темнотой. Может темнота и есть предназначение мальчика, но огромный черный мужчина, сосуд годои, когда-то выбрался из неумолимой хватки судьбы, и нужно сделать попытку дать мальчику выбор. Вдруг он выберет свет.

Нуба прижался спиной к стволу и стал ждать, прислушиваясь к тихим шагам на тропе от стойбища старого Карумы. Сегодня ночью старик услышит последние слова годои в человеке. А дальше пусть разбирается со своими богами сам.

* * *

На сердце Карумы лежало множество разных камней. Целой горой давили они стариково сердце, были мелкими и большими, гладкими в своей тяжести и колючими от острых граней. Карума прожил на свете шесть с половиной десятков лет, и знал, невелика гора: у каждого человека камней на сердце не меньше. Знал и то, что многие просто ссыпают ее в дальние уголки души, захлопывают крышки памяти и идут себе дальше, делая вид, что камней нету. Он был не таким, он свои камни берег и гордился, считая это проявлением силы. Часто, сидя без сна у тихого родника, составляющего одно из его богатств, он мысленно брал камень в сухие руки и крутил, вспоминая.

Вот двадцать коров, которые уплатила ему вдова его старого друга. Это было давно, она умерла и коровы те давно издохли, но их потомство ходит по саванне, мычит и щиплет траву. Она плакала тогда, красивая, статная, после гибели мужа ей нечем было платить за пастбища для своего стада, и Карума согласился помочь. Двадцать коров из пятидесяти — не так велика цена, и этот камень не лежал бы сейчас на его сердце. Но только сам Карума знал, что когда они вместе с Охонго возвращались с ярмарки, он проснулся раньше друга и увидел змею, выползающую из-под мешка, лежащего под головой спящего. Его камень — это те несколько ударов сердца, которые Карума провел в молчании, прежде чем вскрикнуть, чтоб разбудить друга. Когда он закричал, змея уже укусила. Да, Карума завидовал Охонго, тот был всегда весел и женщины любили его больше других мужчин. Но и сейчас не мог сказать себе, промолчал ли нарочно или просто остолбенел от растерянности. И потому это — его камень.

Вот девочка с сотней давно не чесаных косичек. Ее нашли брошенной на караванном пути, а может она убежала — никто не узнал, потому что язык ее был непонятен. Совет собрался на площади и девочку решили отдать младшей женой, тому, кто выбросит больше костей. Каруме повезло, и он хорошо заботился о ней. Два года. А потом она исчезла, убежала, в чем ходила пасти его стадо и больше ничего не взяла с собой. Каруме бы радоваться, что два года он кормил сироту. Но он знал, что схитрил, бросая кости, а кормил, потому что не любил худых женщин. Но она все молчала и молчала, и каждую ночь шарахалась от него, закрываясь руками, а после плакала. Так что он отдал ее проезжавшим купцам. За кусок яркой материи. А его подарил другой, которая приводила к его стаду коров и, озираясь, хихикала, оставаясь до солнца.

Жизнь долгая, рассуждал Карума, взвешивая камни своих грехов и бережно кладя их обратно на сердце. Приходит время, когда и грехи в радость, потому что тело стареет, уже не обманешь девчонку, чтоб вкусить ее сладкого. Остается лишь перебирать воспоминания. А чтоб не гневались боги, что же, Каруме не жалко и побичевать себя. Признаться в том, что совершал нехорошее, темное.

Идя по знакомой тропе, он поднял лицо к звездам, прикрытым клочковатыми бесплодными тучами, и прошептал нужные слова птице Гоиро. А может, и должно ему совершать такое в жизни, чтоб быть ближе к первенцу светлых богов. А?

Сейчас он направлялся к годое, чтобы снова спросить для себя. Ведь не каждый день и не каждый год появляются избранные тьмой, да еще в ведении папы Карумы. Ну и что же, что он говорильщик, а они никогда для себя — все для прочих. Сейчас ему надо не просто спросить, а… «поторговаться» — подсказал ему шепот в голове. «Ты идешь торговаться с могучей Гоиро, старик. Хорошо бы она не убила тебя на месте»…

Но соблазн был велик и Карума решил рискнуть. Жизнь все равно шла к концу, и он не прячет своих камней от Гоиро, вот они все! Он знает сотни людей, у которых гора камней так велика, что высыпись они из нутра злодея — придавили бы насмерть. А Карума честен. И честно попросит.

Он нес котелок, калебас со смесью, из которой сварит зелье годое, огонь на конце длинной ветки и коровий рог со спиленным кончиком. Медленно ступал, повторяя про себя просьбу и доводы, почему это нужно Гоиро. И нащупывал в мешочке у пояса горстку особого порошка, купленного у безъязыкого одноглазого ил-паро, нищего колдуна, ходящего из деревни в деревню. Этой ночью ему не нужны неясности в ответах годои, все должно быть сказано точно.

Глава 10

Небо над глазами было черным, совсем черным. И усыпанным по черноте множеством ярких звезд. Звезды покачивались. Мальчик вздохнул полусонно, то прищуривая глаза, то открывая их шире, но веки сами собой опускались, и он позволил им. На закрытых веках отпечаталось странное небо наоборот, как бывает то днем, если при ярком солнце закроешь глаза — красное огромное поле. И по нему — черные пухлые точки. Точек днем не бывало, медленно подумал Маур. И вспомнил рассказ папы Карумы о свете и темноте. Тени, которые заползают в углы, хоронятся и смотрят оттуда на яркий свет, всегда стерегут его. А ночью, сказал тогда ему Карума — ночью нет светов, которые сами смотрели бы на темноту.

Маур снова приоткрыл глаза. Звезды висели и все так же покачивались. Вот же! Вот он свет в темноте! Висят сами, и глядят вниз. Значит, папа Карума соврал? Хотя, о чем он думает, это не просто куски света, это же зоркие глаза ночной птицы Гоиро, для того, чтоб высматривать, кого наказать. Какая странная голова у меня, подивился мальчик, она сегодня думает странные мысли. Глаза снова закрылись, перед ними опять нарисовалось оранжево-красное небо, будто наполненное жидкой кровью. И эти страшные точки — везде. Будто темнота вышла из углов и расположилась, следя за светом явно, держа его своей невидимой сетью. Он нахмурился, чувствуя, как собираются морщинки, сбегаясь к переносице. Одна из точек прыгнула ближе, еще ближе, разрастаясь, и превратилась в черное кольцо, толстое, с яркой искрой середины. А круглый обруч закостился рваными краями, углами и впадинами. Как старые черные скалы вокруг котловины. Что это там, прилепилось к одной из впадин? Маленький темный квадратик и что-то светлое шевелится на нем.

Кольцо наползало, уходя в сторону, чтоб зрению оставался этот край, на который смотрел наполовину спящий Маур. И квадратик тоже покачивался, заплескивали на опущенные края оранжевые мелкие волны. Тыкался в жидкое ленивое пламя шест, тонкий, как шип с колючего дерева зогго. И светлая фигура, переступая еле видными под длинным подолом черными ногами, тянулась шестом, отталкиваясь от обломка черной скалы.

Это же озеро-море, понял мальчик, и тот плот, что увозит к острову еду и овец, а иногда редких молчаливых чужестранцев. Они никогда не заходили в деревню. Но мальчишки на то и мальчишки: хоронясь за кустами, крались, подглядывая, как те, замотанные в темные глухие одежды, ждали на дальнем берегу перевозчика и, ступив на плот, уплывали к черному острову Невозвращения. Никогда мальчики не видели их лиц и не слышали разговоров, потому что этим берегом владело племя рыбоедов-алмолу — никого из пастухов сюда не пускали их воины. Были они невысоки, с гнутыми кривыми ногами и тощими животами, а зубы на черных лицах крошились и торчали как у старых зверей. Но все стрелы и гарпуны алмолу пропитывали ядом и никого не жалели.

Сейчас плот, увиденный им под закрытыми веками, был пуст. Лишь перевозчик медленно суетился, запуская шест то с одной стороны, то с другой. И плотик, ныряя и захлебываясь набегавшей волной, двигался к берегу, а корявое кольцо острова уплывало за край глаза, куда-то к виску.

Мауру надоело следить за колыханием красной воды, он вздохнул, поворачиваясь. И скривился от резкой боли. Дернул рукой — положить на живот, где будто ели кожу злые муравьи, но рука не поднялась, заныв в запястье. Моргая, он попытался поднять голову, захрипел, когда веревка надавила на горло. Звезды мигнули и скрылись, перед испуганными глазами поплыла черная голова с поблескивающими в ушах и на шее украшениями. Черноголовый довольно хмыкнул, повернувшись, проговорил что-то резким лающим голосом. И сказал уже Мауру, успокаивая насмешливо:

— Дергаешься, будто мышь. Сто шагов осталось, там встанешь.

Мальчик затих, шаря глазами по вновь заблестевшим звездам. И не пытаясь вырваться, напряг слух. Его покачивало, он лежал, на спине. Рядом слышался мерный топот, сопение, а издалека доносился плеск воды. Кто-то из темноты крикнул, и один из тех, что рядом, крикнул в ответ, неожиданно громко, над самым ухом.

Через обещанные сто или чуть больше шагов, покачивание прекратилось, тело мальчика ухнуло вниз и в спину вдавились острые камни. Черноголовый навис, расплетая петли на запястьях и щиколотках. Дернул за веревку, освобождая шею. Но не снял петлю, когда мальчик неуклюже сел, хватаясь за камни онемелыми пальцами. Подтягивая за грубый ошейник, заставил встать. В свете пыхнувшего и затрещавшего факела Маур увидел большое плоское лицо бэйуна, заблестел на широкой груди бронзовый знак.

— Мы с тобой не поплывем, избранный. Да будет справедлива к тебе ночная птица Гоиро, служи ей верно. Понял?

Мальчик молчал. Бэйун отошел, натягивая веревку, пошептался со спутниками — те разминали уставшие от носилок руки. И ступая к черной, резко пахнущей солью и нефтью воде, потянул мальчика за собой.

Из темноты, смутно чернея на залитой жидким светом от звезд воде, показался плотик, собранный из размокших пухлых бревен. Забелел перевозчик, точно такой, какого увидел Маур под веками. И соскочив с размокших бревен, заговорил вполголоса с одним из бэйунов. Другой подвел мальчика к воде, подтолкнул на плот, и, передавая веревку перевозчику, осклабился так, что зубы ярко блеснули.

— Будешь там, помни, что твоя названная мать продала тебя старику за худую корову. А Карума, пусть не накажет его птица Гоиро, перепродал тебя нам, бэйунам приозерных земель. За десять хороших овец. Мы же получили за тебя еще лучшую плату!

Приподнял на руке связку нарубленных серебряных квадратиков с дырками. И захохотал, издеваясь.

Перевозчик, шепча, усадил мальчика в центре плота, набросил конец веревки на крюк, торчащий в бревне. И наклонившись, сунул ему ко рту бурдючок, из горла которого запахло резко и неприятно.

— Я не хочу, — попытался возразить мальчик, но мужчина прикрикнул и впихнул горлышко в полураскрытый рот. Даваясь и плача, Маур хлебнул вонючей жидкости, проглотил, вытирая рукой текущие на подбородок струйки. И слушая, как грубые голоса мужчин улетают в ночное небо, медленно повалился на спину. Засыпая, радовался, что боль на животе заснула тоже. И лишь мысль о том, что он продан трижды, не захотела спать, а билась и билась в висках, жалила и колола сердце, пока плотик, покачиваясь и ныряя краем в плескающие волны, медленно увозил его к острову, с которого нет возврата.

Этой ночью папа Карума пришел один, и некому было помочь ему напоить годою отваром. Но когда он поднес ко рту черного пленника коровий рог, уже наполненный вязкой жижей, тот сам открыл рот, и Карума, с облегчением переведя дыхание, убрал палец от спиленного кончика. Нуба глотнул и напрягся, ощутив в знакомом запахе съестного — горячего молока с кровью, перемешанного с крепким мясным бульоном на травах — чужой резкий запах. Но жидкость уже протекла в желудок, а рог вдвинулся глубже, в самое горло. И так же как мальчик на плоту, давясь и кашляя, Нуба глотал, обвисая на затянутых веревках.

— И хорошо, — сказал Карума, выдергивая опустевший рог. Бросил его в костер, вытер руки намоченной в отваре травы тряпицей и ее тоже выбросил. Снова наклонился над неподвижным лицом великана и ласково повторил:

— Хорошо. Ты, мятежный сосуд годои, может, и знаешь, как управляться с тем, что за краями дня и ночи, а папа Карума хорошо знает этот мир. И знает, когда нужна осторожность.

Он распутал ремни на руках пленника, наклонился, без всякой боязни подставляя тому спину. Снимая петли с ног, продолжал говорить, хваля сам себя и радуясь своему уму:

— Еще когда отвечал мне, я услышал, голос не тот, не тот голос, годоя. А теперь будешь как большой мул, послушный и сильный. Встань. Ну!

Задрал голову, глядя снизу, как подымается к колючей кроне большая голова с короткой отросшей щетиной упрямых волос. Отойдя на шаг, засмеялся глупому виду годои, его опущенным вдоль тела безвольным рукам с полураскрытыми кулаками, и глазам, глядящим перед собой.

Задирая подол плаща, помочился в костер, затоптал сандалией ползающие искры. Приказал:

— Иди! Туда!

Нуба шагнул в темную степь. Ветки акации хлестнули по равнодушному лицу. Мерно переставлял ноги, давя ступнями камушки и колючие кустики на обочинах тропы. Карума шел позади, придерживая локтем на боку дорожный мешок, и снова, посмеиваясь, говорил сам с собой, обращаясь к пленнику.

— Пока ты был послушным годоей, то и жил без всякой заботы. Папа Карума тебя спас. Кормил и поил. И не продал тебя и сам не погнал со стадом на большой базар. Говоришь, не сумел бы? Ну-ну, какое теперь дело — сумел бы или нет. Смотри, слушай, мой большой мул, все вышло, как хотел папа Карума! Даже если в твоей голове крутились другие мысли. А ведь крутились? Мальчишка убегал к тебе по ночам. Думаешь, я не знал, куда юркает? И ответы твои… Всего раз папа Карума захотел спросить для себя. И ты не дал! Сверни. Сюда. А то лоб разобьешь. Иди прямо. Надо было дать тебе разбить лоб. Я не злой человек, но почему кто-то должен забрать у меня мое? Я ведь не забирал твоего, а? А вовсе даже спас тебя, когда ты выполз из пустыни и помирал, как большой червяк, весь в красной пыли.

Уставая говорить, он вынимал из мешка флягу, гулко глотал из нее молоко и вытирая рот, поспешал, догоняя мерно идущего великана, облитого звездным светом. Дважды, покрикивая, останавливал пленника и садился отдыхать, вытягивая ноги в крепких сандалиях. А потом снова вставал и гнал послушного мула дальше.

— Нам всю ночь идти, до рассвета. А там переждем в буше день. Хорошо бы оставить тебя себе, такого вот, на хозяйстве. Но порошок ил-пиру сильно сокращает жизнь, я знаю, как тобой распорядиться получше, мул.

Нуба шел и шел под воркотню старика, глаза его глядели вперед, все видя и ничего не оставляя в замершем мозгу. И тело, отмечая каждый попавший под ступню камешек и каждую колючку, впившуюся в локоть, равнодушно принимало боль.

Он видел, как звезды над краем земли потускнели и скрылись в наползающей светлой заре, как сбоку выкатило яркий краешек солнце и пошло вверх, вытаскивая из ветвей и трав порскающих в небо дневных птиц. Слышал, как они пели и как порыкивал вдалеке лев, укладываясь спать после ночной трапезы. И послушно остановился, когда папа Карума повелительно крикнул, указывая на купу густого кустарника, усыпанного кожистыми листочками и неожиданно нежными белыми цветами, крошечными, как светлые дети.

Старик расстелил плащ, поближе к переплетенным стволикам, командуя, поставил пленника так, чтоб тот загораживал яркое солнце. Подумав, велел тому наклониться и обмотал большую голову старой тряпкой, чтоб солнце не убило его жарким днем.

— Стой пока. К закату пойдем дальше.

И Нуба послушно стоял под палящим солнцем, глядя сквозь переплетения веток. Там, среди рыжих трав и торчащих кое-где серых больших валунов сверкала полоска воды, того самого озера-моря, невдалеке от которого была деревня, откуда пришел к пастуху Маур, отданный колдунам-бэйунам.

День в саванне казался целой жизнью, безоблачный, долгий и жаркий, он не шел, а просто стоял, без единого движения, позволяя тем, кто живет днем, двигаться внутри своего прозрачного, злого от предельной жары, стекла. Небольшие стада антилоп, по самые спины укрытые светлой травой, плыли и останавливались, разом опуская головы с черной полосой по округлым шеям. И, резко вздернув морды, вдруг срывались с места и, не разбивая строя, бежали, топоча невидимыми ногами, как ударенные ветром плавучие островки, уменьшались и пропадали из виду, темнея напоследок еле различимой полоской на светлой траве. Плавно проносили через плетеные сетки акациевых теней яркие шеи жирафы, качали ими, отмечая шаги, и посматривали сверху крошечными головками с прядающими ушами. Вздымая к самому клюву собранные в щепоть голенастые лапы, неспешно бежал страус, окидывая назад кудрявые локти крыльев — белоснежных на черном. И, будто привязанный к нему невидимой ниткой, поодаль бежал еще один и еще. А следом — толпясь, целая стайка. Орали птицы, тучей садясь на плоские прозрачные кроны, так что казалось — дерево вмиг расцвело и вот, через малое время придуманным ураганом цветы сбиты и унесены на другое, растущее дальше.

Из-под мелких веточек кустарника выползла большая ящерица, пошла медленно, изгибая над короткими лапами тяжелое тулово. И поворачивая надменную вытянутую морду, наткнулась на черные ступни, замерла, обдумывая. Ощупала пыльную кожу быстрым раздвоенным языком и, взгромоздясь на мужскую ногу, застыла, изогнувшись и глядя с удобного возвышения на стебли травы.

Карума заворочался, ловя ускользающую дремоту. Не вставая, прислушался, осмотрел все, что мог увидеть, не подымая головы. И, успокоенный, снова закрыл глаза, чтоб дрема утекла постепенно, забирая с собой усталость ночного перехода. Его рука лежала на тощем мешке, с накрепко завязанной горловиной. Жаль, нечего было нести из лагеря к берегу, его мул послушно дотащил бы поклажу. А если была бы чужая, то можно получить за это кур или даже немного серебра.

Но просыпаясь, Карума строго одернул себя, гоня жадные мысли. Не дело выжимать из удачи все до капли, иначе она рассердится и упорхнет. Садясь, зевнул, показывая крепкие желтоватые зубы. Развязав мешок, вынул флягу. Попил, присасываясь к горлышку, чтоб не потерять ни капли. И с довольным кряхтением встал, распутывая завернувшийся во сне плащ. Осматривая неподвижного громадного мужчину, усмехнулся, топнул, прогоняя с его ног ленивого ящера. И поманил рукой.

— Встань-ка на колени. Дам воды.

Держа флягу у толстых потресканных губ, считал гулкие глотки и отнял после пятого. Нуба смотрел перед собой, блестели мокрые губы, по широкому лбу с мгновенно выступившей влагой, ползали мелкие мухи. Карума подумал — а вот оставить так, столбом посреди саванны, сколько дней простоит, пока солнце не сожрет его, обтягивая кожу вокруг костей? Или раньше его найдут красные муравьи, будут глодать, а он — стоять без движения. Ил-пиру, отдавая порошок, показал жестами и гримасами — проглотивший все чувствует и слышит…

Испуганный своими мыслями, Карума огляделся быстро, будто прокричал гадкое вслух, и его могла услышать огромная степь под тяжелой ладонью света. Что же это? Чем ближе он к перевозу, тем злее они — падающие в голову мысли. Или они лежали на дне его души и теперь поднимаются, покачивая змеиными головами? Надо быть осторожным, очень осторожным. Остров Невозвращения близок этому берегу, не зря перевоз именно тут. И кто знает, какую силу имеют тут его мысли и на кого направятся. Вдруг на него самого?

Он опрокинул флягу над сухой ладонью и омыл великану потный лоб. Спрятав воду, поправил тому тряпицу на макушке.

— Хорошо, что кожа твоя не боится солнца. А мух я прогнал. Будешь там, помни, папа Карума был добр к тебе.

Глядя поверх ветвей, как полоска воды загорается оранжевым светом заката, блестя так, что больно глазам, Карума ел сыр, развернув влажную тряпку. Отщипывая небольшие куски, совал их в рот Нубе, всякий раз командуя:

— Ешь. Вот так. Проглоти.

Завернув остатки еды, поднял пленника, показывая направление рукой:

— Вставай. Туда иди.

Шел следом, глядя, как мерно движутся бедра, обмотанные куском серой тряпки, и волновался все сильнее. Трава поредела, вырастая куртинками посреди плешин блестящего красного песка. Его становилось все больше, вот уже лишь отдельные сухие стебли клонились под легким закатным ветром, а птицы и зверье остались позади. Только красный песок и развернутая перед глазами бескрайняя пелена воды, режущая глаза оранжевым светом вечерней зари. Солнце садилось, медленно проваливаясь в красную воду, как в расплавленный металл. И на фоне его багрового остывающего круга чернела корявая макушка плоского острова — железным самородком, который плавиться не захотел, поддерживаемый своим внутренним колдовством.

Идти по песку можно было без тропы, он поскрипывал под ногами и тихо шуршал, осыпаясь в ямки следов. Карума зябко повел плечом и перекинул конец плаща до самой шеи, будто защищаясь от вечерней настороженной тишины. Только их шаги по песку, тонкое посвистывание ветра, да мерный плеск воды, становящийся все громче.

Степной орел, парящий в остывающем небе, повисел над границей травы и песка, провожая желтым зрачком две точки, ползущие через красное к расплавленному красному, на котором пласталось корявыми краями черное скалистое кольцо. И взмахнув крыльями, повернул, расправил их в нисходящем потоке, уносясь подальше от места, где все одно никогда не бывает добычи.

* * *

Перевозчик был очень стар. Иногда он вытягивал перед собой мальчишескую руку, удобнее ухватывая шест, и дивился небольшим жестким мускулам, вздутым под темной лоснящейся кожей. Он знал, если в дальнем углу своей маленькой теплой пещеры нашарить закутанную в кожу полированную пластину, принести ее ко входу и, держа на коленях, заглянуть — он увидит в подрагивающем от собственного дыхания отражении лицо мальчика, только вступившего во взрослую жизнь.

Но ему давным-давно надоело смотреть на неизменно гладкие скулы и ярко блестящие глаза. Зеркальная пластина лежала в углу, а по складкам старой кожи нарастал тонкий пушок плесени. Даже обертка неживой вещи стареет…

Он просыпался, ел принесенную рабами еду и шел на берег, садился в углубление на вершине прибрежной скалы, что одним краем уходила в воду и была по черноте расписана белесыми разводами соляных кристаллов. Ждал огней с большого берега.

Были времена, когда огни загорались почти каждую ночь. И руки перевозчика саднили от гладкой рукояти шеста, а ноги не просыхали от соленой воды, плескающей в промежутках мокрых бревен. А иногда наступали тихие времена, неделями ночь плыла над черной водой новолуния, серебряной водой полной луны, багровой водой заката, и ни единый огонь не протыкал теплую влажную темноту.

Неся свою службу, он имел все, что попросил взамен. Вдоволь еды и пива, пугливых плачущих женщин, их приводили рабы, стояли у входа в пещеру, пока они стонали и бились в жестких умелых мальчишеских руках, а потом забирали, и женщины те исчезали неведомо куда.

Когда-то его еще интересовало — куда же они пропадают. Но то было давно и ему надоело собственное любопытство. Даже сожалеть о том, что сделка была совершенно честной, и неумолимо исполнились все его высказанные желания, как сказал, именно так и исполнились — ему надоело. Потому что одним из условий сделки было то, что изменить после нельзя ничего. Ни единого проговоренного им слова.

Ушли в прошлое бессонные ночи, когда, насытившись до удивления едой, женщинами, сладким питьем и бешеными танцами на праздниках черного песка, он перебирал в памяти сказанные слова и прикидывал, как нужно было сказать их иначе. Чтоб — захотел и вернулся, туда, откуда был изгнан за мелкие кражи и мелкие пакости, и мальчишки смеялись вслед дрожащему старику, подымающему в бессильной ярости высушенную годами руку с маленьким кулачком…Стать старейшиной, карать и миловать соплеменников, выбирать женщин, сладко есть и изредка отправляться на степную охоту. Но лежа без сна, разглядывая вереницы светляков на неровном потолке пещеры, отбрасывал одну мысль за другой. Старейшиной — навечно? Нет. Никем и ничем нельзя становиться навечно, без возможности измениться.

Настал день, когда он сел и засмеялся открытию. Оказывается, он хотел получить все и остаться свободным в делах и решениях. Но именно свобода была его платой. Потому что когда он приполз на берег переправы и разжег свой маленький костер, шепча в него призывные заклинания, у него не было ничего. Ни знаний, ни силы, ни молодости. И понимая, что та сделка была единственно верной и неумолимо честной, он перестал смеяться и заплакал. Лег снова, потому что после дневного сна его ждала ночь, сторожевая скала на берегу и маленький плот. А также огни, читать которые они научился точно и без ошибок. Огни глупцов, приходящих со всех краев огромной земли, несущих то, что казалось им мелким, не имеющим цены, чтоб выпросить за это нечто большое и важное.

Тогда он вытер слезы, текущие по красивым щекам, украшенным небесными татуировками. И постарался заснуть, чтоб к ночи сделаться, наконец, настоящим. Тем, кто осознал и смирился.

В тот вечер с площадки на кольце скал, внутренности которого перевозчик никогда не видел, смотрел на темный вход в маленькую пещеру жрец-повелитель. Прозревая метания человека, что наполняли каменную пустоту биением, подобным биению сердца в клетке костей, ждал, и когда понял, что переход закончен и еще один живой пополнил ряды темноты, став бессловесным и смирным довеку, кивнул и отправился вниз по длинной витой лесенке с резными, ласковыми к руке, перилами.

* * *

Этой ночью перевозчик занял свое место, удобно устроился на мягкой шкуре, постеленной в углублении скалы, и стал смотреть в темноту, присыпанную сверху яркими звездами. Луна уже побелела и тихо торчала над головой кривой нашлепкой на праздничном небесном своде. Свет от нее ложился на черную воду, рисуя по ней белую рябь, но не доставал да берега. Там, на полосе песка, было темно.

Не сводя глаз с глухой темноты, перевозчик лениво перебирал в памяти последнюю еду: перед жареным мясом крокодила рабы принесли ему запеченных черепашьих яиц. А еще раньше — тушку крупной степной курицы, это хорошо, он любил жареную курятину. Надо подумать, чего не ел давно, подумать сильно и тогда к следующему утру он увидит молчаливого раба с подносом, на котором разложено желанное блюдо. Жаль, не так много он знал их за свою жизнь, а попробовать нового в этой второй жизни уже нельзя. Ничего. Он захочет к… да, к тушеным бобам с козлятиной — белого пива из кокосового молока…

Перевозчик цокнул языком, вспоминая, как на ярмарке в свои настоящие пятнадцать, девушка вынесла ему калебас и подала смеясь. Ах, какое же вкусное было пиво, как щипало язык, как улыбались ее глаза, обведенные россыпью цветных узоров!

С тех пор он мечтал о нем всю свою долгую нищую жизнь, а потом, уже на острове пил бессчетно. И девушек несколько раз приводили к нему точно таких — невысоких, с черными блестящими косичками, закутанными цветным покрывалом. И с грудями как вымя молодой козы — чтоб соски длинно торчали в стороны. Но то первое пиво было лучшим. А девушка…

Он приподнялся с нагретой шкуры, опираясь рукой на верхушку скалы.

На темном берегу вспыхнул маленький огонек. Помигал и загорелся ровным пока еще светом. Не сводя глаз с огня, перевозчик медленно сел, охватывая руками блестящие гладкие колени. Не пропустить изменения цвета, не моргнуть, когда огонь заговорит с ним. Он первый стоит на страже острова Невозвращения и на его сильных красивых плечах лежит первое знание о том, кто пришел и что принес владыкам-жрецам.

В мешке папы Карумы кроме полупустой уже фляги, тряпицы с остатками сыра и нескольких квадратиков серебра на кожаном шнурке лежали маленькие, туго свернутые кожаные свитки. В одном из них торчала палочка, привязанная к пузырьку из крошечной тыквы. А под плотно пригнанной пробкой — густая черная жидкость из ягод аханки. Каруму никто не учил грамоте. Но видя на ярмарках, куда он гонял скот, иноземных писцов, с важным видом скребущих по восковым табличкам острыми стилами, пастух задумал и себе облегчить жизнь, добавив к голове написанные для себя памятки. Таблички не годились — тяжелы и неудобны углами. И он, прохаживаясь и зорко наблюдая за разноголосым людом, брал на заметку все, что могло пригодиться. Он знал, что умен и гордился этим. Конечно, придумывать чернила сам не стал, к чему тратить силы и время, когда можно угостить пивом писца и поговорить с ним о всяких пустяках, нахваливая и удивляясь. А вот выделывать тонкие гладкие кожи, по которым палочка оставляла четкие следы, это он сам догадался. И ничего, что его значки и картинки не прочитает никто, так даже лучше. Крупицы знаний, то от подвыпившего купца, а то от старейшины деревни или от колдуна-бэйуна — превращались в тесные ряды лишь ему понятных крошечных значков, а тонкая кожа потом сворачивалась в тугую трубочку и укладывалась на дно мешка. Вторая голова хитрого Карумы — вот чем был его мешок, и потому он нес его сам.

Сейчас, на песчаном берегу, под бледным светом далекой луны Каруме не было нужды разворачивать кожаные свиточки. Все, что относится к берегу Невозвращения, он знал наизусть и даже то, что когда-то записал, выучил тоже. Но к чему рисковать, вот его вторая голова — всегда под рукой. На тот случай если первая вдруг поглупеет и потеряет память.

Он знал, нужно дождаться, когда луна вскарабкается на самый верх ночного неба. И знал, для костра нужно отыскать древний очаг, сложенный на самом берегу, напротив острова. В его мешке лежали сверточки с порошками, которые не дадут костру погаснуть и кусок кремня для высекания огня. А еще — два заклинания, нанесенные тайными точками на кожаный свиточек. Прочие сведения о береге Невозвращения ходили слухами, передавались с оглядкой изо рта в ухо в ночных разговорах.

Короткое заклинание стоило ему трех калебасов пива и целой ночи на ярмарочной площади с хмельным здоровяком-бэйуном. Но умный Карума понимал — короткое, если дается всего лишь за пиво, может завлечь его в ловушку. И потому искал еще одно.

Это обошлось ему дорого. Пятнадцать хороших коров отдал он, а как долго искал — кому отдать! Было это давно, он записал заклинание на отдельном свиточке, туго свернул кожу и, закрутив ее в тонкую пластинку металла, повесил на шею. Стал ждать. Он умел быть терпеливым.

Очаг был похож на сам остров — кольцо неровных камней, казалось, сросшихся боками, а не сложенных по отдельности. В центре песок расплавился в стеклянистую гладь, и туда Карума, поглядывая на смирно стоящего Нубу, положил ворох сухих стеблей и мелко накрошенные веточки с одинокого куста, растущего неподалеку. Когда сламывал ветки, наколол палец до крови. Кивнул, выдавливая ленивые капли. В свиточке это было записано. Высек искру, огонь занялся, треща и быстро поедая сухую жалкую мелочь. Карума, хмурясь и торопясь, высыпал поверх три щепотки из одного узелка, пять из другого, одну из третьего. Запершило в горле, огонь вырос, бросился в стороны летучим жаром и вдруг развернулся дрожащей радугой, меняя в высоком плоском гребне цвета.

Старик качнулся назад, боясь отскочить, прикрыл лицо рукой и сразу убрал: огонь, не трогая его, пластался по темноте широким веером, плыли по нему волшебной красоты цветные пятна — синие, зеленые, перламутровые. Бросали нежные отблески на высокую фигуру Нубы.

— Ну, вот, — шепотом сказал старик и, всмотревшись в темную гладь озера, подошел к Нубе. Потянув того за вялую руку, заставил сесть на колени лицом к огню. И глядя, как медленно ползут по блестящей коже и широко открытым глазам цветные полосы, сказал вполголоса:

— Перед тем, как годоя уйдет со мной из тебя, большой человек, я спрошу у него еще одно.

Он замолчал, ожидая. Посреди цветных прозрачных полос раскрылся черной пещерой рот. Усталый мерный голос прогудел:

— Годоя говорит, спрашивай.

— Скажи мне, годоя в человеке, не делаю ли я ошибки? Не пожалею ли? Нет, не отвечай! Скажи, получу ли я все, о чем попрошу? Нет! Скажи… не накажет ли меня ночная птица Гоиро за просьбу, исполненную чужими темными богами? Вот.

Ожидая ответа, кривился, нещадно ругая себя за бессвязные речи, ведь знал-знал, что вопросы к годое путают голову, а времени так мало, скоро плеснет вода под плотом, и скоро годоя выйдет из большого черного тела. Но все случилось так, как случилось.

— Нет, — проговорил мерный голос черного великана и Карума осел на слабых ногах напротив сидящего Нубы, — ты не пожалеешь о том, что твою просьбу исполнят. Птица Гоиро не накажет тебя.

От облегчения Карума засмеялся дребезжащим неровным смехом и, откидывая голову, погладил жидкую бороду.

— Во-от. Ну вот. Хорошо. Ты отдыхай, человек. Уже скоро.

Завозил руками по теплому песку, расправляя полы плаща. Поглядывая на огонь, стал ждать, когда плеснет вода под плотиком перевозчика.

Глава 11

Перевозчик бежал по черному песку, легко вскидывая ноги, и колени блестели в свете неровной луны. Он старался не смотреть на блики, что появлялись и исчезали при каждом шаге на согнутых коленях — белая луна пугала его. А она торчала над головой — никуда не денешься. Хорошо читать обычные костры, что загораются яркими пятнышками — побольше и поменьше, светят, мигая, или ровно вытягивают к звездам тонкую огненную нить. Прочитав послание огня и, дождавшись, когда костер начнет повторять его, перевозчик брал маленький барабан-бонго, и, прижимая его к животу, выстукивал указания. Тогда приходили рабы. Несли кожаный мешок с раковинами в уплату за овец и коз. Или на кольце из толстой витой проволоки младшие жрецы приносили квадратики серебра и, становясь рядом с ним на плоту, говорили с теми, кто пришел торговаться.

Или два молчаливых воина отправлялись с ним, чтоб забрать человека.

Все это было знакомо, и за долгие годы перевозчик привык. К жадной хитрости пришлых, к их страху, и к внезапной нерешительности. К попыткам вдруг все изменить, закидывая молчаливых тучами мелких слов. И к тяжкому молчанию забираемых или их суетливым разговорам, когда, ступив на черный песок острова, они вдруг начинали оглядываться в кромешную темноту большого берега, колеблясь. А потом, понурив головы, уходили к скалистому кольцу и медленно поднимались по узкой тропе-лестнице, что вела к гребню. Обратно никто не возвращался, на то он Остров Невозвращения.

Иногда перевозчик думал — да куда же столько… И — что там. Но испуганно прогонял мысли. Хватит с него бессонных ночей и тяжелых раздумий в маленькой уютной пещере — его пещере.

Но костер прочитанный сегодня, редчайший, означал разговор с людьми Луны. А это…

Остановясь у подножия скал, перевозчик поежился, переминаясь с ноги на ногу. Дважды видел он жреца Луны. В первый раз при заключении сделки и тогда все полнило его ужасом, собственной смелостью, а после возвращением молодости тела. И потому лик жреца остался в памяти как грозное белое пятно в мешанине впечатлений. А второй раз он шел к нему пересказать знаки огня. И после несколько ночей мучился от тяжкой усталости, исполняя свою работу внимания, потому что днем не мог спать: сердце не отдыхая, колотилось, а перед глазами стояло белое тяжелое лицо с глазами, полными серой паутины.

Он облизал сухие губы, уговаривая себя, его сделка неизменяема и, передав послание, он просто уйдет обратно, на скалу, застеленную мягкой шкурой, что пахнет его потом и старым прогорклым козьим молоком. А там, внимательно глядя в темноту берега, постарается забыть лицо человека луны — как можно скорее.

Протянул руку, тронул висящее у тонких перилец серебряное кольцо, прохладное, витое. Стукнул основанием кольца о гладкую пластину, и быстро отпустил, будто обжегшись, когда ноющий звон, родившись под его пальцами, быстро побежал вверх вдоль перилец. Перевозчик следил, как белая искра показывает путь звука. Вот она, скача вдоль поворотов и изгибов, достигла верхней площадки лестницы и, вспыхнув, остановилась, показывая путь.

И он, слушая, как колотится сердце, пошел вверх по ступеням, стараясь не дотрагиваться до перил. Мимо плыл темный ночной воздух, овевая горячие щеки холодом ночного ветерка. Временами ветер стихал, лестница врезалась в скалы, эхо ловило шаги и множило их. Он старался не смотреть по сторонам, потому что черные, с высветленными луной трещинами, стены показывали пугающие картинки — страшных животных, терзающих человеческие тела, людей, терзающих непонятных животных, умирающих пленников, женщин… Снова выбираясь из расщелины в темноту ночи и ветра, перевозчик вздыхал с облегчением. И гнал мысль о том, что может, картинки — это окна в скалах.

Когда он ступил на первую ступень последнего лестничного пролета, скала над площадкой раскрылась, выпуская в ночь режущий белый свет, а в нем уже стоял жрец Луны, закутанный в бесформенное одеяние, молчал, ожидая. И перевозчик, становясь на колено, дотронулся пальцами до своего лба, сердца и опустил щепоть вниз, к холодному металлу лесенки. Не имея сил поднять голову, чтоб не столкнуться глазами с мертвым взглядом жреца, пробормотал:

— Человек разжег костер возвращения, Отец Луны. Он хочет говорить с тобой и вернуться.

Жрец молчал, а мальчик с юным лицом и сердцем старика, прижимая дрожащую руку к ступеньке, чувствовал, как мертвые глаза ползают по его затылку и плечам. И знал, тот не ответит, пока их взгляды не встретятся. Обреченно поднимая голову, посмотрел в белое лицо, куда сверху заглядывала луна. Жрец брезгливо разглядывал его, как раздавленное насекомое, которое нужно поскорее смахнуть с кожи рукой.

— Вот как… Чем же порадует темноту старый пастух Карума?

— Он… у него там великан. Большой человек, черный. Старик хочет сам отдать его тебе, Отец луны. И после вернуться.

Жрец оторвал глаза от напряженного лица перевозчика и посмотрел вверх, на луну, потер большой рукой гладкий подбородок, поправил длинную, падающую на круглое плечо серьгу.

— Старик решил заняться торговлей чужими душами. Ну что же, его находки хороши. А жадность ему заменяет смелость. Отправляйся за ним, плотовщик. Привезешь своего брата, который думает, как ты, но шагает немного шире.

Повернулся уходить и, загораживая белый свет, льющийся изнутри скалы, добавил:

— Люблю таких.

Скала замкнулась. Идя вниз, перевозчик решил, что он вполне обойдется той малой толикой любви, которую уже получил, а больше пусть достается гостю. Как сказал Отец Луны? Старому пастуху Каруме…

Нуба стоял на плоту. Он видел то, что попадало в поле его зрения и не мог обдумывать это, мысли замерли, как замерло большое тело, приняв в себя отраву. Мимо плыли посеребренные луной волны, а на краю зрения увеличивалась бесформенная черная груда. Плескала вода, перемежая звуки с тяжелым дыханием, изредка перед глазами мелькал длинный шест, проносился и снова исчезал, вонзаясь в воду.

А потом плот дернулся и остановился. Карума, подталкивая пленника в спину, вывел того на песок. Черные скалы, расписанные лунными трещинами, покачиваясь в такт шагам, стали подходить все ближе, закрывая звезды. Протянулась вверх лестница, полная прохладных серебристых ступеней, долго-долго маячили они перед глазами, пока ноги, мерно шагая, подымали его к яркому квадрату входа, расположенному на круглой площадке.

Там гостей уже ждали. Три жреца, в белых накидках, распахнутых на груди, так что луна освещала черные линии одинаковых знаков — шестиугольники с вытянутыми крюками лап. А в середине — тронутый лунным светом клубящийся серый туман. Нуба стоял чуть ниже площадки, и глаза его без приказа не закрывались, потому туман был виден ему, а больше ничего вокруг.

— Какую плату ты хочешь получить за своего истукана, смелый Карума?

Старик вздрогнул, услышав свое имя. Внутри все сжималось и переворачивалось, желудок съезжал вниз и поднимался к самому горлу. Хотелось оказаться далеко отсюда, сидеть у родника, поглядывая на бугры спящих коров, теребить жидкую бороду и рассказывать пастухам старые сказки, в которых он мастер.

— Он не простой, — голос Карумы сломался и пискнул, как у вчерашнего мальчика, — он был сосудом годои. Да будет птица… — и замолчал охваченный ужасом, не зная, как отнесется жрец к восхвалению ночной птицы.

Но жрец милостиво кивнул и махнул толстой рукой, ободряя.

— Справедлива птица Гоиро, — шепотом закончил Карума и перешел снова к делу, — он прозревает невидимое. И он очень силен. Не умер в пустыне и потом жил у меня, почти без еды и без тех желаний, что есть у каждого живого человека. Я хочу отдать его насовсем. А мне… Я хочу, чтоб я снова был молодым и полным мужской силы. Но чтоб я вернулся туда, где мой дом и мое стадо.

— Кем же ты вернешься туда, умник? — жрец пристально оглядел высокую тощую фигуру. Жрецы, стоящие по сторонам, осклабились и луна, отразившись в блеске зубов, сделала их лица еще белее. Как старые кости, беспомощно подумал Карума, как смерть…

— Кто позволит юнцу владеть стадом пропавшего в ночи уважаемого говорильщика? Или ты станешь рассказывать всем, что продал человека владыкам черного острова? И что взамен получил гладкие щеки и блестящие глаза?

— Нет! Нет… Но как же?

— Сила не обязательно видна всем, старик. Мы дадим тебе мужскую силу и крепкое здоровье. А внешне останешься собой. И не волнуйся, несколько нужных слов ты получишь от нас — и женщины будут покорны всегда, только проговорить их на ухо красавице. Хочешь так?

Карума немного подумал. Вдруг почему-то вспомнил затравленный взгляд мальчишки-перевозчика и то, как подергивалась у того щека, когда взглядывал на луну.

Кивнул.

— Да. Это подходит мне.

— О, какое счастье излилось на наши бедные головы, — нараспев сказал жрец, — он согласился! Ну что же, мы забираем твоего мула. А ты, уходя в свой мир, полный слепцов, что не видят дальше ближайшей тучи, принимая ее за облезлые птичьи крылья, должен пообещать нам еще.

— Как еще? Я привел к вам человека, а вы мне даете…

— Закрой свой рот. Неужели ты думаешь, твои желания равны этому бревну? Я могу дать тебе за него серебра и отправить назад. Правда придется лишить тебя памяти, и ты не сумеешь найти дорогу к стаду. Да и забудешь, кто ты был и чем владел…

— Нет! Я!..

— Тогда слушай настоящие условия! — голос жреца стал холодным и резал, как нож режет руку, — за молодость, здоровье и женские ласки ты отдаешь нам этого человека. И возвращаешься в мир. Чтоб вечно искать для нас таких же — умеющих странное, живущих сердцами, мужчин, женщин, детей. Доброта, любовь, преданность. Приводи их на берег и зажигай костер. Каждый из них будет длить твою новую жизнь. Я сказал.

Карума еле стоял. Желудок прыгал к горлу, задавливая сердце, во рту стояла горькая слюна, дыхание рвалось и затыкало рот, а в голове будто поселилась стая зудящей саранчи. Отец луны сказал свое слово. Надо кивнуть и принять сделку. Или поторговаться еще. Что-то там, в его надменных словах было…

Но уши отказывались слушать, глаза выпучиваясь, не помещались в орбитах, а в голове все бешено крутилось, и слова жреца, порвавшись на мелкие клочки, скакали в вихре невнятицы. Карума схватился руками за живот, за голову, прижал ладонь к глазам, не в силах больше выносить разлад своего тела, о работе которого почти и не думал, ну разве что посетует на усталость в ногах или боль в пояснице.

— Принимаешь ли ты нашу плату?

— Да! — старик упал на колени, скрючиваясь, и тяжело дыша. И вдруг замер, удивленный. Все ушло. Утихла боль и тошнота, в голову пришла ясность. А руки и ноги запели, наполняясь силой.

Жрецы усмехаясь, наблюдали, как трясущееся тело на их глазах разворачивалось, выпрямляясь. Человек встал, вытягивая перед собой руки, залитые лунным светом.

— Иди. Слуга накормит тебя. Если захочешь, даст женщину. И возвращайся с добычей.

Двое жрецов, подхватывая под локти Нубу, повели его к белому входу, где исчезала в режущих лучах грузная фигура Отца Луны.

— Пойдем, — прозвучал в тишине мальчишеский голос перевозчика, — у меня на берегу тушеная козлятина и пиво из кокосового молока.

Ранним утром, когда солнце еще только готовилось выглянуть из-за края земли, но небо уже стало розово-нежным, Карума проснулся на берегу, возле остывшего очага. Сел, оглядываясь и встряхивая гудящей ночным хмелем головой. В ней кружились воспоминания о танце, в котором его пятки выворачивали черный песок, о блюде, полном недоеденных кусков сладчайшего мяса. И женщина была там, блестела глазами, закрывая лицо краем накидки, которую после, когда Карума шепнул в маленькое ухо подаренные ему слова, она медленно скинула на пол пещеры, легла, раскрываясь как цветок в дождь. И глаза ее были большими и влажными, как у раненой в бок антилопы. Был в памяти отброшенный мальчишкой перевозчиком калебас, разливающий на пол вязкую белесую жидкость. И почему-то внезапная грубая ругань мальчишки, его злые рыдания, когда Карума отбил удар и опрокинул мерзавца, наступая ему ногой на плечо. Но потом помирились. А дальше память заснула, насытившись впечатлениями.

Сидя на берегу, Карума смотрел, как солнце приоткрывает огненное веко, ползет вверх и со стороны озера приходит легкий утренний бриз, клоня тонкие стебли сухой травы.

— Г-го, — сказал он, прокашлявшись. Вскочил, слушая с удивлением и радостью, как бежит кровь, напитывая тело до кончиков пальцев, и как резко все внутри просыпается, требуя жизни. И женщину можно бы снова, понял он и захохотал, любуясь ощущениями. Хватая мешок, валяющийся на песке, закричал в полный голос:

— Гей, го-о-о!!!

Закружился, твердо ступая сильными ногами. И вдруг замер, когда в голове, которая становилась яснее, всплыли и остановились слова, завершающие сделку.

«Каждый из них будет длить твою новую жизнь».

— Вот как… — медленно сказал себе Карума, и оглянулся через плечо на черные скалы, торчащие из розовой утренней воды. Поворачиваться лицом к острову не хотел.

Внутри плеснулся страх и поднял голову, обещая показать последствия, нарисовать их, упиваясь сладким ужасом необратимости. Но Карума не зря жил долго и знал — иногда надо вовремя наступить на новорожденную мысль и сломать ей хребет пока она не стала настолько сильной, чтоб убить думающего. Он прогнал страх, ударив первым. Что же. Если ему теперь жить, ловя слабых и доверчивых, горячих сердцами — значит, так тому и быть.

Он повернулся и посмотрел на остров, без страха. Черная скалистая пирамида казалась далекой и неопасной. Ни единого блика не отражали ломаные поверхности скал. Сильной рукой Карума приветственно поднял потяжелевший мешок, из которого вкусно пахло лепешками, вяленым мясом и пивом. И пошел по красному песку к бушу, прячущему начало тропы через саванну, обдумывая где вскоре соберется побольше народу — на ярмарке в дальней деревне или на свадьбе в своей. А может быть, надо просто подождать, когда мужчины сами придут к нему, неся новому годое свои тревоги и желания.

В длинной кольцевой галерее, прогрызающей скалы вокруг всего массива острова Невозвращения, шел жрец луны, и широкий подол колыхался в такт мерному шагу. Когда на утреннем берегу Карума замер, а после смирившись, перебил хребет мысли, жрец кивнул, улыбаясь. Не останавливаясь, сунул руку к горлу и груди присевшей перед ним черной рабыне, и пошел дальше, рассеянно поглядывая на ряды глухих дверей по сторонам. Круглые, толстые, похожие на пробки, затыкающие норы гигантских червей, они плотно закупоривали входы, не пропуская ни звука. Только шестиугольные отверстия на уровне глаз в каждой двери полнились клубящимся серым дымом.

Нуба стоял в середине большой пещеры. Свет, льющийся сверху, осыпал черную кожу перламутровой пудрой. Пленник по-прежнему смотрел перед собой и дальняя стена, неровная, в выступах и изломах, ярко блестела, выжимая слезу из открытого глаза. Он видел этот блеск, видел купы темной зелени и тропинки между широкими листьями. Слышал медленное вязкое жужжание — изредка через линию взгляда пролетали тяжелые от взятка пчелы, как пущенные во сне камушки. Сбоку мелькнула черная фигура, приблизилась, встала напротив. Протягивая руки, украшенные множеством браслетов, девушка с серьезным и одновременно полным скрытого веселья лицом, обтерла его скулы и лоб, становясь на цыпочки. Она была высокой, но дотянуться да макушки не сумела и, оглядываясь, исчезла. Потом вдруг выпрыгнула снизу, и глаза оказались совсем близко, около его глаз. Покачиваясь и балансируя, закусила губу и нахмурила изогнутые, подкрашенные красной краской брови на черном лице. Поднесла к его лбу широкое лезвие, сверкнувшее плавной линией заточенного края.

Нуба не шевелился, пока девушка точными движениями снимала с его головы густую щетину отросших волос. А позади кто-то бормотал, иногда вскрикивая, летали мимо пчелы, и пыльца света сеялась и сеялась, ложась на яркое лезвие, узкое черное лицо и внимательные глаза.

Закончив работу, девушка бережно обтерла ему голову и спрыгнула с камня, на котором стояла. Чуть отойдя, присела на колено, откидывая голову, так что черная шея потянулась из груды цветных ожерелий. Подошедший жрец — крупный мужчина в длинной канге, обернутой вокруг широкого тела, остановился на миг, касаясь пальцами ее горла и обнаженной правой груди. Она встала, когда жрец отвернулся. И, прижимая к себе край подноса с разложенными на нем нехитрыми инструментами — лезвием, губкой и плошкой с водой, исчезла сбоку, уйдя из поля зрения Нубы. Ему осталась белая плешь, окруженная прядями жидких волос — жрец оглядывал его тело. Потом, подняв голову, посмотрел снизу в лицо пленника. Он не стал громоздиться на камень.

— Вдохни запахи, черный. После саванны, полной недоеденных звериных трупов, после веревок и ремней у дерева, где держал тебя жадный старик, да, я думаю, там пахло не слишком хорошо. Чувствуешь, какой мед разлит в этом воздухе?

Жрец потянул носом, раздувая ноздри, и закатил маленькие глаза, показывая, как наслаждается. Но они оставались холодными и пустыми, когда снова поползли по лицу пленника.

— Скоро твое тело вернется к тебе, и ты войдешь в новый прекрасный и светлый мир. Мир полный меда. Взяток со всего, что родит земля, — вот что мы собираем тут. И лишь избранные могут вкусить взяток, собранный нами, как трудолюбивыми пчелами…

Он смолк, не закончив напыщенной фразы. Отступил на шаг, продолжая внимательно следить за лицом пленника. А тот моргнул, слеза, что стояла в уголке глаза, поползла по щеке к носу.

— Сейчас я уйду. Но мы ни на миг не оставим тебя без нашей заботы. Отдохни, избранный. Мы увидим, когда ты обернешь к нам свой взгляд, свой разум и свое сердце. И тогда будет праздник, Ночь Черного Песка для всех, кто живет под заботливым светом Белой луны. Для всех ее детей. Они будут славить тебя, как могучего и быстрого, того, кто может стать рядом с отцами луны.

Жрец говорил и отступал, иногда оглядываясь на тропу. Широкие листья гладили белый подол. И Нуба, поведя глазами, что медленно и трудно, но все же послушались, сумел подумать — не та белизна. Белые тоги маримму светились, как снег на вершине матери-горы. Или то память его высветлила прошлое? Но она возвращается, как возвращается сила в его руки и ноги.

Он шевельнул плечом. Повел рукой, поднимая ее, с острым наслаждением чувствуя, как бьется кровь, проходя в венах.

В ответ на движение жрец, зудя обещания, оказался вдруг у самой далекой стены и, держась ладонью за выступ, спросил голосом близким, будто стоит до сих пор совсем рядом:

— Понравилась ли тебе Онторо-Акса? Если захочешь, она будет не только брить твою голову и омывать тело. Эта женщина сама мед, предназначенный для вкушания.

Нуба сделал шаг. И проход в стене, в котором мгновенно исчез жрец, захлопнулся.

Большие белые цветы поникали от собственной тяжести, раскидывая уголки сросшихся лепестков с растянутой белой плотью. Пахли особенно. Нуба медленно шел, отводя рукой темные листья, прохладные и тяжелые, задирал голову к столбам света, идущим к мягкой пахучей земле от далеких отверстий в своде пещеры. Тропа под ступнями податливо подавалась, лаская кожу упругостью крошечной травки, растущей сплошным ковром. Так же, вспомнил он, ступали его ноги, когда тащил на себе бурдюк озерной травы на склон горы, где росло его дерево. Маленькое и тощее, с тонкими ветками, но только его.

Выйдя на поляну, осененной широкой листвой, Нуба сел, поглаживая рукой упругую травку. И вздохнул, только сейчас понимая, как он устал. Под цветочным кустом ждала его накрытая плошка. Поставив ее на колени и радуясь сытному запаху, он зачерпнул рукой вкусного крошева из овощей и теплых кусочков мяса. Ел, с наслаждением разжевывая и глотая, и насытившись, сунул пустую миску под куст. Лег навзничь, вытягиваясь. И засыпая, увидел слова жреца о девушке, что бережными движениями омывала его обнаженное тело, они превратились в ее руки и глаза. Сон взял его, накрывая, как он взял ее, скользя руками по круглым плечам, захватывая ладонями черные груди с острыми сосками.

Под котловиной, окруженной кольцом черных скал, той котловиной, внутренность которой была тайной не только для тех, кто видел остров с берега, но и для вечного перевозчика, обитающего на черном песке, глубоко внизу, в скальном массиве, в тесной пещерке сидели шесть мужчин, скрестив ноги, укрытые засаленными белыми кангами. Соединившись ладонями, смотрели перед собой. И в точке пересечения шести неподвижных взглядов, вздрагивая и толкаясь, клубился серый туман, показывая картинку: измученный черный великан с обритой головой, лежит, свернувшись клубком в тесной камере с грубо вырубленными в скале стенами. С низкого потолка падают медленные капли затхлой воды, скатываются с грязного тела, оставляя на коже блестящие полоски. А по каменному полу ходят, подступаясь и шевеля чуткими усами, жирные многоножки, обтекая захватанную миску с комками тухлой еды.

— Старик принес сладкий взяток, — сказал крупный мужчина с обрюзгшим лицом. И пятеро повторили согласно:

— Сладкий…

— Избранных нельзя упустить.

— Нельзя.

— Если мы не возьмем двоих, они выберут свет.

— Выберут, — согласились жрецы, глядя, как многоножка заползает в миску, повисая над камнем жирным туловом с шевелящимися ножками.

— Мальчик и мужчина — оба останутся с нами. Или обращенными. Или кормом для пчел.

— Кормом.

— Но это лишь крайний случай. Время нас не торопит.

— Нет.

— Идите к мальчику. Мужчина пусть спит.

Туман исчезал, унося с собой сладкий тяжелый запах. Размывалась картинка. И жрецы, выходя из оцепенения, опускали головы, бережно, будто боясь порвать кожу, размыкали ладони. Прикладывая руку к груди, там, где пялился на мир черный шестиугольник с серой сердцевиной, по одному вставали и уходили в маленькую дверцу.

Глава 12

Надсадный вой труб тыкался в уши, солнце обжигало лоб и руку, прикрывающую глаза. Белая пыль забиралась в горло, сеялась на потные щеки. И было горячо и липко стоять в тесной толпе, волнами ходившей при гортанных вскриках стражи.

Нуба шагнул вперед, туда, где вместе с солнцем касался жаркого лица морской легкий ветер. Вытирая лицо, опустил большие руки. Черной гроздью с цветными искрами топотала вдалеке кавалькада, окруженная дорожной пылью. Из белых клубов торчали длинные копья, топот ритмично ударял землю, заставляя ее глухо гудеть. Снова из-за спины взвыли дудки, прогремели о щиты короткие мечи, заглушая лязгом крики толпы. Нубу толкали в спину, елозили под руками, просовывая головы — увидеть первыми. Под грозный крик командира стражи вдруг повалились на колени, прижимая лбы к высушенной до белизны глине.

Ветер лизнул пот на щеках, упал вокруг плеч. И Нуба, оглядываясь на устланную черными, серыми и грязно-белыми спинами, снова посмотрел вперед.

Всадники приближались. Поднимаясь и опускаясь в седлах, так что шлемы одинаково сверкали на солнце, ехали, глядя перед собой глазами, разделенными узкой пластиной, закрывающей нос. И от неподвижности взглядов и мерного вверх-вниз движения одинаковых голов казались неживыми.

— Княгиня! — всхлипнул кто-то, изворачиваясь лицом вверх и протягивая дрожащую руку, — свет наш, наша великая матерь!

В ужасе от собственной смелости накрыл голову смуглыми пальцами, выпачканными в белой пыли и снова уткнулся в землю.

Она ехала впереди, голова в богато украшенном шлеме так же мерно поднималась и опускалась, полоскался по ветру спущенный на плечо длинный султан из рыжего конского волоса, путаясь с прядью золотистых волос. Солнце сверкало на острие шлема, стекало по переносице, гасло на черных бляшках, густо нашитых на кожаную рубаху, отсвечивало тусклыми бликами на согнутых у лошадиных боков коленях.

Из тени шлема карие с зеленым блеском глаза смотрели перед собой, куда-то выше земли, людей, выше домишек, карабкающихся по склонам, выше портиков маленьких храмов и акрополя, венчающего верхушку древнего холма.

— Хаидэ… — Нуба услышал свой голос и замер, потому что помнил — при ней рот его запечатан клятвой молчания. Но он был с ним — его голос и ничего не случилось. Даже хуже, чем ничего, женщина впереди небольшого войска все так же мерно приподнималась и опускалась в седле, а глаза, просвеченные солнцем, приближаясь, смотрели поверх бритой головы черного великана. И потому Нуба крикнул, так что облезлые вороны на рыночной площади разом гакнули и, хлопоча крыльями, пронеслись в сторону, торопясь за склон.

— Я здесь, Хаи!

— Возьмите его.

Голос женщины был резким и твердым, как удар копья. Набежавшие воины, наваливаясь, расхватали руки и плечи, пиная, поволокли не сопротивляющегося великана к большому шатру с вздутыми от ветра стенками. И втолкнув внутрь, заслонили выход остриями мечей, направленных на него. Оглядываясь на просторную пустоту, Нуба ступил по мягкому ковру. Помедлил и сел, скрестив ноги, подставляя стражникам незащищенную спину. Снаружи слышались отрывистые голоса солдат, клики толпы, конское ржание и надсадное гудение труб. А потом задняя стена шатра распахнулась и со шлемом на руке быстро вошла княжна, встряхивая освобожденными волосами, свитыми в толстый растрепанный жгут. Обок, глядя с обожанием, бежали рабыни, следом — два воина, принимая от воительницы щит и снятый шлем.

Нуба, вскочил. Раскинув в стороны руки, женщина позволила рабыням расстегнуть и снять звякающую рубаху. Переступила ногами, стряхивая сапожки и, подождав, когда упавшая на колени девушка стащила грубые кожаные штаны, со вздохом, расправляя тонкую нижнюю рубаху, опустилась в большое кресло, покрытое шелковой тканью. Опуская ноги в подставленную лохань, парящую запахом цветов, откинулась на подголовник. И махнула рукой, подзывая его.

Сказала склонившемуся рядом эллину в красной тоге, перевитой золотыми шнурками.

— Людям зарежьте десять баранов. Выкатите вина, без меры. Плясунов и фокусников. А солдатам — девок. Пусть славят и празднуют.

Когда советник, кланяясь, исчез, открыла глаза и приподняла голову, нахмурясь.

— Я позвала тебя! Ты что, не слышал?

Вспомнив вялое движение руки, Нуба промолчал. Подошел, возвышаясь над раскинутым креслом. И встал на колено, вглядываясь в любимое лицо. Сердце, поднывая, заговорило о плохих вещах. Сейчас посмотрит презрительно и равнодушно, велит отправляться на задний двор большого дома Теренция. Делать тяжелую домашнюю работу. Или — пасти табун на дальних пастбищах. Или…

Ветер колыхал белые полотняные стенки шатра, в котором они остались вдвоем. И Нуба развел руки, держа их на весу и не решаясь сомкнуть вокруг княжны, которая вдруг соскользнула с кресла и кинулась к нему, уткнулась носом в ребра, обхватывая руками. Прижималась все крепче и только иногда, отклоняя лицо, так чтобы снизу увидеть его подбородок и щеки, говорила еле слышно:

— Нуба мой, мой любимый, потеря моя, и моя радость.

Под ее несвязное бормотание, упреки и жалобы, он медленно свел руки и, ожидая смерти от счастья, сомкнул их за вздрагивающей спиной, зарывая лицо в рассыпанные по плечам русые волосы, от которых пахло полынью и сухой глиной. Она подалась к нему, изгибаясь под руками, так что, стоя на коленях, ощутил ее всю, как тугую и одновременно мягкую волну, прокатывающуюся по его напряженному телу. Уносясь вслед за воздушной головой, что вдруг сделалась, как легкие стенки царского шатра, успел подумать, что — никогда так. Не знал ее такую. Женщина…

Откидываясь, показывая горло, тянула его на себя, открывая и снова закрывая глаза, глядя на него и одновременно сквозь его лицо внутрь себя. И увиденное изламывало темные брови в сладком страдании.

— Иди, — темный голос змеился из ее рта, заползал в уши, протекая по венам, добирался до самого корня, заставляя его болеть от напряжения, — и-ди…

И он, как когда-то на вечернем остывающем песке пустынного берега, налег, опираясь на локти, прижимая ее мягчающее тело своими железными бедрами. Вынимая руки из-под узкой спины, чтоб положить их на грудь, видную через тонкую рубашку, вдруг увидел мужчину, стоявшего у резной деревянной колонны. Приподнялся. Незнакомое лицо было сведено страданием — смуглое лицо белого человека. Высокие скулы, маленький подбородок, темные глаза под насупленными прямыми бровями.

— Хаи…

Она оглянулась и, снова обхватив его руками, прижала к себе. Проговорила хрипло и быстро, как о пустой помехе:

— Пусть глядит, если хочет.

— Хаидэ, — Нуба сел, осторожно отводя ее руки, — так не надо, Хаидэ, могут войти. Твои рабыни.

Она внезапно вскочила, выворачиваясь, как вылетевшая из-под ног перепелка, расхохоталась, резкими движениями оглаживая рубашку, поднимая руками груди, и повернулась, показывая себя обоим мужчинам.

— Рабыни? Что мне рабыни? Пусть весь мой народ видит свою госпожу. Я велю распахнуть шатер. Кто скажет хоть слово против матери двух племен, великой Хаидэ, правящей вратами мира? Кому так не нужна его голова? И головы всех его родных до третьего колена? Эй, благоразумный!

Оставляя в покое рубашку, вскинула руку, приказывая стоящему у колонны:

— Где слуги? Снимите занавеси, пусть наш союз видят все!

— Нет, — услышал Нуба собственный голос.

Глаза белого мужчины изумленно раскрылись, брови поползли вверх. Метнулся острый взгляд от черного лица к лицу молодой женщины, ожидающей исполнения приказа.

— Нет? — эхом проговорила она, — нет?

Схватила черную руку своей, маленькой, жесткой и горячей. Быстро ступая босыми ногами, потянула к задней стенке шатра. Сгибаясь тенями, рабыни, ожидающие снаружи, распахнули белые полотна. Княгиня потащила Нубу вверх по пологому склону, укрытому подсыхающей летней травой.

— Хаидэ, подожди.

Но она не слушала, только сильнее сжимала руку, будто хотела укусить его ладонь скрюченными пальцами. Добежав к вершине, протянула перед собой другую руку.

— Смотри! — крикнула хрипло, и ее голос показался ему похожим на карканье улетевших ворон, — смотри, раб, на то, что принадлежит мне!

Огромная лощина, переходящая в плоскую степь, была забита конниками. Темное неподвижное море, утыканное длинными копьями с яркой искрой солнца на каждом острие. Фырканье коней, звяканье сбруи и черных доспехов. Шлемы, надвинутые на лбы. Море людей, лошадей и оружия, влитое в ладони приземистых холмов, — уходило вдаль, насколько хватало глаз. И все они стояли молча, ниже маленькой женщины, колени которой ветер облеплял тонким подолом.

— Видишь?

Она взмахнула рукой. В ответ армия взорвалась приветственным ревом, что, как мощный прибой, катнулся к их ногам и, отпрыгнув, понесся вдаль по бронзовым головам и мерно бряцающим об щиты мечам. Открывались черные дыры орущих глоток, сверкало солнце на выставленных щитах. Крик затихал и наваливался снова, грозными волнами прокатываясь по рядам конников.

— Я сделала это! Пока ты бродил неизвестно где. Пока Исма и Ахатта распевали бараньи песни любви, пока Теренций считал деньги в мошне. Я шла вперед, не останавливаясь. Вот я, вот мое войско. И это только начало, любимый. Теперь со мной ты. Весь мир примет мой свет и добро. И ни капля зла не укроется от моего глаза. Наших с тобой глаз.

Ветер схватил ее волосы и поднял, растягивая в сильных невидимых пальцах, залепил прядями глаза. Княгиня засмеялась, ловя пряди и убирая их за спину. Махнула рукой, и войско послушно смолкло, закрылись черные рты, погасло солнце на лезвиях коротких мечей.

— Пойдем, — сбегая с холма, она снова тащила его за руку. Как раньше. Когда они, привязав Брата, спускались к синей воде маленькой бухты. И так же смеялась, поворачивая к нему светлое, покрытое легким загаром лицо.

— А если ты хочешь, чтоб не было никого, я отошлю всех. Наша ночь, Нуба. Я так ждала тебя. Завтра совершим обряд, любимый, и ты станешь моим царственным супругом. Будем вместе всегда. Всегда во главе моего народа. Поведем его, как учитель Беслаи вел наших отцов…

Нуба шел молча, слушая ее немного бессвязную речь. Прошел мимо склонившихся в поклоне рабынь и споткнулся, когда одна из них — высокая, тонкая, уронила поднос, желтые яблоки запрыгали по мягким коврам. Ахнув, рабыня упала ничком, распластывая руки.

— Плетей, — не останавливаясь, бросила Хаидэ.

И Нуба, не давая себе времени на раздумья, резко выдернул свою руку из цепких пальцев.

Застыл у стены, с тоской глядя, как удаляется родное лицо в ореоле растрепавшихся волос, плывет, меняясь и утекая, разгоряченное недавними объятиями и быстрой ходьбой. На месте любви — удивление. На его месте — гнев. И он сменяется яростью. И после — смиренной печалью, как на погребении того, с кем никогда больше не суждено быть.

— Нуба, — шепотом сказала молодая женщина с прекрасным лицом, исчезающим среди белых складок полотна, колыхаемых ветром.

И он заплакал, валясь, пряча лицо в коленях, обхватывая их руками и горбя спину.

— Нуба? Ты чего? Сон, да?

Он лежал на боку и слезы все еще срывались со щеки, проводя щекотную дорожку. Не поворачиваясь на голос, незаметно прижал щеку к шкуре, пахнущей чабрецом и дымом. Быстро глянул вокруг из-под полуопущенных век — в щели и мелкие дырки старой палатки лезли солнечные лучи.

— А-а, щека мокрая. Ты плакал!

Княжна сидела на корточках рядом и, свесив голову, пыталась заглянуть ему в лицо. Трогала пальцем мокрую скулу.

— Не брыкайся. Зато я теперь знаю — ты не совсем колдун. Ты немножко человек, да?

— Хаидэ! — за шкуряной стенкой что-то грохнуло и прошелестело, — убери что раскидала, тоже мне воин. Я об твой щит все ноги посбивала.

— Сейчас, Фити, — мирно отозвалась девочка и зашептала лежащему Нубе:

— Ты выйди, будто мы едем силки смотреть. А потом в бухту. А то ведь завтра откочуем.

Мигнул и погас солнечный свет, качнулась старая волчья шкура у входа. Нуба сел, осматриваясь. Что снилось ему только что? Будущее? А красные пески приозерных земель и рыжие травы саванны? Они из какого сна? И из какого времени?

За мягкой стеной палатки бубнили голоса, слышался привычный шум стойбища — крики женщин, мужской смех, стук кузнечного молотка, топот, ржание, далекое блеяние овец. Женские шаги и негромкий смех девочки в ответ на ворчание старой няньки. Закачалась шкура на входе, показывая улыбающееся лицо.

— Ну? Вставай же!

Он медленно встал, согнувшись, сделал несколько шагов, выбрался из палатки в яркий полуденный свет. Фития, сидя у черного очага, чистила котелок пучком травы. И фыркал, переступая огромными копытами черный жеребец, тыкался мордой в руки княжны.

Нуба выпрямился и качнулся, когда в голову кинулись перемешанные воспоминания, рвались, обгоняя друг друга. Закрыл глаза и через мгновение открыл их навстречу радостному ветру, бьющему в лицо. Они скакали. Так же, как виделось ему тысячи раз, когда сидел, откинув голову к старому стволу, глядя в черную внутренность кожаного мешка без прорезей для глаз.

Сидел? Где? Когда это было? Или — будет еще?

Но дальше все стало так, что нельзя было думать ни одну из этих мыслей. Потому что на горячем песке маленькой бухты босые ноги оставляли скрипучие впадины, качались над головами тонкие стебли сухих трав, уносясь в небо, а вода трогала кожу и расступалась, обтекая сильное тело мужчины, с прижавшимся к нему телом девочки, когда ныряли. В самую глубину, туда, где перед глазами лишь зыбко покачивался туман. Ничто не мешало. Все было так, как должно ему быть. Для счастья…

Лежа на песке, чувствуя, как рядом дышит княжна, крутится, пересыпая песок из ладони в вырытую ямку, он засмеялся. Тут он не мог говорить, но и все прочее было — по-прежнему. А потом оборвал смех, сел, отодвигая княжну за спину.

Топот копыт за обрывом приблизился и смолк. Выросли на фоне бледного неба два силуэта. Исма, пригнувшись, оглаживал шею своей кобылицы. И рядом тощая фигурка Ахатты на смирном гнедом конике. Нуба расслабился. Махнул рукой. Дети спешились и, оставив коней на траве, двинулись к низкой части обрыва. Хаидэ, быстро натянув штаны и рубашку, побежала навстречу.

Нуба не стал подниматься, сидел, скрестив ноги, поправляя старый нож в потертых ножнах, висевших на поясе. И вдруг вскочил, когда роем черных тяжелых мух, взявшихся ниоткуда, из лощины с гортанными криками высыпались всадники на низкорослых лохматых лошадках. Их было много, и все прибывали они, вываливаясь из пространства меж двух склонов, передние уже топтались, взрывая фонтанами песок, и двое детей замерли, закрытые от его глаз лошадьми. Нуба рванулся вперед, протягивая руку, чтоб схватив княжну, отшвырнуть ее за спину. И бежать дальше, прикидывая на бегу, кого сдернуть с лошади первым.

— Подожди, — крикнула княжна и, вцепившись в его руку, дернула, останавливая. Он обернулся, готовый вырвать руку и все потом-потом, когда схватка останется позади. И остановился, глядя на суровое лицо. Губы девочки раскрылись в быстрой улыбке.

— Стой! — голос княжны был странным и чужим.

Он простер руки к гарцующей и орущей толпе, забормотал невнятно, свирепо жалея о запечатанном клятвой языке. А княжна, продолжая улыбаться, сказала:

— Они предали меня. И предадут еще, оба. Так сказал мне пророческий сон. Их судьба — умереть. Так пусть это будет сейчас.

Нуба замотал головой, отказываясь подчиниться. «Бараньи песни любви» всплыла в голове фраза из сна, увиденного в палатке…

Всадники под обрывом расступились, скидывая с косматых голов меховые малахаи. Связанные ремнями Исма и Ахатта стояли на коленях. Один из воинов держал Ахатту за черные волосы, смеясь. Другой, судя по одежде, главный, отдав приказ, повернулся и пошел к княжне, прижимая руку к сердцу. Ухмылялся и кивал на ходу.

— Я могла выбрать Исму, — голос княжны был жестким и сухим, как выгоревшая на солнце трава, — отдать им Ахатту, а Исму оставить себе. Ты мой раб навсегда, так решила судьба. А он станет моим мужем.

Она повернулась к Нубе, торопясь договорить:

— Но я отдаю им обоих. Чтобы только мы с тобой всегда были вместе!

Воин уже подошел и, слегка поклонясь, ждал, рассматривая великана узкими шальными глазами. Квадратная борода цеплялась за мех скинутого малахая, резко пахнуло мужским и лошадиным потом.

И, с тоской глядя сверху на запрокинутое к нему лицо девочки, полное мольбы, будто она заклинала его согласиться…Просто вздохнуть, опустить голову в знак того, что теперь они принадлежат друг другу и, отвернувшись, предоставить пленников их новой судьбе. Глядя в карие с зеленью глаза, он затряс головой, а внутри все закричало, в поднимающейся злобе страдания — нет!..

Отворачиваясь от ее лица, от плывущих перед глазами картин — они вместе, вместе, навсегда и все, что будет, все им на двоих теперь, и он всегда сумеет ее защитить и никогда не уйдет, — Нуба освободил свою руку и пошел к толпе всадников, проминая босыми ногами быстрый, будто живой песок. Только раз остановился, когда княжна бросила в широкую спину:

— Ты предал меня!

Но не обернулся.

— Предал! — слово ударилось в спину камнем. Закрывая глаза, он помотал головой и снова открыл их. Исму и Ахатту надо спасти…

Закачались перед лицом темные, сочные даже на вид широкие листья с резными краями. Мелькнул сбоку поникший, полный тяжелого сладкого запаха белый цветок.

— Но я не сержусь…

Нуба резко обернулся на мягкий голос. Плывущая под босыми ногами трава, короткая, упругая, стелилась широким ковром, обрамленным зарослями белых цветов и темных листьев. А впереди поднималась, плавно изгибаясь, как просторное ложе с покатой спинкой, на которую свешивались цветочные плети.

Глаза Хаидэ, тщательно подведенные тонкими линиями, внимательно следили за его удивлением. Раскрылись искусно подкрашенные губы, показывая белый блеск зубов. Протянулась вдоль изгибов травы тонкая рука в прозрачном рукаве, тихо зазвенели золотые браслеты.

— Ты предал меня, отказавшись от власти. И от супружества отказался тоже. А ведь союз со мной мог сделать тебя счастливым. Свободным и очень богатым.

В мягком голосе прозвучал вопрос. Склонив голову набок, так что завитые кольцами волосы упали вдоль вольно раскинувшегося тела, еле прикрытого прозрачными складками одежды, княжна подождала ответа. И кивнула.

— Тебя не купить. Я понимаю. Потому и не сулила тебе золота. Ты снова предал бы меня, отвергая богатство.

— Я… — он остановился. Голос снова был с ним.

— Я не могу предать тебя, княжна, никогда. Твои слова вывернуты наизнанку, как шкура змеи.

— Разве? — промурлыкала женщина и медленно потягиваясь, изменила позу, следя за мужским взглядом, — суть не изменилась, мой Нуба. Я давала тебе все, раз за разом. А ты уходил. Променял меня на жалость к низкой рабыне без имени. Меня — царственную княгиню, облеченную огромной властью. Ни я, ни власть не нужны тебе, если неуклюжая девка валяется, стеная в своем притворстве.

Она подобрала ноги, укрытые прозрачным подолом. Обхватила колени руками. На лбу сверкнул яркой искрой драгоценный камень в узкой тиаре.

— И моя верность не понадобилась тебе. Ты променял ее на двух полудетей, которым мы не нужны. Которые сами предадут меня при каждой возможности. И продолжают предавать, даже сейчас.

— Ты сама отдала их дикарям, — ответил Нуба, припомнив уверенный взгляд старого всадника из-под лохматых бровей.

— И что? Ты не доверяешь мне, так? Ты сомневаешься во мне и не можешь быть мне опорой. Вот что я выяснила, испытывая тебя, большой черный красивый мужчина.

Поправляя волосы, княжна рассмеялась.

— Эдак ты променяешь меня на полудохлого жеребенка, если я попрошу заколоть его на переходе к дальнему стойбищу.

— Если ты попросишь, чтоб лишь помучить зверя…

— Вот как! Твоя любовь все взвешивает, все высчитывает? Скажи мне, сильный мужчина, это можно назвать любовью? Что же ты стоишь там? Иди ближе. Я знаю, ты скучал по запаху моего тела.

Дразня его, женщина медленно меняла позы. Садилась, опираясь на руку, выпрямлялась, вытягивая ноги. Ловила взглядом выражение его лица и улыбалась удовлетворенно, отмечая, как блестит испарина на черном лбу. Посмотрев на кангу, обернутую вокруг пояса, проговорила с ленивым удовольствием:

— А ты жеребец, мой черный. Мое тело говорит, и твой корень слышит его слова. Иди ближе.

Тонкие руки двигались, отмечая каждый шаг мужчины. Один шаг — и покатился по траве расстегнутый браслет. Другой — упала на ложе вынутая из мочки длинная серьга. Еще через два шага прозрачная ткань поползла с плеч, обнажая небольшую грудь с розовыми сосками, подтемненными кармином.

— Еще несколько шагов, — подбодрила она, смеясь, — и ты получишь, что хотел.

Встала, чтоб ткань скользнула по бедрам вниз, ложась вокруг щиколоток светлыми ворохами.

И глядя в глаза, заговорила, стоя прямо, опустив руки, без колыханий и изгибов — прекрасная.

— Моя любовь бесконечна, Нуба. Иди ко мне, я покажу тебе, что это значит. От всего отказалась я, чтоб только быть с тобой. Так, как ты хочешь. Нам не будет царства. Не будет золота и не будет людей, которые своими бедами вырвут нам сердце. Только счастье. Ты я и прекрасный сад, где есть цветы, птицы и мед. Я отдала все, чтоб ты смог взять меня. И ни разу не упрекну тебя этим. Иди ко мне. Навсегда. Только женщина осталась во мне. И вся она для тебя.

Он стоял, глядя на протянутые к нему руки.

Так неправильно, визжало в мозгу, но, натыкаясь на любящий взгляд, смолкало, будто комар, разбитый об кожу. И снова на место убитой мысли летела другая, тонко пища, вворачиваясь в виски. Нет-нет-нет, неправильно! Так не должно быть!

Но вот она стоит. Всего три шага осталось. Три шага, одно движение тела, чтоб опустить ее на мягкое зеленое ложе. И замереть, слушая, как учащается дыхание у его горячей шеи.

— Ты — дочь непобедимого Торзы. Ты княгиня. Мать племени. Я не… Нет. Ты не должна.

— Ты будешь мне указывать, что я должна, а чего…

И она закричала, подхлестывая его голосом:

— Иди! Я не могу больше!

— Нет! — заревел он и над темной зеленью испуганно взмыли острые черные птицы.

— Нет! — кричал, глядя, как оплывает светлое женское тело, теряя очертания, и запах, ее сладкий запах превращается в дуновение гнили.

— Нет! Нет! — ему казалось, что каждый крик убивает ее. И он кричал, продолжая убивать. Пока на месте княжны на пожухлой траве выгнутого ложа не осталось лишь невнятное пятно, бесшумно булькающее серым дымком.

Тогда, не замолкая, он закрутился, как крутятся энареи, сея вокруг пророческие камушки, черепа птиц и ветки. Разбрасывая в стороны длинные руки, хватал зелень, обрывая листья с цветами. Ревел, повторяя одно слово, будто забыл, что есть другие. А потом вдруг упал, изо всех сил ударившись лбом и плечом о внезапно сгустившийся воздух. Последнее «нет» вывалилось из полуоткрытого рта. И глаза стали мертвыми, как у заснувшей на песке рыбы.

Световой столб падал на ковер зеленой травы, окруженный резными листьями, сеялся тонкой пылью на бледное лицо навзничь лежащего человека в белом одеянии, распахнутом на груди. Глаза с закатившимися зрачками напоминали мертвые белесые луны. Пятеро жрецов, сидя вокруг, ждали. Поднялась и опустилась грудь, задвигался серый туман, заключенный в черные линии татуировки. И жрец задышал, переглатывая так, что кадык заходил по натянувшемуся горлу. Зашарил руками, хватая пальцами мелкие листики. Моргнул и медленно сел, оглядываясь. По бледному лицу мелькнула тень пролетающей птицы, та нырнула и устремилась вверх, к солнечному свету, пропала в яркой голубизне, окруженной каменными кривыми зубами.

— Я… — начал жрец хрипло, закашлялся, повернулся на бок, сплевывая густые комки зеленоватой слизи.

Жрец-Пастух брезгливо отодвинул край одежды.

— Я сделал, что мог, мой жрец мой Пастух. Но он…

— Может быть, ему нужна боль? — подал голос жрец-Рыбак — тощий, с острыми локтями и худыми запястьями, увитыми браслетами из золотой проволоки. Но жрец-Пастух, не давая ему закончить, махнул рукой.

— Его не проймешь болью. Старый Байро хорошо поработал над сердцем сновидца. И над его головой.

Проснувшийся жрец вытер рот краем белого хитона, украшенного вышитой каймой, и, помогая себе руками, отполз из середины круга, занимая место среди других жрецов. Шестеро сидели, скрестив ноги, положив руки на колени ладонями вверх и пятеро смотрели на старшего, ожидая. Тот, крупный мужчина с плешью, обрамленной седыми прядями, широким лицом и маленьким, почти женским ртом с поджатыми губами, полузакрыв глаза, размышлял, время от времени задавая вопросы сновидцу.

— Я увидел — она все для него, эта дикая конная девка?

— Да, мой жрец, мой Пастух.

— Хорошо… Она есть еще в его снах?

— Там только она, мой жрец.

Жрец-Пастух кивнул. Пряди закачались, падая на широкие круглые плечи.

— Много ли там времен? Мы видели прошлое, их прошлое. И он показал ее будущее. Он знает его верно?

— Он окрасил будущее любовью и страхами. Но не изменил сути. И там — все времена. Даже то, что было до того, как его подопечная родилась.

— Да… А этот мужчина, что смотрел на их игры, на наши игры, кто он? Мул знает, кто он?

— Я не увидел этого, — жрец опустил голову, качнув белыми волосами, сплетенными в толстые жгуты. Но пастух снова махнул рукой, успокаивая. Поднимая ладони, чтоб соединить их с ладонями сидящих рядом, заговорил:

— Старый стяжатель Карума принес нам великий дар. Человек, что попал к нам в руки — хранит вершителя судеб. Она, эта дальняя, рождена без судьбы, но с силой, способной поворачивать мир. Он не знает этого. Она еще не знает этого. Но мы знаем. Они сильны, но на нашей стороне удача и время. Много времени. Возможно, время сделает больше, чем может сделать боль для тела и боль для души. Она будет звать. А он, нежась в своем саду…

Тут жрец сделал паузу и, дождавшись почтительных смешков, продолжил:

— В дивном саду, полном цветов, водопадов и меда, — не сможет откликнуться на ее зов. Но мы постараемся, чтоб он его слышал. Вы поняли, братья?

— Да, наш отец, наш Пастух, — хором согласились жрецы, прижимая ладони к ладоням.

Пастух помолчал и отнял ладони, потер ими согнутые колени. Жрецы, убирая руки, медлили, ожидая, когда он поднимется, первым, чтоб не смотреть на хозяина сверху. А тот сидел, прикрыв веки, и перебирал в голове картины, выбранные из снов черного великана жрецом-сновидцем. Обрывки, скачки, резкие смены времен и событий, страхи, чаяния, мечты — все было перемешано в голове погруженного в ядовитый сон пленника и еще больше смешалось при переходе из головы в голову. Но Пастуха не пугала невнятица. Сколько лет он владеет гормом острова Невозвращения, сколько снов перевидал на своем долгом веку. Сколько раз, принимая травы или мерно дыша испарениями из открытых в пещере каменных дыр, он сам погружался в совместные сны, и падая сквозь упругую траву в черное пространство нижнего мира, пролетал в нем огромные расстояния, чтоб соединить свой разум с другими отцами, владетелями черных поместий-гормов, связанных в паучью сеть по-над светом. Накопленный опыт всегда ждет своего часа и тот приходит. Все прочтется, знал Пастух. И другие Пастухи расскажут ему о деталях, что закроют зияющие светом дыры, закупорят их. Нужно лишь время, а оно есть. И оно же послужит палачом для пленника, мучая его невозможностью откликнуться на зов.

— Наш жрец, наш Пастух, может, если его переместить сюда… — вопросительно проговорил жрец Удовольствий, совсем молодой, с яркими глазами, плывущими неизбывной похотью. Спрашивая, перебирал складки одежды длинными пальцами, расписанными мелким цветным узором. Злился на собственное тело, что подвело его, вывернув тошнотой желудок.

— Ты молод и глуп, — прервал его старший, — да, в центре сада, под светом, он расскажет нам быстрее и ярче. Но не забывай, отсюда он дотянется до своей драгоценной любви. Как ее? Хаидэ. А этого нам нельзя. Пусть кричит она и слышит в ответ тишину. А он пусть слышит ее тоску и отчаяние. Нежась в своем саду. Маленьком и уютном.

Жрецы снова угодливо захихикали издевательской шутке. Жрец-Пасутх поднялся.

— И все, что она расскажет ему, тоскуя и зовя, все станет нашим.

Он стоял, опустив руки, ждал, когда каждый жрец, подойдя, поклонится, трогая пальцем знак на своей груди. Последнего, молодого с хмельными глазами, задержал.

Глядя в белые спины, уходящие по тропе, спросил вполголоса:

— Сколько женщин на острове сейчас молоды, упруги и не сорвали голос, крича от боли? С целыми телами, сколько?

— Пятнадцать нетронутых, мой жрец, мой Пастух. Они еще ждут. И восемь уже прошли подготовку, их раны залечены. Прочие заняты с учителями.

Перечисляя, он запнулся, и по красивому лицу пробежала судорога удовольствия. Старший кивнул. Они шли по тропе к массивной двери. Пройдя, Пастух подождал, пока младший закроет дверь, закладывая поперек тяжелый засов. Поднимаясь витой лесенкой в каменную галерею, куда выходили двери камер, наставлял идущего следом Жреца Удовольствий:

— Приготовь трех только что купленных, тех, что привезли родные. Проданные семьей, они вызывают жалость нежным испугом. И трех выученных. Эти, после науки на острове мягки и готовы на все. С ними пусть будет твоя Онторо-акса, она увидит сама, как нужно поступать. А сам постарайся, чтоб во время утех княгиня позвала пленника. Издалека. А потом снова. И снова. И пусть он ее слышит. Каждый раз. Обманывается и снова понимает, что обманулся и предал.

— Да, мой жрец, мой Пастух, — согласился молодой, и старик усмехнулся восхищению в его голосе. Не зря его глаза полны вечной вонючей влаги, жрец Удовольствий знает, что такое правильные удовольствия. Вот сейчас — увидел воображаемое, и насладился. Хороший ученик. А пленник… Кто знает, может быть, мать-Тьма одарит их этим пленником — позволит не убивать по завершению дела, а создать могучего палача, прихотливого в изобретении полезных забав. Своей головой он подымет потолок нижнего мира, руками раздвинет его края, ногами промнет, и сделает больше, шире и глубже. А уж разум, обратившийся в нужную сторону, наполнит пространство такими темными вихрями…

Он шел, мягко ступая по гладкому камню. И ощущая, как грудь и живот наливаются сладостью, как немеют кончики пальцев, восхищался собой. Пусть Младший, владеющий женщинами Острова, холит свои страсти и вожделение к женскому. Ему не понять, как изысканно наслаждение большим. Предательством, коварством, расширением власти над душами.

У круглой двери с шестиугольным оконцем Пастух поманил младшего толстой рукой.

— Взгляни на спящего, что лелеет себя в сочном и ароматном саду, полном меда и водопадов.

Жрец удовольствий послушно приник к оконцу, утопая лицом в сером тумане.

В камере, свернувшись, спал черный великан, с ободранными о камень локтями и коленями, с большой ссадиной на лбу. У сбитой скулы копошились многоножки, торопясь всосать брюшками вязкую подсыхающую кровь на полу.

— Надеюсь, его тело само залижет раны, которые он получил, бегая во сне по такому большому, такому маленькому саду. Залижет до следующей четверти Луны, и мы снова отправим его в большое путешествие. Вели стражникам связать его, пока не очнулся. А потом приведи к нему своих женщин.

Глава 13

Нубе снилась деревня и маленький дом, сплетенный на нижнем ярусе ветвей огромного дерева. Он любил сидеть здесь, в самом углу террасы, где через свисающие ветви была видна далекая красная пустыня и зыбкое марево над раскаленными песками.

Сейчас он сидел не один. Рядом, подставив ко рту светлую ладошку, устроилась худая быстрая девочка. Старательно жуя, она время от времени сплевывала в руку зеленую травяную кашу, и когда жеваное кончилось, прокашлялась и сказала повелительно:

— Давай свой локоть. Вот так.

Ссадина запульсировала и боль стихла, оставляя вместо себя ноющую сладость отдохновения.

— Держи рукой, чтоб не свалилось. Теперь лоб давай. Кому говорю! — прикрикнула, и в голосе прозвучало удовольствие от возможности покомандовать таким сильным и большим другом.

Держа ладонью разжеванную кашу из целебного листа, Нуба послушно повернулся, набычив лоб, зажмурил глаза. Девочка шлепала на ободранную кожу комки и, раздавливая, прижимала.

— Ровно глупый ленивец, зачем ты пошел туда, видишь, упал, а если б разбился совсем…

Шептала заботливо, и одновременно ворчливо, копируя мать. Нуба открыл глаз, разглядывая. Как ее зовут? Звали? Забыл… Нет, вспомнил! Онторо-Акса! Но…

Отталкивая девичью руку, он сел. Зажмурился от мягкого, сеющегося сверху света. Вдохнул тяжелый сладкий запах. Девушка сидела напротив, опираясь руками о траву, и разглядывала его смеющимися глазами.

— Ты проснулся!

— Почему ты? Ты в деревне была. Со мной. Только совсем еще…

Она затрясла головой так, что бисерные серьги разлетелись над гладкими черными плечами.

— Это сон. Я все время тут. И ты теперь тут. Навсегда.

— Как навсегда?

Он вскочил. Дико глянул вниз — на коленях и щиколотках дернули болью рубцы от веревок. Закачались вокруг белые раструбы огромных цветов.

— Это теперь твой сад, — объяснила девушка, глядя снизу. Она по груди была замотана в полосатую, белую с оранжевым кангу до самых щиколоток. Ступни и ладони горели яркой краской, такой же были наведены тонкие брови.

— Нет! — он рванулся вперед и, тяжело пробежав несколько шагов, ударился о воздух. Откачнулся, мотая ушибленной головой.

— Берегись, — смеясь, крикнула она, вскакивая. Подошла, поднялась на цыпочки, осматривая лоб.

— Тут надо ходить медленно. И осторожно. Здесь все не такое, как видится. Особенно шаги. Ты просто не торопись никуда и протягивай руку. И будет все хорошо. Смотри, какие цветы.

Она тронула поникший цветок, взяла его, как берут ребенка за подбородок, поднимая лицо. Сказала с грустью:

— В моем саду нет таких. И листьев нет. А еще у тебя птицы. Можно я буду приходить к тебе иногда? Просто потрогать их. И понюхать. Можно?

Нуба стоял, не слушая, ловил в голове мысли и воспоминания. Он хотел уйти от Карумы. Старик пришел и напоил его. И потом они долго шли, плыли на плоту. Да, еще был костер, с веером огня. Как летучая радуга. И лестница была, перед глазами. А потом?

— Что потом?

Девушка пожала гладкими плечами.

— Потом ты здесь.

Издалека донесся мерный стук барабана. Она обернулась.

— Мне надо идти. Как плохо. Я хочу тут с тобой. И с цветами. Ты позволишь мне вернуться?

Отступала, подбирая полосатый подол рукой, смотрела на него печально и вопросительно. Шепнула:

— Пожалуйста. Мне тут очень плохо. Позволь мне. Скажи да.

— Да, — сказал Нуба, изо всех сил желая, чтоб та скорее ушла, и одновременно жалея ее, — приходи, когда хочешь.

Улыбаясь, она вытерла слезу и, повернувшись, исчезла в густых зарослях.

Барабан смолк. Нуба шагнул вперед, поводя перед собой вытянутой рукой. Когда пальцы натыкались на что-то, останавливался и, делая шаг в сторону, менял направление. Морщился, мотая большой головой, когда к носу пролезали еле видные дымки из-под темных листьев. Голова постепенно тяжелела и одновременно казалось — макушка сдвигается, будто крышка на вареве и сейчас свалится ему под ноги. На одном осторожном шаге замер с поднятым коленом. Медленно становясь крепче, повернулся на знакомый голос.

На мягкой траве лежала княжна. Болтая босыми пятками, глядела на него, опираясь подбородком на сложенные руки. И было ей, — он жадно и быстро оглядел — легкую короткую тунику, заколотую на плече бронзовой фибулой, обруч на забранных волосах, широкий вышитый золотом поясок — шестнадцать. Вот колечко, которое он подарил ей в первый день весны, там, в доме Теренция.

— Хаидэ…

— Она все врет, — заявила княжна и села, — мы с тобой уйдем отсюда, сегодня же. Только дождемся знака.

— Знака? — он подумал о том, что девочка не слышала его голоса, вот сейчас впервые при ней он сказал слова. Или не впервые? Мысли плавали в голове, наслаивались, крутясь и смешиваясь.

— Знака?

Она поманила рукой. Похлопала о траву рядом. Нуба приблизился и послушно сел, поводя носом, вдыхая ее запах, перебиваемый тяжелой цветочной сладостью.

— Мы его услышим. Ты только слушай все время, хорошо?

— Да.

— Покажи лоб.

Он снова послушно нагнул голову. Княжна притянула его за шею, и он замер, утыкаясь лицом в складки туники на груди.

— Почти зажило.

Она говорила пустяки, а руки бродили по его ушам, шее и затылку. И он, замирая, слушал, как меняется ее голос. Шестнадцать. Она уже настоящая жена Теренция. Каждую ночь муж поднимался в ее спальню, а Нуба сидел внизу, глядя на темные листья старой смоковницы и слушая тонкие вскрики из распахнутых окон. Вскрики и грубый мужской смех. А потом наступало утро и в ее глазах плывущих ночным хмелем, он с тоской видел лишь ожидание следующей ночи. И ее голос менялся так же, как сейчас. Но сейчас она говорит с ним. Не со своим старым мужем, ищущим удовольствий.

— Я скучала по тебе. Я хотела тебя, мой бык, мой жеребец. Иди сюда.

Внезапно, резко потянув, она упала на спину, притягивая его к себе. И он навис, опираясь на руки, жадно разглядывая лицо. Светлое, серьезное, с круглым подбородком и широкими поднятыми скулами. Руки умело гладили его спину, проходя по лопаткам кошачьими коготками, а ноги раздавались, чтоб сомкнуться на его пояснице. Единожды она открыла глаза, плывущие жаждой и голодом одновременно. Задышала часто, притискивая его к себе.

— Ну? Ну что же, я тут, с тобой!

Он вошел, плавно и незаметно, как входит палец в густые сливки в глиняном горле кувшина. Вдвигался, смутно поражаясь податливой глубине, шел и шел, не доставая дна, прижимая ее тело к траве. И вдруг прямо над ухом стукнул барабан. И знакомый голос издалека, над его теменем, сверху, позвал.

— Нуба! Мой Нуба-а-а!

С тоской отрываясь, выныривая, он увидел то, что смутно ожидал, но так не хотел увидеть — лицо лежащей под ним женщины темнело, покрываясь татуировками, раскрывались пухлые губы, проколотые сбоку серебряными кольцами. И вскочив, огляделся, стараясь понять, откуда пришел зов.

— Нуба! — кричала Хаидэ и в голосе звенела радость, странная радость силы, смешанная с женской печалью.

А обнаженная девочка на траве продолжала изгибать разъятое тело, мерно двигаясь навстречу исчезнувшему любовнику, будто он все еще был в ней.

— Нет! — заревел Нуба, вытягивая руки, бросился к тропе, уходящей в заросли, пробежал десяток шагов и, наткнувшись на преграду, тяжело дыша, стал быстро ощупывать невидимые холодные камни, сочащиеся влагой. Обойдя по кругу невидимые стены, отмахиваясь от качающихся листьев и лезущих в лицо цветков, вернулся на середину. Зарычал, увидев, как извивается черное тело и, схватив за руку, поставил девочку на ноги.

Та закричала, шаря руками по его телу, падая на колени. Плакала, повторяя:

— Нет-нет, не уходи, меня накажут! Накажут!

Слезы текли, размазывая белые линии и красные точки. Нуба застыл, с изумлением глядя, как она содрогается и трясется, валясь к его ногам. И вдруг, услышав новый стук барабана, вскочив, бросается от него в заросли, крича сквозь рыдания:

— Я иду, иду. Я сделала, я все сделала!

— Нуба! — звенящий в голове голос княжны становился все тише и смолк, оставив его одного, среди зарослей, где над цветами медленно кружили толстые пчелы.

* * *

Мир темноты опоясывал землю, проходя под травами, лесами и городами, растекался темной тяжелой водой, смыкая протоки и стоячие озера. Был полон неживой жизни, в которую кануло то, что закончило жить, чему уже не нужен солнечный свет. Темнота скрывала в себе старые кости, гнилые огни, трухлявые остатки мертвечины, что еще лежала там наверху, но уже частью своей тонула в темноте нижнего мира, погружаясь в него все глубже. Хоть внешне все оставалось на поверхности. Так охотник, идя через старый лес, обходит корягу, проводит чуткой рукой по выброшенному вверх гнилому суку, видит полусъеденную стервятниками падаль, не зная, что на деле оно уже внизу, и через себя тянет нижнюю темноту наверх, к свету. Но свет кладет поверх радостные ладони. Нажимает легонько, потом посильнее, и темнота, бесшумно огрызаясь, возвращается вниз.

Жрец-Пастух сидел в своих покоях, полных рассеянного мягкого света, грузно откинувшись на спинку мягкого кресла. Деревянная в резных узорах лохань парила сладким запахом, и ногам было в ней тоже сладко, хорошо. Негромко плескалась вода под руками девушки-рабыни и, вытягивая толстую ногу удобнее, пастух ухмыльнулся, вспоминая пещеры в гнилых паучьих горах. Там его брат, не по рождению, а по уровню — пастух, стоящий между стадом и матерью-тьмой, довольствовался играми и услугами маленьких коренастых женщин племени тойров. Правда, иногда и тому перепадали изысканные подарки. И он вплетал нечаянные драгоценности в узоры, что соткут подношения матери-тьме.

Жрец нагнулся и тронул голову стоящей на коленях рабыни, она сжалась, не в силах совладать с ужасом и выронила мягкую губку, плеснув на пол воды. Но тут же схватила ее. Поднимая к хозяину сведенное страхом лицо, старательно растянула губы в улыбке. Он продолжал гладить жесткий пробор, разделяющий сотни тонких косичек. Любовался страхом. Ободряюще улыбнулся, мол, продолжай. И когда девушка, испуганно отводя глаза, снова приступив к омовению ног, еле заметно вздохнула, радуясь, что наказания не последует, ласково сказал:

— Скажешь учителям, что наказана. Пусть… — он задумался, протягивая время и глядя, как спину и склоненную голову сотрясает дрожь, — пусть отведут к внешней скале.

— Да…

— За то, что говоришь тихо и без радости, пробудешь там две ночи. Поняла?

— Да! — звенящим голосом сказала девушка, подняла к нему улыбающееся лицо, почти счастливое.

— Три. Чтоб урок был запомнен надолго.

Отнял руку от горячей скулы и снова откинулся на спинку кресла. Когда она омоет его, пусть останется. Надежда на избавление от наказания, на то, что он смягчится от ласк, сделает женщину изобретательной и неутомимой, готовой на все.

Прикрывая глаза, проговорил наставительно:

— Ученье всегда тяжело. Уйдя в свет и делая то, что велено, вознесешь мне хвалу бессчетно, за то, что тело твое будет драгоценно выносливым.

— Да, мой жрец, мой Пастух!

Он кивнул радости в женском голосе. Омывшись и одарив рабыню своим телом, он приляжет отдохнуть. Темнота требует сил, остров требует неустанного внимания. Зло — такая же работа, как любая другая. Есть одно достоинство, отличающее его от добра и света — оно притягивает и не нужно отделывать поступки и события тщательно. Люди держат носы по ветру, вынюхивая зло, и, унюхав, идут темноте навстречу. Почти всегда нужно лишь показать направление тем, кто слаб умом и потому не находит его сам. Показать и ждать. А точность, филигрань, старательность до семи потов — это удел добра. Свет безжалостен и показывает все огрехи и недостатки, так милосердно скрываемые темнотой.

Но все равно он устает. Даже помощники, которые для черных людей именованы братьями Луны — за их нездешние светлые лица, даже они нуждаются в руководстве и его неусыпном внимании. А что говорить об этой толпе, населяющей черный остров. Каждого надо принять, выслушать бессвязные речи, прояснить желания, определить место в будущем темном войске. Или в нынешних скрытых трудах. И при этом они все хотят есть, пить, спать и веселиться, иногда режут друг другу глотки за женщин.

Вставая с кресла, он вытянул руки, чтоб рабыня сняла с него длинный хитон и нижнюю кангу. Подождал, когда она бережно расстегнет кованые запястья и оплечья, чтоб положить их рядом с ножными браслетами.

А главное, все они уверены, придя сюда, они принесли восхитительный дар — свои жалкие душонки. И потому им не нужно теперь ни трудиться, ни стараться. Ну что же, приходится разочаровывать бедных убогих. И как хорошо, что тут царствует необратимость. Единожды сказанное темноте «да» — не отменяемо. И потому он — великий пастух, в своих неустанных трудах, распределяет, кому спать, кому трудиться, кому брать себе женщин. За то, что они хотят, они платят и платят. Потому что цена их жиденьких душ совсем невелика.

Грузно ступая, он подошел к ложу и вытянулся на нем, разглядывая стоящую у кресла рабыню. Та ждала, когда ей позволено будет уйти. Мягкий свет, процеженный через сотни зеркал в дыре потолка, ложился на черные волосы и гладкие плечи, очерчивал стройную почти детскую фигуру, целомудренно завернутую в тонкую кангу. Этих вот, пугливых и невинных, чаще всего приводят отцы, продают попросту за горсть серебра или ярких безделушек, а то за дополнительные умения — хитрость в бросании костей, зоркость на охоте или мужскую силу. Хорошо, что женщины приозерных земель обильны чревом и красивы, они рожают дочерей для утех темноте.

— Раздевайся.

Из-под полуопущенных век следил, как вздрогнув, она подняла руки к застежке канги, а на лице засветилась жадная, почти яростная надежда. И усмехнулся. Ласки будут хороши. А наказание может только прибавиться, но не уменьшится. Но эти глупые цветы всегда лелеют в себе надежду. В них она и умирает, потом, позже. Столкнувшись с тем, что ни жалости, ни любви, питающих надежду, тут нет.

Из-за полуоткрытой двери, вырезанной из черного дуба, доносился шум острова, обычный шум его жизни. Мерно стучали барабаны и бубны, кто-то тоскливо кричал на платформах внешней скалы, растянутый на раме под палящими лучами полуденного солнца, снизу, с жилых галерей накатывали и отступали возгласы, смех, ругань и короткие приказы стражи. Поворачиваясь, прислушиваясь к тому, что девушка делала с его телом, он снова думал: чернь и малой части не знает о том, что происходит тут, даже если оно происходит с ними. Каждый из них живет в пузыре себя, думает о себе, видит через себя. Избранные, сующие головы в темноту. Жалкие избранные, не требующие специальных трудов.

Изредка, как всякое драгоценное, попадается в сети нечто настоящее. Брат-Пастух из Паучьих гор может гордиться своим братом из Приозерных земель. У него есть женщина, полная яда, и он выпустил ее в светлый мир, чтоб она, выстрадав новое понимание, вернулась в темноту уже навсегда. Совершив для матери-тьмы великие дела. А у него, на острове Невозвращения — сразу два избранных! Черный великан, что вывел его на вершительницу судеб. И мальчик.

Застонав, жрец-Пастух выгнулся, хватая девушку за горсть косичек, прижал ее лицом к животу.

Мальчик. Кристалл. Множество граней, просвеченных лучшим, что может принести свет в дар темноте. Честность, благородство, преданность, доброта. Любовь. Маль-чик. Назначенный сын. Наследник пасту-хов. Да! Какой дивный тяжелый и радостный труд — изуродовать чистое, когда оно настолько сильно, и вложено в душу изначально, предназначено вырасти в огромную драгоценность. Превратить чистое в столь же сильную противоположность.

— И… вы-рас-тет! Как я… захочу! Я! Я!!!

От сиплого крика свет, столбом падающий из дыры, замелькал — метнулись в толще камня потревоженные дневные птицы, залетали, чертя воздух рогульками черных хвостов.

Почти засыпая, жрец оттолкнул девушку, и та сползла на каменный теплый пол, вытирая рот трясущейся рукой. Сидя у ложа, подождала, все еще надеясь, скажет, что она хорошо справилась. И, может, велит отменить наказание… Но жрец захрапел и рабыня, теперь уже боясь, что он проснется и увидит — она еще тут, поднялась и, прикрывая за собой дверь, ушла к лестнице внешней стены — передать повеление Отца Луны учителям. Идя по ступеням, изо всех сил старалась не плакать.

Глава 14

Узкие лесенки карабкались по каменным стенам, почти белые на сером фоне грубо обтесанной каменной толщи, и легкие перила под горячей рукой были приятно прохладными. Когда-то это была одна из немногих радостей для девочки-рабыни — бежать с поручением, касаясь прохладного металла, такого светлого и чистого, какого не видела она, живя в убогой хижине в деревне. Из одной такой трубки можно было бы наделать сто ожерелий и целую гору красивых серег…

Сейчас, медленно поднимаясь и аккуратно ставя босые ноги на ступени, девочка убрала руку от прохлады перил. Каждое касание напоминало ей первую удивленную радость от прежде невиданного. Смешанную тогда лишь со смутной робостью. И — надеждой. После робость превратилась в постоянный страх, а воспоминание стало ярким до боли. Маячило перед ней, напоминая о том времени, когда ей было во что верить.

Своему отцу верила она. Когда, взяв за руку, привел на берег, и они долго сидели у маленького костра, пыхающего огненными клубками в черный воздух. И когда подтолкнул на плот, приняв от перевозчика тяжелый мешочек, она еще верила ему, ступая на черный песок, еле заметно поблескивающий под звездами. Словам о том, что отдана в учение, на два года, по истечении которых вернется в деревню, а там уже свадьба…

И даже когда ее привели к наставнику и тот, оглядывая плывущими глазами, кивнул, ощеривая ровные зубы, отдал приказание и после сидел в кресле, смотрел и слушал, кивая, — через собственные крики и ужас она верила, отец просто не знал. Надо лишь вырваться, убежать или подать весточку, пусть заберет ее.

Жизнь шла дальше и вера, не выдержав, умерла.

Девочка опустила голову, глядя, как нога, раскрашенная яркими завитками, находит следующую ступень. Звенят на щиколотке серебряные браслеты.

Оказалось, без веры тоже можно жить. Пошел второй год, многое осталось позади — карцеры с толстыми крысами в углах. Боль. Отчаяние. Голод. Невыносимый, обжигающий кожу, свет дневных наказаний. Теперь она всегда сыта, чистые волосы сплетены в красивые косы, и смешно вспоминать, как она мечтала про сережки и ожерелья из невесомых перил. Все руки и ноги ее унизаны чеканным серебром, в нижней губе — витые колечки, а шея убрана радужными бисерными ожерельями. Осталось лишь воспоминание о себе той, не знающей ничего. И еще…

Ноги находили ступени и верхняя площадки неумолимо приближалась. На поворотах лесенки проплывали рядом террасы жилых уровней, огороженные такими же перильцами. Там сидели женщины, занимаясь работой. Лежали мужчины, лениво переговариваясь. Бегали дети.

Еще одно осталось. Ожидание неизбежного наказания — в любое мгновение. По первому слову любого из жрецов. И не только за провинности, каждая из которых обязательно отмечалась. Были еще наказания внезапные, от того, что так захотелось наставнику. Или любому из жрецов.

Но оказалось, можно жить и так. Надо лишь знать, что любое наказание кончится, и она вернется в просторную чистую, полную рассеянного света пещеру с гладкими стенами, в которой кроме нее живет еще полсотни девушек. И все они время от времени пропадают, чтоб вернуться с глазами, полными дыма, и губами, прикушенными от перенесенного урока.

На вернувшихся не смотрели, продолжая заниматься своими делами — стелили и проветривали покрывала, низали украшения, плели друг другу косички и раскрашивали ладони и плечи. Только новенькие пытались жалеть и подбодрять друг друга. Но после удвоенных уроков, которые получали за неуместную жалость, замолкали и принимали общие правила.

— Эй, красотка, шевели лапами! — с верхней платформы свесился большой мужчина, поддернул засаленную кангу, оголяясь, — а то я скручусь как старая коряга! Скорее, пожалей бедного одинокого Ворсу!

Отпустил подол, вытер о бедро жирную руку и, обращаясь к приятелям, проговорил грубость о ней. Те захохотали.

Девочка вздрогнула. Но стражников она не боялась. На внешнюю платформу ходят не за тем, чтоб ублажить мужчин. Тем более к закату.

Остался один поворот лесенки. И тут на ее опущенную руку легла чужая рука — узкая и красивая, вся в кольцах серебра и слоновой кости. Девочка остановилась от неожиданности. И, выдернув руку, рванулась вверх, туда, где за нависающей скалой ее поджидали мужчины.

— Подожди-ка, — молодая женщина схватила ее подол, натягивая, — постой. Я только скажу, а ты послушай. И все.

— Пусти, — прошипела девочка, стараясь отцепить чужие пальцы от подола, и оглянулась в страхе, вдруг кто смотрит.

— Тут никого нет. А закричишь, накажут.

Женщина стащила ее с лестницы на узкую площадку, идущую вдоль стены. Подтолкнула за угол, чтоб не увидели сверху.

— Эй, где ты там? Еле плетешься! — грянул сверху мужской крик. И тогда, подхватывая полосатый подол, женщина ступила на лесенку сама и, подняв лицо, крикнула в ответ:

— Закрой рот, Ворсу. У девчонки поручение ко мне. Или ты хочешь, чтоб наказали и тебя?

Ругаясь, Ворсу затопал по деревянному настилу к стене и замолчал. А женщина спрыгнула и вернулась к своей пленнице. Толкнула ее дальше, к закрытому занавесью входу в жилую пещеру. И заведя внутрь, быстро осмотрела.

— Я — Онторо-Акса, лекарь и помощница жреца удовольствий. Как зовут? Сколько тебе дал Пастух, да продлятся его земные годы?

— М-макину-Тара. Матара. Три, — девочка всхлипнула, — три ночи.

— Не выдержишь, — Онторо-Акса нахмурила подведенные охрой изогнутые брови, — стой тут.

Она прошла к стене, выдвинула резной ящик и зачерпнула горсть белой летучей пыли.

— Снимай кангу. Быстро! А то расскажу Ворсу, уж он будет рад.

Матара, затравленно оглядываясь, потащила с узких плеч тонкую ткань. Сжала кангу в кулаке и замерла, пока женщина, пришлепывая, быстро натирала ее тело летучим порошком, от которого поднимался в воздух запах старого пепла. Девочка чихнула, когда он защекотал нос. Спросила тоненьким голосом:

— Это лекарство?

— Колдовство, — тихо засмеялась Онторо-Акса и отмахнулась от пролетающей тяжелой пчелы, — одевайся, давай застегну.

Глядя в лицо Матары блестящими глазами, прошептала:

— Сейчас пойдешь. Три ночи будешь видеть сны, отдельно от себя. Выдержишь. За тело не бойся, красивых портить навсегда не велено. Потом все поболит, а что было — знать не будешь. Иди.

Девочка повела плечами, чувствуя, как скользит кожа подмышками. Сказала неуверенно, будто с трудом вспоминая слово:

— Спа-сибо. Тебе.

— Не нужно мне твое спасибо. Заплатишь после, сама тебя найду, Матара-страдалица.

Снова поднимаясь, Матара чувствовала острый взгляд на своих лопатках. А потом лестница изогнулась и увела ее на самый верх, к широкой деревянной платформе, укрепленной перед огромным проломом во внешней стене.

— Добралась наконец, черепаха! — загремел Ворсу, хватая ее руку и она сжалась испуганно — вот сейчас принюхается и учует порошок. Но стражник, поводя налитыми кровью от постоянного пьянства глазами, тащил ее, болтая глупости, рыгал на ходу, воняя несвежим мясом и старым хмелем. У маленькой сторожки силком усадил на струганную лавку. И, приказав сидеть и ждать темноты, ушел внутрь, откуда сразу раздались взрывы хохота и дребезжание посуды. Солнце торчало почти в зените, чуть заметно клонясь к противоположному краю скального кольца. А через пролом с внешней стороны слышались глухие безнадежные стоны наказанных светом.

Матара сложила руки на коленях и закрыла глаза. Надо ждать. Наказание начнется на закате.

На два десятка ступеней ниже в глубине пещеры Онторо-Акса стояла перед металлическим зеркалом, внимательно рассматривая гладкое лицо и черные глаза, блестящие, будто ее укусил пустынный паук, впустив под кожу яд безумия. Насмотревшись, аккуратно уложила длинные, до колен волосы, убранные в двенадцать тугих кос, поправила полосатую кангу. Отходя от зеркала, прошла по всей пещере, расправляя ползущие по стенам вьюнки и трогая пальцами птичьи гнезда, слепленные из глины и песка. Подхватила приготовленную корзинку с едой и питьем.

Выйдя, задернула занавесь, и, повернувшись, крепче прижала корзину к боку. Медленно опустилась на колени, выгибая грудь и откидывая голову. Косички веером легли по плечам, падая на белые каменные плиты.

Жрец Удовольствий коснулся подставленного горла, потом правой груди. Опуская ухоженную руку, усмехнулся.

— Есть ли у тебя время, черная рабыня белых жрецов, на меня, твоего наставника? Может быть, пригласишь меня в свое одинокое жилище?

Женщина поднялась. Снова откинула плотную штору, сгибаясь в поклоне, указала рукой в глубину пещеры.

— Этот дом всегда твой, и никогда не мой, мой жрец, мой Наставник.

Жрец вошел, лениво оглядываясь, направился к полотняному креслу и сел, вытягивая ноги и оправляя на коленях вышитый подол.

Онторо-Акса задернула штору и опустилась на колени, касаясь лбом циновки, закончила:

— Всегда буду возносить хвалу тебе, за то, что дал мне новую жизнь, на благо матери-темноте.

Мужчина кивнул. Качнулись белые косы, ложась на грудь.

— Ты заслужила, гибкая тварь. Оказалась большим, чем красивое тело. Из мяса для мужчин стала искусной врачующей, и тьме не понравилось бы, если это не оценить. Ты полезна.

Онторо молчала, не поднимаясь с колен. Жрец медленно поворачивался, осматривая чистую пещеру, полки у стен, полные ящичков и сосудов, лохани в углу и у стены — брошенный на пол чистый матрас, застеленный покрывалом.

— Одна. Вижу, ты по-прежнему отказываешь мужчинам? Это славно, целительница, так твоя голова всегда будет чиста.

— Да мой жрец, мой Наставник. — Онторо старалась не смотреть в зеленые глаза. Вдруг он прочитает в них истинную причину. Две истинных причины. Вздрогнула, услышав:

— Понимаю. Мои уроки были хороши. Тебе хватает памяти о них. Так?

— Да, мой жрец, — голос было ровным, а в голове билось «одну он знает, одну причину…»

Да. Уроки в большой пещере наставлений надолго избавили Онторо от желания видеть, трогать или даже говорить с мужчинами. И жрец Наставник это понимает. Вдруг он поймет и дальше?

— Девчонка. Что ты делала с ней? Сейчас.

— Я…

— Хватит. Такое короткое молчание, после первого слова. А мысли скачут, как мокрые лягушки, так? Ты собралась мне солгать, женское мясо.

— Нет, мой жрец! Позволь говорить. Клянусь тебе…

Он махнул красивой рукой, останавливая. И кивнул, улыбаясь. Чтоб поверила, заговорил мягко, успокаивая голосом:

— Расскажешь после. Я верю, ты не обидишь своего наставника. И в знак того, что в сердце твоем нет лжи, поговорим о другом, куи-куи.

Издевательское ласковое прозвище, из тех времен, когда она принадлежала наставнику целиком и он, увлекшись, бывало, играл с ней чаще, чем с другими. Он что, хочет забрать ее снова? После того, как она столько сил положила, чтоб вырваться, стать не просто мясом для мужского корня, стать важным человеком, помощницей братьев Луны. Онторо сглотнула, не в силах терпеть неизвестность. И не меняя лица, внутри себя закачалась, будто сжимая и разжимая кулаки мыслей, запуская свое сознание в голову мужчины. Раз за разом чуточку дальше. Он… забавляется ее страхом. Он… ленив и устал от дневного урока. Он… сыт мужской сытостью. Он… не собирается забирать ее…

— Убедилась? — зеленые глаза под прикрытыми веками смотрели. Красивый рот улыбался.

Онторо легла плашмя, прижимая лицо к грубой циновке. Раскинула руки.

— Прости. Мой жрец, мой наставник.

— Встань. Мне нужны эти твои умения. Не травы и не порошки. Не сладкие умения тела. Скажи мне, гибкая тварь, что ты узнала о пленнике, и как? Я обещаю, что только мы с тобой будем знать это.

Женщина перевела дыхание, медленно поднимаясь и подползая ближе к креслу, уселась рядом, коснувшись богатого подола и двоя мысли, как пласт мяса острым ножом. В самой ее глубине мелькало крутясь то, о чем жрец не должен узнать, как только что узнал о ее вползании в его чувства. Там, под внешним слоем медленных ярких мыслей она лихорадочно перебирала тонкими пальцами и прятала тайное, откладывая на плоский стол то, чем можно поделиться. Без вреда, но чтоб убедился, ее голова открыта ему.

Жрец ждал, не торопя и потому нужно было поторопиться. Чтоб не убить себя колебаниями и смертельной нерешительностью.

— Он очень силен. Ты сам знаешь это, мой жрец. Душа его сильнее тела, которое… (прекрасно, вопили самые дальние, самые скрытые мысли, оно прекрасно, его могучее тело, не было таких), которое измучено усталостью, голодом и внешними невзгодами. А еще он любит. И всегда держит в голове свою любовь.

— Я знаю это, — кивнул жрец, — я видел это сам.

— Да, мой жрец. Она зовет его. И по дороге ее зова он идет, сбивая ноги, ложась на твоих учениц. Слабеет. Но это не самый главный путь, есть лучший.

Говоря и следя, как надменно поднялись светлые брови, она не стала останавливаться и просить прощения, за то что поправляет и оспаривает решения жрецов, потому что знала, сейчас она скажет важное. Нужное наставнику. И это отвлечет его от поисков второй причины. А еще он точно скроет узнанное от жреца Пастуха. Не только наставник изучал свою гибкую тварь, беря ее тело, она тоже познавала его, принимая.

— Если их голоса соединятся, дорога к обоим душам откроется. И она будет так широка, что по ней можно будет идти, мой жрец, как по большому тракту, войском, а не в одиночку. И победить обоих. И узнать о ней все. А пока я могу узнавать, если стану его другом, мой жрец. Прости…

Она снова склонила голову, готовясь сказать важное, то что охранит ее саму, делая полезнее.

— Прости. Но я умею входить в сны в его голове.

Она замолчала. Жрец усмехнулся, кладя руку на туго заплетенные косички.

— Ты хотела сказать — умею входить лучше всех вас, великий горм белых жрецов, иду дальше и вижу больше. Так? Я это знал. Потому и пришел к тебе. И девчонкой ты занимаешься именно поэтому.

Он втянул носом воздух, в котором держался запах летучего порошка Онторо. Поднялся, отряхивая руки.

— Делай что делаешь, куи-куи. И обо всем говори мне. Я прослежу, чтоб тебя пускали к великану всегда, и не спрашивали лишнего. Наслаждайся одиночеством, гибкая тварь, бывшее мясо.

Он вышел, оставляя плотную штору приоткрытой. Онторо-Акса поднялась, кланяясь опустевшему выходу, поправила штору. И уйдя в угол, черпнула ковшом воды из чаши, в которую сочились капли с мокрого потолка. Хлебнула, обливая подбородок и грудь. Сунула ковш на место и медленно пошла к выходу.

Он не узнал. Второй причины, по которой ей не нужен никто из мужчин. Не узнал. И хорошо, потому что как пережила бы она сама оскорбление, нанесенное прекрасному безжалостному наставнику, с мраморным лицом и яркими, как ледяные листья, глазами. Если он узнает, что Нуба взял ее сердце.

Выйдя, она закрутила петли, растягивая штору, замкнула узлы на бронзовые замки и ключ повесила на шею. Прислушалась к тому, что происходило на верхней платформе. И стала спускаться, аккуратно ступая босыми ногами с накрашенными охрой ногтями и подошвами.

Она шла к Нубе, где перед входом в темницу ее ждал жрец Садовник, рассеянно перебирая белыми пальцами большие кованые ключи на кожаной петле.

Глава 15

Время потеряло себя, устало, плутая в сочных зарослях пышных кустов, увенчанных сладкими колокольцами, в белом нутре которых возились испачканные пыльцой толстые пчелы. Время надышалось плотного, как еда, запаха желтых тычинок и, сворачиваясь клубком, легло на упругую траву, смеживая глаза, что до того никогда не спали. Ушло в сон, бросило, забывая, вяло отмахиваясь. Замерло.

Нуба остался один. Наедине с невидимыми стенами, бьющими по плечу, кулаку и коленям, с неизменными пчелами, медленно снующими среди цветов. Наедине с грохотом бронзового замка, впускающего полосу рассеянного света, в которой появлялись фигуры жрецов, окутанные белыми покрывалами в серых складках. Наедине с их непонятными вопросами и ожиданием ответов. С черными рабами, мускулистыми и молчаливыми — за них говорили огненные в своем мелькании плети, обжигающие его спину и шею, пока лежал, туго связанный, как жертвенная коза. Он пил и ел, и если после еды падал в сон, из которого просыпался связанным, то, скручиваясь как огромный черный боб, уже знал — плети будут.

Но побои не нарушали его одиночества и жрец, вольно раскинувшись на принесенном рабами креслице, досадливо махал рукой, прекращая бесполезное наказание. Черные слуги забирали кресло, и тяжелая дверь захлопывалась, скрежетал ключ в замке. А Онторо-Акса, отставив к стене корзинку с едой, стояла на коленях, развязывая узлы на его запястьях и щиколотках. Залечивала раны. Омывала мокрое лицо губкой, смоченной травяным отваром. Кормила, разламывая лепешку сильными пальцами. Поднося к потресканным губам, заглядывала в глаза своими — черными и блестящими. И он, видя в них сострадание, жевал и трудно глотал, чтоб сделать ей приятное.

Он молчал, пока она тихо говорила о пустяках. Следил, как бережно ходит по его роскошной темнице, трогая цветы и гладя листья, садится на корточки у стены, где из трещины торопились одна за другой яркие капли тайного родника. И разглядывая их, смеется, поправляя длинные черные косы. Однажды, устав засыпать от еды, в которую явно намешивали сонную тяжкую отраву, он стиснул зубы и покачал головой, отворачиваясь. И она, обойдя, присела на корточки рядом, заглядывая в его лицо, чтоб видел слезы, бегущие так же, как родниковые капли.

— Меня убьют, — сказала шепотом. Оглянувшись на запертую дверь, быстро прижала к мокрым глазам широкий рукав, весело засмеялась, рассказывая пустяки дрожащим от страха голосом. И он открыл рот, ожидая лепешки.

Иногда сон не приходил. И Нуба, садясь, где велела девушка, следил за ее передвижениями, готовясь не пропустить, куда уйдет, не слыша слов от тяжелого стука своего сердца. Но всякий раз она исчезала внезапно, лишь качались резные листья, скрывая босую ногу и край полосатого подола. Пленник вставал, покачиваясь, брел на слабых ногах (еда, приносимая девушкой, не насыщала и силы оставляли его с каждым днем) к зарослям, ворошил листья, обрывал и швыряя на пол цветы, разыскивая тайный ход, через который скрылась. Ни разу не нашел, только обдирал лоб и кулаки о невидимые стены.

Однажды, когда она закончила кормить и встала, вцепился руками в подол, вклещился в лодыжку — из последних сил, до красных кругов перед глазами, повалил и стиснул тонкую горячую шею. Прохрипел:

— Не выпустят — убью. Сейчас.

И тут время проснулось, на самый короткий срок, только чтоб он ощутил, как под его все еще сильными пальцами замирает дыхание и утекает жизнь. Время стучало его сердцем, раз раз и еще раз, медленно и равнодушно. И Нуба еще перед тем как понял — никто не придет, дрогнул и отпустил, жалея узкое лицо с выпуклыми скулами и полураскрытыми пухлыми губами, тяжелые веки над закатившимися черными глазами, теряющими свой блеск.

Отползя, сел и завыл, раскачиваясь из стороны в сторону, пока она, кашляя, держалась за свое горло. Потом ушла, не сказав и не посмотрев. Он думал — никогда не увидит больше. А когда вернулась, подумал другое — лучше бы не увидел. Женские плечи были исполосованы свежими рубцами, а один глаз заплыл тяжелым мешком. Молча села, двигаясь скованно, превозмогая боль, развязывала узлы, срываясь пальцами. И после, отвернувшись, заплакала, прижимая ко рту край рукава. Он протянул было руку, погладить тугие косы, но увернулась в ужасе, и тут же, задавив крик, улыбнулась, поворачивая лицо к невидимым стенам, заговорила старательно о пустяках.

Тогда он поклялся себе — никогда не обижать ее больше. Послушно ел, слушал, как говорит, много и ни о чем, старательно обходя все, что нужно бы знать ему — что здесь, сколько людей, для чего это все. И что будет с ним. Но был благодарен ей за то, что и она не спрашивает. Лгать не хотел, а за его молчание вместо ответов, был уверен — ее накажут.

Потом она исчезала, и Нуба оставался один. С непрерывно звучащим в голове голосом княжны. Будто она не жила, не спала и не ела, а только, стоя у края воды, все звала и звала, и голос полнился тоской и безнадежностью. Потому что он не отвечал ей.

Иногда, просыпаясь в одиночестве, пытался прогнать сны, навеянные медленной отравой. В них он шел и шел, степными тропами, каменными лабиринтами, проселками, утоптанными копытами коней. Шел к Хаидэ. Но остатки сил, собираясь на донышке души, как медленно собирается влага на дне пустого кувшина, удерживали от встречи. Говорили еле слышным шепотом — встреча опасна. Даже внутри головы нельзя кинуться к ней, показывая себя. Если княжна увидит его сейчас, то ее обнаружат сновидцы. Потому всегда между собой и зовом княжны оставлял тонкую перепонку, прозрачную, как лед на предзимней воде. Мучился ее неведением и печалью, больше всего на свете желая дотянуться, сказать — жив. Не собирается умирать. Выберется и больше никто не остановит его. И всякий раз почти бессознательно останавливаясь, в смутном отчаянии осознавал: скоро сил на остановку не хватит, и он проломит лед, пропуская к Хаидэ темноту.

А потом снова приходил сон, гнал его по дорогам и тропам. Редкие пробуждения были полны плывущих картин, он просыпался из одного сна в другой, и не всегда понимал, выплыл ли на поверхность, или все еще поднимается из глубин, тяжело останавливаясь на очередном уровне. Везде его встречала княжна. Девочкой, какую помнил, живя рядом в маленькой палатке, где спал на входе, завернувшись в облезлую шкуру. Молодой женщиной с яркими глазами и скулами, обтянутыми гладкой кожей с лихорадочным блеском — эту хотелось, и нужно было защитить еще сильнее. Сердце, воспитанное старым маримму, стукало всякий раз, подсказывая — до нее теперь есть дело всему миру и это не опасности дикой степи, где можно наткнуться на змею или отряд скифов, ищущих пленников, чтоб продать в рабство… А иногда видел картины из своих юношеских снов в деревне маримму, казалось ему, забытые. — Видел всю ее жизнь, от рождения на залитой зноем поляне до их встречи на морской реке. День за днем прожитую им во снах, в ее степи, то плошкой, из которой Фития кормила орущую крохотную девочку растертыми пареными зернами, то первым детским луком, закинутым за спину. Или — золотым гребнем, подаренным ей отцом.

Лучше бы ему умереть, как и было назначено, думал, выплывая из очередного сна. Потому что быть частью ее, такой частью, что и разговор мог идти из головы в голову, от сердца к сердцу, минуя язык, а потом стать изгнанным и скитаться, без места в жизни… И не суметь вернуться, услышав ее зов…

Но теперь умирать нельзя. Пока он жив, есть надежда, что выберется и ответит. Там, за пределами черного острова. А пока нельзя говорить с ней. Нельзя!

И он снова проваливался в сон, чтоб слышать, как она зовет его.

Время спало вместе с ним, никак не отмечая своего хода. Но время не останавливается даже во сне.

Жрец-Пастух, выйдя из своих покоев, чистых и просторных, полных рассеянного света (свет был очень ценим тут, в обители темноты, особенно такой — послушный и мягкий), еле заметно кивнул стражам, и пошел по круговой галерее, мимо колыхающихся расшитых занавесей покоев других жрецов.

Как в каждой точке темноты, в горме на пересечении нитей темной паутины, жрецов было шестеро. И, уходя из послушного света в нижний мир, жрецы дотягивались мыслями до другой шестерки и еще до одной, а те спали дальше, держа сеть все время живой и натянутой. Может быть, его грузному большому, еще полному сил телу повезет, и он в земной жизни увидит, как ячеи становятся чаще, образуя между черными точками новые гормы. И сеть, наброшенная на мир, покажет, как будет смыкаться над ним темнота.

Увиденное в голове зрелище, как всегда, заставило его передернуть плечами, прогоняя сладких мурашек под белой тогой. Это как брать девочку, которая боится и плачет, но огромнее. Будто черный свет из одной точки кинулся, расширяясь, и, не изменившись цветом, стал размерами в сотни раз больше источника. Насилие, причиненная боль, тайное и после вскрытое предательство — лишь слабые отблески упоительного наслаждения темнотой. Когда-то она станет всеобъемлющей. Но до того времени все они должны трудиться, не покладая рук. Зло — такая же работа, как любая другая, — строго напомнил себе жрец. И эта мысль тоже несла в себе удовольствие.

Галерея, на которой жили жрецы, была просторна и пуста. Шестеро могли переходить из одних покоев в другие, стоящие в ожидании. Тут же были камеры для изысканных удовольствий с пленниками. Залы для пиршеств. Комнаты с небольшими бассейнами, полными ароматной свежей воды. Входы с лестниц охранялись безъязыкими убийцами, лишенными мозга. Огромные, с толстой рукой, всегда положенной на рукоять короткого меча, они провожали идущего пастуха преданными глазами над чешуйчатой маской. И их жизнь была полна удовольствий — исполнить наказание, когда жрецы утомлялись и хотели просто смотреть, прихлебывая вино. Съесть мяса, много, им не жалели, чтоб силы не покидали стражей. Убить. Выпить резкого быстрого вина. Спать, прижимая к мягкому матрасу подаренную на ночь рабыню, проходящую первый круг испытаний.

Сейчас, поедая Пастуха глазами, двое испытали еще одно удовольствие — коротко звякнув мечами о ножны. Он милостиво кивнул, принося радость безмозглым. Его путь лежал вниз, мимо жилых уровней, мимо рабочих галерей, где трудились ткачи, ремесленники и повара. Мимо тяжкого приглушенного грохота рудников, вгрызающихся в недра черных скал в поисках серебряной и железной руды. По лесенкам, зигзагами опускающимся ниже и ниже, чтоб в самом низу закончиться перед небольшой дверью, за которой каменный лабиринт вел в сердце острова — небольшую шестиугольную комнату, расположенную под центром гигантской воронки. Толща камня отделяла потолок комнаты от площадки самого нижнего уровня. И подумав о нем, пастух прищурил от удовольствия холодные глаза. Райский сад, светлая радость темноты, место для вечного удовольствия избранных из избранных. Те, кто жил на внутренних сторонах скал, смотрели перед собой в рассеянный столб света, мешающий увидеть противоположную сторону, и не знали, что именно скрывает белесый туман. Мало кто из пришедших поклониться злу понимает, что прячется за зыбкой пеленой. Им хватает сытной еды и простых удовольствий. И только четырежды в год люди Острова могут пройти серую пелену и насладиться нижним эдемом. Обратно, в галереи вернутся не все. Кто-то останется там — мухой в сверкающей паутине, кормя собой трудолюбивого паука, и после выпитую шкурку выбросят с верхних скал на дальнюю сторону острова. А кто-то, напитавшись сладким ядом, будет отправлен в большой и светлый мир с особенным заданием.

В темнице черного великана, что так нужен сейчас жрецам — сверкают сонные отблески этого рая. Чтоб ему труднее было собрать остатки сил, чтоб цветы своим запахом отравляли сильную волю. Такие красивые, полные томного желания. И такие злые.

Стоя у маленькой двери, жрец еще позволил себе подумать о сладкой пышности созданного ими эдема и о том, что скоро место в центре его займет мальчик, он уже почти готов вкусить все предложенные удовольствия. Хорошо, что скряга Карума вовремя привез его на остров, еще мягкого в своей молодости, податливого. Но, послушно принимая новую форму в руках умелых сновидцев, мальчик не должен вернуться обратно в свет. Им надо закалить то, что получилось, чтоб он сумел выстоять и не вернуться в истинный свет. Что ж, для этого и создан цветущий сад нижнего уровня.

Под нажатием белой ладони дверь тихо отошла, пропуская его в шестиугольное помещение, устланное мягкими цветными коврами. Пастух сел на ковре, скрестив ноги, расправил тогу, распахнул ее на груди, позволяя серому глазу смотреть. И, положив руки на колени ладонями вверх, сосредоточился, прикрывая глаза. Плавая в безмыслии, слушал, как отдаленные шаги становятся ближе, и тихо ступая по мягкому, жрецы входят, усаживаются, каждый на свое место. Когда шестой затворил дверь и сел к ней спиной, пастух поднял руки, смыкая ладони с ладонями сидящих рядом.

Шестеро, проговорив нараспев положенные ритуалом фразы, погрузились в общий сон, ощупывая быстрыми пальцами темных мыслей окружающее пространство, ныряя в прошлое и поднимаясь к будущему, пролетая по черным пещерам нижнего мира мимо чудовищ и монстров, огибая мельком увиденных посланцев, каждый из которых искал там свое — шаманы, колдуны, провидцы и ведьмы. А еще — глупцы, держащие в кулаке ума случайные заговоры и приемы колдовства, чтоб сотворить свое мелкое зло. Полезные глупцы, мясо для армии тьмы, жалкие избранные, сами сующие головы в черный мир. И женщины были там, скакали и вертелись, разевая рты, ненавидя молодую подругу или богатую соседку…Куры, с заранее свернутыми шеями. Что ж, женское мясо не так сытно, но много слаще.

Разум, связанный маленькой комнатой и сомкнутыми ладонями, летел дальше, без остановок. Глупцы сами позаботятся о себе. Сказав «да» темноте, они уже не вернутся в свет. А добираются вниз уже сами, туда катиться легче, чем карабкаться.

У жрецов была другая миссия, более важная и великая.

— Мальчик… — сказал пастух, нарушая светлый покой мягких ковров.

— Мальчик, мальчик… — отозвались пять голосов, внимая.

— Он послужит последней соломинкой, что сломит волю черного пленника.

— Сломит…

— Он задержит его в последнем рывке, оставит тут, лишит надежды, отнимая силу для выхода на свободу.

— Лишит… надежды…

— Но нужно все рассчитать. Перенаправить усилие. Пусть черный, казнясь, принесет себя в жертву, увидев, что мальчик почти поглощен темнотой.

— Почти… — в согласном шепоте прозвучал еле заметный вопрос, и пастух кивнул, прижимая ладони.

— Почти — для его мысли. Пусть потратит на извлечение Маура свою последнюю надежду. И будет предан и им тоже.

— Предан! — в голосах жрецов звучало торжество.

— Тогда он откроется. И откроет нам путь. Тогда в сердце вершительницы зазияют кровавые дыры. Мы войдем в них. И заберем сильную.

Ладонь, прижатая к его ладони, дрогнула.

— Не убьем?

— Нет, Рыбак. Она слишком ценна. Уловив ее, мы приблизим темноту сразу на огромный скачок.

— Сразу… сразу…

— А перед тем пусть она испытает горе. Скорбь. Вероломство. Предательство. Пусть тьма источит ее душу, ослабит ее. И шаги тьмы должны быть большими, как ночное небо. По величине ее души.

— Горе… Вероломство. Предательство, — в шепоте жрецов шелестело удовольствие.

— Но это требует труда, — предостерег Пастух:

— Вести черного к цели, заставив испытать то же самое. Пусть слабеет с каждым ударом.

— Да! Пусть слабеет.

— Сновидец, все знаки его снов толкуй и используй.

— Да, мой жрец, мой Пастух…

— Если он слышит ее зов, то и ты увидишь, что происходит там. Пусть смутно и обрывисто. Не мне учить тебя толковать сны тоски.

— Да, мой жрец, мой Пастух.

— Отдели тех, кто рядом с ней, кто слаб и податлив. Мы потрудимся над ними, пока сама женщина не доступна. Но не ошибись. Нет нужды тратить силы на светлых упорных глупцов, увидь тех, кто беспокоен, обуян сомнениями, кто жаждет и не получает.

— Да, мой жрец.

— Оставим ее одну. А черный пусть видит, как вокруг его песни собирается тьма. Тем быстрее укажет нам путь.

— Да мой жрец… мой жрец… мой Пастух… — шепот жрецов отлетал от неподвижных лиц и стихал, увязая в мягких коврах.

В наступившем молчании Пастух напрягся, стискивая мысленным кулаком шесть злых клубков, сплетенных из силы, уверенности и намерений. И кинул общий разум так далеко, как сумел. Швырнул его из темноты в яркое небо, повернул руку, показывая направление. И темный клубок, отскочив от небесной тверди, упал вниз, растекаясь по летней траве еле заметными струйками темного дыма.

* * *

— Я поеду с тобой, сестра.

— Тебе лучше остаться в стойбище, Ахи.

Хаидэ спрыгнула с белой Цапли и, потрепав теплую шею лошади, кинула поводья. Ахатта возвышалась над ней, держа поводья рукой в черной рукавице, обшитой воронеными бляшками. Смотрела хмуро, готовясь возразить.

— Со мной поедет Техути. А вы с Убогом соберите палатки к утру, мы вернемся из лагеря мальчиков и сразу двинемся к стоянке шаманов.

— И не отдохнешь? Из лагеря ночь скакать.

Хаидэ положила руку на живот. Звякнули под рукавицей бляшки кольчужной рубахи. И тут же опустила руку, рассмеялась досадливо.

— Перестань, сестра. Я степнячка, а не изнеженная рабыня в покоях. Сокровищу Теренция ничего не грозит, поверь. Его, — она шутливо и ласково похлопала себя по животу, — его охраняет моя клятва. Что это?

Расширив ноздри, втянула в себя степные запахи, оглянулась, прищуривая затвердевшие глаза.

— Запах. Ахатта, ты чувствуешь?

— Верно, лиса не доела зайца, — отозвалась Ахатта, оглядываясь, — да вон смотри, — показала рукой на черные силуэты птиц на склоне холма. Те кружились, ниспадая и снова взмывая вверх, как черные листья на ветру.

— Мертвое не пахнет злом, — возразила княгиня, всматриваясь в птиц.

— Хаи, ты не носила ребенка, поверь мне, сейчас весь мир для тебя станет одной огромной кучей запахов. И все они отвратительны.

Хаидэ оглянулась на Техути. Тот сидел на мышастом жеребце, похлопывая того по шее. В ответ на ее взгляд кивнул успокаивающе. И Хаидэ улыбнулась ему, не замечая, как потемнело лицо Ахатты.

— Хей-го-о! — внезапно крикнула та, развернув коня, ударила в его бока пятками кожаных сапог. Вороны на склоне, хрипло кликая, поднялись редкой тучей, усеяв небо черными точками.

Княгиня, ведя Цаплю в поводу, подошла к египтянину, оглянулась вслед подруге.

— Она злится…

— Она любит тебя. И ревнует.

— Да, — печально согласилась княгиня, — она думает о своем сыне, глядя на мой живот.

Техути улыбнулся. Его конь бережно переступал ногами, фыркая, тянулся светлой мордой к черным ноздрям белоснежной Цапли. Жрец подождал, когда княгиня снова вспрыгнет в седло. И, поворачивая коня, чтоб ехать рядом, сказал, глядя на ложащуюся под ноги рыжую траву.

— Она ревнует тебя ко мне. Вы женщины. Ей грустно и немного завидно, от того что происходит между нами.

Хаидэ ехала, тоже сосредоточенно глядя перед собой. Не смотрела на собеседника, боясь покраснеть. Не сказал нового, но так не хотелось ей, чтоб это было проговорено словами. Будто пока оно до слов, то можно отбросить подальше, сделать вид, что его не существует.

— У нее есть Убог, — возразила княгиня, — он…

— Он любит ее, — подхватил Техути, — но она не любит его.

— Ты хочешь сказать…

— Да.

Не желая слушать дальше, она крикнула, таким же птичьим голосом, как недавно кричала Ахатта.

— Хей-го-о!

И Цапля, радостно фыркнув, рванулась вперед, мелькая стройными ногами. Из травы взлетали, брызгая красками, мелкие птицы, проскочил, закидывая на широкую спину уши, заяц, кося безумным круглым глазом. Техути дернул поводья и поскакал следом за Цаплей, не пытаясь догнать. Нельзя добиться всего и сразу. Тем более женщины, взявшей на себя мужскую заботу о племени воинов. Она вождь. Но и женщина. Она все время занята, вершит мужские дела. Но сегодня сама захотела поехать только с ним и, может быть, услышать от него то, что говорят мужчины женщинам, когда хотят их. А услышала о том, что любовь пришла к ней самой. Пусть скачет и думает об этом.

Темные струйки дыма, просачиваясь сквозь трещины в глине, проросшей сухими летними травами, текли вниз, в темноту и там, собираясь в шевелящийся клубок, летели назад, камнем, отскочившим от скалы. Ахнув, вернулись в головы жрецов, расплетаясь на ходу, втекая жизнью в остекленевшие глаза.

Сглатывая сухим горлом, Пастух разомкнул ладони и медленно положил их на колени. Осмотрел возвращающихся жрецов. Садовник согнулся, прижимая к животу отпущенную руку и хыкая, извергал на ковер и колени дурно пахнущие остатки дневной трапезы. Пастух сокрушенно покачал гудящей головой. Его тоже мутило, но, зная о предстоящем полете, он благоразумно перенес чревоугодие на вечер. Садовник слаб, но радость от узнанного велика. И он сам наказал себя грязью и вонью.

— Итак, их двое. Это большая удача.

Пастух переждал стон и звуки рвоты.

— Если еще раз ты проявишь подобную слабость, Садовник, я найду себе другого. Жизнь в острове так хороша, что любой поменяется с тобой местами.

— Жрец мой, Пастух мой, — прохрипел виноватый.

Но тот махнул толстой рукой.

— Прощен. Сменишь ковер. Сам. И поможешь жрецу Песен с праздником Черного песка. Рядом с ней двое, оспаривающих ее любовь. Женщина ядов — от нее исходит зависть, скорбь. Мужчина, желающий ее и стоящий на грани соблазнов. Наша вершительница носит ребенка — это ослабит ее без меры. И она влюблена! А влюбленные полны безрассудства. Такие вести надо отпраздновать!

Глава 16

Стада облачных барашков чешут белые бока о гребешки солнечных лучей. И когда пастух-солнце занят своим небесным стадом, он мягок и ласков, не обращает свой огненный взор прямиком на землю, не сжигает травы и листья, не высушивает ручьи. А ночью козочки с глазами-звездами заполняют небесные луга, полные темной синевы. И все в мире хорошо — и днем и ночью.

Матара любила день и ночь тоже любила. Ей нравилось, что как в детских песенках, в небе царила радость и ласка, когда солнце холило своих облачных барашков. У каждого должно быть что-то, о чем надо заботиться. Кто-то. А иначе появляется злая тоска и сжигает все вокруг, от безделья.

Когда девочки подрастали, облачные барашки оставались там, в детстве, а вместо них на небе появлялось другое. Герои, которые сделали мир, женщины, что пленяли героев. И иногда обманывали их, пользуясь женским коварством. Потому на ночном небе есть Маногу на злом крокодиле — он до сих пор ищет хитрую Хате-арану, которая отняла у него мужскую силу и подарила ее льву, потому что лев был ее повелителем. Теперь Хате-арана смеется с другого края неба, положив руку на гриву своего мужа и никогда крокодилу Энго не доползти к ним. Как вращается небесный свод, так и они вечно будут догонять и убегать.

Если уйти за хижину, где не скачут по темноте языки костров, лечь на теплую землю, завернувшись в шерстяную дагу, и смотреть вверх, можно увидеть, как живет верхний мир, и что в нем происходит.

Матара никому не говорила, но ей все равно милее были барашки и козочки с глазами-звездами. Те — из детства. Они никого не обижали. И торопясь к отцу с тыквой полной свежего молока, она думала — всегда буду заботиться о нем. А потом о своем муже. Буду как солнце — чесать его волосы ярким гребнем, брить их потом острым ножом, рисовать на гладкой голове знаки своей любви и пастушьей удачи. А он за это будет любить Матару, мягко и нежно. Как любит ее отец.

Ведь так — правильно, думала она. И смеялась, когда по черному отцовскому лицу текли молочные струйки. Была бы жива мать, она любила бы отца. А так некому, только Матаре теперь. Но ничего, Матара сильная, она будет заботиться о двух мужчинах.

«Матара сильная»… Девушка навалилась на прохладный поручень и стиснула зубы, чтоб не застонать — в придавленный перилами живот кинулась острая боль. Передохнув, откачнулась и снова двинулась вниз по ступеням, осторожно ставя босые ноги на ребристую поверхность. Болели колени, при каждом шаге. Ныли руки, будто их выкручивали и ломали, а потом бросили, наскучив злой забавой. Кожа головы у корней заплетенных косичек жгла огнем. И болело лицо. Она разлепила губы и осторожно провела языком по уголкам рта, боясь, что нащупает там рваные трещины, змеившиеся к самым ушам. Чтобы не думать о том, что болит сильнее всего, так же, как рот, который будто растягивали чем-то огромным и жестким, она снова поспешно стала вспоминать детские сказки. В которых не было ни мужчин, ни женщин, ни их ртов верхних и нижних, ни скрученных за спиной локтей и перетянутых веревками коленей. Там, в сказках о барашках из облаков, болеть было нечему.

Она постояла на площадке одного из ярусов, отдыхая. Мимо, шлепая босыми ногами, прошла женщина с корзиной белья, глянула искоса на ввалившиеся глаза и иссеченные рубцами руки, и исчезла за поворотом скалы, отведя взгляд, вспыхнувший злой радостью. Матара ступила на лестницу и заплакала. Столько злости. Она ведь и не знает ее, но радуется чужой боли. А если бы знала… Матара вспомнила отца, как сидел молча, и его лица не было видно в темноте, у костра на красных песках, хотя языки огня мелькали и полоскались на ночном ветерке. А потом взял ее руку и толкнул на плот. И теперь, вот уже сколько времени она тут — учится ненавидеть и злиться. И никак не умеет. Видно облачные барашки виноваты, надо было отпустить их туда, в прошлое, пусть бы остались в детстве. А Матаре, как подобает будущей женщине, поучиться коварству, хитрости, умению украсть у одного, чтоб подарить другому. И смеяться, смеяться…

Приближался ярус, опоясанный светлой галереей с занавесями на входах в пещеры. Еще несколько ступеней, потом два десятка шагов и она войдет в большую комнату, где у стены стоит ее ложе, устланное цветным покрывалом. Его надо собрать, вынести на воздух, вытряхнуть и снова расстелить. А потом пойти с девушками в просторную пещеру к наставникам. Нараспев повторять уроки, распахивая на себе рубашки, пальцами показывая, что делать и как, чтоб слаще были мужчинам битвы на женских телах. А у нее все болит. Но никто не посмотрит по-доброму: или так, как эта с бельем, или отвернутся, боясь наказания.

Отрывая руку от перил, она испуганно всмотрелась в побелевшие пальцы. Поднесла их к глазам. Вчера, перед наказанием, помощница лекаря, Онторо-Акса, зачерпывала из коробки и втирала ей в кожу светлый порошок. Наверно, это он остался на коже. Матара прижала руку к бедру, морщась, сильно потерла и снова вытянула перед собой. Пальцы не потемнели. И запястье. И дальше, в тех местах, где не пламенели круги от присосок, кожа была не черной, а коричневой.

Девушка замерла, не решаясь идти дальше. Но тут заунывно стукнул гонг и из пещер стали выходить молодые женщины, не глядя по сторонам, торопились к повороту, за которым разевала пасть пещера обучения. Она опаздывает! Слишком медленно шла.

Матара опустила руки, пряча их в складки покрывала и, склоняя лицо, заторопилась вместе со всеми.

Жрец-Наставник был молод и очень красив. Глядя в полированное зеркало, на поверхности которого появлялись и исчезали легкие пятна его дыхания, он укладывал белые волосы, сплетенные в жгуты с серебряными наконечниками в виде львиных голов, и морщился, вспоминая ряды черных голов, раскрашенных охрой и белилами. Дикие, как звериные самки. Правда, у всех хорошие зубы и гибкие тела. Груди, острые, как у молодых коз или полные, тяжелые, как вымя молодых коров. Прекрасные бедра, влажные розовые лепестки ртов. Но так хочется иногда белого меда вместо черной патоки.

Жрец вытянул губы, покусав их, потер пальцами гладкий подбородок, поправил длинную серьгу, укладывая ее на плечо. Мать темнота подарила ему красоту юноши, потому что она нужна ему, такое у него назначение. И теперь он может вспоминать, что было две сотни лет назад, там, в северных землях, где рабыни белы и нежны, как свежие сливки на молоке. А он был точно таким, как сейчас. Ну что ж, плачут и бьются они одинаково. И одинаково боятся его ледяных глаз.

Он стянул золотой пояс на тонкой талии. Повернулся, чтоб посмотреть на себя через плечо. И, протягивая руку к колотушке гонга, пропел, улыбаясь:

— А может ты хочешь стать таким, как эта огромная черная обезьяна, о мой жрец удовольствий? Насаживать на себя сразу по трое. И убивать мужским корнем, вращивая его до самых их грудей.

Удар гонга заглушил смех, но отражение в зеркале показало ему, как поплыла в ледяных глазах похоть. Жрец-Наставник был умелым в изобретении уроков и наказаний. И сейчас, думая о черном великане, лежащем в темнице, он уже видел его — послушным орудием своих наставлений.

— После всего, — прошептал жрец, и пошел к выходу, плавно ступая золочеными сандалиями из превосходной кожи, — когда сломают и высосут, и останется только тело, без мозга, без языка… Тогда я возьму его для себя. Обучу. И зрелища будут совершенны.

Он шел, с удовольствием нажимая холеными ступнями, плотно схваченными кожаным плетением сандалий на тесаный камень круговой галереи. Удовольствия. Их так много. И тот правилен, кто ценит их. От самого малого — чуять ток собственной живой крови в крепких упругих жилах, до огромного — еще одну очистил от скорбей добра, приставил к делу или пустил в использование. И еще более огромного — тем прибавил темноты к удовольствию матери тьмы. Добро вечно плачет, льет слезы по пустякам, терзает глупые сердца людей тревогами и заботами. Любовью. Его роль, назначение, которое он выполняет с неизменным удовольствием — вычистить скорбь и заботы из тупых человеческих самок. Дать им жизнь, полную удовольствий. А для этого нужно научить пустые сердца радоваться всему. Каждой мелочи. Наполнить их непрерывным голодом, заставить хотеть пожирать удовольствия, и пожирая одно, уже искать следующее. Ведь их много…

Резким движением руки откинул светлую штору, встал в арке, окидывая большой зал холодными глазами. Тихий гул смолк и ряды черных голов замерли. Спиральные тугие косички одних. Белые и охряные завитки орнамента на блестящих бритых головах других. Блестящие иглы, протыкающие кожу на темени третьих. Как их много, — лениво подумал жрец, отпуская штору и проходя к возвышению у стены, — и это тоже удовольствие, двойное. Он может выбрать, любую. А они, сидя на пятках и наклонив горящие лица, мучаются, пока выбирает.

Изысканным удовольствиям надо учиться. Поначалу это неприятно и больно. Но выученные становятся восхитительными, в своей жадной страсти получать еще и еще.

Жрец медленно опустился в раскладное кресло, с белым полотном, натянутым на резные рамы. Медлил, оглядывая женские плечи. И нараспев, с удовольствием слушая собственный голос, заговорил:

— Мир полон разных вещей и в наших силах окрасить их той или иной краской. Темное может стать светлым, если повернуть его нужной стороной. Нет краски, что не сумела бы измениться, это лишь сказки о войне добра и зла, на самом деле есть только удовольствие есть, удовольствие спать и поедать мужским началом женское. Или же — разевать женский рот, чтоб пожрать мужское.

Скользя взглядом по склоненным головам, он добавил, не изменив голоса:

— И мое удовольствие говорить и слушать свой голос. Потому что вы, черные овцы, не понимаете, о чем я толкую. Но я знаю, что вам нужно. Удовольствие боли.

С удовлетворением сделал паузу, чтоб внимательно рассмотреть, как дернулись согнутые плечи. О да, им знакомо это слово и все, что связано с ним. И он продолжил, расправляя складки хитона по локоткам рамы кресла. Сейчас, сейчас он увидит, чего достиг, и сердце его наполнится сладким покоем…

— Я выберу двух, для наставления…

Черная россыпь голов шевельнулась, делясь. Одни вдруг подняли горящие лица, устремляя на него умоляющие глаза. Не смея пошевелиться, поднять руку или привстать, просили взглядами. И их было больше, чем других, клонивших головы к самым коленям. Необученных, тех, кто еще страшился. Не умеющих насладиться неволей, из которой выход был лишь в одну сторону — принять ее и вывернуть себя наизнанку, превратив боль в наслаждение. Жрец смотрел на поникшие головы. Сейчас ему нужны только они.

— Ты, — он указал стражнику на белую спираль, обвивающую гладкую голову девушки в гуще подруг. Тот, положив руку на рукоять короткого меча, прошел между сидящих, как шел бы по высокой траве, не заботясь, стопчет ли, и как трава, блестящие плечи откачивались, пропуская его. Нагнулся, беря за локоть, и поднял. Избранная стояла, неловко подвисая на мужской руке, и снова выпрямляясь — ее плохо держали ноги. Смотрела с ужасом. А жрец улыбался, разглядывая длинную фигуру, туго спеленутую синим покрывалом.

— Как тебя нарекли, дитя?

— Ла-кана-оэ, — шепот был еле слышен и девушка, задрожав, повторила громче, звенящим голосом, старательно растягивая рот в улыбке:

— Лакана-оэ, мой жрец, мой Наставник, мой господин…

— Иди к стене, — жрец тут же забыл имя, кивая, а сам уже высматривал вторую избранную.

Высокая тонкая Лакана-оэ шла, обвисая на жесткой руке стражника, семенила, подхватывая подол и шаря глазами по головам других. Но одни смотрели с ненавистью на ту, что отобрала у них кусок наслаждения, другие отворачивались, зажмуриваясь.

— И ты, — заинтересованно произнес жрец. Матара услышала тяжелые шаги над собой. Поднялась, повинуясь мужской руке. Тот потащил ее к стене, где висели на железных крюках кожаные петли, но ленивый голос наставника остановил его.

— Ты не сказала имени, избранная.

— Матара, мой жрец, мой Наставник, мой…

— Подведи ее ко мне.

Стоя перед жрецом, Матара краем глаза видела колыхание синей ткани у стены. И вдруг — резкий вскрик, похожий на хлесткий удар по лицу. Но не повернулась, глядя в красивое лицо жреца, жгуты белых волос, уложенные на плечи так, что львиные морды скалились серебряными клыками с его груди. А жрец смотрел на ее плечи и руки.

— Ты подвергалась учебе на внешней скале, дитя мое.

— Да, мой жрец…

— Учеба дня или учеба ночи?

— Ночи, мой Наставник мой господин.

— Учеба закончена?

— Нет, мой жрец, мой господин…

Он кивнул. Змеи волос поползли по хитону, блеснули львиные клыки в черных пастях.

— Как сладко должно быть — висеть на скале и знать, что ничего нельзя изменить и, значит, нужно или принять Огоро, идущего из темных вод за новой любовью. Или — умереть. Но умереть нельзя, потому что нечем убить себя, разве что силой желания остановить сердце… Но к чему, если можно эту силу обратить на другое. Испытать восторг подчинения, полного. Я даже завидую тебе, черная раненая овечка. Мне никогда не испытать такого восторга перед неумолимостью судьбы.

Он нагнулся вперед, сжимая подлокотники белыми пальцами с ухоженными красными ногтями. Не отрываясь, смотрел в преданно запрокинутое к нему лицо девушки, ползал глазами, отмечая следы поцелуев Огоро — беловатые круглые ранки от присосок его мощных щупалец. И такие же, но уже крупнее — на шее. Еще крупнее — на мякоти рук.

— Скажи, дитя, прекрасен ли темный Огоро, в своей мощи и любви к тебе, жалкой дергающейся приманке? Сладка ли боль, когда он выбирал входы для своих черных рук, и проникал в тебя, а глаза его смотрели, как черные луны? Скажи!

Матара дрожала, непонимающе глядя, как мелькает розовый язык по губам, похожим на лоснящихся червей. И снова откинувшись, жрец расхохотался.

— Безмозглая черная, скопище дыр для большого Огоро! Что есть у тебя язык, что нет его…

У стены, невидимые Матаре, тяжело пыхтели стражники, вскрикивала Лакана-оэ, отмечая их жесты и движения.

Жрец еще раз оглядел стоящую перед ним девушку. Жаль, нельзя заняться ею сейчас. Любой дополнительный урок может убить ее там, на внешней скале, и жрец-Пастух будет недоволен. Но и отпускать просто так ее нельзя.

Красные губы обиженно набухли, как у злого ребенка. Жрец прикусил нижнюю губу, чувствуя, как внутри закипает бешенство. Он выбрал, а ее нельзя! Ударить бы в это радостное насмерть перепуганное лицо, разворотить, свихивая набок челюсть. И выбросить на оборотную сторону скал — пусть подыхает, ползая среди старых костей и шамкая сломанным ртом. Нельзя! Какое тупое слово…

Он поднял руку и, возвышая голос, заговорил:

— Поднимите лица! Дети мои, радость моих чресел и моей головы, я хочу показать вам как уродливо неподчинение боли!

Сделал еле заметный жест и подбежавший воин, тупая толстыми ногами, рванул с плеча Матары тонкий хитон. Схватил за руку, грубо дергая и поворачивая девушку в такт словам наставника.

— Как безобразна ее кожа! Какие мерзкие пятна на животе и боках! А тут? Что это за жалкие груди, будто высосанные змеями? У этой падали самые отвратительные соски в мире. Даже барсуки не возьмут ее в жены и лесные обезьяно-люди засмеют, швыряя в нее огрызками.

— И-и-и-и! — с готовностью завизжали девушки, тыкая в сторону Матары пальцами. Она расплакалась, кривя рот и зажмуриваясь. Болталась соломенной куклой в сильных руках стражника, а тот, гогоча, крутил ее, раскидывая вялые руки и поддергивая колено, раскрывал, показывая.

— Она воняет! Воняет, как падаль на солнце! Ее мерзкий живот смялся, как пустой бурдюк, а посмотрите, какая каша внутри, где должно быть все красиво ухожено и ровно! Фу! Славный Огоро, бедный темный Огоро, как верно противно было ему ползать в этом грязном потном мясе!

— А! А! А! — кричали женщины, беснуясь, тянули к Матаре скрюченные руки. Возмущенные нечистотой, готовы были разорвать ее на куски. Подпрыгивали на корточках, колотили руками в каменный пол.

— А ее кожа? Посмотрите, как вываляла она в пыли то, что должно быть гладким блестящим и чистым! Чтоб поцелуи Огоро сверкали, как белые звезды на черном небе.

Стоя над мельтешащей толпой, жрец поворачивался, изгибая стан, затянутый блестящим поясом. Упиваясь вызванным бешенством, плыл ледяными глазами, полными дикого наслаждения. И наконец, резко выдохнув, простер над прыгающими руки.

— Тихо! Вы, самки шакала, твари, послушные моему сердцу! Хватит!

Мгновенно упала тишина. Черные фигуры замерли, тяжело дыша и цепляясь за пол скрюченными пальцами. Только полные ненависти глаза ели рыдающую Матару, повисшую на руках довольного стражника. Да у стены все так же вскрикивала и билась обучаемая Лакана-оэ.

— Вот мой урок, — мягким голосом сказал жрец, уютно усаживаясь в кресло, — урок всем вам. Мужчины берут ваши тела для своих удовольствий и это честь. Но ваша обязанность содержать тела в холе и красоте, всегда, в каждый миг. Потому что они уже не ваши. Они мои. Навсегда. Ясно, безмозглая утварь для мужских рук и копий?

— Да. Да. Да! Мой господин… мой жрец мой Наставник…

Вскрики взмывали вверх, переплетаясь.

Наставник кивнул, гордясь собой. Он не тронул девочку даже пальцем, но, тем не менее, она получила сполна. Темный Огоро наказывает ее тело, делая ночи значительными (жрец стиснул колени, думая о том, как позже, забавляясь с тремя, насладится знанием о том, что сейчас происходит на внешней скале), а он, изысканный и точный, наказал ее душу. Просто так, для своего удовольствия. Сумел.

— Привяжите ее в галерее, — распорядился будничным голосом, — там, где спуск к бассейну. Чтоб каждая, кто идет омыться или обратно, смогла выказать презрение грязной, не сумевшей поддержать свою чистоту. Не бить и не трогать! Только плевать и говорить. Вы поняли меня, овцы?

— Да, мой господин.

— Да, мой жрец, мой Наставник.

— Да.

— Да! Да!

Стражник, ухнув, подхватил голую Матару под локти и потащил к выходу, держа перед собой и склабясь во все стороны поверх ее болтающейся головы.

Но перед самой аркой штора, распахиваясь, впустила высокую молодую женщину в полосатом хитоне, наброшенном на одно плечо. Крепко взяв стражника за локоть, она поклонилась жрецу наставнику.

— Позволь мне сказать, мой жрец, мой господин…

Тот кивнул. Онторо-акса приблизилась и, почти касаясь сандалий жреца, опустилась на колени, почтительно откидывая голову. Тот коснулся ее горла и груди кончиками пальцев.

— Говори, обученная.

— Я пришла просить тебя о милости, мой жрец, мой Наставник, мой господин. Эта девушка, так мудро наказанная тобой…

Жрец кивнул, выпрямляя спину, погладил поручни кресла ухоженными ладонями.

— Позволь мне взять ее. Подготовить к особой встрече с темным Огоро.

Хмуря ровные, тщательно подрисованные брови, жрец повернулся, задумчиво разглядывая Матару, которую придерживал стражник. Ответил брюзгливо:

— Разве ночные встречи с Огоро изменяемы тобой, обученная?

— Не мной, мой наставник.

Онторо-Акса, опираясь на руки, подползла ближе и, вытягиваясь, зашептала жрецу:

— Посмотри на цвет ее кожи, мой жрец мой наставник. Это работа, назначенная мне Пастухом, да будет его тьма совершенной и вечной. И она не закончена. Ты знаешь…

Теперь они оба посмотрели на девушку. Та стояла, покачиваясь, закрывая одной рукой лицо, а другой низ живота. По плечам вились растрепанные тонкие косы.

— Пастух… У него для этой самки особое задание?

— Спроси его сам.

Наставник пожал плечами и расслабленно откинулся на белое полотно. Скользнул глазами по рядам опущенных голов. Упругие, свежие тела, на которых так быстро заживают рубцы. Время урока еще не закончено, но его остается все меньше. По груди и животу жреца бродили жадные мурашки, сжимались мышцы вокруг корня, резко потели ладони, чтоб тут же высохнуть. Он жаждал насладиться — уроки всегда приносили ему наслаждение и в его силах сделать его почти совершенным. А эта, грязная, измученная, ну что же, он получил от нее все, что она могла дать сейчас. Пусть исчезнет. И может быть принесет пользу через умения Онторо.

Кивнул стражнику, тот выпустил локоть Матары, шагнул в сторону. Онторо-Акса припала к полу, касаясь губами сандалии Наставника. Поцеловав, встала и, кланяясь, подхватила валяющуюся порванную рубашку Матары, отступила к девушке, беря ее руку.

Глядя, как скользят их тени по светлой шторе на арке, жрец вспомнил, как обучалась Онторо и усмехнулся. Одна из лучших его учениц. С ней было хорошо. Интересно. И тут же забывая об ушедших, снова вытянул холеную руку, указывая на новую избранницу:

— Ты.

В маленькой пещере Онторо-Аксы Матара сидела на коврике, брошенном к стене. Кутаясь в рваную рубашку, старалась не думать о том, что над ее головой ярус с платформами внешней стражи. Пролом в скалах. И скоро ей туда, в ночь, в которой царит темный Огоро.

— Скажи мне, госпожа снадобий, я там, когда я там ночью…

— Сиди смирно, — Онторо, присев на корточки, ловко смазывала ранки мягкой влажной тряпицей, макала ту в разведенный отваром вонючий порошок, и снова прикладывала к коже.

— Жрец-Наставник, да будет мать тьма ему вечной, он говорил о любви Огоро и спрашивал, как я…

— Да?

— А я ничего не помню.

Онторо кивнула.

— Как это было? — голос девушки задрожал.

Онторо поставила плошку с мазью и взяла в руку обточенный красный камень. Примерившись, провела по каменному полу жирную черту. Подняла руку и провела другую, следом за первой.

— Видишь? Это твой день. А это — следующий. И еще один. Между ними должны быть ночи. Так?

— Да.

Женщина снова примерила камень к концу первой линии и, нажимая, так что на пол посыпались крошки, продлила ее, смыкая со второй. Перенесла камень дальше и соединила еще две линии.

— Твой день переходит в день. А тот — в другой. Нет между ними ночей. Поняла? Это сделала я для тебя, я — Онторо-Акса. Лечебным порошком, нанесенным на твою кожу.

Матара посмотрела на жирную линию, перевела взгляд на свои коричневые руки, испещренные круглыми ранами. Она ничего не помнила с того мгновения, как Ворсу, икая и отдуваясь после не в меру сытного ужина, ловко прикрутил ее к деревянной раме, и та, заскрипев, стала опускаться к песку, напротив залитого звездным светом ночного прибоя. Но вот раны. И рубцы. И боль…

— Лучше поешь. И поспи. Перед ночью я снова помогу тебе.

Онторо забрала плошку и заходила по пещере, мелькая полосатым подолом. Матара сползла пониже, бережно устраивая ноющее тело, сложила руки на коленях.

— Почему ты делаешь это? Так велел тебе жрец-Пастух да будет тьма его…

— Нет. Я наврала Наставнику, — Онторо усмехнулась, присела, протягивая миску с вареными овощами, залитыми острым соусом, — у меня сестра была. Похожа на тебя, такая же глупая и толстощекая. Ее унес лев.

Она сидела на корточках, пока Матара ела. Худые колени натягивали цветную ткань — зеленые полосы, белые, оранжевые. И смотрела так, что у Матары кусок не глотался, а на глазах выступали слезы. Как мама. Или как старшая сестра. Как никто тут не смотрел на нее, ни разу.

Забирая пустую миску, Онторо уложила девочку, накрывая ее мягкой циновкой, поправила косички. И шепнула в маленькое ухо:

— Если будешь слушаться меня, скоро убежим отсюда. Возьмем пленного великана, и убежим, вместе.

Засыпая, Матара улыбнулась.

Глава 17

Ночь была холодна, как и положено осенней ночи, приходящей после яркого, трогательно жалкого в своем стремлении казаться летним, дня.

Как рабыня, что рядится в отданные госпожой одежды, вертится перед маленьким зеркалом, черня глаза и наводя краской губы. Но, несмотря на богатство складок и звенящие серьги — все одно — рабыня.

Техути улыбнулся — рабыней представилась ему хитроглазая девчонка Мератос, она примерно того же роста, что и княжна и, он заметил, всякий раз старательно укладывала рыжие волосы в такую же прическу, какую делали в тот день Хаидэ.

Египтянин пошарил рукой позади себя и, потащив мягкую от старости шкуру, накрыл голые колени, укутал плечи и, сунув нос в теплое лохматое нутро, стал ровно дышать, чтоб согреться. Что ж, подделка осталась Теренцию. И судя по быстрым взглядам девчонки, она постарается заменить свою госпожу везде, куда сумеет пролезть.

Шерстинки щекотали нос, но дыхание постепенно наполняло пространство у кожи мягким живым теплом. Осень притворилась летом, яркими погожими днями. А ночью она снова — осень. Лето не досталось Теренцию. Оно здесь, рядом с Техути. Но старый торгаш спит в теплых покоях богатого дома. И может быть прижимает к боку накрашенную Мератос, окутанную шелками ночной рубашки своей госпожи. А лето-княжна сидит у костра в середине стойбища, еще не сняв походных доспехов, разве что шлем положила рядом на высохшую траву. Слушает советников и, хмуря ровные брови, вполголоса отдает повеления. А лучше бы лежала рядом, прижимаясь к его животу круглой задницей, путая свои маленькие холодные ступни с его горячими ногами. Грела его. Как жена.

Он выдохнул резко, потом набрал воздуха и замер, свернувшись, обхватывая руками колени. Перестал дышать. В тишине под пологом маленькой палатки теперь слышалось лишь тонкое посвистывание — у входа спала тоже завернутая в шкуру Фития.

Что он делает здесь, на краю палаточного круга, в плоской чаше древней бескрайней степи, наполненной травами и зверями? Рядом с женщиной, носящей чужого ребенка? С женщиной, которая по ночам шепчет чужое имя, и это имя не принадлежит ее мужу.

В голове застучала кровь, перед закрытыми глазами поплыли красные круги. Техути выдохнул и, усмехаясь вдруг затеянной детской игре, снова задышал ровно, нагревая пространство под шкурой. Когда ему было десять, он уходил за глинобитную изгородь, садился, прижимаясь спиной к стене, и переставал дышать. Думал — если я научусь, то смогу стать первым там, где отступают другие — нырну в мутные воды великой реки, и доберусь до самого дна. Или — пойду в царство мертвых и отберу все их секреты. Буду первым. Но так же, как сейчас, голова улетала, а зубы сами разжимались, и воздух врывался в грудь. Тогда он пришел к отцу и попросился в ученики к писцам. Отец удивился и обрадовался, сын хочет учиться. Он не знал, что Техути увидел обходной путь — если нет возможности сойти к мертвым и самому выведать их секреты, то нужно собрать все, что выведали другие. Он не собирался отступать. Даже там, где казалось, не было никаких возможностей победить.

Он и сейчас не отступит. Эта женщина, не самая красивая — среди множества рабынь можно было найти более прекрасную лицом и совершенную телом. И не юная, ей уже двадцать пять — возраст зрелости и начала женского увядания. Она нужна ему. Зачем?

Техути отпустил колени и, выпрямляясь, сел, придерживая шкуру на плечах. Фития все спала и рядом с палаткой стояла не тихая ночная тишина — пели сверчки, шуршали в траве мыши, протопал еж, фыркнув. Издалека, придавленные темнотой глухой ночи, слышались мужские голоса и изредка сонное конское ржание. Там горит костер, там сидит она, сводя растрепавшиеся концы веревочного узла управления племенем, которое покинул вождь отец. Ее голоса не слышно, она, скорее всего, слушает, иногда задавая вопросы. А потом, крепко забирая в маленькие руки еще один непослушный хвост и еще одну петлю — говорит негромко, отдавая краткие приказы. И большие мужчины, супя косматые черные брови и взблескивая узкими глазами, идут исполнять. Потому что время, когда они возмущенно выступали против, минуло, осталось в недалеком прошлом — она оказалась достойной дочерью Торзы непобедимого. Десять лет, проведенные в богатом доме, внезапно вернули ей долг — все пригодилось: знание языков, множество прочитанных рукописей, пергаментов и папирусов, занятия логикой и тысячи выслушанных рассказов о сражениях и других странах. Оказалось, что полусон гинекея был наполнен не только сурьмлением глаз и омовением тела душистыми травами. Все вложенное, все пролетающее мимо, все привезенное и проговоренное в доме знатного купца, сметливого и хитрого, умеющего свести множество признаков и причин, чтоб сотворить себе выгоду — все это принималось в голову, укладывалось в ней и ждало. И теперь, подстегнутое десятком набросившихся на нее обстоятельств, как стаей волков, вдруг вскинулось и пошло в рост, поражая больших мужчин, не верящих, что она — сумеет. Сумела. Сперва приказывала, выслушивала возмущенный ропот и возражения, а потом медленно, как детям, растолковывала шаг за шагом ход своих мыслей. И те, забирая в руку черные и битые сединой бороды, крякали, вынужденно соглашаясь с каждым проговоренным шагом. Оказалось, думает быстро. Очень быстро и потому решения выглядят сумасбродными. Слушая объяснения, советники кивали, дивясь — все просто, еще бы чуток времени, и сами бы решили так же. Но времени она им не давала. А в один из разов обвела небольшое собрание твердым взглядом и сказала спокойно:

— Я объясняла, чтоб знали — у меня нет для вас пустых слов. Вы мое племя — умру за вас, но лучше буду жить долго, и пока моя голова будет ясна — слова мои будут взвешены и точны.

Дождалась, когда воины закивали, соглашаясь, и добавила:

— С этого дня никаких объяснений. Я говорю — вы исполняете. А если есть свои настоящие мысли, взвесьте и скажите их. Мы подумаем вместе. Это лучше обиженных споров.

Поднялась и ушла, неся на локте шлем, украшенный конским хвостом. Верно, такой же был у ее матери, советницы в племени степных дев.

Техути встал на четвереньки и, сняв с крюка петлю, откинул заднюю стенку палатки, выполз наружу и, запахнув снова, сел, накрываясь шкурой. Небо висело над теменем, заглядывая в глаза крупными звездами, насаженными посреди звездной пыли.

Вот как, оказывается, пленяет женский ум, если он принадлежен красивой женщине. Техути тридцать пять. В эти годы вместилось многое. Девочки, живущие по соседству… Они не баловали вниманием тощего мальчика с серьезным взглядом, бегали смотреть на состязания колесниц и шептались о юных спортсменах, выступающих на празднествах. Ну что же, тщательно изучив свое тело и поняв пределы физических возможностей, он месяц ходил на рыночную площадь к старому фокуснику, который заставлял исчезать и появляться монеты, приказывал костям правильно падать и умел рассказывать о тайном. И вскоре Техути стал девочкам самым нужным и важным человеком.

Потом стал старше. Взрослые девушки — красотки из веселых кварталов — с ними было легко, если в кошеле звякали монеты. Дочери отцовских друзей, девы на выданье, что приходили с отцами на смотрины. А после бегали на тайные свидания к веселому и умному парню, который всегда выслушает и даст хороший совет. А еще он всегда ласков и нежен — не чета грубым ремесленникам и простым горожанам. Там уже не нужно было ухаживать долго. А наоборот, тщательно следить, чтоб не прибегали в неурочный час, натыкаясь на другую.

Мать всплескивала руками. А отец, посмеиваясь, успокаивал:

— Ты же не хочешь, чтоб наш сын, задрав подол, прыгал по чужим постелям от любимой жены? Пусть набегается сейчас, на то ему молодые годы до свадьбы.

Сказанное вскользь слово застряло в душе. Техути сидел в мастерской, нажимая ногой на деревянную педаль, крутил маленький точильный круг, и камень в его руках кидал по стенам цветные отблески. Одна грань, другая, следующая. Пока не станет корявый камень предметом из другого мира — совершенным. А в голове крутилось слово — любимая. Жена должна быть любимой, так проговорил отец. Проговорился. Потому что свадьбы сговаривались без молодых.

И с той поры, встречая в зарослях речной ивы очередную скромницу, которая прибежала, таща на локте корзинку, наполненную покупками, и боясь, все вздрагивала, засматривая через его голое плечо, он смотрел на девушек по-новому. Эта любимая? Или — та? Сердце молчало. И наконец, поссорившись с отцом, который все ждал внуков, Техути отказался от мастерской и ушел в город, в библиотеку — помощником младшего писца.

Там, в бесконечных коридорах, подсвеченных солнцем из щелей в сдвижной крыше и свечами в проходах…

Задумавшись, он не услышал шагов, но почуял ее запах, за миг до того, как темный силуэт скрыл от глаз меловую россыпь звезд.

Звякнул шлем, прошуршал по его открытому запястью конский волос султана. И глухо брякнул о сухую землю круглый щит. Хаидэ села рядом, поджала согнутую ногу, обхватывая ее руками, а вторую вытянула перед собой. Он не видел ее лица, но почему-то подумал — улыбается. Верно, запах ее меняется от настроения. Тут в степи он стал чуять самые тонкие запахи — трав, зверей и людских душ тоже.

— Ты знаешь, как пахнет страх, княгиня? — он говорил вполголоса, не глядя на нее, а сам думал о том, что она нырнет в палатку и заснет у стены. А ему — идти в свою, что стоит поодаль, через десяток широких шагов.

— Тебе пора надевать нашу одежду, египтянин, — ответила она о другом. Постукивала пальцами о колено, думая о чем-то, — осень пришла, и лето уже не вернется.

— Совсем? Представь, его не будет, а зима воцарится навсегда…

— Ты любишь разговоры, Техути. А я устала от них. Не время сейчас играть словами и мыслями.

— Всегда время, княгиня. Иначе твоя голова закостенеет. А тебе — думать за целое племя.

Она кивнула и передернула плечами. Воздух остывал и становился тонким, как первый ледок на лужах.

Техути приподнял край шкуры и осторожно накинул его на плечо Хаидэ. Она замерла. И запах ее, он незаметно втянул воздух, — опять изменился… Техути ждал, держа руку на весу. И, когда женщина, вздохнув, привалилась к его горячему плечу, бережно обнял, окутывая шкурой. Ее волосы касались его подбородка. И это было… Это было в тысячи раз острее и сильнее каждой из его любовных встреч, что остались в прошлом.

Он сидел неподвижно, легко обнимая ее плечи согнутой рукой и прорываясь через кружение в голове, дивился себе. Что в ней такого, в этой невысокой, упрямой, с круглым подбородком и твердыми глазами, что заставляет его ощущать себя мальчишкой двенадцати лет? Что? В какой книге он пропустил написанное об этом? Или читал, но пока не испытал сам, оно протекало мимо глаз и ушей.

— Я так сидела. Очень давно. С Ловким. Нас наказали, всех четверых. И Ловкий пришел ночью, принес мне глиняного ежика, чтоб я носила его в волосах. Он и сейчас лежит у меня в сумке, самый первый ежик. А Ловкого нет…

— Ты грустишь из-за этого? — Техути прижал ее к себе немного сильнее. И Хаидэ тут же мягко откачнулась, придерживая на своем плече край шкуры.

— Нет. Мне нет времени грустить о прошлом, советник и собеседник. Слишком много важного происходит сейчас.

— Расскажи мне. Вдруг я сумею посоветовать. Если я — советник княгини.

Она молчала. В палатке за их спинами заворочалась старая нянька, пробормотала что-то и снова затихла.

— Мой отец, — медленно сказала Хаидэ, — ночь полна призраков. Я вижу его тут, ведь я сидела не только с Ловким. Он пришел и сел рядом, так же, как я сижу сейчас, вытянул ногу, взялся рукой за колено. Говорил со мной. Рассказывал о матери.

— Это память, княгиня.

— Нет! — она тряхнула головой, рассыпая по плечам длинные волосы, — я его чувствую! Прямо сейчас! Но он как тень. Он шепчет, а я не могу услышать. Я…

Техути ждал. И она закончила, справившись с голосом:

— Я должна найти его в нижнем мире. Мне нужен Патахха, пусть приведет меня к отцу.

Степь примолкла. Только звезды висели все ниже, будто черный небесный свод опускался под их тяжестью. Засматривали в самые глаза. Техути вспомнил, как она вернулась из стойбища шаманов, молчаливая, с бледными скулами и долго шепталась с Фитией, что-то спрашивая и замолкая, когда он поворачивался к ним, сидящим у костра. Нянька громко вздыхала и горячо шептала княгине, споря с ней. А после махнула рукой и ушла, дергая подол, обиделась. В ответ на вопросительный взгляд египтянина княгиня сказала отрывисто «Патахха спит. Или — умер». И больше не говорила ничего. До этой ночи.

— Это очень опасно, Хаи. Расскажи мне больше.

— Младшие встретили нас с Ахаттой. Ее оставили у крайней землянки. А меня проводили к реке. Там в обрыве — вырыта пещера. Она как нора. Туда надо лезть на четвереньках. А внутри, за пятью поворотами — комната. С круглого потолка свисают корни. И он лежит там, посредине. Спеленутый, как мертвец. Младшие взяли с собой лучину, там негде зажечь большой факел. И его глаза — они открыты, желтые и мертвые, смотрят в потолок. А на шее — черная рана. Свет мигал, и мне показалось, что в ней до сих пор бьется кровь, черная. Я… я подползла совсем близко, хотела спросить его. Об отце. Но он даже не шевельнулся! Говорила и смотрела, приближала лицо, думая, вдруг почую дыхание. Но он не дышит!

Техути снова обнял ее плечи и прижал к себе, покачивая.

— А потом лучина погасла. Я подумала, может он скажет мне в темноте? Но младшие вцепились мне в рубаху и тащили в нору, лопотали невнятное. Ты знаешь, что они не могут говорить без него? Патахха покинул наш мир, не передав права говорения и старшинства. Как он мог? Я ушла. Потому что в темноте нащупала его руку. Она как дерево. Он совсем мертвый, только гниль не может взять его тело. Значит — он ждет. А я не знаю, как докричаться до его головы и сердца! А ты знаешь? Скажи мне!

Она говорила быстро и горячо, повышала голос и тут же переходила на сердитый шепот, чтоб не разбудить Фитию. Прижимаясь к мужскому плечу, в такт словам сжимала его руку, притискивая к своему животу. И замолчала, напряженно ожидая ответа.

Перед глазами Техути снова поплыли светлые коридоры огромной библиотеки. Полки, набитые свертками папирусов, некоторым — многие сотни лет. Они переписывали их, чтобы знания не рассыпались в прах. И снова складывали в ниши, множа и закрепляя написанное веками. А он, макая стило в чернильницу, выводил иероглифы и шевелил губами, стараясь запомнить важное. Ночью в маленькой каморке доставал из тайника свои свитки и заполнял их тысячами мелких значков. Да, он знал. И сейчас ему придется отравить этим знанием женщину, которую полюбил. Потому что он никогда не смирялся с поражением. Она ждет помощи и получит ее. И он станет ей первым и самым нужным помощником.

Глядя как медленно, незаметно для глаза, вращается звездное полотно, кинутое поперек черного неба, он ответил.

— Да. Я знаю.

И повторил:

— Но это очень опасно.

— Я не боюсь.

— И это я знаю тоже.

Он скинул с плеч нагретую шкуру и плавным движением переместился, садясь напротив княгини так, как сидят писцы, скрестив поджатые ноги. Взял ее горячие руки в свои. И притянув, сказал, глядя, как в темных глазах рассыпается звездная пыль.

— Послушай меня, смелая. Сейчас я попрошу тебя об очень важном. Самом важном. Ты готова услышать?

— Да, — она подалась к нему, сжимая пальцы.

— Я расскажу, как тебе говорить с Патаххой. И он приведет тебя к Торзе Непобедимому, где бы тот ни был. Но обещай мне. Ты всегда будешь верить мне, не задавая вопросов. И я всегда буду рядом с тобой. Ближе всех. Ближе твоей сестры и ближе старой няньки. Чтоб суметь вывести тебя из темноты в свет. Обещай.

— Я клянусь тебе чистым сердцем учителя Беслаи…

— Нет! Не нужны клятвы. Они призовут духов. Мне достаточно твоего слова.

— Я обещаю тебе. Ты будешь рядом. Всегда. Ближе любого человека на этой земле.

Ее серьезное лицо белело в темноте, поблескивали пряжки на военной рубахе. Техути, ослабев от облегчения, не шевелясь, смотрел в темные глаза. И, с трудом выплывая из-под упавшего сверху покрывала счастья, медленно наклонился и коснулся губами ее лба. Шепнул, не отодвигаясь:

— А теперь — иди спать. Завтра я расскажу тебе, что надо делать. Что мы сделаем.

Он еще сидел снаружи, слушая, как она шебуршится в палатке, позвякивая рубахой. Переговаривается с нянькой. И встал, когда рядом замаячили черные фигуры воинов с копьями. Пошел к своей палатке через ночь, огромную и глубокую, как океан, радуясь ее бесконечности. Сегодня ему больше ничего не было нужно. Только нырнуть в маленькое нутро, отгороженное от ночи шкурами, завернуться и глядя в темноту бессонными глазами, перебирать достигнутое — кусок за куском, шаг за шагом. Ее руки в его руках. Лицо напротив. И слова, которыми она, безгранично доверяя, отдала себя его воле. И снова это было сильнее и слаще тысячи любовных стонов и криков из его мужского прошлого.

— Я никогда не причиню ей боли, — сказал он, засыпая.

— Никогда, — повторил незнакомый шепчущий голос, — никогда. Если она сама не захочет испытать боль.

Перед его полузакрытыми глазами проплыло незнакомое женское лицо. Темное, с пухлыми губами, украшенными в уголке рта горстью серебряных колечек. И с длинными туго заплетенными косами, черными и блестящими, как просмоленные веревки.

Техути хотел удивиться. Раскрыть глаза, чтоб получше рассмотреть незнакомку. Но сон взял его, валя навзничь тяжелой мягкой лапой. Толкнул, пуская в спящую голову картинки яркого лета, в котором он летел, стоя в маленькой колеснице и чувствуя спиной взгляд княгини, а бедром — касание ее колена.

Глава 18

— Расскажи мне о своей сестре…

Матара сидела на лавке, поставив на колени большой горшок, начищала глиняные бока мягкой щеткой. Очень старалась. Иногда морщилась, если слишком сильно прижимала горшок к животу. Живот еще болел, и болели ноги, будто она долго прыгала через широкие канавы. Но так хотелось угодить Онторо-Аксе. Пусть горшки будут чистыми и блестящими, как зеркало.

Помощница лекаря быстро и бесшумно ходила по своему жилью, от полки, на которой выстроились ряды прозрачных и мутных флаконов, к очагу, где на поперечине висел котелок, и в нем булькало, поквакивая, вязкое варево. Отозвалась рассеянно:

— Что говорить о том, чего нет. К чему тебе знать?

— Потому что я… — девочка опустила голову и быстрее заработала щеткой.

Онторо наконец услышала тишину и отойдя от полок, приблизилась, сжимая в руке синий флакон с длинным горлом.

— Что случилось? Эй? — провела свободной рукой по пробору, присела на корточки и заглянула в опущенное лицо. Засмеялась дрожащим на черных ресницах слезам.

— Ну-ка, говори, весенний дождик!

— Я хочу быть тебе сестрой, — сипло сказала Матара и шмыгнула. Прижала руку со щеткой тыльной стороной к мокрому носу.

Онторо снова встала, легко, как делала все. Потрепала девочку по жестким косичкам, задумчиво разглядывая посветлевшие волосы и краешки горящих ушей.

— Ты и так мне сестра. Мы все друг другу сестры, потому что мы женщины, понимаешь?

Та закивала, одновременно упрямо противореча лицом. Ей хотелось быть сестрой только прекрасной и доброй Онторо, что спасла ее от ночных наказаний. Забрала к себе. И теперь Матаре не нужно целыми днями готовить свое тело к наставлениям жреца. Не нужно жить в большой пещере, где соседки следят друг за другом и делают мелкие пакости тем, у кого косы заплетены красивее и груди раскрашены ярче. Теперь Матара готовит похлебку, когда Онторо уходит по галереям осматривать недужных, прибирается в комнатах (их комнатах, так думала сначала робко, а теперь уже с радостью) и ждет старшую домой, как ждала бы отца или мужа, там в той прошлой жизни. И это — счастье.

— Ну, хорошо. Мы сестры. А теперь оставь горшок, пора заниматься делом.

Отошла к очагу, сняв котелок, зачерпнула глубокой ложкой парящей жижи, плеснула в чашку и, наклонив синий флакон, отсчитала капли, шевеля губами. Потом бережно насыпала туда же летучего белого порошка из деревянной шкатулки. Перемешивая, кивнула девочке. Та, как привыкла уже за последние дни, послушно встала на циновку в центре комнаты, сняла через голову просторную рубаху и положила на маленький табурет. Свет падал через круглое отверстие в потолке, серебрил сгибы локтей и округлости бедер.

Онторо приблизилась, осматривая обнаженное тело, окунула руку в плошку и, отжимая тряпицу, широкими плавными движениями стала умащивать кожу.

— Повернись. Руку подними. И растопырь пальцы. Вот хорошо.

Тряпка щекотала чисто выскобленные подмышки, и девочка засмеялась тихонько, пожимаясь и переступая босыми ступнями.

Закончив, Онторо нажала той на плечо. И когда Матара послушно опустилась на колени, вылила остатки зелья на волосы, растерла по каждой тонкой косичке.

— Все. Теперь постой, пусть сохнет.

Вытирая руки, она обошла девочку, внимательно разглядывая свою работу. А Матара, поколебавшись, набралась смелости и спросила о том, что ее немножко мучило:

— Я ведь больше не пойду к внешней стене?

— Ты же знаешь. Нет. Зачем снова спрашиваешь?

— А порошок? — девочка вытянула перед собой руки — светлые, золотисто-коричневые. Держа их на весу, следила глазами за старшей подругой, а та, мелькая широким полосатым подолом, ходила, прибирая у очага, расставляя на место флаконы и шкатулки. Наконец, наведя порядок, села на расстеленный тюфяк, откинулась к стене, покрытой плетеной циновкой. И вздохнув, похлопала рядом с собой по цветному покрывалу.

— Иди сюда. Расскажу.

Путаясь в рубахе, Матара заторопилась к постели. Села рядом, робко положила руку на край полосатого подола, чтоб быть к сестре поближе. Та привалилась к ней и зашептала в самое ухо.

— Большой пленник, тот, что спит в своей темнице, он мучается, понимаешь? В сердце его живет белая женщина из далекой степной страны. Она кричит ему слова своей тоски, а он не может ответить.

— Почему?

— Потому что рядом всегда сновидцы. Он не может ответить ей через горы, моря и тучи, потому что тогда он протянет нитку, по которой сновидцы войдут в ее голову. И заберут ее душу. Он защищает свою любовь. Понимаешь?

— Да, — еле слышно выдохнула девочка, захваченная историей. Ей стало очень жалко плененного великана.

Онторо нагнулась еще ближе и зашептала так тихо, что слова исчезали в воздухе почти сразу.

— Он может умереть от тоски. А ты чуть не умерла, там, куда приходит великий Огоро. Но я могу спасти вас обоих. Ты станешь такой же белой, и волосы твои будут как у нее. И даже лицо изменится от моего зелья. И тогда он увидит тебя, рядом. Ты будешь говорить с ним вместо той, дальней. А он сможет отвечать. Тоска отпустит его большое сердце. Он не умрет.

— Но это же. Это обман?

Онторо покивала, касаясь губами горящего уха.

— Да. Но это хороший обман. Он спасет пленника. И он спасает тебя. Потому что только так я могу держать тебя тут, в своем жилище. А если откажешься, то завтра же будешь учиться вместе со всеми.

— Нет!

— Тихо…

Женщина взяла в свои руки дрожащие пальцы девочки, сжала.

— Никто не должен слышать того, что лежит на самом дне. Жрец-Пастух думает, я готовлю тебя для обманного дела. Пусть думает. А ты, говоря с пленником, передашь ему слова моей любви. И мы убежим. Втроем. Я знаю, как.

Матара замерла, прислушиваясь. Но ее названная сестра смолкла. Девочка откачнулась, искоса разглядывая повернутое к ней серьезное черное лицо, блестящие в лихорадке глаза, губы с горстью серебряных колечек. Спросила дрогнувшим шепотом:

— Ты его любишь?

Та кивнула, не отводя глаз.

Сердце Матары зашлось тихой жалостью. Такая смелая, сильная, такая решительная и уверенная ее сестра. Любит пленника, отдала ему свое сердце. Он там принимает положенные мучения, неумолимо назначенные жрецами. Как же должно страдать ее сердце, ведь ничем не может помочь она любимому, если Матара не спасет их обоих.

— Я согласна, сестра. Я буду белой женщиной, если сумею.

Онторо кивнула.

— Конечно, сумеешь! Мы не будем торопиться, чтоб ничего не испортить. Я буду учить тебя. И рассказывать все, что я знаю о ней. А жрец-Пастух, — тут она снова наклонилась к уху, — он будет видеть, что ты старательна и нам ничего не придется скрывать. Никакого обмана. До самого последнего мига.

Ночью Матара лежала, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, и сердце ее полнилось жалостью, умилением и гордостью. Бедный бедный огромный пленник. Бедная любящая Онторо. Когда настанет время говорить с великаном, Матара обязательно расскажет ему о том, какая хорошая у нее сестра. Пусть он полюбит и ее тоже. Может быть, он никогда больше не увидит свою белую женщину из далеких степей, ну и что же — ведь Онторо ничуть ее не хуже. И, наверное, можно, если постараться, полюбить того, кто так сильно любит тебя… Как жаль, что пленник-великан один, а то бы Матара полюбила такого же. Можно конечно, полюбить и этого, но тогда загрустит Онторо. Лучше любить его как брата, решила Матара, поворачиваясь на бок и закрывая глаза. И они будут счастливы — великан, его прекрасная черная жена и его новая светлая сестра…

Онторо-Акса дождалась, когда тихое дыхание девочки станет ровным и сонным. И поднявшись, нащупала стоящую на лавке у выхода приготовленную корзинку с едой. Выскользнула в сумеречную галерею, плотно прикрыла тяжелую деревянную дверь и заложила засов. Сверху, со сторожевой платформы доносились говор и пьяное пение стражей, а через них далекие тоскливые крики наказанных.

Женщина шла по галерее, спускалась по ступеням на нижние уровни, все ближе к темнице пленника по имени Нуба. Шаги ее были быстры и уверенны, рука легко касалась прохладных перил.

Как хорошо, что после двух лет женской учебы ей хватило ума, чтоб обратить на себя внимание не только жреца-наставника, но и знахаря. Как хорошо, что старательно обучаясь его науке, она сумела не раз и не два, а десятки раз доказать свою преданность матери тьме. И как хорошо, что она теперь единственная на острове женщина-сновидец, и ей не нужно обращаться с просьбами провести ее по лабиринтам чужого ума и сердца. Ни к кому. Она сама может дать жрецам многое из того, что ценно для них. И потому она сама — ценность. А это значит — она почти свободна.

Дождавшись, когда страж отомкнет тяжелую круглую дверь, она ступила в еле освещенную темницу и пошла к стене, осторожно нащупывая босой ногой холодный каменный пол и поддавая ползающих многоножек. Пленник спит и морок райского сада отдыхает. Тут сыро, грязно и промозгло. Но будить его пока не нужно.

Стены мерцали потеками плесени, и в голубоватом свете Онторо видела скорченную фигуру у самой стены на грязной рваной тряпке. Поставив корзинку, она неслышно опустилась на колени, потом легла, прижимаясь к широкой спине, положила голову в изгиб мужской шеи и, касаясь лбом его затылка, замерла, вслушиваясь в чужие сны. Ее глаза плыли под веками, голова наполовину спала, не своим сном, а сном черного исхудавшего мужчины, мосластого и огромного. Онторо знала — когда его сон истончится, собираясь утекать, она узнает об этом раньше и успеет выйти в свое собственное сознание, унося крохи чужих сновидений. Но, перед тем как пуститься в медленное путешествие по чужим снам, она провела пальцами по ребрам и бедру лежащего мужчины. Такой… Такой, каким никогда не стать гибкому и тонкому жрецу, что обучал ее женской жадности к наслаждениям. И теперь желание снедает тело и надо обуздывать его. Оставляя главную сладость на потом. А пока — ее рука скользнула по впалому животу, замерла, ощущая мерное неглубокое дыхание, пробежала пальцами ниже — пока ее страсти можно кинуть лишь маленький кусок, чтоб не извелась, воя от голода.

Нубе снилась маленькая палатка, он помнил ее, и его место было там — у самого полога: когда спал, то сквозняк вечно холодил один бок и ногу. В его сне место у полога было занято, там лежала, завернувшись в шкуру, старая нянька, и его сон удивился тому, что она не изменилась, хотя прошли годы. Такое же строгое даже во сне лицо, настороженное, чуткое. Наверное, даже во сне нужно ходить на цыпочках, чтоб Фития не учуяла его и не проснулась. Нуба плавно прошел в глубину палатки, ныряя головой под низко висящие шкуры и сгибая шею, чтоб разглядеть, куда идет. Всего три небольших шага, он тысячи раз делал их раньше, еще в те времена, когда Хаидэ не знала о его существовании, и он приходил, лежа на циновке в роще маримму, следил, как она растет. Садился рядом, бесплотный, наклоняя обритую голову, прислушивался к ее снам, стараясь не потревожить.

Сейчас, сгибая колени и привычно садясь над спящей, понял — не разучился. Она не знает, что он пришел. Нет связи меж ними, и значит, нет для нее опасности. И можно побыть рядом, не отводя глаз от линии щеки над краем мягкой шкуры, от тускло блеснувшей пряди волос. Можно вслушаться и шагнуть еще дальше — в ее сон, может он покажет ему, о чем сейчас ее главные мысли.

Он сделал шаг. Из головы в голову, мягко и бережно, как степной кот. И застыл, не успев оторвать от земли вторую ногу.

Она носит ребенка. В ее голове и сердце поселилась радостная женская тревога, плещется как мелкое море, суетясь в теплых берегах. Без остановок и покоя.

Черный, будто выточенный из эбена, мужской силуэт стоял в пространстве снов, одной бесплотной ногой в светлом лице спящей, а другую отставив назад, руки свисали вдоль тела, а кулаки медленно сжимались и разжимались. Пока он брел по твердой поверхности чужих земель, не возвращаясь на ее зов, она — жила. Как живет женщина, чье время течет песком из сомкнутой горсти, всего миг во вселенной — а уже голова седа и руки сложены на мертвой груди. Она права. Чего ждать, если тело просит своего, ее тело. И если не послушаться просьбы — оно канет в прошлое, не оставив ничего после себя.

Увидев перед собой властное лицо Теренция, Нуба качнулся назад, покоряясь судьбе, уступая мужу место в женских мыслях и снах. Но не ушел, увидев еще. Увиденное заставило его замереть и раскрыть глаза, навострить уши, прислушиваясь. Сердце ударило раз, другой, и вдруг заработало часто и ровно, пока он ошеломленно оглядывался, накрытый слоями ее сознания, что падали один за другим, свивались, переплетаясь, кружились и опадали, склеивались и снова расслаивались, отваливаясь и, кажется, даже разбиваясь неслышно на острые куски, как лед под копытом коня. Тут был ребенок, мальчик, с серьезным светлым лицом и темными бровями, он держал за руку второго мальчишку, постарше, и узкие глаза того были полны бешеного яда ярости. Рядом с ними широкоплечий светловолосый мужчина, оглянувшись, ступал в сторону, и на его месте оказывалась легкая колесница, которой управлял стройный человек в иноземной одежде с темными волосами, стриженными ровно вдоль щек. Он крикнул неслышно, подхватывая сына Хаидэ, и кони рванули, перемешивая все, взвихряя куски и лоскутья. Бубен шамана, рваная серьга из серого жемчуга, лепестки алого тюльпана и венчики белых цветов. Двое мужчин, сидящих недвижно, крупный в меховой шапке и тощий, с узкими плечами подростка. Степь, гулкая, какая всегда она под копытами коней, небо — полное птичьих криков. И снова мужское лицо, серые глаза, заглядывающие в его душу с сочувствием и безмерной любовью. Не в его! Это на нее он смотрит! Сейчас она проснется и унесет из рваного сна только этот взгляд, который брала с собой в сон, чтобы согреть его в ладонях и поселить в сердце навсегда. Потому что она — дала слово…

Поворачиваясь, Хаидэ застонала во сне, и эхом, откачиваясь от ее сновидения, застонал Нуба, сжимаясь у сырой стены. Прижимаясь к его спине, Онторо-Акса, шепча заклинания, водила над черным лбом сложенную лодочкой ладонь. Она просыпалась, стараясь держаться впереди пленника на два шага, но не торопилась выходить, чтоб забрать с собой как можно больше увиденного. И поводя рукой, отсекала от него последний слой женского сна, как откидывала тончайшее покрывало.

Что бы он ни запомнил, вернувшись, он не должен знать главного — под всеми заботами и тревогами княгини, под всеми мыслями о прошлом и будущем, — лежит земля, бесконечная вниз, покрытая небом — бесконечным вверх. Вселенная ее любви к единственному мужчине, к нему, к Нубе.

На излете сна Нуба видел изломанные трещины в каменных стенах, похожие на черные резкие молнии, и поверх них — наливающиеся зеленью сочные листья вперемешку с огромными белыми цветами. Цветы, казалось, лезли прямо в лицо, и он закрыл глаза снова, надеясь остаться там, откуда поднялся на поверхность. Пусть бы — узкая щель в спущенных на входе в палатку шкурах и в ней — россыпью мелкие звезды… Пусть полумрак, с еле видными в нем спящими фигурами. А еще — неясный тихий шум ночных трав, в которых шуршание мыши, топоток ежей и издалека гулкое уханье тоскливой ночной совы. Там пахнет полынью и пряными листочками оберег-травы. А здесь. И нос не закроешь, не перестанешь дышать, защищаясь от тяжелой сладкой пыльцы, перхающей в горле.

— Я принесла тебе попить.

Шепот заставил его повернуться, снова открывая глаза. Обрадовал. Онторо-Акса сидела в ногах, раскинув по мягкой циновке полосатый подол. Держала в черных руках пузатую тыкву в серебряных узорах. И улыбалась. Нуба улыбнулся в ответ. Пошевелил не связанными руками, медленно сел, опираясь на ладони, согнул ноги. Девушка подползла ближе и, отведя его слабую руку, сама приложила горлышко сосуда к губам. Между гулких глотков говорила вполголоса.

— Это молоко. Свежее. Оно настоящее. Плотовщик привозит его каждую новую луну. Пей.

Отнимая от его лица тыкву, вытерла ладонью белые потеки. И снова улыбнулась, радуясь чему-то, о чем, видно было, не терпится ей рассказать.

— Есть еще каша.

Но Нуба покачал головой. Согнулся, обхватывая колени длинными руками. Онторо оглянулась на плотно закрытую дверь и сказала шепотом:

— Сейчас не слышит никто. В большом саду праздник, первая его ночь. Жрецы там. А страж спит. Да он и не понимает наших разговоров. Давай говорить, большой Нуба. Я все дни думаю о том, как мы с тобой… говорим…

Шепча, внимательно смотрела в худое лицо, следила за тем, что мелькнет на нем. И при малейшей настороженности отступала, боясь спугнуть тонкую паутинку возникающего доверия. Она могла бы рассыпать перед ним множество слов о том, что не будет спрашивать, выпытывать, но побывав в мужской голове, и немного узнав о характере и уме пленника, поступала мудрее. Не шла напролом, останавливалась и говорила о пустяках, коротко, чтоб после снова и снова делать маленькие шаги туда, куда нужно ей.

— Я устал быть слабым, — сказал Нуба, худые плечи дернулись, по коже пробежала дрожь, как у загнанного коня.

— Осталось немного. Ты подожди. Через шесть дней состоится посвящение темного сына. Он примет в себя мудрость жрецов, чтоб нести ее дальше, ведь они тоже не вечны, хотя и долго живут.

— Шесть дней? И что?

— Темный сын скажет жрецам, что с тобой делать. Так бывало и раньше, еще до меня. Я знаю, слышала. Был пленник, важный. Сновидцы выпили его душу. А потом отдали тело на суд темному сыну.

— И что приказал?

— Убили.

Нуба хмыкнул. И поморщился от ноющей боли в суставах. Он чувствовал себя глубоким стариком, казалось, и убивать его не было нужды, он просто состарится и умрет тут, дряхлый и дрожащий.

— Но там все равно уже не было человека, — успокоила его женщина, — только тело. И оно было уже, ну как сказать, поломано. Не годилось для жизни.

— Зачем же тогда убивать?

Она пожала узкими плечами.

— Чтоб видел народ острова.

Нуба опустил голову, разглядывая свои колени с выступающими на них костями. Шесть дней. А он ни на что не годен. Разве что бороться во снах с зовом княжны, чтоб не показать мерзким тварям дорогу в ее голову. И эта борьба выпивает из него последние силы.

— Поешь, — тихо попросила девушка.

И Нуба посмотрел на нее с благодарностью. Везде есть свет. И в этой сладкой темноте, полной лживого рассеянного света — вот она сидит, стройная черная. Свет для него. Он поест. Чтоб она снова улыбнулась, и блик побежал по серебряным колечкам на краешке нижней губы. Но потом, позже.

— Мне нужен мальчик. Маур. Я тут из-за него.

Девушка покачала головой, глядя с сочувствием.

— Тебе нужно подумать о себе. Ты слаб, сон не приносит тебе отдыха и покоя. И у тебя всего шесть дней, чтоб придумать, как быть.

— Шесть. А я как древний старик. Твоя еда не приносит мне сил. И это место. Лучше бы не было тут цветов и этого света. Чему ты смеешься?

— Я? — она быстро прикрыла лицо рукавом, но тут же опустила руку.

— Я могу помочь тебе. И уйти сама. Только нужно, чтоб ты слушался.

Нуба поднял свою руку и смахнул пчелу, ткнувшуюся в ухо.

— Да. Спасибо тебе. Но сначала мне нужно найти Маура. Я не могу уйти без него.

Девушка кивнула. Потянулась за накрытой плошкой.

— Это сложно. Но я проведу тебя к нему. А пока ешь кашу. Это другая еда. В дни и ночи праздника темноты жрецы не следят за мной. Эта еда настоящая.

Он ел, медленно черпая липкую массу, жевал, облизывая пальцы. А она сидела напротив, положив голову на согнутые колени, и смотрела на него. Черные косы блестели в мягком свете, змеясь по плечам и бедрам, лежали на циновке, как сонные змеи.

— Расскажи мне о ней, — попросила Онторо, и, увидев, что Нуба перестал жевать, продолжила, — не надо о мыслях, ничего не надо. Только расскажи, какая она. У нее золотые волосы, да? А глаза?

— У нее золотые волосы, когда на них падает свет солнца. А брови темные и прямые. Губы яркие на светлом лице. Она маленькая, ниже тебя и крепче телом. У нее круглые плечи и сильные руки. Маленькие кисти с длинными пальцами.

Он поставил плошку на пол и замолчал, глядя перед собой. Онторо выпрямилась, шевеля губами вслед его словам, вытерла след от еды на краешке губ и быстро убрала руку.

— И ты любишь ее…

— Жизнь моя в ней. А она…

Он замолчал, думая о чужом ребенке, которому суждено родиться и вырасти, по крайней мере до пяти лет — такого возраста был увиденный во сне мальчик.

— У нее синие глаза?

— Нет. Они цвета дикого меда. Коричневые и прозрачные. С каплей зеленой полыни в каждом зрачке.

— Да. Ты правда любишь ее.

Она поднялась и, ступив в заросли, вдруг исчезла, не успев договорить последнего слова.

Нуба поднялся, опираясь руками о колени. И ошеломленно разглядывая качающиеся листья, позвал хриплым голосом:

— Онторо! Эй!

Вокруг мерно жужжали пчелы, садились на венчики, заползая в светлые раструбы, пачкались в бледной пыльце. И улетали вверх, к дырам в каменном потолке.

Молодая женщина шла по круговой галерее, почти бежала, легко ступая босыми ногами. Подобрав рукой подол, взлетела по легким ступеням и побежала в другую сторону. Ее дом был выше, туда можно вернуться, просто переходя с одной лесенки на другую, но она намеренно кружила вдоль каменных стен, понимая, если вернется сейчас — не удержится и разгромит чистую комнату, завешанную покрывалами, сорвет со стен деревянные полки, с рядами драгоценных флаконов. Напугает Матару. А этого нельзя. Слишком мало времени осталось до самого важного шага. Легкие шаги отдавались посреди каменных стен и коридоров, а издалека доносился гул и крики — это на песке, на широком ночном пляже, освещенном звездами и толстой луной с растущим боком, танцевали и пили люди острова, празднуя первую ночь великого праздника.

Устав, она пошла медленнее. Кивала безъязыким стражам на лестницах, и те, кладя толстые руки на рукояти мечей, кланялись, пропуская черную помощницу жреца-Наставника и знахаря-Садовника.

Войдя в свою пещеру, Онторо затеплила крошечную свечку и, поглядывая на спящую в углу у стены девочку, стала готовить зелья для смешивания нового состава. Глядя сквозь толстое стекло на кривой огонек свечи, хмурила брови и шептала, чтоб не забыть:

— Глаза — мед с травой. Круглые плечи. Темные брови на светлом лице.

Он много сказал ей, добавляя сказанное к ее подсмотренному сну, в котором княжна спала, укрывшись шкурой. Много, но не все. Еще шесть дней и ночей. Ничего, он успеет сказать больше. И о мыслях и о том, чего она не сумела подсмотреть.

Собрав на гладко обтесанном столе толпу пузырьков и флаконов, она подошла в большому зеркалу, что висело за углом стены. И, поднимая свечу, всмотрелась в черное лицо и блестящие глаза с оранжевыми от пламени белками. Быстро и коротко улыбнулась отражению.

— Светлое. Светлое ее лицо.

Глава 19

— Айя-гэ-гэ-гэээ! — прокричал бешеный от пьяной радости голос и свет, падающий в дыру потолка, мигнул, погас на миг и снова уперся мягким столбом в темные заросли. Нуба поднял голову. Через полосу света падала, кувыркаясь, мертвая птица. Закачались широкие листья, пропуская тельце с растопыренными неподвижными крыльями.

Нуба вскочил и, оглядываясь на запертую дверь, мягкими шагами подошел к темным кустам, отвел листья рукой, рассматривая трупик. Поднял лицо к светлым кругам на каменном потолке. Крики неслись оттуда, снаружи, набегали волнами, стихали и снова усиливались, а потом рассыпались на говор и смех. И когда снова складывались в хор, свет тускнел, пульсируя в такт.

Нуба выпрямился, отпуская лист. Поводя плечами, поднес к носу ладонь, принюхался. Через сладкий запах пыльцы кожа пахла гнилью и сыростью. Он закрыл глаза, опуская руки, замер, чутко поводя широкими ноздрями. И внутри головы, мысленно поворачиваясь и окидывая свою темницу закрытыми глазами, увидел ее такой, какая была на самом деле — выбитая в черной скале камера с неровным полом, на котором кое-где натекли лужицы, рванина в углу и медленно ползающие твари, что натыкаясь друг на друга, испускали резкий запах раздавленного насекомого. Пленник усмехнулся и открыл глаза. Привычно закачались широкие листья с резным краем, клонясь, сыпали тонкий туман нежной пыльцы огромные колокольцы цветов.

Сегодня шестой день праздника. И все это время Онторо приносит ему настоящую еду, которая на вид такая же, как ее суть. Каша из пальмовых орехов, густая и жирная, сдобренная острым овощным фаршем. Жареное мясо, такое вкусное, что нельзя есть, пока не проглотишь слюну, раз за разом наполняющую рот. Молоко в большой тыкве, со сливками, которые Нуба вытирал со щек, и рука пахла сладко и торжествующе, хоть ешь ее саму. И он стал прежним! Кровь толкалась в жилах, щекотала кончики пальцев, закручивалась под широким лбом, проясняя разум. Конечно, в нем нет прежней силы — слишком долго он был в плену старого Карумы и слишком крепкой отравой, лишающей воли, поили его тут, в скальной темнице. Но все же, каждое движение доставляло ему радость. И Нуба — сидя у стены, вставая, проходя по камере несколько шагов — радовался каждому движению и повороту. И чувство опасности радовало его, остря зрение, натачивая слух. Зверем в чаще чувствовал он себя, зверем, готовым умереть каждое мгновение, и от этого знания напряженное тело кричало радостную песнь жизни. Вот я, кричало оно, вот руки и пальцы на них, вот поднимается нога, и мышцы послушно приходят в движение, вот мои глаза быстро движутся в орбитах, отмечая все вокруг, а рот смыкается и размыкается, глотая живой воздух, воздух жизни.

Он знал, снаружи застыли безъязыкие стражи, у них плечи похожи на горы, а руки на бревна. Они хорошо едят и убьют, просто навалившись и втыкая в тело короткие мечи. Но сейчас ему казалось — если откроется дверь, он вылетит и разбросает, отшвырнет и растопчет. Но — нельзя. Потому что дверь они откроют для Онторо, а он обещал ее слушаться. И где-то там, тоже в темнице, томится Маур, мальчишка, из-за которого он попал в плен.

И Нуба ждал, садясь и снова вставая, без нетерпения, просто, чтоб постоянно чувствовать, как наливается силой большое тело. Делая несколько точных шагов вдоль стены, полшага не доходя к невидимым скальным выступам, поворачивался и шел в другую сторону, топча ногами низкие листья. Поглядывал, как медленно меняется свет — от белого к розоватому. Там, за ожерельем черных скал, над тихой гладью озера-моря, солнце клонилось к закату. А потом придет последняя ночь праздника. Хорошо, что Онторо не рассказала ему о своих планах. В отравленной запахами темнице, с приносимой нехорошей едой и питьем, он мог все рассказать жрецам, если бы вдруг им захотелось порыться в его голове. Она сказала надо верить. Надо. Он всегда это знал. Вера затягивает щели в бортах тонущего судна, когда кажется — спасения нет. Онторо придет, когда белые цветы в столбе света станут багровыми. И отведет его к Мауру. Нуба стал сильным, Онторо покажет дорогу, и они уйдут, втроем. У них все сегодня получится — верил Нуба. Его оживающая кровь, толкаясь в жилах, говорила ему об этом. Пела…

Через невнятный говор и крики лязгнул засов. Нуба опустился на рваную циновку и, обхватывая руками колени, опустил голову. Замер, вслушиваясь. Пусть они там, если заглянут следом за девушкой, видят — пленник все так же слаб и находится в мороке, как лягушка в вязкой болотной грязи.

Через распахнутую дверь ворвались крики и смех, ноющие звуки флейт и мерный далекий грохот барабанов. Он напряженно слушал, как прошивают тонкой иглой невнятицу быстрые легкие шаги. И вот пахнуло ее запахом, горячего женского тела и ароматных притираний. Легла на затылок узкая рука. Нуба поднял голову и замер, тараща глаза.

Онторо-Акса стояла перед ним, чуть склонившись, в вырезе легкого платья, сверкающего вышитыми полосками цветных узоров, серебряные цепочки уходили в сумрачную ложбинку между грудей. Руки, увитые серебряными завитками, тоже сверкали, пропуская по себе сплетенные света — красноватый, падающий через дырявый потолок, и светлый, белесый, пришедший из раскрытой двери. Впервые она не захлопнулась за вошедшей девушкой.

Лицо Онторо казалось расписной маской, с непонятным, спрятанным за густой сеткой узоров выражением. Разомкнулись яркие губы, блеснули зубы с нанесенными на них сверкающими точками.

— Я пришла, пленник. Стражи пьяны, я лишь добавила к выпитому… самую каплю.

Тихо рассмеялась и, показывая в другой руке узкий флакон, уронила его на каменный пол. Нуба медленно встал, не отводя глаз от девушки. Талия, схваченная широким кожаным поясом в золотых петлях и кольцах. Почти обнаженная грудь, чуть прикрытая вышитой полупрозрачной тканью. Черные ключицы с бликами света. И причудливо убранные цветами и сетками черные волосы, высоко забранные над узкой жирафьей шеей.

— Ты очень красива, — сказал.

Она, оглаживая ладонями бедра и поправляя складки ткани, кивнула. Сунула руку к поясу, сняла с петли крошечную фляжку.

— Один глоток. Чтоб псы и безъязыкие не поворачивались вслед за тобой. Меняет запах тела и мыслей.

Он с сомнением посмотрел на пузатый сосудик. Но девушка подтолкнула его руку к лицу.

— Скорее! Ночь не вечна!

Нуба глотнул пощипывающий десны густой напиток. Тряхнул головой, ловя рукой ускользающую стену. Вместо стены в кольце его рук оказалась Онторо, прижалась так, как умеют прижиматься женщины, что думают о единственном мужчине все свое время, будто уже отдалась, откачнулась и снова вросла в него, отдаваясь опять. Зашептала, притягивая его голову сильной рукой.

— Хочу тебя, хочу, великий пленник, но ты отдан другой и возьмешь меня только, если захочешь сам. Так?

Перед глазами мужчины рассыпались стены и цветы, собрались вместе, чтоб снова расслоиться. И показалось ему — вместо двух дрожащих ног у него сразу сотня, все они путаются, не в силах сделать шаг. А нужно ли делать? Увлечь ее на себя, опускаясь к стене и все забыть, потому что лучше этого уже никогда ничего не будет.

Обнимая нежно тающее в его руках длинное тело, он с трудом разлепил губы и, кося глазами на рассыпающийся мир, сказал, собираясь прокричать о своей любви к черной красавице:

— Нет.

Голос был хриплым, но слово вышло понятным обоим — ее плечи закаменели под его руками. Откачнувшись, она взяла его пальцы своими, горячими.

— Тогда пойдем. Мне всегда остается надежда.

— Да, — согласился за него его собственный хриплый голос, в то время как в голове и в животе билась страсть, щипала его мозг, вопила о том, какой дурак, дурак, телок и безмозглый слизень.

Она вывела его на галерею и, не отказав себе в удовольствии пнуть маленькой твердой пяткой лежащего стража, потащила к лесенке. Страж забулькал умиленно, моргая бессмысленными глазами вслед быстрой девушке, наряженной в сверкающее прозрачное платье и высокому черному мужчине, облаченному в рваную набедренную повязку. У лестницы Онторо остановила спутника. Сняла через голову одну из цепочек и надела на шею Нубы большой шестиугольный медальон с угловатыми лапами на каждой грани. Опустила вырез своего платья ниже, оголяя груди, поправила такой же знак на своей шее.

— Идем.

Они спускались и поднимались по лестницам, проходили по галереям, сворачивали за выложенные из тесаного серого камня стенки, чтоб выйти еще к одной лестнице и снова пройти спиралью, петляя вдоль распахнутых входов в жилые пещеры. И везде были люди. Танцевали у входов, пили вино из больших калебасов, обливаясь и падая вповалку. Ели руками мясо, отрывая куски и засовывая в смеющиеся рты. За поворотом кто-то наваливался на визгливо смеющуюся подругу, задирая на ней юбки, а она, выворачиваясь из-под мужчины, манила Нубу рукой.

Он шел следом за Онторо, оглядывался в ошеломлении. Черные лица, блестящие в свете, идущем от рядов белых фонарей, месиво черных тел и ярких одежд, вопли, музыка, пение и плач, крики ссоры и дикий гогот. Беготня детей и толстые руки стражников, что сидели у лестниц и, хохоча, ловили пробегающую малышню.

— Остров любит своих детей, — говорила Онторо, посмеиваясь, и отворачивалась, чтоб он не увидел этой усмешки, — остров держит их в строгости. Но четырежды в год детям темноты дарятся праздники, во время которых можно все. Тихо, тут ступенька. Видишь, они и впрямь, как дети. Беспамятные и такие же злые. Темнота знает, как удержать в себе своих глупых детей.

Быстро проходя по очередной галерее, слегка замедляла шаг, когда пьяный подползал, невнятно балаболя и не сводя глаз с серебряного знака власти. Касалась выпяченной груди, подставленного горла, и увлекала Нубу дальше, не позволяя ему разглядеть толком, что происходит вокруг. А он, следуя за ней, вскоре перестал оглядываться на каждый резкий звук и сосредоточил внимание на пелене мутного тумана, скрывающей сердцевину скального кольца.

— Там что? — перекрикивая дудки и стук, спросил, дергая ее руку и указывая на колеблющийся туман.

— Это потом. Мы пойдем туда. Позже.

— Где мальчик?

Она кивнула, подталкивая его к расщелине в скале, куда уводила совсем узкая еле заметная лесенка.

— Там он. Но сперва иди сюда. И тихо.

Шум остался позади. А в черной расщелине стояла тишина, и Нуба сдерживал дыхание, чтоб не сопеть как речная свинья. Ступени тихо звенели под аккуратными шагами Онторо и отдавались гудением на мужские тяжелые шаги.

Они шли и шли, медленно, в полной темноте, нащупывая рукой узкие прохладные перила. Только раз Нуба попытался что-то спросить, но из темноты узкая рука неожиданно ударила его лоб, до искр, и злой шепот прошипел:

— Молчи…

Он замолчал, уже слегка задыхаясь. Призрак силы, что бродила в нем, поманил и отступил, сраженный усталостью. Сколько времени провел он в маленькой темнице, если так ослабел? Время спуталось, заплетаясь обманными кольцами. Сколько раз он просыпался и засыпал, видел сидящих у стены жрецов, внимательно разглядывающих его скорченное тело. Или Онторо, сидящую на корточках. Сколько раз лязгал засов на тяжелой двери из мореного дерева. Он не знал.

Легкий подол касался его потной щеки и вдруг он заметил — блеснули на ткани тусклые узоры. Повеял сверху, опускаясь на мокрый лоб, мягкий ветерок. И — он задрал голову, стараясь разглядеть хоть что-то в кромешной темноте — сверкнули звезды, высыпав в узкой неровной щели, очерченной ломаными черными краями.

Еще несколько шагов и они встали на маленькой легкой площадке, давящей ступни ребристой поверхностью металла. Звезды, набросанные на черноту неба, единственные позволяли отличить границу, где оно переходит в гладь темной воды, потому что их отражения плыли, подергиваясь. Черная ночь с голубым серебром звездной россыпи была прекрасной, ветер пах соленой живой водой. Нуба открыл рот, как большая, выброшенная на берег рыба и жадно глотал свежий ветреный хмель, цепляясь рукой за пальцы Онторо. Девушка, подождав, когда он немного придет в себя, сказала вполголоса:

— За скалой, по правую руку, уже разгораются костры. Скоро праздник придет туда, на черный песок. Люди будут танцевать до утра. А мы с тобой должны сойти влево, туда, где черно и скала прячет берег от лунного света. Я покажу тебе, где спрятана лодка. Если мы вернемся за мальчиком…. Мало ли что случится. Со мной.

— С тобой ничего не случится.

— Молчи. Дай сказать разуму. Запомни. По правую руку будут костры. А лодка спрятана слева. В ста шагах от тайной лестницы. Сейчас мы спустимся, и я покажу тебе примету.

Они шли вниз и по мере того как приближался черный песок, справа разгорался тусклый красный свет, затмевая холодные звезды — там уже разгорались костры.

Нуба первым спрыгнул на прохладный песок и, раскрыв руки, поймал Онторо. Не выдержав, прижал к себе, вдыхая запах притираний от вымытых волос. Она мягко освободилась. Сделала шаг, увлекая его в темноту.

— Нуба… — прошептал красный отблеск на песке. И великан замер, вырвал свою руку из женских пальцев.

— Нуба-а, — снова простонал мигающий свет.

— Что? Пойдем, быстрее, — раздраженно сказала Онторо.

— Ты слышишь? Зовет.

— Никто не зовет. Пойдем.

Она снова схватила его руку, вцепилась крепко, потянула, царапая ногтями.

— Ну-ба, — исчезающе тихо сказала темнота, окрашенная уже ровным красным светом, ползущим из-за черной скалы.

— Хаидэ? — он остановился и рванул свою руку так, что девушка упала на колени. Вскочила, обрывая прозрачный тонкий подол. А Нуба уже бежал на багровые отблески, рисующие наклон черной скалы и падающие на воду огненными петлями.

Онторо, тяжело дыша, засмеялась с беспомощной злостью. Передразнила шепотом:

— О… Хаидэ!

И пошла следом, подхватывая руками оборванный подол. Прохладный песок поскрипывал, проминаясь под маленькими пятками.

Он бежал тяжело, будто падая каждым шагом, но не чувствовал этого, только злость на вязнущие в песке ноги накрывала и тут же улетучивалась, не поспевая. Дернулась черная скала, сдвигаясь за правое плечо, песок, припорошенный красным светом огня, раскинулся огромным платом у подножия ночных скал, уходящих верхушками в низкое небо. Десятки костров, разложенных огненной паутиной, сходились к центру — площадке из ровного камня. Казалось скала, присев, вывалила широкий плоский язык, и он застыл, приклеившись к песку. Красные блики текли и прыгали, смаргивали сами себя, когда ночной ветер прижимал пламя, и растекались, соединяясь, когда языки вытягивались вверх. Красный песок и черные скалы, горстки языкатых костров и никого, кроме бегущего к подножию длинного черного мужчины, вздергивающего при каждом шаге острые колени. А еще — светлое пятно неподвижного скомканного тела на фоне каменных глыб.

Он бежал, лавируя между трещащими кострами, и пламя, кидаясь, обжигало голую кожу. Сдерживал дыхание, чтоб слышать, вдруг позовет еще. И страстно надеялся, что позовет, доказывая тем — еще жива. Но светлая фигура лежала неподвижно и, вступая на каменный гладкий язык, Нуба рванулся быстрее, отталкиваясь ступнями от твердой поверхности. Несколько больших шагов, не отпуская глазами рваную светлую ткань, вытянутую белую ногу и другую, подвернутую неловко. И (от этого закололо сердце, на которое он не обратил внимания) — раскиданные по песку волосы. Золотистые, с бликами красного огня.

— Хаидэ… — стесывая колени, нагнулся, бодая ночной воздух лбом, просунув руку под вялое тело, другой обхватил, бережно прижимая к воздуху рядом с гулко стучащим сердцем. Не притискивал, держал на весу, будто крыло бабочки подцеплял на палец.

Оглядывал закрытые глаза, потный лоб в бисерных каплях, продольную морщинку между нахмуренных бровей. И, сам собирая широкий лоб страдальческими морщинами, смотрел на разорванную одежду и круглые свежие шрамы на шее и руках.

Красный свет померк, узкий силуэт зачернил камень, и тень упала на лицо княжны. Нубы, не разгибаясь, повернул голову, снизу пытаясь разглядеть подошедшую Онторо.

— Как она тут? Что с ней? Скажи!

Костры махнули ветру длинными языками, постелили пламя у самого песка и выпрямились, как свечи.

— Она умирает.

Он снова нагнул голову, не слушая, хотел прокричать нет, но только замычал невнятно, бережно покачивая неподвижно-послушное тело. В голове щипало, будто он пил из маленькой пузатой фляжки — пил глазами, носом, ушами и мозгом, и весь мир раскачивался, становясь странным и нереальным, не собирался в одну картину, манил бессмысленными обещаниями и тут же наполнялся страхом с поднесенной к до предела надутому пузырю одной лишь мыслью — она умирает. Еще ближе… сейчас мир взорвется, и все, что он знал и во что верил, разбрызжется ошметками. Можно верить во что угодно, верить в стройный огромный мир, в котором возможно кричать через океаны и страны, сидеть у ее изголовья, говорить с ее снами, и даже хранить ее. Но игла уже касается напряженного круглого бока. Она умирает. И сейчас умрет. И мир разорвется. Потому что он не сумел…

Но за тысячную долю до того, как острие иглы войдет в натянутое полотно реальности, в его уши грянул женский крик, почти визг, режущий воздух:

— Не дай ей умереть! Позови!

Игла замерла, поводя хищным кончиком. Но уже не было перед ней наполненного реальностью пузыря, беззащитного перед острием. Мир превратился в трещотку, растянутую в пальцах безумного бога. Миллионы пластинок, сомкнутых и одновременно раздельных, и каждая из них — доля мгновения с начертанным на ней решением и поступком.

Черный палец тронул одну, вторую, проехал сразу по нескольким, неумолимо приближаясь к последней пластине. Там на ней замрет время и кончится звук. И он, Нуба, должен решит и сделать, пока щелк-щелк-щелк… пока есть еще крошечные промежутки и малые доли времени.

— Позови! — снова врезался в уши женский крик.

И падая на колени, откидываясь назад, чтоб набрать воздуха в грудь, протягивая черному небу обвисшее на руках женское тело, Нуба закричал. Он кричал ртом и горлом, сердцем и животом, содрогался и корчился, держа каменно неподвижные руки, и его тело вилось по камню, будто кости сломались в тысяче мест. От крика, уходящего в черное небо, казалось ему, сейчас вывалятся глаза и потечет из ушей, а потом все исчезнет, кроме рук, на которых она.

— Ха-и-дэ-э-э!

Крик оборвался. Валясь набок, Нуба через подступающую темноту увидел, как раскрылся рот мертвой женщины и заблестели под приоткрытыми веками глаза. Или — захотел увидеть, выбросив в крик себя самого, полностью, без остатка. Темнота стала плотной, как глыба черного камня. Наступила на голову твердой ногой. И убила сознание.

Трещали костры, мелькая красными языками. За спиной Онторо шумел прибой, пронося к берегу полосы белой пены и раскладывая ее по мокрому песку. Она опустилась на колени и бережно вытерла холодный лоб Нубы. Помедлив, надавила на веки, чтоб прикрыть блестящие белки. И встала, оглядываясь. Мужчина лежал у ее ног, неудобно вытянув руки, на которых покоилось тело Матары, обернутое светлыми складками. Скорчившись, поджал к животу ноги, а голову откинул назад, и по вывернутому вверх лицу бродили огненные блики.

Снова нагнувшись, помощница знахаря аккуратно стащила с его шеи серебряную цепь с шестиугольным медальоном, надела на себя. Отошла на несколько шагов, вытянула над головой руки, скрестила их и развела в стороны. А потом села поодаль, сторожко глядя — то на лежащих, то на высокую скалу, по которой на тросах медленно спускалась деревянная платформа.

Глава 20

Ночная птица выводила унылую песню из одного и того же слова. Замолкала, будто спрашивая, и снова начинала, отвечая сама себе.

Техути накинул на плечо край короткого плаща и, пройдя по узкому пляжику, вернулся к входу в пещеру, вырытую в глинистом берегу. Сел на бревно, слушая плески и тихое журчание воды. Вздрогнув, тихо выругался, когда птица снова завела свою жалобу. Поодаль слышался тихий голос Убога. Тот видно, рассказывал сказку своей подопечной, говорил, быстро бормоча, потом затихал и снова заводил рассказ, растягивая слова и меняя интонации. Техути поморщился. Ахатты не было слышно, но он явно представил себе: сидит, тоже закутанная в плащ и улыбается, покачивая головой.

Похоже, только он тут волнуется о том, что происходит сейчас в норе, где младшие заботливо схоронили живой труп мертвого шамана. Цез не пошла, осталась в стойбище. Вперив в египтянина единственный глаз, сказала:

— Она сама теперь хозяйка себе, я сделать не могу, ничего. Только ждать.

И они с Фитией сели у палатки, разбирать пучки трав и готовить отвары к возвращению княгини из стойбища шаманов.

Ерзая на неровном бревне, Техути вспоминал, как они скакали степью, навстречу багровому заходящему солнцу. Ветер трепал сухие травы, а по небу ходила вечерняя заря, цветя пряди облаков красным и оранжевым светом. Их кони шли рядом, позади скакали Ахатта с бродягой. И Техути волновался, взглядывая на серьезное лицо Хаидэ.

И правда, кому же еще волноваться, как не ему. Это ведь он, всю ночь перебирая в памяти записи на древних папирусах, восстановил в голове нужное — начиная с рецепта снадобья и заканчивая теми словами, что должно сказать, спускаясь в одиночку в нижний мир. У здешних шаманов свои пути и тропы, но нижний мир один, дороги в него ведут с разных концов земли разные, но приводят в общую темноту. Когда предложил княгине пойти с ней вместе, она рассмеялась необидно и покачала отрицательно головой. Сказала:

— Это моя судьба, советник. И мое решение. Но благодарю тебя за то, что хочешь меня сберечь.

Он хотел ей сказать тогда, что не просто ее сберегает, а хочет охранить свою любовь. Но не сказал. Пусть она думает, что это просто от доброты и заботы.

Сейчас, глядя на тонкие ветви ивы, плывущие в струях воды и лунного света, он усмехнулся — любовь сделала его хитрым. Он размышляет над каждым своим словом и поступком. И делает только то, что сможет приблизить его к ней. В памяти цепким коготком сидело воспоминание, как обнял, а она мягко, чтоб не обидеть — освободилась. И чтоб вытащить коготок, приходилось напоминать себе, что обещание она дала. Ему дала. Он теперь ближе всех к ее сердцу. Но это — шептал ему внутренний голос, это не значит, что она тебя любит, жрец-иноземец. А надо, чтоб полюбила. Потому что как ты теперь без нее?

А, может, смогу?

Техути оторвал взгляд от черных веток, полощущих себя в быстрой воде, и посмотрел на половинку луны посреди бледных облачных прядей. Облака уплотнялись, собираясь в клубки, и снова растекались по звездам. Вот лицо. И еще одно. А там — еще, смеется…

Он перебрал всех, кого вспомнил. И обратился мыслью к тем, кто вокруг него сейчас. Ахатта, со смуглым лицом, полным тайного яда, что засыпает и просыпается. Рабыни в полисе и их хозяйки, многие из них не прочь залучить в дом умного, много знающего учителя. Для развития детей. И для собственных развлечений. Есть еще Маура, прекрасная как черная богиня, сколько часов провел он в разговорах с ней в трюме корабля, среди скрипучего дерева, когда над головой топали, перекликаясь, матросы. Она красива и добра. И очень одинока. А он мог бы сделать так, чтобы его судьба переплелась с ее судьбой, он умен. Сумел бы. Но все они, те, из прошлого, и нынешние, все стояли в одной череде. А эта — светловолосая, волновала так, что упусти, отрубил бы себе руку, в ярости сожаления.

— Так зачем упускать? — прошептал, стягивая у горла края теплого плаща.

С ней опасно. Но с ней — высоко. Он это видит. Даже, когда она не видит своего будущего, он прозревает его, понимая: сила, какой наделили ее боги, не сумеет остаться внутри. Именно с ней он взлетит к вершинам, о которых и мечтать не смел. Даже говоря со своим богом, у которого он был один. Надо лишь быть рядом и направлять. Она светла и никогда не потеряет дорогу к свету. Но как шагать, он подскажет. Никто не сумеет, ни у кого нет знаний, а у него есть.

По спине Техути пробежал холодок. Он знал, чем отличаются мечты от предвидения. Когда в ткани настоящего вдруг на мгновение появляется дыра, и в нее просвечивает будущее, успей навострить зрение, разгляди и запомни. Ни с кем никогда он не видел будущего. А с ней видел уже несколько раз.

…Рукавица на поводьях коня, одетого в вороненые доспехи. Ее глаза за коваными завитками шлема. И позади — несметное войско, что взрывается криками и звоном мечей на каждый поворот ее головы.

… Роскошный шатер, опирающийся полотнами на траву, устланный коврами. Блеск золота и серебра на пиршественном покрывале. Сидящие в ряд иноземные послы, разномастные, в доспехах и вычурных одеждах. И она рядом с ним, напротив послов, произносит слова, так же, как говорит их сейчас своим воинам — кратко и весомо.

Техути крякнул, вспоминая свои руки, лежащие на скрещенных коленях. Смуглые, обвитые узорными браслетами со знаками власти на них. Но блеск пиршества потускнел, выветриваясь из воспоминаний, когда подумал еще об одном увиденном, что повторялось и повторялось, как крик неспящей птицы. Ее шея, и голые плечи. Грудь под его рукой. В маленькой свадебной палатке, над которой вьется вымпел, соединяющий солнце и луну в один сплетенный знак. Сейчас она принадлежит другому, но вот уже сколько месяцев Теренций торчит в полисе, и не думая навестить свою дикую царственную супругу. Дважды он присылал вестовых и княгиня незаметно для прочих, касаясь своего живота, передала с воинами весть о ребенке, Техути знает, он сам записывал на пергамене ее слова мужу. Я выполнила обещание, написала княгиня. Посланник уехал. И не возвращался, хотя времени прошло достаточно. Что ж, Техути сам мужчина и понимает, как тяжко должно быть знатному, под насмешливыми взглядами друзей и их неповоротливых жен, собираться и самому ехать в стан племени Зубов Дракона. Пусть даже твоя жена — вождь. Но ведь — женщина!

— И это хорошо для меня…

— Чем шептать, посмотрел бы на луну, она скоро зайдет, — тихий голос Ахатты вырвал его из размышлений. И Техути с занывшим затылком понял, она права. Время идет, а нора, что проглотила Хаидэ и младших шаманов, молчит.

Он встал, скидывая плащ на бревно.

— Ждите здесь. Я пойду.

— Я иду с тобой! — Ахатта двинулась к пещере, тоже скидывая широкий плащ. Но подбежавший Убог схватил ее руку и отпустил, кланяясь.

— Тебе нельзя, добрая!

— Будешь приказывать?

— Он прав, — Техути, глядя на темные узкие глаза, сверкающие в тени смуглого лица, пояснил тихо, с деликатным сочувствием в голосе:

— Яд в тебе делает твое сердце беззащитным. Перед темнотой. Останься тут, певец присмотрит за тобой.

— Я…

— Не спорь. Ты сама знаешь, что может случиться.

Между ними встало одно на двоих воспоминание о рыночной площади и повозке, в которой над толпой стояла Ахатта, держа руками тяжелую грудь, сочащуюся темными каплями отравы. Женщина опустила голову.

— Да. Но если к рассвету вы не появитесь…

— Мы выйдем раньше. Даю тебе слово.

Вход в пещеру напоминал раскрытый рот перед узкой кишкой подземного лабиринта. Техути миновал одного из младших шаманов, торчащего у глинистой стены с крошечным огоньком лучины в руках. Встал на четвереньки и двинулся дальше, в сужающуюся глотку норы. Луна светила вдогонку и бледный свет остался снаружи после первого поворота. Княгиня говорила — их пять.

После третьего лаз стал таким узким, что голову пришлось опустить, глядя невидящими глазами в землю, а плечи, протискиваясь, обдирали со стенок сухую глину, и она ссыпалась на руки, тихо шурша. В горле першило от глиняной пыли и запаха старых корней. И каждый шаг казалось, привязывал его к одному месту, не давая продвинуться вперед.

«Я как червь»… он извернулся, протискиваясь за четвертый поворот, и остановился, опираясь на руки и тяжело дыша. Прислушался. Из темноты еле слышно шуршало и постукивало.

За пятым изгибом стенки нехотя разошлись в стороны. Замаячил тусклый свет, перекрываемый смутными тенями. Техути встал, упираясь головой в низкий земляной свод, и пошел к входу в круглую камеру. Несколько шагов навстречу бесконечно повторяемой фразе деревянной флейты. Одни и те же звуки, собранные в унылый вопрос, который начинался, взмывал шепотно под висящие корни и стихал, уходя в безмолвие. А через мгновение повторялся. И опять. Будто время свернулось в кольцо и крутится, никуда не уходя.

В круглом отверстии Техути встал, сдерживая дыхание, подставил потное лицо невесть откуда взявшемуся легкому ветерку… По сторонам входа скорчились фигуры младших. В руках каждый баюкал маленький огонек, круглая камера освещалась красноватым светом, отбрасывающим черные тени — казалось, они живее, чем три неподвижные фигуры в центре.

«Вот он ты. Убийца своей любимой, матери Хаидэ. Возлюбленный отец проданной дочери»…

Торза Непобедимый сидел так, как рассказывала княгиня — поджав одну ногу, а другую вытянув вперед. Рука лежала на согнутом колене, поблескивали бляшки на рукавице. Он смотрел перед собой, и из тени меховой шапки сверкали неподвижные глаза. Широкий и мощный, как старый медведь. Или скорее обломок мертвого дерева, обрушенного молнией, застыл, а был когда-то жив, это видно.

Так же лицом к Техути сидел у другой стены маленькой камеры тощий старик, с худыми задранными плечами. Выставив вперед жидкую седую бороду, подставлял огням неживое лицо, на котором блестели глаза, отражая свет. Только черная рана на шее казалась живой, по ней ползали оранжевые блики, равномерно, будто поверхность ее поднималась и опускалась.

И в середине, соединяя собой двух мужчин, сидела княгиня. Скрестив ноги и выпрямив спину, обтянутую вытертой замшей походной рубахи, держала в своих руках мужские руки. Три фигуры, как сочлененная резная скульптура, в почти одинаковых позах, неподвижные, но — он знал, глядя, как напряжены согнутые и сомкнутые руки, как блестят три пары глаз, не видя того, что перед ними, — там внутри их голов происходил бешеный разговор, стремительный и мятущийся как степной ураган. Выдержит ли она то, за что взялась?

Техути медленно присел, стараясь не шуршать и не привлекать внимания быстрыми движениями. Глядя на ничего не видящее лицо княгини, подумал — что-то не так. Что-то нарушено в древнем ритуале разговора. Но не сразу понял, что именно. А поняв, сжал кулаки, лихорадочно перебирая в уме все, что знал. Она сидит в центре! Хотя мертвый шаман ждал ее как просительницу, чтоб соединить с отцом. И передавать их мысли друг другу. Как она оказалась меж двух мужчин? И где они все сейчас?

Вздохнула флейта, снова спросив, и замолчала, готовясь к вопросу.

Хаидэ смотрела в темноту, откуда вдруг выплыло лицо Техути, серьезное и озабоченное, стало прозрачным, наслаиваясь на картины нижнего мира. И осталось там, тонкой пленкой в ее сознании, говоря шепотом — он здесь, он пришел.

Женщина не стала слушать шепот. Это можно сделать потом, знало ее тело и голова, а сейчас важно другое, и это надо совершить как можно вернее, не упустив ничего. И любовь к отцу, тоска по нему — не важны сейчас, они придут и останутся с ней, потом. В среднем мире. И глядя перед собой, она не поворачивала к отцу бледного лица, стискивая горячими пальцами его холодную ладонь. Ничего не чувствовала к нему сейчас — ни любви, ни жалости, ни обиды. Равно как и к старому Патаххе, которого убил Торза, она уже знала об этом — убил, потому что гордыня пожрала его ум и душу, соблазн взял его.

Живая, она сидела меж двух мертвецов, связанных судьбой. Один жертва. Другой убийца. И оба любят друг друга, как отец и сын.

За прозрачным лицом Техути ее неподвижные глаза видели черное варево нижнего мира. И руки ее глаз, окунаясь в булькающую массу, вынимали, встряхивали, отделяли. Она искала нужное, не боясь грязи, что текла по рукам, оставляя на коже дурно пахнущие потеки. Это было похоже на вспоротое брюхо огромной рыбы, полное рваных кишок и разлитой желчи.

Выбери, булькая, шептали ей внутренности, слоясь и хлюпая, выбери, потому что обоих нижний мир не отпустит, он не отпустит и одного, но раз ты пришла, давай поиграем, валяясь в грязи и крови. Выбери и покажи свою слабость, приникни к одному, крича о своей дочерней любви, высокой любви. Принеси в жертву другого, который и так уже мертв.

— Зачем ты ушел, отец, — спросила ее голова, а губы остались сомкнутыми и неподвижными, как взгляд, упершийся в лицо Техути.

— Ты хотел спасти меня? Или своих детей — племя? Ответь?

Тонкая рука погрузилась в живую массу, ухватила, вытаскивая, черную плеть.

— Я хотел спасти…

— Нет, — не давая солгать, она уронила на пол поблескивающую кишку. И замолчала, внутренне напрягаясь, давя изо всех сил.

Лицо Торзы дрогнуло, потух отблеск в прикрытых глазах.

— Я испытал страх.

— Да…

— Я был испуган тем, что увидел — мы давно идем не туда. Племя, выпестованное чистым Беслаи, превращается в клан убийц, не имеющих перед глазами света.

— Да…

Медленно мелькали руки, росла на грязном полу горка дергающихся кишок.

— Я испытал обиду. Лишив себя всего, светлой жены, любящей дочери, преданных сыновей, с чем остался я, Непобедимый Торза? К чему пришел?

— Да…

— Я убил провожатого в нижний мир. Я испытал слабость. Не сумел обратить свой гнев в нужную сторону и не сумел обуздать его. Я принял то горло, что было рядом и без защиты.

— Потому что он любил тебя, великий Торза. И готов был принять смерть от твоей руки.

Большая голова сидящего медленно опустилась.

— Да…

Флейта дышала, закручивая время кольцом. Мигали огоньки в руках младших. У Техути болела спина и двоилось в глазах. Как она выдерживает? Ему казалось, что сейчас нора ахнет, раскидывая в степь и небо пласты глины, полетят вырванные с корнями травы, обнажая каменные кости земли.

— Скажи мне, Патахха, как вернуть вождя, если он сам решил умереть?

Ничего не произошло, но Техути показалось, свет переместился в сторону тощей фигурки шамана, будто всю тройку наклонила большая рука и то, что внутри, перелилось к одному краю.

— Люби его. Люби без обиды. Дай прощение. За годы в одиночестве плена. За то, что бросил тебя сейчас.

Руки над варевом повисли, будто выбирая, чего коснуться.

— Он ушел, казнясь. Потому что слишком сильно любил тебя, сильная.

— Да…

Хаидэ сидела, все так же глядя перед собой. И Техути не знал, что перед ее внутренним взором руки начали двигаться снова. Вместо вздохов флейты протянулась через темноту дрожащая тонкая нота — нескладная колыбельная песенка, напеваемая сиплым женским голосом, привыкшим больше к окрикам и смеху. Оглаживая что-то нежное, блестяще-розовое, вспыхивающее теплыми красками, тонкие женские руки медленно поднимали с земли дрожащие петли и ошметки, бережно встряхивая, складывали обратно, прижимали, заживляя и расправляя. И собрав, ловкими пальцами стянули разорванные края, постукивая, подцепляли лохмотья, и те, слепляясь, срастались в единое целое.

Торза застонал, не разжимая губ. Усмешка тронула черты худого лица старого шамана.

— Заканчивай, мудрая.

— Ни клочка, ни кусочка, ни толики не отдам темноте. Мое, все мое, все в себя, все для души, все руками и пальцами, все к сердцу. Нет непоправимого, пока мир живет и дышит. И там внутри мира, внутри его большой рыбы, что пустится вплавь по еще большему миру, который — капля в огромном, который — частица огромнейшего, — там нужно все. Жалость и злоба, гордыня и слабости, любовь, преданность, ложь и честь.

Из рук, омытых светлой водой проговоренных слов, скользнул в темноту смешной пузатый карась, вильнул ярким хвостом, и поплыл, оставляя за собой волнистую полоску света. — Живой…

Дрогнула рука княгини, отпуская тяжелую мужскую кисть. Шевельнулись губы. И флейта стихла, чтоб были слышны слова, произнесенные уже в среднем мире.

— Отпускаю тебя, отец, моя любовь с тобой. И радость. Когда наступит час, я приду к тебе за снеговой перевал.

Она медленно встала, по-прежнему держа за руку старого шамана. А широкая фигура Торзы плавно повалилась, раскидывая руки — одна в рукавице, другая — с чуть согнутыми пальцами, будто все еще держал руку дочери.

Техути поднялся, готовясь подхватить женщину, если ее не послушаются ноги. И, тихо лопоча, вскочили младшие, ставя у стены поставцы с лучинами, засуетились вокруг сидящего Патаххи, у которого из шеи хлынула кровь, стекая черной полосой по плечу на глину.

Княгиня сделала шаг вперед, неловко взмахивая рукой, чтоб не упасть. Она плакала, досадливо морщась, когда слеза щекотно скатывалась по носу. И мокрое лицо светлело, отпускаемое уходящим напряжением.

— Техути. Я… я сумела. Бедный мой отец.

— Я помогу, — он принял протянутые руки, обхватил дрожащие плечи, поворачивая, чтоб повести на волю.

И вдруг она закричала.

Крик кинулся вокруг тесной камеры, забился, множась. Глядя на Техути широкими потемневшими глазами, она прижимала руки к ушам, и кричала без передышки, падая, уваливаясь навзничь, запрокидывая мучительно удивленное лицо.

— Хаи?.. — он кинулся на колени, поддерживая ее под спину. Получил пинок в спину и зашарил руками, в попытках утихомирить выгибающееся, бьющееся под ним тело.

— Да что…

С ужасом смотрел, как лицо женщины становится бессмысленным, глаза выкатываются и перекошенный рот, хрипя, продолжает выталкивать крик, на который уже не хватало голоса. Все потемнело, над ним столпились младшие, толкая в плечи. Один совал к лицу плошку с отваром травы, другой ловил мелькающую руку.

— Нуба-а-а! — в женском крике не было ничего, кроме боли, и Техути, прижимая собой ее бьющееся тело, возненавидел мужчину, которому принадлежало прошлое Хаидэ.

Вдруг сильные руки вцепились в его волосы, отшвыривая. Заклекотав, как хищная птица, Ахатта, вся вымазанная глиной, отпихнула его, валясь на тело сестры. Рванула намотанные на руку светлые волосы и впилась зубами в мочку уха, тяжело дыша через раздувающиеся ноздри.

— Нуба… — хрипела Хаидэ, а ноги дергались слабее и руки, которые разобрали младшие, уже не скрючивались когтями.

— Нуба… — голос становился тише и тише. Запрокинутое лицо застыло. И женщина потеряла сознание.

Неловко распадался клубок тел. Техути, пиная Ахатту, выбрался из-под ее бока и оттопыренного локтя. Сел, размазывая грязной ладонью по щекам глину, намокшую от его пота. Присели поодаль младшие, держа руки наготове и всматриваясь в ставшее тихим лицо.

— Ухо-то выплюнь, а то проглотишь, — старый шаман над Ахаттой засмеялся было, но булькнула кровь, и он кашлянул, прижимая к ране повязку из листьев.

Ахатта отпустила мочку и села, быстрым движением вытирая рот. В камере темнело, лучины догорали.

— Жить нам не тут, — сказал Патахха, оглядываясь, и младшие закивали, не сводя с него восторженных глаз, — завтра готовить вождя к погребению. А нам на воздух бы?

Обратно ползли, как муравьи, Техути и Ахатта протаскивали через узкий коридор тело княгини, иногда раздраженно шипя друг на друга. А позади кряхтел Патахха, которого оберегали младшие.

На узком бережке под маленьким глинистым обрывом, заходя в воду, умывались, отходя от духоты пещерки. Техути все оглядывался на лежащую на песке Хаидэ — он подстелил ей два плаща, а сверху укрыл еще одним. Рядом сидела Ахатта, не сводя мрачных глаз с неподвижного спокойного, как у мертвой лица.

Вытирая горящее лицо краем рубахи, Техути сел на бревно, рядом со старым шаманом. Спросил вполголоса:

— Она не умрет, старик?

— Эта-то? — шаман тихонько засмеялся, обращаясь к тут же подскочившему младшему, и тот протянул руки к Техути, шевеля губами следом за сказанным. Соблюдал ритуал. Узкое лицо Патаххи в бледном осеннем утре было голубоватым и прозрачным как облачная прядь перед блеклой луной.

— Не-ет. Дочь своего отца. Не помрет, пока не захочет сама.

Повернувшись к старику, Техути забрал в горсть лохмотья его изношенной полуистлевшей куртки, притягивая к себе. Прошипел с ненавистью:

— Не смей так. О ней. Она тебя вытащила из нижнего мира. Гнил бы там…

Старик, по-прежнему не глядя на собеседника, махнул на него слабой рукой, продолжая посмеиваться.

— Не гони кровь за так, быстрый. В нижнем ли мире, в среднем, или за снеговым перевалом эта птица летает сам по себе. Ей мои насмешки, как жеребцу муравьиные горести. И твои трепеты тоже.

— Лжешь.

Но понимая, не время сейчас, отпустил старикову куртку. Повторил вопрос:

— Она выздоровеет? Когда?

— Ей надо еще говорить. Но тут уж нам не послушать и не подсказать. У нее рот, как у большой рыбы, у рыбы мира, новый советник. И она открывает его на всю ширину. Кто другой отбросил бы кишки, черное да серое, оставил сердце да легкие, чтоб белое с розовым, поблестяще да помягче. Она же откусывает столько, сколько сумеет схватить. Ты лучше ей помоги, а?

— Помоги, — послушно повторил младший ши, передавая слова египтянину.

Тот поморщился, отмахиваясь, как от комара.

— Ты же сам сказал, старый, мы не сможем подсказать.

— А и не надо. Ты просто люби. И доверяй.

Старик повернулся, внимательно разглядывая хмурое лицо собеседника, худую щеку, закрытую стриженой скобкой черных волос. Техути медленно кивнул, как бы говоря, ну ладно, пока соглашусь. И спросил еще:

— Что с ней было, шаман?

Патахха помолчал, глядя, как суетятся у лошадей младшие, устраивая седло, чтоб отвезти беспомощную княгиню. Заговорил тихо, чтоб слышал лишь младший и Техути.

— Она открыла миру свою душу. Сердце и голову. Знала, это очень опасно. Да и ты знал, умник, ведь ты научил.

— Она сама хотела!

— Не суетись, не виню. Теперь нет ей защиты кроме ее самой. Стала воином. Любое зло, что кинется на нее, не упадет у запертых дверей, каждый миг ей принимать бой. Она знала, что будет. Но я говорю — большая рыба, большой рот. Решила жить так. Привыкнет. Будет биться, прибавляя себе сил. Но сейчас, во впервые открытые двери пришел зов, на пределе сил. Зов сердца. А верхом на нем ворвалось первое зло. Не мелкое, а настоящее. Кто же выдержит, не свалившись. Но ты не бойся, она справится.

Шаман искоса глянул на египтянина. Тот вдруг передернулся, ударив кулаком по бревну. Патахха кивнул. Понял — Техути почувствовал, ухватил маленький краешек того, что довелось пережить Хаидэ. И подождав, когда тот отдышится, спросил в свою очередь:

— Не боишься?

— Не боишься? — эхом повторил младший ши.

— За нее? Я…

— Ее. Не боишься?

Не дожидаясь ответа, сполз с бревна и побрел к ученикам, что сразу бросили седло и кинулись навстречу.

Глава 21

— Мир сладок, как сочный плод, — жрец-Пастух погладил подлокотники, сжал резные драконьи головы, с удовольствием ощущая тепло гладкого дерева. Посмотрел на притихшую толпу — сотни блестящих лиц и сверкающих глаз.

— Труды необходимы для того, чтоб плоды зрели, но кроме умений и трудов есть еще радости чистых удовольствий.

— Да… — выдохнула толпа. Волна движения мягко прошла по плечам и головам. И снова все замерли, ожидая слов.

Жрец усмехнулся. Он не обольщался, мало кто из собравшихся, разгоряченных вином и праздником, понимал его. Слова были для них просто ключом к получению радостей. Пусть повелитель скажет. И разрешит. В уплату за жадное внимание. Эта мена нравилась жрецу. Как все просто. И чем дальше, тем проще, потому что радостей хочется больше и больше, и должны они быть грубее и сильнее.

Он поднял руку, следя, чтоб складки белой тоги, расправляясь, падали к самому полу. Повысил голос. Перечисление радостей — вот что важно повторять. Пусть помнят и никогда не забывают.

— Прежде трудов своих вы можете что-то найти. Счастливая находка!

— Счастливая! Находка! — толпа раскачивалась, вторя нараспев.

— Можете взять то, что существует само по себе, не принадлежа никому. Взять!

— Взять! Само по себе!

Жрец поднял вторую руку. Подался вперед, показывая белые ладони.

— Можете взять у слабого. Таковы простые законы жизни. Сильный живет, слабый погибает.

— Взять! Погибает! Да, мой Пастух, мой жрец!

— Можете взять у глупого. Таковы законы жизни. Хитрый живет, он сильнее.

— Да! Да!

Жрец встал, простирая руки над толпой. Тут, за тонкой завесой тумана, скрывающей широкое пространство сердцевины скального кольца от жителей галерей, жирную землю устилал ковер мягкой пружинящей травки, перекликались яркие птицы, покачиваясь на тонких ветках молодых деревьев, журчали изгибистые ручьи со сладкой пресной водой. И все было настоящим — никакого морока. Люди сидели на пологих пригорках, гладя дивный живой ковер. Черпали руками сладкую воду, вливая в раскрытые рты. Дышали хмельным воздухом, что, входя в легкие, бродил, как свежее вино. И смотрели во все глаза на хозяина — стоящего на возвышении, где на зеленую траву была положена ослепительно белая мраморная плита, на нее еще одна — поменьше. За спиной пастуха стояло кресло, убранное прозрачными тканями и золотыми цепями. И все вокруг было таким ярким, цветным, вкусным — радость и удовольствие детям острова Невозвращения. Чтоб, уйдя танцевать на черный песок, пить пиво и вино, набивать животы мясом и фруктами, а потом, валясь спать в своих пещерах, они баюкали память о радостях праздника, который дарят им их повелители.

— Мир прост! — крикнул жрец, осматривая толпу.

— Прост! — Заорали в ответ мужчины и женщины.

— Возьми все, что сможешь, а чего нет — сделай!

— Возьми! Да!

— И всюду найди свое наслаждение!

— Найди!

— А не найдешь — сделай!

— Да, мой жрец, мой учитель! Да, мой Пастух, мой жрец!

Он засмеялся, и толпа засмеялась в ответ. Мир прост. И в нем сплошные радости.

— Вы хорошо жили. Радовали своих наставников и это большая радость для меня. Сейчас вы пойдете продолжать праздник. А некоторые останутся, чтоб порадовать не только нас, но и темных. Это справедливо. Всем должна быть радость от праздника.

Он прислушался к наступившей тишине, обводя глазами лица, на которых радость сменилась напряженным страхом и нетерпеливым желанием, чтоб эта часть праздника поскорее миновала.

Складки рукава мягко колыхнулись, палец указал на девушку, что хлопала и смеялась вместе со всеми.

— Ты останешься здесь, к радости темного Огоро…

Девушка замерла. Глаза на круглом лице стали огромными.

— Нет!

— Да! Да! — закричала толпа, и ближайшие к ней сомкнулись плечами, выталкивая избранную вперед.

— Ты останешься здесь. К радости темных эгов.

Худой мужчина забормотал что-то, оглядываясь, упал на колени, мелко кланяясь и пытаясь уползти в чащу топчущихся ног. Пинками его вытолкали обратно, двое кинулись, удерживая на месте извивающееся тело.

Жрец, поглаживая висящий поверх одежды серебряный шестиугольник, с удовлетворением смотрел, как по мере уменьшения опасности быть избранными, лица людей разгораются, и глаза заливает лихорадочный блеск.

— Ты останешься здесь. К радости темной Кварати…

— Ты останешься здесь…

— Ты…

Избрав шестерых, жрец поднес знак к губам и поцеловал прохладное серебро. А потом, делая руками движения, будто загонял в загородку разбежавшихся кур, отечески улыбаясь, воскликнул:

— Идите же! Идите!

Гомоня, люди вставали, толпясь, двигались по траве к стене дрожащего тумана и исчезали в нем, взбираясь по лесенкам на уровни галерей. Удобно усаживаясь, жрец вздохнул, расправляя складки одеяния. Благожелательно смотрел, как стражи толкают перед собой шестерых избранных к отдельной лестнице, ведущей в камеры приготовления.

— Мой жрец, мой Пастух! Да будет тьма добра к тебе всегда!

Жрец опустил глаза, разглядывая лежащего у подножия молодого мужчину в синей короткой даге. Тот возносил хвалы, хлопая по траве ладонями и утыкаясь носом в землю после каждого слова.

— Прими мою просьбу!

— Говори, — разрешил жрец. Улыбнулся девушке, избранной первой, а та застыла в толстых руках стражей. И кивнул, чтоб не уводили. На лице пленницы отразился смертельный испуг, смешанный с надеждой.

— Это. Моя нареченная. Это — Нусса. Позволь мне…

— Говори, мальчик.

— Позволь мне самому отдать ее темному Огоро, — юноша поднял голову и стоя на коленях, жадно смотрел на пастуха, облизывая толстые губы.

— Ты хочешь спуститься на черный песок, сам привязать ее тело и сидеть рядом, глядя, как радуется Огоро своей новой любви?

Спрашивая, пастух посмотрел на остальных жрецов, стоящих рядом с креслом. Те улыбались юноше.

— Да, — хрипло ответил тот. И не повернул головы на тонкий вскрик девушки, обмякающей в руках стражей.

Хлопнув ладонями по драконьим головам, пастух рассмеялся. Жрецы рассмеялись следом.

— Ты доставил нам радость. Я думал, вслед за ней придется избрать и тебя, но такая неожиданная, такая прекрасная радость! Ты поступил, как подобает. Иди и смотри в глаза избранной. После будешь награжден.

Кланяясь, юноша вскочил и побежал вслед за стражами. Жрец-Пастух кивнул Рыбаку.

— Спустись и проследи. Вдруг это животное решилось на обман. Хотя его глаза говорят об истинности желаний.

Светлый сад опустел. Издалека слышались крики и смех, нестройная музыка и пение.

Жрец-Пастух повернулся, поворачивая кресло, укрепленное на толстой вращающейся ноге. Позади него, на мраморной платформе был укреплен высокий столб, с продольными щербинами по старому мореному дереву. К столбу был привязан Нуба, схваченный поперек шеи кожаным ремнем, смотрел перед собой. А у его ног лежала Матара, выставив вверх круглое плечо, с телом, укутанным в рваный хитон. Разбросанные по белому мрамору руки, усеянные свежими ранами от поцелуев Огоро, казались выпачканными живой грязью — светлая кожа тускнела, оставляя все больше места черным пятнам и полосам.

— Снимите ремень с горла, пусть видит свою белую заботу, — распорядился Пастух.

Щелкнув, ремень освободил мужскую голову. Опустив лицо, пленник жадно разглядывал лежащую у его ног девушку. И на распухшем от побоев лице пробегали волнами радость, надежда, сострадание и понимание того, что произошло.

— Я вижу твое лицо, большой крикун, — нараспев заговорил Пастух, — вижу, как радуешься, что женщина у твоих ног не та, которую хранишь. Приятно, что смерть и мучения постигли другую? Но ты не прост, как сыны и дочери удовольствий. За радостью пришла жалость. Она хмурит твои брови и собирает морщинами лоб. Тебе жаль и эту. А как с мыслями? Ты уже можешь думать, хранитель Нуба?

И жрец передразнил его крик:

— О, Хаидэ-э-э!.. Так ты звал ее? Я жду, когда твое лицо расскажет, что ты понял содеянное.

Большие ладони хлопнули по резному дереву.

— Вижу! Понял. Да, великан, ты позвал ее, свою заботу, свою драгоценность. Открыл нам дорогу в ее душу. Теперь лишь дело времени, и она будет взята темнотой. У нас много что есть предложить воительнице, носящей в чреве ребенка, а в сердце думы о троих мужчинах одновременно. Фу, как это низко, не правда ли? Спит с одним, мечтает о другом, а зовет третьего! И такая сумеет защититься от нас?

Он искренне рассмеялся, и жрецы подхватили раскатистый смех. Пастух поднял руку и аккуратно вытер уголок подкрашенного глаза.

— Что ж. За такой прекрасный дар темноте положена награда. Мы справедливы. Сейчас ты ее получишь.

— Где Онторо, — сипло спросил пленник, разлепляя пересохшие губы, вздутые от ударов стражников.

— Твоя помощница и избавительница? Душевная подружка, которую ты успел, как следует полапать, когда торопился сбежать от нас?

Пастух покачал большой головой. Поцокал укоризненно:

— И эти люди кичатся своей правильностью. Вы — скопище мерзких лживых тварей. Вы лжете себе и миру, выпячивая свои добродетели, которые нарушаете, делая каждый следующий шаг! Еще немного времени, и ты лежал бы на ее теле, извиваясь, как червь, запускал бы в женское нежное свой мужской корень. О-о-о, Хаидэ! Где ты, моя любовь? Смотри, как мой змей ползает в чужих норах! Ах, возлюбленный Нуба! Сейчас я прилечу к тебе, вот только выберусь из постели, в которой меня греет сильный и ловкий самец! Да самый дохлый последыш из моего стада в тысячи раз честнее и чище вашей лжи. Он говорит — я хочу радостей, дай их мне, мать темнота. И мать темнота дает все, тем, кто служит ей. Честно и чисто. Как этот мальчик, что захотел большего удовольствия и сядет смотреть на любовь Огоро к его нареченной.

— Где она? — повторил Нуба, не слушая.

— Она предала тебя, потому что она не предаст темноту. Ты для нее — песчинка, копоть, мелькнул, и нет тебя. А ты решил, что достоин преданности? Решил что тут, на острове, стоит поманить, и кто-то ринется отдавать свою жизнь за тебя? Ты глуп. Она собирает вещи, большой глупец, покидая жилье среди низких. Твоя Онторо удостоилась войти в первые помощники жрецов. Кто знает, возможно, вскоре она соткет еще одну нить паутины, совьет в ней новое гнездо. Станет Целителем нового стада. И чистый юноша, который сейчас проявил себя — достоин идти за ней.

Жрец наклонился в кресле, сжимая резные ручки. Прошипел:

— Так мать темнота раскидывает сети. Не торопясь, неумолимо выжидая. И получает свое. Всегда. Слышишь меня, жалкая гнилая коряга?

Нуба молчал, облизывая губы сухим языком. У него кружилась голова, его били, когда он очнулся. Били сосредоточенно и умело. Хотя после зова он так ослабел, что нужды в том не было никакой. Разве что — для удовольствия истязателей.

— Я все сказал. Настало время дел. Ты пришел за мальчиком? Не захотел уйти без него? Что ж… ты…

Нуба поднял голову и перебил жреца:

— А больше всего на свете ты любишь говорить. И слушать себя.

За спиной пастуха усмехнулись жрец Песен и жрец Удовольствий. И, не закончив фразы, жрец приказал:

— Приведите мальчишку.

Из-за стены легкого тумана послышались звуки флейт и перестук барабанов. Флейты дудели бодро и коротко, чуть задыхаясь, чтоб переждать россыпи стуков. Нуба, еще раз страдальчески оглядев лежащую девушку — он все пытался понять, дышит ли она, — поднял голову, всматриваясь в колеблющуюся завесу.

Из белесого марева выступила небольшая процессия. И по мере того, как приближались, мерно ступая, стражи в черных кангах, накрученных вокруг мощных бедер, на лице пленника напряженное ожидание сменялось удивлением.

За стражами семенили девушки, крошечные канги стягивали круглые бедра, в широкие кожаные пояса были воткнуты белые цветы. Доставая из плоских корзин на боку алые лепестки, девушки сыпали их на тропу, оглядывались, улыбаясь, иногда прикрывали лица ладонью, блестя яркими глазами.

А за ними, в открытых носилках покачивалась укутанная в тонкое драгоценное покрывало, с краем, наброшенным на голову, фигура. Лишь кончики пальцев были видны, с накрашенными золотом ногтями.

Продудев последние звуки, флейты стихли. Стражи расступились, держа руки на мечах. Девушки, становясь на одно колено, склонили головы, украшенные цветами и перьями. А носильщики, бережно водрузив паланкин на подставку, отступили в низком поклоне. Фигура пошевелилась. Поднялась рука, откидывая покрывало с курчавой головы. Маур выжидательно посмотрел на жрецов, кривя накрашенные кармином губы.

— Вот избранный сын темноты! — нараспев заговорил жрец-Рыбак, простирая к носилкам длинную руку.

— Юноша, удостоенный чести быть взятым! — подхватил жрец-Лодочник, делая шаг вперед.

— Дитя, чья душа полнится нами!

— Прекрасный и темный, продолжатель и сеятель!

— Новый ткач паутин!

— Новый жнец теплых душ!

Кланяясь, к паланкину подошли Садовник и жрец Удовольствий, протягивая к Мауру руки, помогли ему сойти наземь.

И сам жрец-Пастух встал навстречу мальчику. Склонил большую голову и, принимая узкую ладонь, в белых и золотых узорах, повел Маура к столбу.

Мальчик, плавно ступая ногами, обутыми в плетеные сандалии, давил подошвами цветы, что клонились к траве. Жрец вел его, отступив на шаг, смотрел поверх узкого мальчишеского плеча, завернутого в струящийся шелк, и ухмылялся, прочитывая выражения, что сменялись на лице пленника.

И Маур смотрел на своего друга и собеседника, плывущими глазами, полными равнодушного презрения. Наступив на край хитона Матары, поморщился помехе. Поднял лицо.

— Развяжите его. Он ничего не сделает вам. Он слаб.

Голос, что проговаривал слова, был похож на пение флейт, повторяющих один и тот же монотонный рисунок. Нуба всмотрелся в глаза мальчика, как глядят на дальнюю точку, размытую и неясную, силясь разглядеть очертания в дымке, прикрыл веки, не в силах увидеть.

Упал ремень, стягивающий запястья, следом соскользнул тот, что обвивал колени и щиколотки. Опуская плечи, великан согнул колени, сгибаясь над лежащей девушкой, прижал пальцы к шее, слушая, бьется ли кровь в жилке.

— Как он заботлив, — издевательски прошипел Пастух, потешаясь. И жрецы с готовностью захихикали.

— Она еще жива, — возвысил он голос, — можешь убрать свою руку, она дышит и скоро вернется к жизни. Темный Огоро еще не закончил любить ее.

По-прежнему стоя на коленях, Нуба обратился к Мауру:

— Ты позволишь ей умереть?

Мальчик сделал два шага и уселся в кресло Пастуха, откинулся и так же, как тот, положил руки на резные драконьи головы. Жрец-Пастух, отойдя к остальным, прикрыл глаза, чтоб спрятать злой блеск. Нуба, справляясь с головокружением, выпрямился, встал над девушкой, свешивая большие руки. Стражи тут же качнулись к нему, крепче ухватывая рукояти мечей.

— Почему я должен спасать ее? — спросил Маур, удобнее вытягивая ногу и любуясь сандалией, — она не сделала ничего для меня.

— Она умирает.

— Пусть. Все должно переплетаться и соединяться. Если бы я знал, кто она и помнил об оказанных мне услугах, я взвесил бы их и возможно, заплатил бы мера в меру. Но она никто.

— Тогда заплати мне. Я шел за тобой, чтоб спасти. Дай ей жить за мою услугу.

Маур сжал подлокотники, подаваясь вперед. Плывущие глаза раскрылись, зрачки затвердели, как черные точки, проколотые острием ножа.

— Ты? Шел спасти? Это твои слова, лживый годоя! Я должен верить? Где она — твоя услуга мне? Ну?

Протянул руку, украшенную и расписанную, пошевелил тонкими пальцами. Рассмеялся.

— Давай ее мне. Где то, что бы собирался сделать и не сделал? Я ждал тебя! Ты знаешь, как долго я ждал тебя?

Губы мальчика искривились. И тут же лицо смялось от злости на собственную слабость.

— Время наставлений иногда течет очень долго, — прошелестел жрец-Рыбак, сочувственно кивая.

— Они… они мучили тебя. Ты был один и они…

— Замолчи! — голос Маура сорвался, кликнув. Черное лицо посерело. Сжимая резное дерево, он оглянулся на жрецов. Те смотрели на него с заботливым восхищением, в ответ на взгляд прижали руки к груди в знаке уважения и подчинения. Мальчик резко кивнул. И, успокоенный, снова обратился к Нубе.

— Они… жрецы наставляли меня. Каждый, как мог, передавал мне свои знания и умения. Это было… да. Но зато потом я получил это все! Я могу это видеть. И трогать руками! Иди сюда! — крикнул он одной из девушек, и та подбежала, пала на колени, запрокидывая голову. Маур схватил тугие косички, наворачивая на кисть, дернул голову девушки к своим коленям. Снова крикнул Нубе, не глядя, как на глазах у той копятся слезы боли:

— Видишь? Она моя! Шестеро дали мне все! А что дал мне ты, кроме лживых слов и пустых разговоров?

— Я не успел. Я шел за тобой и не успел. Прости.

— Нет. Прощать значит проявлять слабость. Я получил столько, сколько ты никогда не получишь от жизни, пришлый. И получу еще больше!

Оттолкнув девушку, он встал. Высоко поднимая голову, поворачивался, высокомерно оглядывая жрецов, пленника над умирающей Матарой, тонкие рощицы, полные птиц, и пригорки, обвитые сверканием воды.

— Я — избранный сын темноты! Той, что больше и выше, чем черная птица Гоиро! Ты остался внизу, червяк. А я стану хозяином такого же мира, как этот! Мне будет власть. Женщины. Я смогу приказывать. Много еды, много мелких людей подо мной. И я пошлю стражей за папой Карумой, чтоб отдать его темным эгам. Ты знаешь, червяк, как темные эги вползают внутрь человека, чтоб наполнить его ядовитой слюной? Кожа ползет, будто она гнилой бурдюк, и рвется, выпуская сытых детей нижнего мира! А человек, принявший эгов, все еще жив… Вот что ждет моих врагов. Я прикажу и…

— Ты не избранный, ты только игрушка, — говорить было тяжело, слова бугрились в глотке, застревали комками земли, такими же, как вся она под ногами, и толку от них, казалось, никак не больше. Нуба стоял, покачиваясь, измотанный зовом и побоями, пытался сжать кулаки, но пальцы вяло разгибались сами. Бедный мальчишка… сколько же дней он провел под изощренными пытками, во время которых палачи вдалбливали ему свои тупые нехитрые истины. Как сильно должно быть мучили его тело и душу, чтобы после, когда все прекратилось и вместо мучений пришло время таких же нехитрых подарков, он так искривился внутри себя. Разве сейчас словами можно переменить хоть что-то? И Нуба попросил снова, уже не надеясь на то, что Маур услышит.

— Отпусти ее. Только ее. Я останусь.

Мальчик, подбоченившись, прищурил глаза:

— А! Хочешь прикинуться добрым. Чтоб остаться служить и получить свои подарки от темноты? А потом втоптать меня в грязь и самому сесть на место власти?

Нуба вздохнул. Повторил, как несмышленышу, разделяя слова:

— Делай, что хочешь, со мной. Ее отпусти. Пусть Онторо даст снадобий и вылечит ее. Пусть девочка живет тут, как жила раньше. Если вы не позволите ей уйти. Пусть просто живет.

— Онторо предала тебя! — выкрикнул Маур. Жрецы снова засмеялись.

Нуба пожал плечами.

— Ну и что? Она же лечит людей. Пусть вылечит девочку.

Они смотрели друг на друга, говоря слова и думая мысли, что никак не могли встретиться. Новый Маур открывал и закрывал рот, с беспомощной злостью подыскивая доводы, которые видел он — все равно разобьются о терпеливую просьбу. В голове мальчика металось раздражение. Он дурак, этот непонятный великан? Или это большая хитрость? Он вымотан, его предали. И сам Маур стоит перед ним, как блистающая вершина предательства. Как он смеялся сегодня, разглядывая в зеркале свое прекрасное ухоженное лицо, щупая сытый живот, и совсем уже зажившие рубцы от укусов и побоев на ребрах. Предвкушал, как великан дрогнет в отчаянии, как забьется его лицо, силясь справиться с навалившимися горестями. А вместо этого стоит и, безмозглый попугай, повторяет одно и то же — пусть спасут. Девчонку, которая тоже предала его.

Он оглянулся на жрецов. Садовник ободряюще кивнул ему. И подсказал:

— Пусть постережет ее, во время любви темного Огоро.

— Да! Вот мое повеление! Возьмите обоих на черный песок. Будешь смотреть, как она отдает свою жизнь для радости темного.

Пастух сделал знак стражам. Мальчик сошел с возвышения и подхваченный под руки жрецами, величественно двинулся к паланкину. Раз оглянулся растерянно, нахмурив брови и шевеля губами. Но стражей скрыла толпа полуобнаженных красавиц и перед глазами закружились алые лепестки, разбрасываемые тонкими руками в звенящих браслетах.

Усадив Маура в паланкин, жрец Удовольствий вернулся и, поклонившись Пастуху, напомнил вполголоса:

— Ты обещал отдать мне тело пленника, мой жрец, мой Пастух. Для изысканных наставлений женщинам.

— Ты получишь его. Утром, после встречи девчонки с Огоро. Ее последней встречи. Он будет твоим.

Глава 22

Холмы рыжей глины, поросшие полынью и степными горячими травами, шевелясь, вздыхали, движимые временем — летним зноем, осенними дождями, внезапными заморозками зимы. И ведя трещины по крепким телам, отслаивали куски глины — высокие и узкие, как скалы. Черная трещина ждала дождевой воды, ширилась и, наконец, становясь сильнее земли, невидимым пальцем пустоты легонько подталкивала отколовшийся ломоть. Обрывая корни травы, что пытались удержать землю, кусок рушился на песчаные пляжи, с грохотом валился, разбиваясь на глыбы, а те, падая в морскую воду, текли желтыми языками, которые бледнели, и вот уже нет упавшей земли. А берег — другой. Встал стеной свежего обрыва, срезанного временем и силами жизни. Корни, бессильно свисая, высыхают на ветру, никнет сверху трава, заглядывая в веселые вечные волны. А из высушенной солнцем глины вдруг мокрой слезой пробивается тонкая струйка воды. Это родник нашел себе выход и вздохнул, сверкая водяной струйкой, сперва только намочив глину, а потом, выбив себе ложе для чистой воды, ищет дорогу к воде морской.

Стена стоит долго по меркам живущих рядом людей, поверху топчется ими тропа, а невдалеке от родника — ряд круглых ступеней, вырезанных в глине, что подновляются после зимних дождей.

— Тут живут твои сестры, маленькие кейлине, — говорила девочке Фития и подталкивала ее в плечо, — ну, что же ты, отдай им подарки!

И Хаидэ разжимала потный кулак. Бережно рассовывала по залитым сверкающей водой нишам и ямкам граненые бронзовые бусины и грубые фигурки. Последнюю опускала в чашу воды, прямо под быструю толстую струю. Шептала прозрачным кейлине свои девчачьи просьбы, искоса поглядывая на старую няньку — чтоб та не услыхала. А после племя кочевало дальше и, возвращаясь через год, Хаидэ заглядывала в водяные тайники. Улыбалась детским желаниям, каждый год становясь взрослее.

Бусины исчезали. И только одна-две, которые сильная вода затолкала подальше в выемку, вдруг находились — блестящие, звонкие, до золота отмытые беспрерывными струями.

— Маленькие кейлине говорят тебе «здравствуй», — улыбалась Фития, — ты всегда помни о них, потому что родник — самая светлая вода на земле. Даже светлее дождя с радуг, там всегда есть облака и тучи. А тут только прозрачная вода.

Нуба сидел на черном песке, что казался багровым от света догорающих костров. Луна серебрила полосы пены на черном прибое озера-моря, а он вспоминал, как Хаидэ, болтая, рассказывала о родниках. Привела к своему, тайному и, сунув руку под толстую струю, засмеялась, вынула покрасневшими пальцами бусину, яркую, как дневное солнце. А взамен положила другие — от себя и от молчаливого Нубы. Она и желания тогда вместо него придумала сама. Если спутник молчит, это ж не значит, что ничего не желает, рассудила справедливо. И пожелала ему хорошего коня, крепкого, чтоб не спотыкался, и теплой одежды на зиму. Заботилась.

Еще было синее озеро в долине маримму. В нем всегда полно рыбы и так хорошо было сидеть на теплом дереве старого причала, что уходил почти к середине воды. Мокрые ноги маримму оставляли темные отпечатки на белом дереве. И те сразу высыхали. А из синей воды, вывертываясь, шли на поверхность рыбы и уходили снова, пуская по мелкой ряби ленивые кольца.

Из-за скал слышался затихающий гул праздника. Костры догорали, красный свет слабел, уступая место бледному лунному. Тихо переговаривались стражи, топчась на опущенной деревянной платформе у самой скалы. А Нуба сидел на корточках рядом с квадратной рамой, собранной из древесных стволов. Смотрел то на девушку, которую привязали за руки и за ноги, то на черную воду, смазанную лунным светом. Иногда поворачивал голову влево, щурил глаза, пытаясь разглядеть край черной изломанной скалы. Оттуда он выбежал на тоскливый стон. Там, если пройти еще дальше, Онторо сказала — там лодка, спрятана в камнях. Наверное, солгала. Не солгали ему в одном. Вот идет, закрывая звезды, черная кривая туча, подбираясь к луне. Когда край ее откусит край лунного диска — из воды выйдут темные и воцарятся на черном песке. Сейчас он сидит, не связанный, слабый и под надзором стражи. А в темноте тучи надзор не понадобится — весь берег будет принадлежать тварям, что выйдут из вод. Какие разные воды… Светлая вода родника, синяя гладь озера маримму. И черная вода острова Невозвращения.

Матара застонала, приподняв и снова уронив голову. Нуба встал и провел рукой по черной щеке девушки. Оглянулся. Глоток бы чистой воды, напоить. Но не было ничего кроме песка, умирающих огней и белой монеты луны над головами. Не было даже сил, чтоб разорвать веревки. Он уже пробовал, тянул и дергал под улюлюканье стражей, пока Ворсу не подбежал боком, по-крабьи. Ударил его в голову древком копья. Проговорил, харкая на песок:

— Я б тебя кончил, но приказано, чтоб жил и смотрел.

Опасливо поглядывая на тучу, убежал снова на платформу. И время поползло дальше. Когда боль в голове утихла, и в глазах перестали крутиться огненные круги, Нуба сел на корточки рядом с рамой и стал вспоминать. Светлую воду степного родника под обрывом. И синюю гладь маленького озера маримму.

— Ойг! — предостерегающий крик кинулся со скалы вниз. И тут же зашипев и треща, разом погасла паутина костров. Стражи затопотали по дереву и притихли. Заскрипели блоки, натягивая канаты, смутно белея в лунном свете, платформа поползла к пролому в скалах. Нуба снова встал, покачиваясь и глядя на тучу, а та, подъев краешек лунного диска, размыкалась, охватывая ее свет черным кольцом. Еще раз подергал веревки на женских запястьях. И вглядываясь в полосы пены, положил руки на шею Матары. Он все же мужчина и когда-то был сильным. Может, сил хватит, чтоб задушить ее до мучений.

Ему показалось, что чередование белых полос нарушилось, перекрываясь черным мельканием. Прибой задышал чаще. От воды хлынул тяжелый запах, поплыл, кидаясь мерными волнами.

— Какой герой…

Нуба зашарил глазами, глядя над плечом девушки. На отблескивающем песке сидела Онторо, опираясь на руки. Сверкал на груди серебряный шестиугольник.

— Убийца слабых женщин, — добавила насмешливым шепотом. Рисунок на лице светился, скрывая выражение. Нуба промолчал, удобнее прилаживая руки на горле Матары.

Онторо встала, мельком оглянулась на черную воду. И снова заговорила, с бессильным бешенством в голосе:

— Она обманула тебя. Спасаешь. А я…

Позади нее плеснула вода. Поодаль чавкнуло и тонко просвистев, стихло. И вдруг как собачий визг, раздался женский смертный плач, захлебнулся в чужих звуках, противных до тошноты. Торжествующих.

— Темные эги, — быстро сказала Онторо, — они вышли первыми. Огоро не торопится, он могуч, а эгам нужно время, чтоб совершить трапезу.

— Ты много знаешь, о темноте, — сказал, наконец, Нуба с медленной насмешкой в усталом голосе.

— Я… — обходя раму, она подошла к нему вплотную, прижалась к широкой спине, обхватывая руками, — ты ничего не знаешь. Я…

Из воды темными тенями по черному ползли толстые плети, судорожно дергаясь, будто обнюхивая песок. Пока еще далеко.

— Я хочу не только твое тело, — высоким голосом сказала Онторо, прижимаясь все крепче, — я хочу тебя всего. С сердцем и головой. Пойдем. Я спрячу тебя. До времени. Мне ниспослано матерью тьмой позволение свить новое гнездо. Уйдем вместе.

Женский голос дрожал, она говорила все быстрее, иногда заикаясь, торопясь успеть. И выкрикнув в последний раз свое «пойдем» замолчала.

— Прости, — сказал Нуба.

Ее руки упали с каменной спины, сперва одна, потом вторая. Еле слышно скрипнул песок под босыми ногами. Все так же оставаясь за его спиной, она сказала с бессильной ненавистью:

— Никогда не прощу. Умирай.

Вышла в лунный свет и пошла, опуская к плечу украшенную голову, все быстрее перебирая босыми ступнями, к черной тени, туда, где пряталась тайная лесенка. И Нуба, проводив ее безнадежным взглядом, снова уставился в белые полосы прибоя.

Кольцо черной тучи окружило холодный глаз луны, плотно, как завиток тугой шерсти. Справа, в расщелине скал, что вываливались почти к самой воде, завыл женский голос и, перекрывая стоны, быстро заговорил что-то мужской, ломкий, еще юношеский. Нуба стиснул зубы. Голос уговаривал, поднимаясь все выше, предаться наслаждению темной божественной любви. Стоны неслись, не переставая, и юноша, потеряв терпение, стал осыпать нареченную проклятиями, понося за тупость и нежелание понять свое счастье. Но вдруг захлебнулся и, после короткого хрипа, умолк.

Нуба усмехнулся. Кажется, юноша сам нашел свое темное счастье. В черном воздухе свистнула мокрая плеть, ожгла его плечо холодом. Он закашлялся от невыносимой вони, отмахнулся, торопясь, снова положил руки на шею Матары и стиснул пальцы. С противным сосущим звуком заледенела нога, схваченная другой плетью. Надо успеть. Убить ее до того, как умрет сам. Он привалился к раме, изо всех сил сжимая слабые пальцы, чувствуя, как дергается под руками ее тело. И вдруг, в мельтешении воняющих колец и петель, тяжело упало на песок. Он повалился сверху, не устояв на ногах.

— Ладно! — Онторо, пригибаясь и вертясь, дергала по веревкам сверкающим лезвием. Смеялась, выкрикивая злобно.

— Ладно! Победил! Бери свою ношу, дикий, если… сумеешь. Туда, к скале.

Упала сама, захлестнутая по щиколотке петлей, рванула по черному лезвием, рассыпая веером кровь.

Нуба, вскакивая, сгреб девушку в охапку.

— А ты?

— Иди! Или я позову темную Кварати!

Он тяжело кинулся по песку, увязая и нещадно сминая перед собой сползающее по животу вялое женское тело. Оглядываясь, увидел, как выпрямилась на песке тонкая фигура, окруженная петлями беспрерывно мелькающих щупалец. Поднимая над головой белое лезвие, заговорила мерные слова, другой рукой делая призывающие жесты. И медленно отступая к скале, будто вытягивала за невидимые нити из черной дыры в белом прибое огромную кривую тень, проколотую искрами мертвого света.

Нуба рванулся вперед, стараясь держаться на границе тени от скал и не приближаться к воде, в которой перемешивалось, хлюпая, чавкая и рыча что-то. Что-то цвета багрового мяса, цвета иссиня-мертвой кожи, цвета гнилой зелени, испачканной старой кровью. Потеки и пласты, выгибаясь, сворачивались, лезли на берег и уползали обратно, взблескивали глазами, стекающими по мокрой коже. Вздымаясь, хлопали плашмя, и из-под тяжелых тел вырывались фонтаны серебряно-лунной воды и черного песка.

Спотыкаясь и хромая, великан бежал все медленнее, еле удерживая болтающееся у самых колен женское тело. Открывал рот, сухой и горячий, как раскаленная печь. А по спине катился пот, щекоча лопатки и поясницу. Осталось совсем немного до излома скалы, где прячется лесенка. Только свернуть за нее и дальше, наверное, можно пойти шагом, чтоб не упасть и не умереть, совсем рядом с возможным спасением.

Втягивая в горло воздух, сухой, как горящая трава, Нуба преодолел последние шаги до скалы и, подламывая ноги, неловко свалился на песок, сгребая свою ношу, будто куль тряпья. Откачнулся от тени, на которую были пришлепнуты странные бледно-синие существа, стояли в ряд, скаля кривые ожерелья зубов, колыхались, как толстые водоросли, наполненные водой. Поднимаясь, Нуба не мог отвести глаз от медленного колыхания, от вдруг появившейся на животе существа рваной трещины, что зазмеилась, распахиваясь узкой живой щелью. Вытекая, запрыгали капли тягучей белесой жижи, все быстрее, собираясь в медленную толстую струю.

— Беги! — далекий голос хлестнул его в спину, и он побежал, подгоняемый страхом, звучавшим в крике, — беги, пока эги не учуяли! Они…

Белесые струи поднимались ленивыми змеями, крутились в темном воздухе, высматривая новую добычу. И, не дотянувшись до беглецов, с хлюпаньем погрузились в привязанного рядом пленника. Проедая кожу, забулькали, накачивая собой новое тело.

Нуба застонал, ярость переполняла его, как ядовитый сок эгов полнит тела жертв.

Черное место сплошной темноты. Где боги, которые вырвут с корнем это гнездо, разломят кольцо скал и утопят в соленой воде озера-моря? Сам воздух тут отравлен.

Вдалеке на серебре воды чернели россыпью невысокие скалы. Нуба брел к ним, волоча свою ношу. И каждый шаг становился короче. Проклинал себя, рычал, насмехаясь, ему казалось — крик рвется к луне, а на деле еле слышно хрипел. Ужасаясь тому, что силы оставили его, за сотню шагов до укрытой в скалах лодки, упал и прижался лицом к песку. Дергаясь, попытался подняться и не смог. Цепляясь за гаснущее сознание, все медленнее перебирал все пинки и понукания, что умудрился припомнить. Сулил себе тихую жизнь, еду и скачки в степи на черном жеребце Брате. Обещал себе любовь Хаидэ и пятерых детей, выношенных ею. Его детей. И смеющуюся Матару попробовал увидеть, теряя сознание. Увидел лишь краешек улыбки и упал в свою собственную внутреннюю темноту.

— Вот, — сказал родной голос и карие глаза с зелеными искрами заглянули в его, с жалостью и заботливым нетерпением, — пей.

Сухих губ коснулся край глиняной плошки и Нуба послушно открыл рот, не отрывая взгляда от светлого лица. Глотнул раз и еще раз, прокатывая по горлу прохладную свежую воду. И неуверенно улыбнулся, по-прежнему цепляясь глазами за родное лицо, боясь, вдруг оно исчезнет.

— Выпей все. Ты слабый как щенок. Фу, какой слабый и не мылся, наверное, сто лет.

Темные брови сошлись укоризненно. А потом, не выдержав, княжна фыркнула, и рассмеялась с облегчением. Сказала с упреком:

— Ты меня напугал. Думала — умер. Думала, не успела. Что смотришь, молчун? Если бы говорил, что сказал бы мне? А?

— Я говорю, — он прислушался к своему голосу, боясь услышать его юношеским, боясь, что это всего лишь сон памяти. Но густой и гулкий, голос принадлежал зрелому мужчине.

— Я обещал тебе рыбу. Из цветного стекла.

— Она у меня, — улыбнулась княжна.

— Ее отдала тебе Маура?

Тонкие брови снова сошлись к переносице. Потом поднялись удивленно. Нуба пил и смотрел в родное лицо, и жажда видеть была сильнее телесной. Не мог насмотреться.

— Не Маура, — ответила медленно. Убрала опустевшую плошку и села, скрестив ноги, взяла его руки в свои, прижимая к груди, — но это неважно. Наверное, неважно. Ты…

— Я люблю тебя, Хаидэ.

Он сказал, потому что одна часть его знала — он все еще лежит на черном песке, вдыхая отравленный воздух и прижимая к себе измученную Матару. Наверное, он умирает. И может не успеть сказать.

Пальцы, держащие его руки, сжались крепче.

— Ты мой, — просто сказала она, без улыбки глядя в худое израненное лицо, — так же, как я всегда была твоей. И ты не умрешь. Без меня — нет.

Светлое лицо приблизилось, дыхание пахло чабрецом и полынью. Той, что растет на древних валунах, подпирающих обрыв с тайным родником.

— Я не смогу говорить с тобой больше, — сказала она, — мне нужно выжить. Дождаться тебя. Ты иди к лодке. Вам еще долго плыть. А потом очень долго идти. С тобой может случиться всякое. И со мной тоже.

Отняла руку и прижала ее к своему животу, прислушиваясь к чему-то внутри. Улыбнулась стесненно и тряхнула головой. Светлые волосы потекли по плечам, сворачиваясь кольцами.

— Но ты знай, пока будешь идти. Я тебя жду.

— Да, — ответил он ей, открывая глаза в россыпь мертвенно-белых звезд.

Тяжело поворачиваясь, встал на четвереньки. Передохнул, дожидаясь, пока в голове утихнет звон. И поднимаясь, снова сгреб вялое женское тело, устроил на боку, обхватывая рукой. Тяжко ступая, побрел к скалам, что торчали из воды. У самой крайней на фоне лунного серебра чернел силуэт узкой лодочки.

На середине подъема по узкой тайной лесенке Онторо остановилась. Прижимая к ране на бедре скомканный подол, тяжелый от крови, которой она отвлекала черную Кварати, разыскала глазами крошечный силуэт лодки посреди серебра воды. Усмехнулась с ненавистью.

Он думает, сердце ее дрогнуло, и она кинулась спасать того, кого полюбила. Глупый, не годный к власти. Проникаясь благодарностью, открыл в своей душе еще одну дверку. А Онторо-Акса, будущая мать нового горма-гнезда, уж постарается, чтоб эта дверка была открыта. На будущее. В настоящем есть другой мужчина, который умнее сбежавшего пленника. И именно с ним ей говорить во снах — для исполнения намеченного.

Она отдыхала, прижимая к себе намокший подол. А перед глазами вместо лодочки видела события, которым предстоит произойти по ее воле. Как плоские камни, что отслаиваются от скал, укладывались они чередой под узкие ступни. Шаг за шагом. К мести тому, кто ее отверг. Отомстить через женщину, которую он так любит. Уничтожить ее, изведав и соблазнив душу другого мужчины, который сейчас там, в степи, рядом с соперницей.

Прослеживая дорожку из будущих шагов, она улыбалась все шире, блестели в лунном свете изукрашенные зубы. Шестерка жрецов, да будет тьма к ним благосклонна, многому научили ее. Но она, сновидица и хозяйка зелий Онторо-Акса, умнее всех шестерых и ей нужны вещи более тонкие. Пора темноте становиться сильней и сложней.

Конец второй книги.

Content

Елена Блонди
НУБА

Вступление

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22