Лопушанский Константин Сергеевич

Рыбаков Вячеслав Михайлович

На исходе ночи

Авторы выражают глубокую признательность Б. Н. Стругацкому за ценные советы и предложения в процессе работы над сценарием «На исходе ночи».

Ларсен — угрюмый, безучастный — неподвижно лежит на узкой койке. Его глаза уставлены в потолок. Койка стоит в тесном помещении бетонированного бункера — тумбочка, шкафчик, небольшой стол. Еще две койки — по стенам. Одна из них пустует, на другой, укрывшись с головой, спит кто-то. Еще один человек сидит за столом и ест прямо из консервной банки. Его руки дрожат.

— Который час? — спрашивает Ларсен.

Человек за столом смотрит на ручные часы:

— Без четверти семь.

— Утра или вечера?

Человек пожимает плечами.

— Не знаю… — Берет складной нож и нарезает мясо в банке ломтиками. — Толстый еще спит… Наверное, утро…

Ларсен садится, опускает ноги на пол. Сидит, глядя перед собой в бетонную стену.

— Голова кружится, — говорит он.

…Ларсен идет по узкому пустому коридору.

Видны какие-то приборы, мигающие лампочки.

Мимо проплывают запертые двери, одна из них открыта настежь, демонстрируя какой-то жилой блок. Валяются растоптанные вещи, коробки, бумаги. Издалека возникает голос из репродуктора: «Освободите подъездные пути! Всем перейти в сектор «А».

Впереди нарастает гул неразборчивых голосов. Ларсен входит в широкий полуосвещенный туннель и идет по узкому металлическому карнизу, огороженному хлипкими перилами. Внизу — прямо на смутно виднеющихся рельсах — шевелятся тени. Стонут, разговаривают, движутся, куда-то.

Внезапно откуда-то раздается громкий щелчок, и голос оператора, искаженный усилением, произносит: «Освободите подъездные пути. Всем перейти в боковой туннель, сектор «А». Немедленно освободите пути».

Пока звучит голос, с противоположного конца карниза доносится быстро приближающийся топот. Появляется группа военных с автоматами наперевес.

— К стене! — рявкает старший.

Ларсен торопливо вжимается в стену. Тяжело дыша, автоматчики проносятся мимо.

…Ларсен входит в тесное помещение, перегороженное шкафами аппаратуры. Откуда-то доносятся возбужденные голоса. Им отвечает усталый однообразный голос:

— Вынужден огорчить вас… Нет. Человек с таким именем у нас не зарегистрирован.

Перед экраном монитора сидит молоденький сержант, чувствуется, что он не в себе.

— Я оставлял запрос… — говорит Ларсен.

Ваш сын не зарегистрирован в бункере, — отвечает сержант.

— Но регистрация еще не закончилась…

— Два часа назад поступили данные по шестому блоку. Это все.

Ларсен поворачивается, чтобы уйти, но останавливается у двери:

— Этого не может быть! Почему меня подобрали, а его нет?

— У меня все сгорели, — глухо отзывается сержант. — Это может быть?

Ларсен входит в большое помещение, заполненное электронной аппаратурой. Перед пультами — два оператора.

— Что наверху? — спрашивает Ларсен и присаживается в свободное кресло перед одним из неработающих экранов.

— Еще горит, — отвечает оператор.

— Переключи на меня.

На экране перед Ларсеном появляется картина местности вокруг центрального бункера.

Объектив перископа медленно вращается, снимая круговую панораму. Вдали, в полутьме, видны руины города, озаренные точками близких пожаров, смутные тени людей, движущихся вдоль этих развалин. Снова темнота. Тлеющие остовы домов. Часть из них затоплена. Переполненные лодки хорошо различимы на фоне огня. Снова темнота. Синие сигнальные огни шлагбаума возле ворот центрального бункера. Машины, тени людей, мечущихся между ними. Близко — фургон, освещенный изнутри. Оттуда выгружают носилки. Возле фургона — несколько человек в противогазах и противохимическом обмундировании.

Звучит зуммер. Один из операторов, переключив рычаг на пульте, говорит устало и нервно:

— Центральная. Семь двадцать четыре. Утечка. Все техники — в старт-блоке.

— Переключаю вас. — Второй оператор лихорадочно щелкает тумблерами пульта. Зажигаются и гаснут какие-то сигналы. — Нет, не реагирует. Включаю дублирование.

Ларсен встает, подходит к большому металлическому шкафу, отпирает его. Там, в гнездах стеллажей, бесчисленные видеокассеты.

— Где кассеты за семнадцатое число?

Оператор неохотно встает, достает из шкафа несколько кассет.

— Это бесполезно, — пожимает он плечами.

Ларсен возвращается к своему пульту, вставляет кассету, переключает монитор на воспроизведение.

На экране та же местность, только в день катастрофы, через несколько минут после взрыва. Ив темноты резко высвечивается высокое здание. Стекла, одновременно лопнув, начинают медленно осыпаться. В черных провалах оконных рам мелькают лица людей.

Над горизонтом возвышается атомный гриб.

В полном беззвучии рушатся дома, снесенные порывом огненного ветра, скручиваются линия электропередач, груды кирпича и бетона взлетают, словно сухие листья…

Второй оператор достает из ящика стола флягу, бросает первому, шепотом говорит:

— Крепкие нервы у старика.

— Теперь у всех крепкие нервы. — Первый делает глоток.

Ларсен сидит неподвижно, смотрит на экран, где все еще мечутся в огне люди.

— Ларсен, хотите выпить?

Тот не отвечает. Взгляд его прикован к экрану. Ларсен видит, как вдоль горящих развалин идет мальчик лет восьми, обугленная одежда на нем свисает клочьями. Он идет, не глядя под ноги, как это делают слепые, вытянув вперед руку и ощупывая ею все вокруг. Спотыкается, падает, встает и идет снова…

Ларсен останавливает кассету, возвращает изображение мальчика, пытаясь рассмотреть его лицо. Но лица не видно.

Ларсен судорожно вытирает капельки пота со лба, спина выгибается, он готов головой уйти в экран.

— Центральная, — говорит первый оператор, подобравшись, — заклинило движок третьего перископа. Двенадцатый сектор не просматривается. Срочно вызовите ремонтников! — Он откидывается в кресле. — Что за черт!.. Все в старт-блоке.

— Спешат, — цедит сквозь зубы второй.

— Ты что об этом слышал?

Второй оператор молчит.

— Ладно, — первый кивает в сторону Ларсена. — При нем можно…

Ларсен выключает аппарат, вынимает кассету.

— Не видно? — спрашивает второй оператор.

Ларсен отрицательно качает головой. Встает, секунду стоит неподвижно, затем идет к двери.

— Если меня будут спрашивать, я в госпитале.

Ларсен идет по бесконечному туннелю. Горящие вполнакала лампы вздрагивают, мигая. Ларсен на ходу бросает в рот таблетку, трет левую сторону груди. В туннеле полутемно, слышен далекий гул механизмов, чмоканье компрессоров, под потолком змеятся провода, кабели, трубы. Коридоры разбегаются в разные стороны, как в лабиринте…

…Ярко освещенная комната, типичный врачебный кабинет. Ларсен сидит на кушетке, ждет. Входит санитар — глаза воспаленные, лицо заросло щетиной. Подходит к столу, роется среди лежащих в беспорядке бумаг, ампул, пробирок. Доктор в расстегнутом, развевающемся от стремительных движений халате вылетает в приемную, на ходу крича:

— Где я возьму ему морфии? Везите в палату! — Он сдирает перчатки, бросает их на пол, подходит к Ларсену: — К черту! Ни одной операции больше. Что ты хочешь? Эрика здесь нет!

— Ты мог его не узнать.

— Я?!

— Он мог обгореть. Ты же не отец. Пусти меня в детское отделение.

— Ларсен, туда даже пьяные санитары стараются не ходить. Это же!.. — Он трясет руками, и вдруг послеоперационное возбуждение в нем гаснет. Он садится, сгорбившись, курит. Ларсен стоит перед ним. — Не проси.

— Он там. Он без сознания.

— Не сходи с ума!

— Я чувствую, он там, а ты меня не пускаешь.

— Там не осталось ни одного ребенка его возраста.

Доктор молча придвигает к себе журнал, листает, вчитывается в записи, что-то подсчитывает на микрокалькуляторе. Ларсен стоит посреди комнаты.

— Там нет Эрика. — Доктор наконец поднимает на Ларсена глаза.

— Значит, он остался снаружи… Наверно, он покрутился вокруг, а когда схлынуло первое пламя, пошел к музею — искать Анну…

— Перестань. Ты говоришь глупости.

— Они могли там уцелеть, как ты не понимаешь. Старинное здание, глубокий надежный подвал. Там, кстати, убежите… Они строили еще задолго…

— Ларсен, опомнись.

— Мне надо наверх, — говорит вдруг Ларсен решительно.

— Наверх никого не пускают. Это исключено.

— Надо как-то пробраться.

— Ларсен, — медленно подбирая слова, говорит доктор, — послушай. Нам приказано взять анализы у всех, кто еще на ногах. На интенсивность поражения. У кого поражение ниже определенного уровня, того — в список. По слухам, это список на эвакуацию.

— Куда?

— Не знаю. Но если ты хоть на несколько минут выйдешь из бункера сейчас, у тебя даже анализа никто брать не будет!

— Если он погиб, Анна там совсем одна, — помолчав, говорит Ларсен.

Доктор отворачивается.

…Большое, ярко освещенное помещение — приемная мэра в центральном бункере. Оно забито взволнованными, чего-то ждущими людьми; все стараются прорваться к отгораживающей угол стойке. За стойкой сидит сержант — видна лишь его голова в пилотке. Дверь за стойкой открывается, появляется мэр, следом за ним секретарь с блокнотом в руке. По толпе прокатывается гул, все напирают, пытаясь отвоевать более выгодное место. В толпе мелькает лицо Ларсена. Его толкают, оттирают. Раздаются крики:

— Почему ничего не объясняют?

— Молчат до сих пор!

— Вы что-то скрываете!

— Это война? Скажите только одно — это война?

— Есть ли связь с материком? Почему вы ничего не говорите?

— Что-нибудь уцелело?

— Обстоятельств выясняются, — говорит мэр. — Нужно подождать официального сообщения. Военные и гражданские власти делают все возможное. В официальном сообщении асе будет своевременно разъяснено. К сожалению, пока ничего не известно…

Ларсен наконец протискивается к сержанту, показывает ему удостоверение.

— Моя фамилия Ларсен. Я главный кибернетик второго блока. Мне нужно пройти к советнику Корнфильду.

Сержант мельком всматривается в документ, что-то переключает на своем селекторе, поднимает трубку одного из телефонов.

— Пройдите направо. Господин советник сейчас как раз свободен.

— Спасибо.

Люди провожают Ларсена завистливыми взглядами.

В кабинете Корнфильда полумрак, шуршит вентилятор. Советник сидит, сцепив руки. Кажется, что он спит или дремлет, не закрывая глаз. Ларсен присаживается на мягкий диван рядом с ним.

— Здравствуй, Корнфнльд.

— Здравствуй, Ларсен.

Пауза.

— Мне нужно наверх…

— Наверх нельзя, — говорит Корнфильд бесстрастно.

— Никому?

— Никому.

— И тебе?

— Разумеется. Это приказ.

— Чей?

— Коменданта.

— Значит, военные что-то знают?

Советник тяжко вздыхает, качает головой:

— Нет, это просто инструкция. У военных на все случаи жизни инструкции. На случай ядерной войны — тоже.

— И что в ней?

— Ну… Полная автономность, переход на кабельную связь… Много чего.

— Что именно?

— Ларсен!

— Нет, ну почему мне-то нельзя знать?

— Потому что по поводу инструкции есть инструкция держать ее в строгом секрете.

— Тебе же самому смешно все это.

— Да, мне очень смешно. Очень. — Корнфильд помолчал, затем добавил: — Есть еще пункт о подготовке ракет для эвакуации людей.

— Куда?

— На орбитальный комплекс.

Куда?! Что за бред! Сколько же людей?

— Ну, возьмут не всех, разумеется… лучших из лучших. — Советник саркастически усмехается. — Кроме того, составляются списки по состоянию здоровья… Это объявят в ближайшие дни. Возможно, это действительно бред, но ничего другого не остается… Здесь все кончено. Все, занавес. Тебе-то объяснять, надеюсь, не надо.

— Так это все-таки война? — помолчав, спрашивает Ларсен.

— Наверное. Хотя точно ничего не известно.

Ларсен с усталым удивлением мотает головой.

— Если война, то ее кто-то же начал? Кто? Русские? Американцы?

— Не обязательно. Могла быть ошибка компьютера, аварийный срыв… В результате — обмен ударами… Сколько их было уже последние годы, этих срывов! Не могло же так продолжаться бесконечно… Вот и допрыгались… Это моя версия. Теперь у каждого своя — все предполагают и никто ничего не знает.

— Но почему нет официального сообщения? За что вы мучаете всех?

— А что прикажешь официально сообщить? Что мир погиб из-за технической неполадки?

— Боже… Ведь мы маленькая островная страна, всего несколько иностранных баз.

— Всего! — горько усмехнулся Корнфильд. — Вполне достаточно, уверяю тебя… И потом какая разница — большая страна или малая, если погибла вся планета? Очень поучительная история, только некому будет извлечь из нее урок. Забавная ситуация… Очень забавная.

— Выпусти меня наверх, — после долгой паузы говорит Ларсен.

Корнфильд не отвечает, смотрит на собеседника, словно изучает его. Затем подсаживается к столу, берет трубку телефона:

— Соедините меня с полковником Ван дер Липпом. — Он вдруг прикрывает трубку ладонью и шепчет, наклонясь к Ларсену: — Смешно сказать, но если бы два месяца назад было принято предложение русских, ничего бы этого не было. Понимаешь? Ничего! А может… вообще началось бы разоружение. Ведь они предлагали начать. А ракеты на базах на них, на русских, были направлены.

Ларсен сидит у стены туннеля в центральном бункере. По полу струится вода. Ее мерное, однообразное журчание далеко разносится в пустом, почты полностью погруженном в темноту туннеле.

Ларсен забрасывает в рот таблетку. Подождав немного, глотает еще одну.

Неожиданно из боковой двери выходит маленькая девочка. Глядя в упор не Ларсена, прикладывает палец к губам. Ларсен замирает.

— Дождик идет наверху… Слышишь? — говорит девочка и, ступая на цыпочках, исчезает в темноте туннеля.

Ларсен у себя в комнате. Сидит на корточках перед тумбочкой, складывает в мешок свои немногочисленные вещи. Сосед с интересом наблюдает за его действиями. Толстый по-прежнему спит.

— Надолго?

— Что — надолго?

— Уходишь?

Ларсен молча застегивает молнию мешка.

— Понятно… Тебя здесь искали.

— Кто?

— Не назвался. Мордастый такой. Работал в Интерполе, кажется, по наркотикам.

— Ульф? — вскидывается Ларсен.

— Может, и Ульф… Приходил, принюхивался… По-моему, он и тут что-то расследует.

— Что?

— Пес его знает. Лишь бы что. Инерция. Ульф расследует… Военные играют, толстый — спит. Живем!

— Что Ульф сказал? — Ларсен встает.

— Что в госпиталь пойдет.

— Странно, как это мы разминулись.

— Наверно, он ходит секретными ходами. Разнюхивает. Ладно, идешь — иди.

Ларсен закрывает за собой дверь.

Ульфа Ларсен застает в госпитале. Ульф и доктор сидят у кровати, на которой, с капельницей, лежит, запрокинув голову и хрипло дыша, какой-то человек. Ларсен замирает у двери.

— Уцелел кто-нибудь из дежуривших вместе с вами? — тихо спрашивает Ульф, наклоняясь к лежащему.

— Откуда ему это знать? — еще тише говорит доктор. Ульф прерывает его жестом: тише. Лежащий молчит.

— Вы дежурили в самый момент взрыва?

— Да….

— Ваш радар вел круговое наблюдение?

Лежащий молчит.

— Ульф… — говорит доктор укоризненно.

Лежащий хрипит. Ульф вдруг встает и выходит из комнаты, сделав Ларсену знак следовать за ним…

…Теперь они в той комнате, где Ларсен и доктор беседовали утром. Несколько секунд молчания.

— Ты получил пропуск? — спрашивает Ульф.

— Да.

— Это хорошо… Попробуешь добраться до музея.

Ларсен кивает.

— Если я тоже выберусь наверх, я найду тебя… Возможно, мне понадобится твоя помощь.

— Что ты задумал?

— Тебе не надо этого знать, Ларсен.

— Но…

— Не надо — значит, не надо, — перебивает Ульф. — Если со мной что случится, я пришлю кого-нибудь…

— Ты думаешь… — осторожно начал Ларсен. — То есть я хочу сказать…

— Я ничего ее думаю, — взрывается Ульф. Для того, чтобы думать, нужно иметь факты, а их у меня нет. Одна интуиция. Нюх. Назови как угодно… — Ульф вдруг резко придвинулся к Ларсену. — Они же скрывают что-то, неужели не видишь? Тянут с официальным сообщением. Почему? Я чувствую, здесь что-то не так, какой-то подвох, обман. Ловушка, дерьмо какое-то… Понимаешь?

Ларсен молчит, обескураженно глядя на Ульфа.

— Все, Ларсен. Иди, — коротко бросает тот. — Тебя не должны здесь видеть.

Выходит доктор. Ульф тут же бросается к нему.

— Он что-нибудь сказал еще?

— Он умер.

Доктор берет сигареты в ящике стола, молча закуривает, глядя в пространство.

Густая полутьма. В дымном тумане с трудом угадываются очертания разрушенных домов. Ларсен идет по разрушенной улице, лавируя среди завалов кирпича, стекла, свисающих проводов и покореженных, сгоревших автомашин.

То там, то тут из тумана выплывают фигуры людей, бредущих куда-то. Многие в противогазах, марлевых повязках, но в обычной одежде, превратившейся в грязные лохмотья. Другие — вообще без защитных средств. Бредут без цели, неизвестно куда.

Неожиданно впереди, среди руин, ярко высвечиваются какие-то трубы, металлические конструкции. Столб пламени поднимается над ними и тут же опадает. Ручейки огня текут по улице, разбегаясь среди обломков. Навстречу Ларсену бегут люди. Он бежит вместе со всеми, не в силах выбраться из людского потока.

Наконец его выталкивают на площадь перед большим полуразрушенным храмом. Ларсен оказывается возле пролома в стене здания. На какое-то мгновение мелькает перед ним фантасмагорическая картина: толпа людей в противогазах и возвышающаяся над всеми фигура пастора — в противогазе, армейском обмундировании и с ручным полицейским мегафоном. Пастор что-то кричит в мегафон, но слов не разобрать.

Серо-грязный туман, смешанный с гарью, скользит над черной водой. Небольшой плот — несколько бревен, соединенных обугленными досками, — медленно движется по воде. Ларсен неуклюже гребет обрезком доски. Громоздкое противорадиационное обмундирование сковывает его движения. Сквозь стекла противогаза он видит руины города, освещенные тут и там островками огня. Рядом плывут, теряясь в дыму, какие-то обломки, бревна, сгустки, цепляясь за торчащие из воды развалины затопленных домов.

Рухнувший мост, вероятно, соединявший ранее две частя города, лежит в воде, и плот скользит под почерневшей каменной аркой.

У берега покачиваются несколько лодок, переполненных людьми. Сквозь дым просвечивают фары санитарной машины. В их лучах мелькают фигуры в противорадиационном обмундировании, из развалин идут и идут с носилкам.

Вдоль берега — остовы деревьев, превратившиеся в уголь. Они все еще тлеют, по стволам пробегают красноватые искры. Струи пепла стелются по земле, кружатся в воздухе, осыпаются с берега на воду. Воздух полон медленно опускающихся черных хлопьев. Плот Ларсена относит все дальше и дальше от берега. Здесь течение сильнее, и Ларсен перестает грести, ложится на доски.

Темнота. Спичка на миг выхватывает из тьмы циферблат часов и тут же гаснет. Ларсен лежит на кровати одетый, одеяло сбилось в комок. Где-то открывается дверь, полоса тусклого аварийного света проникает в комнату, освещая голые стены подвалов музея, превращенных в убежище. В полосе света возникает фигура девочки-подростка. Она проходит мимо Ларсена, держа на вытянутых руках поднос с лекарствами и стаканом воды.

Девочка открывает дверь в соседнюю комнату.

— Опять? Когда это кончится, господи?.. Зачем вы мучаете меня? Зачем? — доносится хриплый женский» голос.

Девочка возвращается.

— Поешьте, — говорит она Ларсену. — Я уже приготовила вам завтрак.

— Да-да, спасибо, — отвечает он, растирая пальцами глаза и виски.

В просторном полуосвещенном холле музея темнеет длинный обеденный стол, по бокам симметрично расставлены стулья. Ларсен идет через холл мимо нескольких дверей. Одна из них полуоткрыта, оттуда доносится стук пишущей машинки.

Ларсен заходит в кухню, достает из шкафа таблетки, несколько упаковок разного цвета. Девочка держит стакан под тонкой, едва заметной струйкой воды, текущей из крана.

— Супруги Тешер еще не ложились, — сообщает она, удивленно поглядывая на приоткрытую дверь.

Ларсен молчит, аккуратно раскладывает на столе таблетки, садится, ждет. Девочка ставит стакан перед Ларсеном, садится рядом. Так же, как и Ларсен, она, прежде чем принять таблетки, раскладывает их на столе.

Неожиданно стук машинки затихает.

— Ну что, что опять? — раздается раздраженный голос Тешера. — Неужели нельзя было позаботиться об этом раньше?

Шумно раскрывается дверь, в холл выбегает госпожа Тешер, бессмысленно топчется у большого стола, замечает в кухне Ларсена.

— Доброе утро… Простите, у нас кончилась бумага. — Она решительно подходит, глядя на Ларсена сквозь большие, косо сидящие очки. — Если вы позволите… У Анны…

Ларсен встает, но девочка опережает его:

— Я принесу. Пойдемте.

Появляется Тешер, подходит к Ларсену, садится рядом.

— Слишком много причин, — говорит он. — И в сущности, каждой из них было достаточно…

— Я бы советовал вам немного поспать.

— Надо спешить. Сорок восьмая глава, конца не видно. Могу не успеть. — Тешер тяжело вздохнул.

Госпожа Тешер с толстой пачкой бумаги проходит через холл к себе.

— Нельзя терять темп, — снова вздыхает Тешер. Он вдруг поспешно встает, выходит из кухни, но тут же возвращается. — Простите… Я забыл спросить, как самочувствие вашей супруги?

— Плохо, — говорит Ларсен.

Тешер сочувственно кивает, стоит, не зная, что сказать, затем молча уходит.

Ларсен возвращается к себе. В небольшой комнате, сосредоточенно согнувшись под неярко горящей лампой, он безостановочно вращает ногами под столом педали электропитания. Слышен мерный, волнообразный шелест. На столе полуразобранный противогаз с отомкнутой коробкой фильтра. Ларсен с усилием отгибает что-то в коробке фильтра, от напряжения стискивает зубы. Металлическая деталь с резким звоном отлетает в сторону и ударяется о стену. Он встает и на цыпочках подходит к полуоткрытой двери в соседнюю комнату. Прислушивается. Там тихо. У противоположной стены в сумеречном свете просматривается постель, на которой лежит, отвернувшись к стене, одетая в брюки и теплый свитер женщина.

Накал в лампе постепенно слабеет. Ларсен поспешно шарит по полу, находит деталь и, сев к столу, снопа изо всех сил вращает педали. Свет становится ярче.

Женщина в соседней комнате открывает глаза. Ей видны только работающие ноги под столом, равномерное движение колен мужа. Анна утыкается лицом в подушку.

Входит девочка с подносом в руках, на нем — автоклав. Ларсен поднимает голову.

— Посиди, — говорит он. — Она спит. Девочка ставит поднос на стол, садится против Ларсена.

— Как ты думаешь, — говорит Ларсен негромко, — сколько банок он возьмет за акваланг? Я предлагал десять, но он отказался.

— Он и за пять отдаст. Просто поторговаться хочет…

Ларсен прислушивается к шороху в соседней комнате и снова склоняется над столом.

— Вы не ждите, — говорит девочка. — Если вам надо идти… Я сама…

— Может, придется ее держать. Ты не справишься.

— Я еще не сошла с ума, чтобы меня держать, — неожиданно доносится голос Анны из соседней комнаты.

Ларсен и девочка вздрагивают. Ларсен идет в спальню, по дороге машинально что-то переключив на приборном щитке у двери.

— Давно не спишь? — Ларсен поднимает одеяло, лежащее на полу, укрывает жену.

Анна резким движением сбрасывает одеяло на пол. Ларсен садится на край постели.

— Уже утро? — спрашивает она.

— Да. Сейчас Тереза сделает тебе укол, и я уйду, попробую достать лекарство.

— Лекарство… — издевательским тоном повторяет за ним Анна и осекается, с напряженным ожиданием следит за приближением девочки с подносом в руках.

Та останавливается у постели. В тот же миг Анна, приподнявшись, изо всей силы бьет снизу по подносу. Шприц и ампула летят на пол. Девочка стоит в полной растерянности, потом бросается подбирать осколки.

— Оставь меня в покое… — стонет Анна. — Я тебе говорила… Сделай мне другой укол, другой!

Девочка встает, с пальца ее течет кровь. Уходит.

— Извини нас, — говорит Ларсен ей вслед.

— Я устала… — едва слышно продолжает Анна, — Это же издевательство. Ну что тебе стоит? Ну я прошу тебя. Ты не представляешь… Больше нельзя терпеть. И незачем, незачем! Это ужасно… Через несколько часов начнется опять.

— К этому времени я вернусь, принесу лекарство.

— Ты же знаешь, что никакого лекарства нет и быть не может! Я умру. Понимаешь? Почему ты думаешь, что для меня будет сделано исключение?

— Ты могла бы сделать такой укол мне? — помолчав, спрашивает он.

— Да, — не задумываясь, отвечает она. — Да! Да!

— Мы все умираем, ты же знаешь, — говорит он. — Одни чуть быстрее, другие медленнее. Надо надеяться…

Она хрипло, отрывисто смеется:

— Мне жить осталось день — два, может быть часы, а ты читаешь мне мораль. Меня тошнит от тебя, от всех вас… Устала…

Она закрывает глаза и лежит неподвижно. Ларсен продолжает сидеть рядом.

— Прости, — чуть слышно, как во сне, говорит Анна.

— Я понимаю, — тихо отзывается Ларсен. — Постарайся уснуть.

Ларсен поднимает с пола осколок ампулы, оглядывается, куда положить его, но ничего подходящего не видит, сидит, держа осколок в ладони. Затем замечает, что Анна смотрит на него.

— Зачем тебе акваланг? — спрашивает она торопливо — Ты что, собрался лезть под воду? Ты сумасшедший? Не понимаешь, что вода наверняка активна? Ну, я спрашиваю тебя! — В ее голосе звучит отчаяние.

Ларсен молчит, виновато опустив голову.

— Могли уцелеть сейсмографы. — Он чуть вздохнул, словно извиняясь за то, что говорит. — Я даже знаю, где… В лаборатории, рядом с нашим домом. Там, конечно, теперь все затоплено, но ведь дамба разрушилась не сразу… Значит, и затопить их могло не сразу. Несколько часов сейсмографы должны были работать… Если это была война, то должны быть зафиксированы повсеместные землетрясения. А если нет…

— Ты дурак? — резко перебивает его Анна. — Ты думаешь, можно найти доказательство, что мир не погиб, и он от этого воскреснет? Ты что, слепой? Не видишь, что вокруг тебя происходит? — Она вдруг начинает плакать. — Что со мной, ты тоже не замечаешь. Боже! Все сошли с ума… Все… Не могу больше.

Она отворачивается. Лежит, медленно проводя пальцем по стене.

— Уйди, — шепчет она. — Очень тебя прошу… Ларсен встает, поднимает одеяло, кладет его на край постели в ногах Анны и уходит. Он поднимается по винтовой лестнице, сворачивает в полутемный коридор, останавливается возле одной из дверей, стучит. Никто не откликается. Ларсен открывает дверь. В пустой комнате чернеет койка у голой стены. На ней, укрывшись грудой тряпья, спит человек. Неподалеку стоит стул, рядом виолончельный футляр. Больше в комнате ничего нет.

— Ив, — довольно громко зовет Ларсен и несколько раз бьет рукой по открытой двери. — Ив, проснитесь…

Виолончелист что-то бормочет со сна и с головой ухолит под ворох одежды. Ларсен выходит из комнаты.

На полках шкафчика — масса каких-то склянок, баночек, мятых упаковок. Женщина роется среди них, близоруко подносит к глазам упаковки, читая названия. У нее молодое лицо, коротко стриженные волосы.

— Просто не знаю, где искать, — проговаривает она, — просто не знаю…

Ларсен сидит на диванчике рядом с пожилой женщиной. Перед ней стоят чемоданы. Они открыты, везде следы беспорядочных сборов. Возле чемоданов стоят дети — мальчик и девочка, с интересом смотрят на Ларсена. Он сидит, чуть повернув голову, стараясь не смотреть в центр комнаты, как бы стыдливо отводя глаза. Женщина чувствует это, поглядывает на Ларсена, но молчит. Наконец не выдерживает.

— Может быть, вы поговорите с ним, — говорит она сквозь слезы, — это же невозможно… День и ночь, не переставая…

Ларсен растерянно пожимает плечами.

— Марио! Перестань! Ты слышишь? Марио! — кричит женщина в глубь комнаты.

Там, между шкафом и столом, среди оторванных досок пола видна зигзагообразная траншея. Над краем свежевырытой ямы виднеется лысая голова, мелькает лопата, размеренно выбрасывающая на пол землю — ком за комом.

— Марио! — вздыхает женщина. — Как глухой…

Дети перешептываются, смеются. Ларсен отводит глаза.

— Мы хотим идти сегодня. А вы? — спрашивает женщина.

— Куда идти? — Ларсен удивленно смотрит на нее.

— Разве вы не знаете? Приходили военные из центрального бункера. И у пастора были тоже… Все должны явиться в центральный не позже десятого. Это отлет? Как вы думаете?

— Возможно.

Молодая женщина наконец находит что искала.

— Вот, это таблетки от головной боли. Но их можно развести, две упаковки на стакан… Это помогает. Когда Ганс умирал… — Она вдруг замолкает. Губы у нее трясутся.

— Перестань, тебе нельзя волноваться, — говорит пожилая женщина.

— Спасибо, благодарю вас. — Ларсен берет таблетки и торопливо выходит: — Очень признателен вам.

В тамбуре убежища при музее Ларсен готовится к выходу в город. Он стоит в небольшой камере, в противогазе в противорадиационном обмундировании. Из длинного сухого человека он превратился в громадный зеленоватый мешок. Под обмундирование он засовывает банку консервов и несколько фляжек с водой. Неуклюжей походкой, на ходу застегивая последние застежки, он подходит к бронированной двери, отпирает засов, напрягаясь, отодвигает дверь и выходит наружу.

Низкий, свинцовый туман висит над опаленной землей. Полутьма. Ни день, ни ночь — странные мутно-серые сумерки. Ларсен выходит из бетонного купола входа в убежище и оказывается в развалинах здания музея. Он уверенно идет среди свисающих балок и перекрытий через один выставочный зал, сворачивает в другой. В полумраке угадываются почерневшие, потерявшие форму каменные изваяния, остатки статуй.

Из развалин музея он выбирается через большой пролом в стене. Неподалеку, возле обломков стены, две фигуры, так же, как и Ларсен, в противогазах и защитных костюмах — отец и сын Хюммели. Они что-то бережно заворачивают в резиновый плащ. Рядом — лопаты, разрытая земля. Ларсен кивает им. Они отвечают чинным приветственным поклоном.

Он идет среди обожженных стволов деревьев, стоящих густым частоколом. Мертвый, черный лес. Ветер поднимает над ним тучи золы и пепла.

Мелкая злая рябь лежит на реке, атакуя берег. Ларсен подходит к лодке, прикрытой рваными железными листами. С усилием сдвигает лодку в воду, вставляет весла в уключины, торопливо гребет короткими веслами и вскоре исчезает в тумане…

…Через некоторое время Ларсен приближается к радарной станции. Здесь суматоха. Солдаты поспешно грузят в военные грузовики какие-то ящики, приборы. Эвакуация радарной станции идет полным ходом. На Ларсена никто не обращает внимания, только один солдат, пробегая мимо, едва не наталкивается на него, в руках у него — плоский, тускло блестящий прибор.

Ларсен направляется в аппаратную.

— У нас ничего нет. Ничего, — пожилой грузный человек отводит глаза, стараясь не смотреть на Ларсена.

В аппаратной все разорено — отовсюду свисают оборванные провода, двое солдат выдирают из недр пульта какой-то блок.

— В третью машину, — приказывает им человек, стоящий рядом с Ларсеном. Похоже, что он — один из операторов станции. Он тяжело опускается в одно из кресел возле развороченного пульта. Глотает какую-то таблетку.

— Пятна появились? Не замечал?

— Утром два на руках, — отвечает Ларсен. — Сколько на теле — не знаю, она не дает себя раздеть.

— Чертовски интенсивно, — говорит оператор. — Ей осталось несколько часов.

— А эскатамон?

— Что эскатамон! — взрывается оператор. — Ты знаешь, какие боли даст эскатамон? Это же не лекарство, просто стимулятор!

Он умолкает. Ему становится совестно и за свой крик и за горький взгляд гостя.

— У тебя есть еще продукты? — тихо спрашивает он.

— Да…

— Попробуй сходить на биржу. Неделю назад там можно было достать обезболивающее. Банка консервов — ампула… У меня ничего нет, — в голосе его звучит отчаяние. — Никаких лекарств.

Снова входят двое солдат, поспешно выносят еще один приборный блок. Оператор провожает их взглядом, затем встает, закрывает за солдатами дверь.

— Скоро отлет. Тебя включили в список?

— Не знаю. — Ларсен помолчал. — Я еще не решил, стоит ли лететь.

— Ты это серьезно?

— Вполне. По крайней мере, сначала хочу разобраться.

— Что ты имеешь в виду?

— Многое… Ну, скажем, радиомолчание. Ведь оно началось с первых же часов после взрывов. Разве это реально — за пару часов уничтожить все радиостанция мира? Это чересчур… Тут что-то другое…

— Что?

— Трудно сказать… Может быть, купол глушения.

— Предположим. Только зачем?

— Это можно выяснить, если электронный центр уцелел хотя бы частично… Надо добраться туда. Тем более, что там можно узнать многое другое.

— Например?

— Была авария на этой ракетной базе или нет…

— Это слухи.

— Не исключено. Но все-таки надо проверить.

— Зачем? В лучшем случае ты узнаешь, как все началось. Что это изменит теперь, когда все погибло?

— Зависит от того, что я узнаю…

Оператор долго смотрит на Ларсена.

— Ты не сможешь попасть в электронный центр, — наконец говорит он, понизив голос. — Туда никого не пускают. Ты даже подойти к нему не сможешь. Усиленная охрана. Стреляют без предупреждения.

— Что же делать?

— Ничего… И вообще, не надо об этом кричать. Понимаешь?

— Нет, — удивленно поднял глаза Ларсен.

— Слухи об аварии — это панические слухи. Они мешают нашей борьбе за спасение оставшегося человечества. Их надлежит пресекать. Беспощадно. Теперь понимаешь? Это последние новости из центрального бункера, — добавляет шепотом оператор. — Я был там вчера…

Ларсен идет вдоль развалин казармы радарной станции. Откуда-то из тумана доносятся крики команды, звон лопат и удары кирок. Ларсен сворачивает на черный асфальт шоссе идет по краю огромной ямы невероятной ширины. Несколько десятков солдат углубляют и без того фантастическую по размерам могилу. Ларсен проходит мимо офицера, который держит перед собой большую карту-схему захоронения. Рядом свалены кучи бирок с номерами.

Обгоревшие стены биржи возвышаются над руинами. Прячась от ураганного ветра, насыщенного пеплом, группы людей жмутся по углам бывшего центрального зала. Внутри все завалено обломками и засыпано черным песком, но огромное табло сохранилось. На нем различимы названия фирм и корпораций, чьи акции котировались в тот трагический день. Вероятно, эта мысль и поразила Ларсена. Он останавливается у табло, завороженно смотрит на почерневшие буквы. «Нью уорлд сэрвайвл», «Локхид», «ТРВ», «Перкин — Элмер», «Чарльз старк дрепер»…

Порывы ветра несут сквозь проломы в стене мятые деньги. Они кружатся вдоль коридора, словно листья, устилая собой пол. Какой-то человек в противогазе, но без защитного костюма, просто в старом мятом пальто, суетливо собирает их, набивая деньгами два больших портфеля.

В конце коридора сидят, негромко переговариваясь, несколько человек в противогазах. Увидев Ларсена, они умолкают. Ларсен подходит ближе, достает из глубокого кармана своего обмундирования банку консервов, бросает ее в песок. Сидящие встрепенулись. Один из них достает из нагрудного кармана прибор со счетчиком Гейгера, прикладывает к банке. Видимо, он удовлетворен — консервы не радиоактивны. Он прячет прибор, вынимает из прекрасно сохранившегося «дипломата» небольшую ампулу. Ларсен берет ее, долго рассматривает, затем отрицательно качает головой.

— Просто новая упаковка, — объясняет торговец.

— Откуда может быть новая? — Ларсен недоверчиво крутит ампулу в руке.

— Вчера самолет упал на побережье.

Приятель торговца поспешно закивал. Ларсен насторожился.

— Подожди. — Он присел возле торговца. — Где упал? В каком месте?

— Возле башни. — Торговец усмехнулся, по-своему истолковав вопрос Ларсена. — Не ходи, все уже подчистили. Даже лампы вывернули… Ну, будешь брать? Или как?

— Беру. — Ларсен медленно поднимается.

В комнате Анны едва тлеет лампа. Одеяло лежит на поду. Возле постели сидит пастор, бормоча молитву по-латыни. Ларсен стоит у дверей, ждет. Ему видна тумбочка возле кровати Анны — темные флаконы лекарств, стакан с водой, на дне которого еще видна нерастворившаяся таблетка. Рядом стоят песочные часы, тонкая струйка песка беззвучно скользит вниз.

Входит девочка, держа на весу шприц. Подходит ближе, беззвучно плачет. Шприц вздрагивает в ее руке.

Пастор выходит из комнаты Анны, скорбно кивает Ларсену. Девочка тут же исчезает за дверью и через пару секунд выходит — шприц пуст.

Ларсен подходит к Анне, садится на краешек кровати.

— Как хорошо… — говорит Анна. — Укол…

Ларсен гладит ее по руке.

— Ну, что ж, Ларсен… Ларсен, — повторяет она его имя, словно пробуя на вкус. — Прощай… Теперь вряд ли увидимся… — Она неожиданно улыбается. — Как на вокзале…

— Что? — спрашивает он. — Ты о чем?

— Не помнишь? Я всегда терялась, когда приходилось прощаться на вокзале… Ждешь, волнуешься, понимаешь, что времени мало осталось. А говорить вроде не о чем…

— Что говорить, я люблю тебя… — говорит Ларсен тихо.

Анна не отвечает. Кажется, что она засыпает, но неожиданно вздрагивает, дотрагивается до его руки:

— Я подумала… Если ты сможешь… принеси фотографии Эрика… Пусть они будут здесь, у тебя.

— Я попробую, — говорит он.

— Он погиб на улице, — продолжает она шепотом. — Ничего не видел. Ослеп. Шел, тыкался рукой, все горело вокруг…

— Откуда ты знаешь? — изумленно спрашивает Ларсен.

— Я во сне видела, сегодня… — Анна закрывает глаза, лежит неподвижно. — Ты иди, не надо ждать… Я хочу быть одна.

Большое полутемное помещение с земляным полом. Несколько холмиков возвышаются над землей. Здесь похоронены погибшие сотрудники музея. По краям возле стен лежат оторванные доски пола… В углу — остатки какой-то мебели.

Ларсен роет могилу, выбрасывает ком за комом черную землю, отдыхая после каждого взмаха. Пастор сидит на стуле, вращая педали энергопитания. Провод тянется вверх, к большой голой лампе, свисающей с потолка.

— Я видел, в соседней комнате какой-то человек, — говорит пастор. — Может, попросить его?

— Не стоит, — отзывается Ларсен. — Он сумасшедший.

— Вероятно, Тереза может теперь вернуться к нам? — помолчав, говорит пастор.

— Да, конечно.

— Честно говоря, мне тяжело приходится без нее.

— Я понимаю… Как ваш приют? Как дети?

— Приют… — вздыхает пастор. — Восемь душ осталось.

— У вас есть продукты?

— Благодарю, пока есть.

Ужин проходит в молчании. Шелестят под столом педали. Посуды много, и она вполне хороша, но еда скудна. Ларсен ест машинально, как автомат. Отец и сын Хюммели, как всегда, совершают церемонию. Тешер ест деловито и сосредоточенно, поглядывая на часы. Девочка сидит возле Ларсена, рядом с ней пастор.

Виолончелист в дальнем конце стола, отдельно от всех. Он ест, продолжая читать книгу, громко перелистывая страницы. Он абсолютно безучастен ко всему происходящему за столом.

Госпожа Тешер сидит, словно окаменев, не притрагиваясь к еде. Чувствуется, что ей очень не по себе. Она берет вилку, но рука предательски дрожит, задевая край тарелки. Все сидят, стараясь не замечать ее состояние.

Молчание нарушает Хюммель-отец. Он явно взволнован, хотя пытается держать себя в руках.

— Мой сын считает, что надо идти в центральный бункер завтра, после обеда. Перед стартом могут возникнуть беспорядки… Как вы думаете? — обращается он к Ларсену.

— Не исключено.

— Откровенно говоря, все это пока не укладывается в сознании.

Старший Хюммель помолчал, задумавшись. Обводит взглядом сидящих, словно ожидая подтверждения своим словам.

— Погубили одну планету, теперь полетим дальше, — саркастически замечает Тешер.

— Не спорю, это серьезная моральная проблема, — соглашается Хюммель-отец. — Но что делать? — Он снова поворачивается к Ларсену: — Ведь это единственный шанс, других нет.

— Возможно… Но я решил остаться. Я не лечу.

Звяканье посуды вмиг прекращается. Ларсен сидит, глядя в стол, но чувствует, что все взгляды обращены на него. Хюммель замирает на стуле.

— Ах, вот как… — мертвым голосом говорит он. — Вот как… Что ж, может быть, вы правы.

— Я не верю, что мир погиб, — говорит Ларсен спокойно.

— Вы можете доказать это? — холодно спрашивает Хюммель-сын.

— Нет, конечно. Доказать пока ничего нельзя, одни предположения… Тут даже дело не в доказательствах, если хотите…

— Мой покойный отец, — вздохнул пастор, — всегда говорил: «Надежда — дар божий»… Мне не дано.

— У каждого свое безумие, пастор, будем снисходительны, — заметил Тешер негромко.

— И придет бог судить землю, и низведет огонь с неба, — произнес пастор. — Все было предсказано, все…

— Свежая мысль, — хмыкнул Тешер. — И главное, очень убедительно…

— Хватит вам ерничать, — вспыхнул Хюммель-отец. — Могли бы хоть сегодня не оскорблять никого…

— Приношу свои извинения, — раздельно произносит Тешер.

— Я читала одну научную книгу, — вдруг говорит госпожа Тешер неестественно бодрым голосом. — Там сказано, что человек очень быстро эволюционирует… и ко всему может приспособиться! Да-да, ко всему!.. Нужно только, чтобы тело дышало… Кожа должна быть обнажена. Понимаете? Я хочу завтра попробовать… Я начала уже дыхательные упражнения…

Никто не проронил ни слова.

— Тебе надо отдохнуть, — тихо говорит Тешер. — Пойди… отдохни немного.

— Я говорю глупости? — госпожа Тешер неожиданно конфузится. — Надо же что-то делать! — неожиданно кричит она. — Вы что, не понимаете? Что вы сидите?! Ведь мы умираем, умиряем!

Задыхаясь от рыданий, она торопливо уходит в свою комнату.

— Она очень впечатлительна. Смерть Анны… Вы должны понять, — бормочет Тешер.

— Да, конечно, — говорит Хюммель-отец. Словно пытаясь заполнить неловкую паузу, он начинает рыться в карманах, достает листок бумаги, разворачивает его, кладет рядом с собой на стол. Затем снимает очки, надевает другие. — Я позволю себе ненадолго задержать внимание присутствующих. — Голос его становится особенно торжественным. — Полагаю, что наша работа в музее подошла к концу, и пора осмыслить нашу деятельность… Конечно, наши возможности были более чем ограничены, и спасти все прекрасное, что создала человеческая культура, оказалось практически невозможным. Но мы сделали все, что смогли. Сделали, теперь я могу это сказать, чрезвычайно много… Тешер негромко хмыкнул, но промолчал.

— Вчера, после нашего памятного спора, — Хюммель смотрит на Тешера с холодной вежливой улыбкой, — я позволил себе набросать черновой вариант некоего послания к будущей цивилизации, которая, смею надеяться, возродится когда-нибудь на нынешнем пепелище… — Он наливает в бокал немного воды и оглядывает сидящих, дожидаясь окончания трапезы.

— Простите, коллега, я не совсем понял, кому адресовано послание, — с едва скрываемой иронией замечает Тешер.

Хюммель несколько стушевывается.

— Не знаю… Кому угодно. Кто-нибудь наверняка все-таки будет. Пришельцы из космоса… Мутанты… Или, быть может, в глубинах океана существуют какие-то носители разума и теперь они выйдут на поверхность.

— Понятно. — Тешер резко встает. — Прошу прощения, я должен идти. Очень много работы…

Тешер скрывается в своей комнате, закрывает дверь, и почти сразу же оттуда доносится преувеличенно громкий голос, диктующий текст, сопровождаемый стрекотом машинки.

Хюммель-старший смотрит на свой листок, не зная, как поступить.

— Я думаю, отец, обсуждение текста можно перенести на завтра, — говорит сын примирительно.

— Да, пожалуй, сегодня не стоит, — торопливо соглашается отец. — В такой печальный день… Конечно.

Хюммель-старший придвигает свою тарелку и начинает сосредоточенно есть. Однако невольно, как и остальные, прислушивается к голосу Тешера.

— Пора наконец признать, — доносится из комнаты, — что история человечества — это история затянувшегося самоубийства живой материи, которую космическая случайность наделила способностью мыслить и которая не знала, что делать с этой случайной, роковой способностью. И не нашла ей лучшего применения, как создание наиболее эффективных способов тотального самоубийства. От веревки незабвенного Иуды — до новейшей нейтронной бомбы, генетического, бактериологического и еще черт знает какого оружия! Восхитительный прогресс! Расцвет разума! Воровство — вот сущность науки. Воровать тайны природы, совсем не для нас предназначенные, убийственные для нас, оставаясь на пещерном уровне этики. Что сделал Прометей, воспетый нашим искусством? Украл огонь. Не изобрел, не открыл, а украл! Вот сущность! И с тех пор наука не стала менее аморальна. А в это время наше уважаемое искусство занималось тем, что выдавало желаемое за действительное…

— Культура не исчерпывается наукой! — громко выкрикивает Хюммель.

— Неужели? — доносится из-за двери. — Зато наука с успехом исчерпала всю культуру вместе со всеми нами. В сущности, культура так и не началась.

— Боже, и это мой ученик, — стонет Хюммель-отец, словно каждая фраза Тешсра причиняет ему физическую боль, — ученик, которого я воспитывал в поклонении красоте, который плакал вместе со мной перед шедеврами итальянцев.

— Перестаньте, отец, прошу вас, — раздраженно шепчет Хюммель-сын. — Не устраивайте сцен. Не обращайте внимания.

— Как же — не обращать?! — все более накаляется отец. — Это же святотатство, надругательство над искусством!

— Много шедевров вы собрали в музее, а? — доносится голос Тешера. — Два-три десятка картин, две сотни книг и дюжина пластинок. Вот и все ваши шедевры! За шесть тысяч лет! Зато горы трупов и реки крови!

— Это становится невыносимым! — взрывается Хюммель и решительно идет к комнате Тешера.

— Пора наконец признать, — доносится оттуда торжествующий голос, — что мы фатально не состоялись, что мы опозорились, не использовав и сотой доли того, что дала нам природа… Вот с этого и начинайте послание! С этого!

— Замолчите! — стонет Хюммель, сотрясая запертую дверь. — Вы варвар! Не смейте кощунствовать здесь, слышите?! Ваше вульгарное критиканство не способно растоптать великие ценности! Мне стыдно слышать вас! Я ухожу!

И он, как оглушенный, идет к себе в комнату, шумно закрывает за собой дверь. В тишине, поскрипывая, продолжают шелестеть педали под столом. Потом шелест перекрывается глухими мужскими рыданиями. Тешер тут же смолкает, дискуссия потеряла для него смысл.

Все сидят молча. Сын машинально продолжает вращать педали.

— Пойду подышу свежим воздухом, — говорит вдруг виолончелист, грустно улыбаясь. Зажав книгу под мышкой, он на цыпочках выходит из холла.

— Коллега Тешер, конечно, многое преувеличивает, — говорит Хюммель-сын снисходительно, поворачиваясь к пастору. — И, как всегда, не видит главного… Но кое в чем он, пожалуй, прав…

— Что вы хотите сказать?

— Ветхие ценности уничтожены. Они оказались несостоятельными. Там, в космосе, — Хюммель-сын поднял палец вверх, — мы создадим новое человечество. Дадим ему новую мораль и новые заповеди: ненавидь ближнего своего, ненавидь дальнего, ненавидь самого себя!

— Мало вам ненависти? — горько вздохнул пастор. — Мир погиб от нее, и все еще мало?

— Я говорю о ненависти к человеку как виду. Он должен быть изменен с помощью генной инженерии. Мы будем добиваться коренных мутаций. Люди с самого раннего детства будут знать, что они — лишь материал для кропотливой работы биологов.

— Ну, как можно убедить человека в том, что он — материал?

— Человека можно убедить во всем что угодно.

— Представляю, что вы создадите… — Пастор горько улыбается.

— Я не удивляюсь тому, что вам это чуждо. Вы очень похожи на моего отца. Вы, простите за откровенность, последние гуманисты. В своем роде, мамонты…

— Спасибо и на том. — Пастор медленно встает. — Нам пора идти.

— Я провожу вас, — говорит Ларсен, затем добавляет, обращаясь к Хюммелю-сыну: — Если у вас будет время, перечитайте историю третьего рейха… Я думаю, вам будет это полезно.

Серый дождик шелестит в тумане по черным лужам. Мокрые обугленные стены развалин блестят в сумеречном свете.

Ларсен, Тереза и пастор движутся вдоль развалин, постепенно истаивая в тумане.

Ночь. Ларсен, вращая педали, сидит за столом в своей комнате. Он что-то подсчитывает, вычерчивает какие-то стрелки, линии. Рядом — раскрытые таблицы, справочники. За его спиной раздаются шаги и, после паузы, несмелый стук в дверь.

— Да, — говорит Ларсен.

Входит Хюммель-отец.

— Я слышал, как вы пришли, — говорит он. — Я подумал…

— Входите, присаживайтесь.

Тот садится, с интересом следит за работой Ларсена, оглядывается по сторонам, словно ищет что-то.

— Не знаю, насколько удобно говорить об этом сегодня, — начал осторожно Хюммель, — но я хотел просить вашего согласия… взять кассеты. Я хочу приобщить их к экспозиции большого зала.

— Какие кассеты? — Ларсен удивленно смотрит на Хюммеля.

— Я имею в виду… коллекцию Анны, запись ее бесед с посетителями…

— Ах, вот вы о чем. Разумеется, вы можете взять их.

— Благодарю вас. — Хюммель поспешно встает. — Еще раз простите меня, бога ради… Не буду мешать. — И выходит из комнаты.

Ларсен никак не может заснуть. Ворочается с боку на бок, поглядывая на светящиеся стрелки часов, тлеющий волосок лампы аварийного света. Она мигает еще какое-то время, потом гаснет.

Он встает, освещая себе дорогу фонарем, выходит в холл, а затем в коридор, ведущий к музею.

На экране видеомагнитофона — лицо женщины. Она несколько растеряна, ей трудно сосредоточиться — какие-то голоса, шаги доносятся издалека, они мешают ей. Слышно, как кто-то закрывает дверь. Становится тихо.

Теперь видно, как Анна подходит к женщине, садится рядом.

— Я много думала об этом… Я скажу сейчас ужасную вещь, но это, к сожалению, правда — мы уже похоронили человечество. Ведь уже примирились с самой возможностью гибели… Приучили себя к мысли, что можно спокойно спать на бомбах, покупать убежища, смотреть по телевидению, как убивают беззащитных людей на другом континенте и испытывают на них химические снаряды. Разве не так? Мы произносим много слов, но совершаем мало поступков, позорно мало! Да что говорить!.. Сейчас все говорят о каком-то скачке сознания, который вот-вот произойдет и решит все проблемы человечества. Не знаю… Какой скачок? В чем он? Может, он в том и заключается, чтобы не только произносить слова, но и начать наконец- то совершать поступки! Пока право поступков мы отдали военным, безумным политикам, всякой амбициозной сволочи, а себе оставили право на слова. Очень удобно, ничего не скажешь… Я никак не могу забыть историю с этой женщиной из Норвегии, которая продала свой дом и на все свои деньги организовала марш мира… А что сделала я, мои друзья, знакомые, мой муж? Он, кстати, состоятельный человек, известный ученый. И он прекрасно знает, что его разработки используют военные. Он возмущается, да… Он произносит слова, но он не совершает поступок. Не знаю, я путано говорю, но, по-моему, тут есть различие… И это трудно, очень трудно — совершить действие. Я знаю по себе… Я смотрела по телевидению, как женщины в Англии осаждали базу с ракетами… Ну, вы помните, конечно… У нас на острове тоже была подобная история, но я узнала о ней только из газет. А ведь это было совсем рядом. Я боюсь, я чувствую… это может произойти со дня на день… Ведь так не может продолжаться до бесконечности… Оружие, оружие, только и слышишь везде… Об этом все пишут, все говорят. Но в том-то и дело — говорят… Все говорят, но мало кто совершает поступки. Я опять о своем, но это мучает меня. Мне кажется — в этом все дело… Это как во сне, чувствуешь, что надо что-то сделать, а не можешь. Мне часто такое снится: бежишь, не можешь убежать или что-нибудь в таком роде. Я думаю, многим знакомо это чувство. Потому что мы все так живем, как во сне. Ну, может, не все, но большинство — это точно, это можно сказать с уверенностью… — Женщина замолкает и вдруг испуганно смотрит прямо в объектив телемонитора. — Впрочем, это не надо записывать. Мой муж — известный человек, вы понимаете… У него могут быть неприятности.

Экран гаснет.

Ларсен сидит перед видеомагнитофоном. Рядом, на стене, ряды репродукций, наклеенных на картон. Он сидит и машинально смотрит на безыскусный пейзаж, такой знакомый каждому живущему на Земле, написанный с любовью и нежностью к вечному чуду живой природы.

Утро. Полутьма. Среди развалин музея — две фигуры, Ларсен и виолончелист. Сгибаясь под ураганным ветром, они тащат остатки обугленного бревна к открытому люку. С трудом опускают его в люк, закрывают тяжелую крышку. Идут к куполу входа в бункер. Из жестяной трубы возле люка клочьями вырывается черно — грязный дым…

…Тесное помещение возле топки завалено обугленным деревом — дверцы, доски, обломки бревна. Ларсен и виолончелист, в резиновых плащах, но без противогазов — в марлевых повязках, бросают в огонь обугленные обломки. Выходят, закрывают за собой тяжелую дверь с большим квадратным иллюминатором. Сквозь нее видна топка, огненные языки, качающиеся под порывами ветра.

Виолончелист тут же срывает повязку, сбрасывает плащ. Он судорожно дышит, откашливаясь и отплевываясь.

Ларсен подходит к трубам, тянущимся вдоль стен, пробует их рукой.

— Теплые? — спрашивает виолончелист.

— Чуть — чуть.

— Я перебираюсь сюда, — решает виолончелист. — И вам советую. По случаю начала ледникового периода….

Он снова начинает кашлять, машет рукой, затем уходит. Ларсен остается возле дверцы, долго смотрит сквозь стекло на огонь.

Вскоре возвращается виолончелист с грудой тряпок и футляром с виолончелью. Футляр пристраивает в углу, тряпки сваливает на деревянной скамье. Ложится, зарывается в тряпки с головой.

— Провались оно все пропадом, — бормочет он, — к чертям собачьим….

В холле — полутьма. Однообразно стучит пишущая машинка из комнаты Тешеров.

Ларсен достает из кухонного шкафчика упаковки с таблетками, аккуратно, как всегда, раскладывает их на столе.

Хлопает дверь, появляется Хюммель-сын.

— Доброе утро. — Хюммель подходит к шкафчику, тоже достает таблетки, высылает прямо в ладонь и методично заглатывает их одну за другой. Его движения размерены до автоматизма.

Ларсен уставился в стол, общаться с Хюммелем-младшим ему явно не хочется.

— Доброе утро, — раздается вдруг звонкий и бодрый голос.

Ларсен к Хюммель оборачиваются и замирают. К ним приближается госпожа Тешер.

На ней ничего нет, кроме набедренной повязки. Вздрагивая от холода, она, тем не менее, улыбается, старается держать себя непринужденно. Не торопясь, она достает таблетки из шкафчика и так же медленно возвращается к себе, бросив на ходу:

— Я себя чувствую другим человеком. Просто поразительно, какая легкость! Полная адаптация!

Перед массивной дверью со смотровым глазком, прикрытым металлическим щитком, стоит Ларсен и давит на кнопку звонка. Чувствуется, что он стоит уже давно. Порывы ветра несут сверху пепел и каменистое крошево. Наконец щиток натужно сдвигается. Ларсен непроизвольно вздрагивает. Потом занимает позицию прямо перед глазком и, понимая, что его осматривают, показывает пустые руки. Металлическая дверь медленно раскрывается.

В тамбуре Ларсен снимает противогаз и резиновый плащ. Сквозь стекло иллюминатора следующей двери на него смотрит ссохшийся старик, Кушкаш. На его лице видны темные пятна, признаки далеко зашедшей болезни.

Старик открывает дверь, и Ларсен входит в тесную прихожую. Прямо на него смотрят ручные пулеметы, от двери к ним тянутся провисшие провода.

— Ларсен, — говорит старик сварливо, — я ждал вас два дня назад. Отметьте себе: деловой человек не опаздывает. Идемте. Я все помню: вам нужен акваланг. Я мог бы расторгнуть контракт из-за вашей неорганизованности… неуважительности, я даже сказал бы, но не стану этого делать. Скажу по секрету: я надеюсь, что от единичных сделок мы постепенно перейдем к постоянному деловому сотрудничеству. Моя полная монополия лишает мою жизнь разнообразия.

Они идут между стеллажами, переходя из комнаты в комнату. На стеллажах всевозможные товары — от стиральных порошков и велосипедов до цветных телевизоров и игрушек. Везде — одна и та же надпись: «Сэрвайвл».

— Прошу прощения, господин Кушкаш, — виновато говорит Ларсен. — Я не мог прийти раньше, меня задержали дела.

— Ладно, ладно, прощаю. Я сказал уже, что не склонен придавать происшедшему чересчур большое значение. Отметьте себе: какова подготовка! Он обводит рукой вокруг. — Здесь есть все! Вы один из первых моих покупателей… Сказал бы даже — первый, но боюсь слишком вам польстить. Люди еще не могут без вещей. Не могут жить, не могут умирать. Я понял это еще в детстве… Вот ваш акваланг. Возьмите сами, мне тяжело.

Ларсен достает из своего мешка банки с консервами и аккуратно, в ряд выстраивает их на столе. Кушкаш придирчиво их осматривает, держа в руке счетчик радиоактивности. Проверяет каждую банку со всех сторон.

— Вы честный бизнесмен, — говорит он наконец удовлетворенно.

Ларсен поднимает акваланг и хочет уйти.

— О нет! — говорит Кушкаш. — Так не полагается. Первую сделку нужно обязательно отметить.

Появляется бутылка коньяка, две маленькие рюмки. Кушкаш наполняет их. Ларсен безропотно принимает рюмку, чокается с хозяином.

— Я не буду много, но вы не обращайте внимания, пейте, — говорит Кушкаш, пригубив. — Вкусный коньяк, не правда ли?

— Великолепный, — говорит Ларсен.

Кушкаш удовлетворенно, счастливо смеется, вытирает пальцами уголки глаз.

— Я знал, что вы оцените. Что ж, — говорит он, поднимая рюмку. — За наше деловое сотрудничество! Я, кстати, никуда улетать не собираюсь. Вы, как я понимаю, тоже… У нас прекрасные перспективы взаимовыгодного обмена! За наше процветание!

Кушкаш чокается с Ларсеном и делает еще глоток. Ларсен допивает рюмку, и Кушкаш мгновенно, с неожиданной быстротой наполняет ее вновь.

— Вы присядьте, — говорит Кушкаш. — К вашему сведению, склонен считать этот прожект с отлетом бессмысленным расточительством. Лететь… Куда? Не все ли равно, где жить? Важно — как жить! Я вовремя позаботился об этом и устроился, как вы могли убедиться, очень неплохо. Я теперь, возможно, самый богатый человек на земле… Должен вам сказать, что я был одним из первых, кто понял, что нужно вкладывать деньги в космические вооружения…

— За вашу предусмотрительность! — говорит Ларсен, чуть усмехнувшись.

Кушкаш растроган.

— Благодарю вас… благодарю. Но это справедливая похвала. Я знал, я давно понял, что это неизбежно. И я готовился. Если помешать нельзя, значит, надо использовать. Это мой принцип. И вот результат — мир погиб, но ничего страшного, вновь начинается бизнес. Он переживет всех, будьте уверены. Он будет и там!.. — Кушкаш поднимает вверх палец.

— Где?

— Там, — многозначительно, повторяет Кушкаш и добавляет шепотом: — На том свете… Я убежден.

Ларсен, стараясь не смотреть на хозяина квартиры, берется за ремни акваланга.

Над водой движется едва заметный туман. Сквозь серую муть неба проникает багрово-желтый, необычно резкий свет. Пустая лодка покачивается на воде.

На глубине, под водой, сумеречно и тихо, слышен лишь звук стравливаемого воздуха, тянутся вверх гроздья пузырьков. Ларсен вплывает в просторное помещение лаборатории, под ним приборы, полузасыпанные песком. Он останавливается возле сейсмографа, осторожно берет в руки ленту, которая тянется из прибора. Полуистлевшая лента тут же рассыпается от его прикосновения, превращаясь в мутное облачко…

…Ларсен плывет по затопленной улице. Аккуратные коттеджи почти не повреждены. У одного из них Ларсен разворачивается и над поваленной изгородью, над остатками кустов подплывает к дверям. Под ним, на дне, уже тронутая коррозией бензокосилка для газонов. Он дергает дверь, и она беззвучно вываливается ему навстречу, подняв облако мути.

На дощатом поду дома — осколки стекол, песок, под потолком плавают стулья. Открыв следующую дверь, Ларсен попадает в следующую комнату, а затем добирается до кабинета. Открывает нижние дверцы книжного шкафа, роется в ящиках, потом отплывает, держа в руках коробку. Останавливается возле письменного стола. В окно видны черные тени деревьев и песчаная дорожка, теряющаяся между ними.

В холле музея все сидят за столом на своих местах. Пустует только место виолончелиста. Шелестят под столом педали. В неровном свете больших, низко висящих ламп мерцает стекло бокалов. Вдоль стены несколько больших чемоданов и сумок — все говорит о близком отъезде.

Тешер украдкой поглядывает на часы, он нервничает, очень боится опоздать. Эта церемония кажется ему совершенно лишней. Его супруга курит с отсутствующим видом. Хюммель-сын с подчеркнутой медлительностью разливает шампанское.

Все смотрят на Хюммеля-отца. Выдержав положенную паузу, он встает. Его лицо словно стянуто мертвой маской, но губы и глаза выдают волнение, граничащее с отчаянием. Он долго перебирает листки, затем откладывает их в сторону. Смотрит на сына, но тот отводит глаза, сидит недвижно, глядя прямо перед собой.

Ларсен с тревогой смотрит на старшего Хюммеля. Чувствуется, что сейчас прозвучит нечто большее, чем обычная ритуальная речь, как всегда, тщательно записанная и немного витиеватая. Но, словно застыдившись своей минутной слабости, отец вдруг резко выпрямляется и произносит с предельной сдержанностью, почти безразличием:

— Итак, уважаемые коллеги, мы дожили до исторического дня, когда каждый из нас получил полное право записать в своем дневнике: «Двадцать четвертое, среда. Сегодня закончилась история человечества»… Что ж, пора подвести итоги, и, думаю, нужно сделать это спокойно, без вульгарной аффектации… Есть, согласитесь, неизъяснимая, сладкая горечь в сознании того, что ты — последний… Я чувствую какое-то потрясающее облегчение… Я чувствую какое-то высшее единство с вами, единство, которого нам так недоставало всю жизнь. И теперь, сегодня, я могу наконец говорить с вами, как мертвый с мертвыми, то есть откровенно… Итак, несколько слов в защиту человечества как биологического вида… — Он глубоко вздохнул, словно набирая побольше воздуха в свои слабые легкие. — Это был трагический вид! Возможно, и впрямь изначально обреченный. Но именно в силу своей трагичности, он создал такие образцы красоты, достиг таких вершин эмоций, до которых никто больше не мог подняться! Роковая и прекрасная наша участь заключалась в том, что мы стремились прыгнуть выше самих себя, быть лучше, чем положено нам природой. Мы находили в себе силы сострадать, хотя это противоречило законам выживания, испытывать чувство собственного достоинства, хотя его всегда топтали, создавать шедевры искусства, понимая их бесполезность и недолговечность. Мы находили в себе силы любить… Господи, как это было трудно! Ибо неумолимое время предавало тлению и тела, и мысли, и чувства. Но человек продолжал любить, и любовь создала искусство, которое запечатлело нашу неземную тоску по идеалу, наше бесконечное отчаяние и наш вселенский крик ужаса — вопль одиноких мыслящих существ в холодной и безразличной к нам пустыне космоса… Здесь, в этих стенах, прозвучало много слов ненависти к человеку, презрения к нему и насмешек. Но я сегодня не брошу в него камень. Нет! Я скажу так: я любил человечество и люблю его сегодня, когда его нет, еще больше, именно за его трагическую судьбу. И я хочу сказать вам, коллеги…

Голос его неожиданно дрогнул. Чопорная торжественность исчезла, словно осыпалась вместе с пудрой, покрывавшей его гладко выбритые щеки, и обнажилось вдруг безмерно усталое морщинистое лицо.

— И я хочу сказать вам, — повторил он совсем тихо, — я люблю вас. Для каждого — свой скачок сознания. Возможно, это мой… Сейчас я уйду в свою комнату и для меня все кончится… В конце концов, мы взрослые люди, и смерть не так уж страшна, когда погибло все…

Молодой Хюммель неожиданно поднял голову, намереваясь что-то сказать.

— Только не надо! Прошу тебя, — тихо сказал отец, опуская руку на его плечо. Помолчал, потом добавил негромко: — Надеюсь, вы поймете меня и не осудите…

Он поднял свой бокал, медленно выпил его до дна, неторопливо поставил на стол. Торжественно и спокойно вошел в свою комнату и закрыл дверь. В тишине отчетливо щелкнул замок.

Тишина и неподвижность. Скрипят педали под столом, колеблется неровный свет ламп.

Выстрел звучит резко, но негромко, заглушённый толстой бронированной дверью.

— Я боюсь показаться бестактным, — торопливо заметил Тешер, — но уже четверть второго! Пора идти…

— Да-да, конечно… — Сын встает, подходит к своему чемодану.

Все поочередно прощаются с Ларсеном, совершая церемонию рукопожатий, сопровождая ее сдержанным кивком головы.

Педали под столом замедляют движение и останавливаются. Свет начинает меркнуть.

— Прощайте… Счастливого пути… — звучит уже в полной темноте.

Сквозь стекло иллюминатора видна топка. Раскачиваются языки пламени. Ларсен лежит на скамье, прикрывшись какой-то старой одеждой, вероятно, из запасов виолончелиста. Смотрит на вздрагивающее за стеклом пламя. Доносится негромкая музыка. Виолончелист сидит на своей скамье среди груды тряпок, склонившись над виолончелью. Его небритое лицо нервно сосредоточенно, рот полуоткрыт. Кажется, что он не играет, а произносит свой тихий музыкальный монолог. Ларсен слушает музыку, думая о чем-то своем, затем устало прикрывает глаза…

…Цветущий сад, пронизанный зеленым светом листвы. Легкий летний ветер колышет концы закладок, страницы раскрытой книги, лежащей на ступеньке веранды. Пятна солнечного света скользят по траве.

— Папа, шмель! — доносится из-за кустов голос Эрика.

— Это замечательно, что шмель, — говорит Ларсен, не отрываясь от книги.

— Он не кусается?

— Сколько раз я тебе говорил, шмель не кусается, он добрый.

Эрик смеется:

— А я помню. Просто мне нравится, когда ты его хвалишь.

Ветер проносится над кустами, снова тишина. Ровный шелест листьев.

— Смотри, темнеет, — говорит Анна за спиной Ларсена.

— Дождь будет, — отвечает он. — Эрик, унеси книги, промокнут.

Порыв ветра ударяет в стекла. Ларсен идет из комнаты в комнату, закрывает окна, звякают шпингалеты. В одной из комнат, возле окна стоит Эрик, смотрит на потемневший, шелестящий сад. Первые капли ударяют в листья. Эрик зябко поводит плечами.

— Ты что здесь стоишь? — говори Ларсен и подходит к нему.

— Я слушаю, — отвечает Эрик тихо.

Они стоят у окна. Летний дождь барабанит по густой листве. Вдалеке видна полоска светлого неба, солнечные лучи, идущие полосами из легких облаков.

— Почему наша планета так называется — Земля? — вдруг спрашиваем Эрик. — Кто придумал?

— Не знаю, — пожимает плечами Ларсен. — Всегда там называли…

Вздрагивает пламя в топке. Ларсен лежит, открыв глаза. Он понимает, что это был лишь короткий сон, но ему не хочется расставаться с ним. Он снова закрывает глаза.

На экране видеомагнитофона, установленного в большом зале музея, — лицо мужчины. Он немолод, ему около пятидесяти. Его внешность свидетельствует о полном жизненном благополучии. Однако речь его взволнованна, почти истерична. Вероятно, вопросы Анны затронули в нем нечто давно наболевшее, почти мучительное.

— Да, я создаю оружие, — скороговоркой произносит он. — Работаю на военно — промышленный комплекс, как любят говорить левые. Да! Но почему? Вы думаете, я ничего не вижу? Не знаю, чем может обернуться накопление оружия? Прекрасно знаю, уверяю вас, гораздо лучше, чем тысячи других людей… Мы катимся в пропасть чудовищными темпами. Это, по-моему, уже даже детям понятно. Мир движется к своему концу. И я считаю, что гибель человечества неизбежна… Задумайтесь, почему тысячи людей во всем мире заняты производством оружия чудовищной силы? Почему? Ведь они понимают, что создают своими руками, понимают! Но при этом продолжают делать свое страшное дело. Конечно, они иногда возмущаются, выдумывают оправдания, иногда очень убедительные. Но пороховая бочка все растет и растет. Как в дурном сне. Такое ощущение, что все сошли с ума! Ан, нет! Вот тут и обнажается главное. — Мужчина придвинулся к экрану. — Программа! Должно свершиться то, что предсказано. Мир был запрограммирован так от первого дня творения. Было начало мира, теперь грядет конец. Да! Армагеддон! Апокалипсис, со всеми своими печатями. И это не предотвратить.

— Но, позвольте, — звучит голос Анны за кадром. — Разве Вторую мировую войну нельзя было предотвратить? Не будь Мюнхена, все могло сложиться иначе. Антигитлеровская коалиция могла начать действовать уже в те годы. Не было бы ни Освенцима, ни Майданека. Я хочу сказать, что все определяют наши поступки. Разве не так? Ваша позиция оправдывает преступное бездействие…

— Глупости! — перебивает ее мужчина. — Какие могут быть поступки, если мы все запрограммированы! Смешно! Неужели вам не приходило в голову, что существует странное несоответствие: человек способен осознать свое несовершенство, способен поучать других, но не способен изменить себя ни на йоту!.. Все дело в программе, — таинственно сообщает он. — Колоссальный хвост информации, накопленный генной памятью — вот что определяет поступки. Потому и астрология всегда пользовалась таким успехом. Да что астрология, любые гадалки и прорицатели… Ведь предсказывали, и это доказано, поразительно точно! Какие еще после этого нужны аргументы? Все очевидно. Программа от рождения и до смерти, в точно предсказанный час и день… Над нами пошутили! Понимаете? Шутка!

Ему вдруг становится смешно. Он начинает истерически хохотать, повторяя:

— Да-да!.. Представьте себе! Шутка! А мы все это приняли всерьез!

Экран гаснет.

Утро. Ларссн достает яз кухонного шкафчика таблетки. Как всегда аккуратно раскладывает их на столе, прежде чем принять. Тонкая струйка воды еле сочится из крана.

Входит виолончелист. Он уже в защитном обмундировании, за спиной рюкзак, в руке футляр с виолончелью.

Ларсен удивленно смотрит на него.

— Надо немедленно идти. Собирайтесь, — решительно говорит виолончелист. — Давайте, я вам помогу.

— Я остаюсь. Вы же знаете.

— Не валяйте дурака.

— Ив, я никуда не пойду. Не надо меня уговаривать.

— Ларсен!

Молчание.

— Что ж, мне очень жаль… — Виолончелист секунду помедлил. — Прощайте.

— Прощайте… Возвращайтесь, если надумаете…

Виолончелист молча уходит.

В серой полутьме вздымаются черные громады волн над пустынным скалистым берегом. Стремительно несется клочковатый туман.

Большой транспортный самолет с эмблемой «Красного креста» лежит почти на боку. Корпус переломился, вероятно, еще в воздухе, хвостовое оперение отсутствует.

Ларсен копошится в обломках пилотского пульта. Ищет что-то под креслами, затем в разбитых приборах кабины радиста, там, где обычно находится «черный ящик». Все разбито, покорежено, унесено, на полу — осколки стекла.

Ларсен спрыгивает на землю, садится. Вглядывается в серую муть за кромкой прибоя. Вокруг пустота, никакого движения. Вдали угадываются безжизненные развалины военно-морской базы, клочья колючей проволоки, остовы полузатопленных кораблей.

Ларсен приближается к развалинам музея. Огибает обугленный выступ стены и неожиданно останавливается. Впереди стоит бронированный армейский грузовик — приземистый, темный, вместо окон — узкие смотровые щели. С резким металлическим звуком откидываются дверцы кабины; два человека в одинаковых комбинезонах и противогазах, с автоматами за спиной, направляются к Ларсену. Он инстинктивно вжимается в стену.

— Это не он, — говорит один из них на ходу.

— Помолчи! — резко обрывает другой, вероятно, старший, и ловким, привычным движением перебрасывает автомат со спины на грудь. — Эй, иди сюда! Живо! Слышишь, что я тебе говорю?

— Вы мне? — Ларсен, стараясь сохранить присутствие духа, медленно подходит.

— Сними резинку! — Военный показывает рукой на противогаз.

Ларсен секунду колеблется, затем выполняет приказ. Холодный ветер резко бьет по лицу, дыбит волосы.

— Черт! — хрипит один из военных. — Это он! Ты Ларсен?

— Заткнись, — снова обрывает его другой и тут же оборачивается к Ларсену, — Имя жены?

— Чьей?

— Твоей!

— Анна…

— Имя сына?

— Эрик… Вы от Ульфа? Да?

— Черт тебя возьми! — хрипит военный. — В машину! Быстро!

Ларсен, на ходу натягивая противогаз, бежит вместе с ними к бронемашине. Взревев дизелем, она резко берет с места.

— Где тебя носит? — хрипит старший. — Тебе Ульф что сказал? Быть в музее. Понимаешь? Ты должен был сидеть на месте и ждать, а не болтаться по острову…

— Но я же не знал… А где Ульф, он с вами? Мы, собственно, куда едем?

— Значат, так, — обрывает его старший. — Я буду задавать вопросы, а ты будешь отвечать. Отвечать и ничего не спрашивать! У нас очень мало времени.

— Но я…

— Ты понял? — кричит военный.

— Нет! — взрывается вдруг Ларсен. — Ни черта я не понял! Остановите машину! Я никуда не поеду с вами, слышите?! Я должен знать, кто вы, где Ульф и куда мы едем!

Военные молчат, смотрят внимательно на Ларсена, словно изучая его. Ларсен тоже молчит, переводя взгляд с одного на другого. Чувствуется, что он готов защищаться.

— Вот что, парень, — говорит наконец сидящий за рулем миролюбиво и наклоняется к Ларсену: — Я веду машину, значит, меня зовут шофер. Запомни… Он отвечает за твою жизнь, можешь называть его хугер… Есть еще один парень, который пригонит самолет к электронному центру. Его будешь называть пилот… Все! Больше тебе знать ничего не надо. Ты понял меня?

Ларсен угрюмо молчит.

— Послушай, — продолжает шофер, — я работаю с Ульфом уже десять лет. У него никто не знает больше, чем должен. Это принцип! Ульф всегда так работает. Поэтому у него всегда все получается. Всегда! Понимаешь? А вот у доктора все всё знали и обо всем рассуждали. Поэтому он и сгорел.

— Как сгорел? Что с доктором?! — вырывается у Ларсена.

— Он арестован.

Ларсен сжимается. Тот, кого назвали хугером, понимает состояние Ларсена по-своему:

— Только не надо обижаться, Ларсен! Ты не представляешь, что творится в центральном бункере. Они хватают всех, кто хоть что-нибудь может узнать…

Ларсен молчит.

— Время! — бросает хугер шоферу. В смотровых щелях бронемашины мелькают развалины городских окраин, и вскоре она вырывается на простор, несется по черному обугленному шоссе.

Хугер молча роется в карманах. Скорость стремительно растет, машину бросает из стороны в сторону. Xугеру неудобно, тесно, он чертыхается вполголоса. Наконец достает записную книжку, ищет нужную страницу, показывает Ларсену.

— Ты работал с таким шифром? Смотри внимательно.

— Да, — говорит тот, вглядевшись. — Это шифр электронного центра.

— Правильно. Ты был там когда-нибудь?

— Один раз.

— Хорошо, — говорит хугер. — Сможешь работать на центральном пульте?

— Где? В электронном центре? — удивленно спрашивает Ларсен.

— Да, в центре.

Ларсен помедлил с ответом.

— Нужно знать код включения…

— Здесь записаны три, одни из них должен сработать.

— Тогда смогу… А что нужно?..

— Вопросы задаю я, — снова прервал его хугер.

— Летят! — кричит шофер. — Черт, могут заметить!

— В развалины! — приказывает хугер. Машина, не сбавляя скорости, сворачивает в развалины, несется, задевая бортами обугленные стены. Потом резко останавливается. Над сожженной равниной, приближаясь, медленно плывут тяжелые армейские вертолеты.

Хугер смотрит на часы.

— Все точно. Через пятнадцать минут они будут на месте.

Как только последний вертолет скрывается в тумане, шофер снова гонит машину к шоссе.

— Теперь самое главное, — хугер наклоняется к Ларсену: — Ты должен найти регистрограммы, а может, и еще что-то, не знаю что — я в этом ничего не понимаю… Но там должна быть зафиксирована авария на ракетной базе. Понимаешь? Регистрограммы за двадцать четвертое число, с шести утра и дальше, до момента взрыва.

Ларсен растерянно разводит руками:

— Это очень сложно…

— Тебе не надо их расшифровывать. Надо только найти, где они лежат. Включить блок информации и узнать номер бокса, ячейку хранения. Мы должны забрать их… Ты понял меня?

— Значит, это была авария? Вы уверены?

— Уверен. На сто процентов. Но нужны факты. Ульфу нужны доказательства, которые можно взять и показать любому. Тогда он сможет сломать им всю игру… Вся их игра строится на том, что аварии не было.

— Каким временем я располагаю? — быстро спрашивает Ларсен.

— Времени мало.

— Это сколько?

— Не больше часа. Минут сорок… — Хугер оборачивается к шоферу:

— Остановишь возле переезда. Ни метра дальше!

Визжат колеса на виражах, когда машина огибает какие-то препятствия на дороге или участки выкрошившегося асфальта. Вертолетов уже не видно.

— Если была авария, — сосредоточенно говорит вдруг Ларсен, — значит… Значит, войны могло не быть?

— Ты не о том думаешь, — бросает хугер, не оборачиваясь.

— Ладно, скажи ему, — буркнул шофер.

— Не было, — говорит хугер. — Пока не было. Пока! А теперь помолчи, — добавляет он. — Уже близко…

Все трое лежат в развалинах на небольшом холме. Вдали, сквозь клочья тумана, проглядывает комплекс приземистых бетонных зданий — электронный центр. Вся территория вокруг огорожена рядами колючей проволоки. Видны металлические вышки с шарообразными сооружениями, антенны слежения. Раскинув просторные лопасти, с зажженными фарами стоят вертолеты. В полосах света, вязнущего в тумане, мелькают фигуры в армейском противорадиационном обмундировании.

Хугер прижимает к стеклам маски бинокль, следит, не отрываясь, за происходящим.

— Вот она! — протягивает бинокль шоферу. Видно, как из трюма одного из вертолетов на тросах опускают тяжелый металлический цилиндр. Не меньше десятка солдат суетится вокруг, бережно укладывая его на тележку.

— Килотонна, — определяет шофер.

— Это бомба? — спрашивает Ларсен. — Или боеголовка?

Мина, — отвечает хугер. — У нас около часа. Пока вертолеты в воздухе, взрыва не будет.

— Если они пойдут в центральный, — замечает шофер. — A если на подземный аэродром?

— Не пыли, — обрывает его хугер. — Ульф сказал, что в центральный.

— Если рванет, больно не будет, — меланхолично заключает шофер.

Неспешно проворачиваются винты вертолетов — дружно, слаженно, как на параде. Через секунду долетает звук ревущих двигателей.

— Включили… — Хугер смотрит на часы. Голос его срывается от волнения.

В бинокль видно, как высыпают из здания солдаты, бегут к вертолету, прыгают внутрь. Винты сливаются в сверкающие туманные плоскости, рев нарастает. Вздымаются клубы пыли. Захлопывается люк вертолета, принявшего последних солдат. Вертолеты дрожат. И вот наконец, один за другим, взмывают над землей. Темные тени скользят над опаленной равниной.

— К машине! — выкрикивает хугер и как пружина вскакивает.

Он несется вниз по склону холма, к замершей у покореженного шлагбаума бронемашине. Ларсен и шофер бегут за ним.

— Гони! — ревет хугер.

Машина несется по шоссе прямо к ограде, к запертым металлическим воротам, перегородившим подъездное шоссе. Скорость растет.

— Крепче держись! — кричит хугер Ларсену.

Всем весом своей брони, помноженным на бешеную скорость, грузовик обрушивается на створку ворот. Со страшным грохотом он проламывает ворота и, едва не перевернувшись, влетает на территорию центра.

Тотчас же отовсюду начинают выть сирены тревоги.

Шофер виртуозно останавливает машину буквально в двух шагах от входа.

— Пять минут, — говорит он.

Они спрыгивают на бетон, врываются в здание.

Одно помещение, другое, третье… Все заставлено аппаратурой. Столы завалены бумагами, картами крупного масштаба… Комната отдыха — диван, кресла, рассыпаны но полу шахматные фигурки. Дальше — просторный зал.

— Вот! — кричит Ларсен, подбегая к громадному пульту. И вдруг замирает. Оборачивается. — А если они отключила питание?

— Сирена… Все пол током!

— Могут быть автономные цепи… — Ларсен присматривается к пульту, потом отрывистыми движениями перебрасывает несколько рычажков. Рычажки щелкают, на пульте загораются россыпи разноцветных индикаторов. — Работает, — Ларсен облегченно вздохнул, обернулся: — Если бы они отключили питание, весь наш план…

— Время! — ревет хугер.

Ларсен снова кидается к пульту, лихорадочно нажимает кнопки. Экран дисплея отвечает на каждое его движение всплесками цифр.

Оба спутника стоят поодаль. Шофер особенно нервничает, то и дело оглядывается на Ларсена, зачем-то хлопает себя по карманам. Не выдержав, предлагает хугеру:

— Пошли отсюда, только мешаем…

Они выходят в соседнее помещение. Смотрят сквозь раскрытую дверь на мигающие лампочки центрального пульта, на склонившуюся фигуру Ларсена.

— Скажи ему, пусть не копается, — шепотом говорит шофер.

— Заткнись. Он знает свое дело…

Шофер оглядывается.

— Как думаешь, куда ее поставили?

Хугер молча кивает головой назад, в сторону коридора, через который они пришли. Шофер идет к лифту, прижимается лбом к решетчатой двери. Тросы, натянутые как струны, тянутся к спущенной вниз кабине.

— Спустили в самый низ.

Хугер кивает:

— А как же! Там пять этажей. Хранилище.

Сирены продолжают выть.

Хугер возвращается к Ларсену, заметив, что тот в отчаянье.

— Я ничего не понимаю, — стонет Ларсен. — Ничего!

— Спокойно, Ларсен. У тебя достаточно времени… Ты можешь не торопиться. — Хугер говорит почти ласково и хлопает Ларсена по плечу: — Все в порядке… Работай, время есть…

Он нарочито медленно отходит от пульта и натыкаясь на ошарашенный взгляд шофера, показывающего на часы, угрожающе поднимает кулак. Шофер успокаивается, но ненадолго — снова то и дело смотрит на часы, мечется от окна к дверям. Хугера это раздражает.

— Можешь позвонить пока в центральный бункер, если тебе нечем заняться.

— Ты думаешь, это кабельный? — Шофер подходит к аппарату видеотелефона с большим экраном.

— Конечно… прямая связь, тут же соединят, — смеется хугер.

— А что? — улыбается шофер. — Неплохая идея… У меня есть о чем побеседовать с военными…

Шофер, нервно посмеиваясь, подходит к телефону, приподнимает трубку, но сразу, будто испугавшись, роняет ее на рычаги. Возвращается к неподвижно стоящему хугеру. Смотрит на часы.

— Пятнадцать минут…

— Не пыли, — отвечает хугер, не оборачиваясь. — Через десять минут можешь уйти… Машину оставишь.

— Кретин! — огрызается шофер и демонстративно усаживается в кресло, возле видеотелефона, устраивается надолго, вытянув ноги.

— Хугер! — кричит вдруг Ларсен. — Записывай! Сто тридцать седьмой бокс, секция — пять, ячейки — ноль сорок три и ноль девяносто четыре…

— К машине! — орет хугер уже на бегу.

Бок о бок с шофером они бегут по узкой лестнице, вьющейся вокруг шахты лифта. Тяжелое дыхание и топот затихают где-то внизу. Ларсеи сидит у пульта совершенно опустошенный. Поединок с машиной отнял у него все силы. Снизу, из хранилища, доносятся удары металла о металл, какой-то скрежет.

Наконец, словно очнувшись, Ларсен встает, выключает пульт. Идет в соседнее помещение, останавливается возле видеотелефона, раздумывая о чем-то. Замирает, заслышав топот, тяжелое дыхание.

— Есть! — кричит хугер, появляясь из-за решетчатой шахты лифта. — В машину! Бегом!

Они выбегают из здания электронного центра. Вскакивают в покореженную машину. Хугер и шофер на ходу натягивают противогазы. Машина с ревом разворачивается и, набирая скорость, несется по шоссе.

Впереди, метрах в трехстах, виден небольшой спортивный самолет. Он стоит прямо на шоссе. Винт вращается на полных оборотах. Пилот, уже заметив машину, разворачивает самолет, делая несколько кругов на одном месте.

— Черт! — хрипит шофер беззлобно. — Нашел время развлекаться.

Хугер хлопает его по плечу, кричит, смеясь:

— У меня работают только мастера!

С визгом машина тормозит перед самолетом.

Мотор продолжает работать. Шофер оборачивается к Ларссну:

— Поедешь по шоссе! — кричит он. — От развилки бери влево! — Он хватает мешок с регистрограммами, выпрыгивает из машины. — Только не давай четвертую! — кричит он, уже подбегая к самолету.

— Теперь последнее, — говорит Ларсену хугер — Ульф просил передать тебе: добирайся к Южной косе… Он будет там через неделю. Он найдет тебя. Если что, иди через косу. Ты понял меня?

— Да.

— Это все. Бери машину и гони вовсю. У тебя осталось минут тридцать, не больше.

Хугер выпрыгивает из кабины и бежит к самолету, на ходу показывая пилоту пальцы кольцом: порядок!

Ларсен пересаживается за руль, но вдруг выскакивает из машины и бежит вслед за хугером:

— Стойте! Подождите!

Хугер резко оборачивается:

— Что еще?

— Отлет! Нужно остановить отлет! Если войны не было, это же безумие… Они погибнут…

— Не вздумай соваться в центральный бункер! — кричит хугер. — Я запрещаю тебе!. Черт с ними, пусть летят хоть в преисподнюю. Все! У тебя остались считанные минуты, Ларсен! Все!

Хугер не оглядываясь бежит к самолету.

— Но там же дети… Там масса людей… Они же не знают!

— Не дури! — Хугер прыгает в кабину. — Ты ничего не сможешь сделать! Это бесполезно! Слышишь? Бесполезно!

Дверца кабины захлопывается. Ларсен стоит на шоссе, ветер от винта полощет складки его комбинезона. Самолет трогается с места. Вначале медленно, затем все быстрее бежит по шоссе и наконец взлетает. Чуть покачивая крыльями, быстро набирает высоту и проваливается в низкие дымные тучи.

Ларсен поворачивается, неспешно идет к машине. Смотрит на часы. Ставит одну ногу на ступеньку. Тишина. Очень странная после суматохи и сумасшедшей гонки. Ларсен смотрит в небо, оглядывает спекшуюся равнину. Потом быстро садится за руль. Резко разворачивает машину и едет обратно к электронному центру.

По-прежнему завывает сирена. Ларсен стоит у стола с видеотелефоном, набирает номер. Вспыхивает экран, на нем появляется усталое лицо оператора.

— Центральная, — отзывается он.

— Соедините меня с советником Корнфильдом, — говорит Ларсен.

— Подождите минуту.

Оператор отворачивается от экрана, обращаясь к кому-то. Чувствуется, что в операторской суета. Щелкают тумблеры, доносятся голоса: «Аварийная бригада выслана?» — «Нет, все техники в старт-блоке». — «Вы связались?» — «Никто не отвечает». — «Нарушена связь?» — «Н-нет… Похоже, не обращают внимания на вызов». — «Попробуйте еще раз».

В рамку экрана вплывает лицо оператора.

— Советник в старт-блоке. Переключаю вас. Экран гаснет. Затем вспыхивает снова. Появляется молодое лицо военного оператора.

— Мне нужен советник Корнфильд, — говорит Ларсен. — Вызывает электронный центр.

Оператор изумленно смотрит на экран.

— Сейчас… — Он торопливо встает, бежит куда-то.

Ларсен стоит у стола, смотрит на часы. По-прежнему завывают сирены.

На экране видеотелефона появляется лицо Корнфнльда. Ларсен сдергивает противогаз.

— Ты? — выдыхает Корнфильд. — Как ты там оказался? Что происходит?!

— Это неважно. Слушай меня внимательно, — торопливо говорит Ларсен. — Нужно немедленно отложить отлет! Отменить его! Дело в том… Я не могу сейчас говорить, объяснять, нет времени. Поверь мне, я не сумасшедший… Короче, это была не война. Катастрофа произошла из-за аварии на ракетной базе. Погиб только наш остров… Нужно срочно связаться с материком, выяснить, почему нас не спасают. Тут что-то не так. Надо срочно сообщить им!..

— Вы позволите, я возьму… — говорит кто-то рядом с Корнфильдом.

— Подождите, — резко бросает он в сторону, поворачивается к экрану. Молча смотрит на Ларсена.

— Ты понял, что я сказал?! Понял или нет?! — кричит Ларсен, срываясь.

Корнфильд оглядывается, затем вдруг резко приближается к экрану.

— Что ты кричишь?! — шепотом говорит он. — Ты думаешь, мы здесь сидим и ничего не знаем? Не будь наивным. И вообще молчи.

— То есть как? — опешил Ларсен.

— А так… Остров полностью изолирован. Никто не должен знать про аварию, запомни! Ее не было. Возможно, был превентивный удар противника. — Похоже, что Корнфильд использовал чью-то формулировку.

— Но это же ложь! Какой удар?

— Это не ложь, это — политика. — Корнфильд снова перешел на шепот. — Катастрофа используется как предлог для начала… Нас никто не будет спасать, им теперь не до нас. Все уже завертелось и начнется с минуты на минуту! Может быть, секунды остались!

— Этого нельзя допустить! — стонет Ларсен.

— Не валяй дурака. Немедленно добирайся сюда, я постараюсь включить тебя в список.

— Нет!

— Напрасно! Это редкий шанс, один из тысячи, вырваться отсюда. И чем дальше, тем лучше.

«Прошу вас», — говорит кто-то рядом с Корнфильдом. Советник что-то подписывает, снова смотрит на Ларсена.

— Корнфильд! Надо что-то сделать! Ты что, не понимаешь? Ведь это конец!

— Ларсен! Войны не может не быть. Это неизбежно. Не сегодня, так завтра. Уже ничего не изменишь!

Нет! Ты ошибаешься, — кричит Ларсен. — Слушай меня внимательно. Все регистрограммы об аварии на ракетной базе находятся уже на материке. Их нет тут! Я все забрал! Все!

— Что?!

— И завтра… Может, сегодня это будет во всех газетах!

Ларсен видит, как вокруг экрана столпились операторы.

— Идиот! — кричит Корнфильд, панически озираясь. — Куда ты лезешь?! Это не твоя игра! Не тебе соваться в это дело!

— Нет! Эхо мое дело! Мое! — задыхаясь от гнева, кричит Ларсен. — Это моя планета, черт вас всех побери! И я не дам ее уничтожить! Слышите? Не дам!

Ларсен кулаком бьет по рычажку на селекторе. Экран гаснет. Не оглядываясь, он бежит к машине.

Машина мчится по шоссе. Ревет надрывно двигатель. Ларсен, не отрываясь от баранки, смотрит на часы. Вдали видны развалины. Ларсен хочет дотянуть до них, надеясь там найти какое-нибудь укрытие.

Развалины несколько в стороне от шоссе, и Ларсен резко уходит с бетона. Машина, завывая двигателем, скрежеща амортизаторами, слетает по склону дороги, несется, раскачиваясь, словно на волнах. Ларсена кидает в кабине, как песчинку.

Впереди вырастает прокопченная стена, рядом с ней — полуразрушенный купол, скорее похожий на вход в подвал.

Ларсен открывает дверцу, вылезает на подножку, до последней секунды продолжая держать баранку. Не снижая скорости, с сумкой в левой руке, выпрыгивает из машины, бежит к открытой двери подвала, вкатывается внутрь по крутой лесенке.

Замирает на полу. Ждет. Тишина. Скрипит на ветру распахнутая дверь подвала. Ларсен приподнимает голову, ползет наверх, тянется рукой к двери, чтобы закрыть ее. И в этот момент горизонт озаряется широким ослепительным светом. Не дотянувшись до двери, Ларсен кубарем скатывается обратно, падает плашмя, прикрывая затылок руками.

В сумке заверещал счетчик радиации, его сухое потрескивание слилось в гневное рычание. Потом накатывается рев взрыва. Волна пыли захлестывает все. Ларсен ползет в полутьме, толкает следующую дверь, заползает в глубь подвала. Закрывает дверь.

Темнеет. Ларсен, едва живой от усталости, бредет к полуразрушенной часовне со снесенной крышей. Возле пролома в стене виднеется вход подвал — убежище. Над ним возвышаются вытяжные коробы.

В густом сумраке Ларсен спускается по ступенькам к бронированной двери. Она открыта.

— Пастор! — кричит Ларсен. Никто не отзывается. — Тереза!

Тишина. Ларсен входит в тамбур, щелкает выключателем. Свет не загорается.

— Тереза!

Подождав немного, он идет обратно. Спотыкается обо что-то в темноте, падает. С трудом встает. Слышно его тяжелое, частое дыхание. Он поднимается по лестнице наверх, входит в часовню.

Внезапно становится светлее. Вдали поднимается малиновое зарево. Оно очень далеко, где-то в районе центрального бункера, поэтому грохочущий гул долетает не сразу. Сноп огня уходит в небо и тает в нем, затем появляется второй, третий, четвертый…

Зарево пропадает, становится очень тихо. Мелкий серенький дождик шелестит в тумане над обожженной землей.

Ларсен устало идет по коридору своего бункера. Аварийный свет то мигая, то пропадая совсем, высвечивает его длинную тень на стене.

Он добирается до холла и останавливается на пороге. За столом сидят дети. Их лица сосредоточенно-безучастны. Они одинаковым движением поворачивают головы и смотрят на Ларсена. Девочка оглядывается, встает, застенчиво улыбается.

— Я подумала… Как же вы один, — наконец говорит она.

Ларсен тяжело опускается на стул. Молчит, губы его чуть вздрагивают.

— Что с вами? — Девочка подходит к нему.

— Все хорошо, — торопливо шепчет Ларсен и улыбается. — Все хорошо… Я решил, что вы улетели, Я был у вас…

— Мы ушли оттуда… Я нашла хорошее место. Там сухо и крыс нет…

Ларсен задумчиво кивает.

— У меня замечательные новости, — говорит он медленно, словно преодолевая дремоту. — Войны не было. Мир не погиб. Я все расскажу тебе… Потом… Мне надо немного поспать… Совсем немного.

Он тяжело встает, идет в комнату Анны, на секунду замирает на пороге, оборачивается.

— Как будто сто лет прошло. Правда? — говорит он, грустно улыбаясь.

Книгохранилище разрушено. Шелестят обрывки страниц. Ларсен бродит среди обломков стен. Он тщательно выбирает дорогу, но все же вынужден ступать по книгам, засыпанным песком и пеплом. Изредка Ларсен нагибается, поднимает уцелевшую книгу, рассматривает ее, одни отбрасывает в сторону, другие прячет в мешок.

Находит несколько детских книжек — мелькают нарядные картинки: цветасто разодетые звери едут куда-то на смешном маленьком паровозике, сияет большое солнце.

Поднимает богато изданную брошюру: «Инструкция по личной готовности к ядерной войне». Пожелтевшие иллюстрации рекламируют подземный бункер-убежище. Розовощекий молодой человек широко улыбается, полуобнимая рекламную красотку. Перед ними прекрасно сервированный стол в лучших традициях западных иллюстрированных журналов. Рядом сидят куклоподобные дети, вращая педали электропитания. Края картинки обуглены, черный слой пепла напоминает траурную рамку…

Ларсен отбрасывает брошюру, идет дальше. Снова поднимает уцелевшую книгу, листает ее. Мелькают рисунки, демонстрирующие с научной пунктуальностью всевозможные способы самоубийства. Ларсен отбрасывает и эту книгу. В нерешительности оглядывает книжные завалы.

Внезапно из тумана доносится звук падающих камней. Ларсен оборачивается — в серой пелене угадывается фигура человека, идущего к башне. Огромной черной стеной она возвышается над развалинами, параболоид ее антенны едва различим. В тишине, донесенный порывом ветра, раздается отчетливый стук, словно заработала гигантская пишущая машинка.

— Эй, — негромко окликает человека Ларсен.

Тот поворачивается и исчезает в проломе стены.

Ларсен поднимается по металлической винтовой лестнице башни, входит в операторский зал. Большой компьютер, занимающий почти половину зала, полузасыпан обломками рухнувших перекрытий. Пол покрыт колышащимися на ветру грудами узких бумажных лент. Они тянутся из двух перфораторов, находящихся по краям пульта. Один из них продолжает работать, то затихая ненадолго, то снова возобновляя прерывистый стрекот. В зале никого нет. Ларсен подходит к пульту.

Неожиданно за спиной его раздается негромкий хриплый смешок. Ларсен резко оборачивается. Он не сразу замечает, что на бетонных обломках лежит человек в пальто.

— Хочешь задать ему вопрос? — говорит человек. — Что ж, попробуй… Сегодня он разговорчивый…

— Кто? — спрашивает Ларсен недоуменно.

— Он! — многозначительно повторяет незнакомец.

Ларсен подходит ближе. Человек в пальто лежит без противогаза, лицо чуть прикрывает грязная марлевая повязка. На ней сверкают нездоровым блеском воспаленные глаза. Ларсен стоит в нерешительности, присматривается, пытаясь вспомнить, где он видел этого человека. В лежащем трудно узнать преуспевающего радиоастронома, чей монолог, записанный на видеопленку, Ларсен слушал всего два дня назад.

— Все улетели вчера, — вздохнул радиоастроном. — Исход!

— Я знаю.

Ларсен садится рядом с ним. Оба молчат. Перфоратор стучит и снова затихает.

— Вот и все, — говорит радиоастроном. — Было начало, теперь конец… Программа…

Ларсен чуть вздрагивает, мгновенно вспомнив эту фразу и догадавшись, кто рядом с ним.

— Я уже это слышал.

— Где? — астроном нервно вскидывает голову.

— Неважно… Хочешь, перебирайся ко мне. Я скоро уйду отсюда. Попытаюсь добраться до материка.

— Зачем? Ты веришь, что мир не погиб? Смешно… Ты просто сумасшедший… Сейчас много сумасшедших.

Он замолчал. Сквозь сползшую марлю повязки вырывается хриплое дыхание, бессвязный шепот. Астроном, словно вдруг проснувшись, резко поднимается.

— Ты еще не ушел? — неприязненно спрашивает он. — Уходи! Ты мне мешаешь…

Продолжая бормотать что-то, он быстро ходит вперед-назад в коротком пространстве между углом пульта и стеной.

— Так, так… — долетают обрывки фраз. — Нет, я задам ему еще одни вопрос! — Он хихикнул: — Еще один вопросик… Вопросец… Да… Мозг — свалка цитат, говорите? Посмотрим!

Он падает в стоящее перед пультом кресло, пальцы его торопливо бегут по клавиатуре, вделанной в пульт. Бумажная лента вздрагивает и начинает вытягиваться из перфоратора. Он жадно хватает ее, вчитывается.

— Я так и думал… — с отчаянием произносит он и откидывается на спинку кресла. Затем встает, подходит к пролому в стене, вглядываясь в серый полумрак внизу.

Там, словно тень в воде, медленно движется фигура Ларсена.

Ночь. Ларсен сидит в своей квартире за рабочим столом, вращает педали. Осторожно вычленяя уцелевшие кусочки страниц из обгорелых переплетов, он кладет их на большой лист оргстекла и тщательно протирает кистью, погружая ее в чашку Петри, заполненную клейким желтоватым раствором. Влажные страницы становится эластичными. Затем он пинцетом снимает их со стекла и приклеивает к отдельному листу бумаги.

— Можно? — Дверь открывается, и на пороге появляется девочка.

— Конечно, пожалуйста…

Она подходит к столу, садится напротив Ларсена, молчит.

— Странная мысль пришла мне сегодня. — Ларсен улыбнулся. — А что если из этих уцелевших страниц составить книгу и назвать ее… Ну, скажем, «Диалоги»… Как ты думаешь?

Девочка чуть пожимает плечами.

— Вот смотри, — Ларсен разложил стекла перед собой. — Это было написано в Индии почти век назад: «Нет! Не в твоей власти превратить почку в цветок! Сорви почку и разверни ее — ты не в силах заставить ее распуститься. Твое прикосновение загрязнит ее, ты разорвешь лепестки на части и рассеешь их в пыли, но не будет красок, не будет аромата. Ах! Не в твоей власти превратить почку в цветок…»

— Дальше можно поставить вот это, — Ларсен берет стекло с приклеенной страницей. — Это замечательная книга… Одна из лучших. Ее написали в России, чуть больше века назад: «Нет ничего обиднее и несноснее, как погибнуть от случая, который мог быть и не быть, от несчастного скопления обстоятельств, которые могли пройти мимо, как облака»… — Ларсен оглядывает комнату, размышляя о чем-то. — Как облака…

— Вам не холодно? — вдруг спрашивает девочка.

— Нет, пожалуй.

— А мне что-то холодно, — говорит она, зябко проводя ладонями по плечам..

Ларсен внимательно смотрит на нее. Девочка опускает глаза.

— Мне все время кажется, что они не живые, — говорит она совсем тихо. — Сидят, не шелохнутся. Молчат… Спросишь — не отвечают. Я боюсь их…

— Ну что ты говоришь! — Ларсен гладит ее по руке. — Это пройдет. Бот увидишь… Это шок. Он может тянуться довольно долго. Надо ждать.

Ларсен снова принимается за работу. Девочка следит за его движениями, но чувствуется, что ей по-прежнему неспокойно.

— Почитайте мне еще что-нибудь, — просит она.

Ларсен берет стекло с приклеенной страницей.

— Нет, не это, — торопливо говорит девочка.

Ларсен удивленно смотрит на нее, пытаясь поймать ее взгляд, но она снова опускает голову.

— Вы помните ту книгу, — смущается девочка, — которую Анна читала… Вернее, вы ей читали оттуда… Она все время просила…

— Зачем тебе это? — тихо спрашивает Ларсен.

— Я прошу вас, — говорит девочка, не поднимая головы. — Пожалуйста…

Ларсен подходит к шкафу, достает книгу, возвращается к столу, садится. Долго листает ее, размышляя о чем-то, затем поднимает глаза. Девочка беззвучно плачет.

— Ты… Заболела?

Девочка судорожно кивает. Затем опрометью выскакивает и закрывает дверь. Через мгновение из соседней комнаты доносятся приглушенные всхлипывания. Ларсен выходит в полутьму холла, достает из шкафчика автоклава ампулу. Направляясь обратно, останавливается возле приоткрытой двери в комнату Тешеров. Там, в полутьме, видны дети. Одетые, они сидят на кроватях, глядя куда-то перед собой, как манекены. Ларсен открывает дверь. Дети одновременно поворачивают головы, смотрят на него.

— Надо спать, поздно уже. — Ларсен старается говорить как можно мягче.

Дети молча смотрят на него. Ларсен стоит; не зная, что сказать им, затем уходит. Дети смотрят ему вслед.

В развалинах сумеречно. Крупные хлопья снега скользят в порывах серого ветра. Дети ходят среди развалин, собирают обугленные щепки, дощечки, складывают их на большой железный лист, лежащий возле ног Ларсена. Он сидит, устало привалившись к стене.

Неподалеку мальчик — постарше и повыше других детей — ходит среди обугленных вещей разрушенного дома, останавливается возле каждой, подолгу рассматривает ее. Потом он зачерпывает снег рукой, подносит к противогазу. Снег — влажный, ломкий. Он мнет его в руке, словно пытаясь почувствовать его запах. Другие дети удивленно смотрят на него, затем начинают повторять его движения — собирают рыхлые комья, подносят их к лицу.

Ларсен тяжело встает.

— Идемте, — громко говорит он. — Нам хватит. Идемте…

Он цепляет металлическом прутом лист железа, волочит его за собой. Выйдя из развалин, оглядывается, ждет. Дети стоят, смотрят на него, будто не понимая, чего он хочет от них. Старший мальчик отбрасывает снег, что-то говорит детям. Вереницей они выходят из развалин и идут следом за Ларсеном.

В большой комнате за длинным деревянным столом сидят дети. Ларсен разливает чай. Видно, что он совсем плох и ходит с трудом. Лица детей по-прежнему абсолютно безучастны — отхлебнут, поставят чашки, посидят, отхлебнут снова.

— В этот вечер, — говорит Ларсен мягко, — люди всегда старались порадовать друг друга. Сделать подарок, угостить чем-нибудь или просто посидеть в тепле и поговорить. — Он помолчал. — А вечером все выхолили на улицу и ждали, когда появится первая звезда. Помните? Тот, кто видел ее, был счастлив, и все желания его сбывались… Мы непременно пойдем сегодня ждать первую звезду. Правда?

Дети молчат, размеренно пьют. Непонятно, слышат ли они его.

— Вот и снег пошел… — замечает Ларсен грустно. — В этот день всегда идет снег… Ну что? Принесем елку, а?

Он тяжело поднимается, идет к двери в соседнюю комнату.

Дети молча поворачивают головы ему вслед, но продолжают сидеть. Ларсен возвращается, неся большой лист картона, на котором зеленой краской нарисована елка. Он ставит картон в конце стола, прислоняя его к стене.

— Теперь надо ее нарядить. Как же мы будем ее наряжать?

Дети переводят взгляд с елки на Ларсена, словно пытаясь понять, чего от них требуют.

— Что ж это мы, совсем забыли про игрушки, — спохватывается Ларсен. — Сейчас поищем что-нибудь… Ну, давайте придумаем игрушки!

Ларсен достает из кармана две звездочки, вырезанные из крышек от консервных банок. Прикрепляет их к картону.

Дети встают, подходят ближе. Только старший мальчик продолжает сидеть, демонстративно отвернувшись.

Мальчик с родинкой на щеке вдруг отрывает от своей курточки последнюю уцелевшую пуговицу и протягивает ее Ларсену.

— Умница! — восклицает тот. — Замечательная пуговица! Посмотрите, какую красивую игрушку нам подарили!

Мальчик чуть-чуть, едва заметно улыбается.

Ларсен достает из кармана булавку и, зацепив пуговицу, прикалывает ее к картону.

Мальчик, оторвавший пуговицу, тщательно осматривает свою одежду, но больше ничего не может найти. Другие дети следуют его примеру, но не находят ничего подходящего. Тогда Ларсен достает большой блестящий шпиль, сделанный из скрученных консервных банок, надевает его на верхний край картона, прямо над верхушкой нарисованной елки.

— Смотрите, — говорит он, — у нас совсем настоящая елка! А теперь мы будем сидеть в тепле и разговаривать. Нам надо сегодня все решить, правда? Сегодня у нас очень важный день.

Он садится за стол. Дети смотрят на него и тоже садятся.

— С утра идет снег. Он чистый, не активный, я вечером снова замерил. — Ларсен внимательно и тревожно вглядывается в лица детей: понимают ли они его? — К тому же, фон сильно упал за последние дни. Ведь вы знаете, что такое радиоактивный фон… Все это может означать только одно — война не началась. Понимаете?.. Это доказательство. Прекрасное, замечательное доказательство того, что мир не погиб… Мы с вами, конечно, не знаем, какой он, этот мир, сегодня, что происходит там. Но можно надеяться на лучшее, правда?.. Я думаю, нужно собраться сегодня вечером и утром снова идти. Осталось совсем немного. Всего один день пути. Ведь мы уже почти подошли к Южной косе… Но вам теперь придется идти самим. Вы понимаете, почему… Я думаю, вы справитесь… Я уверен.

Дети поворачивают головы к старшему мальчику.

— Мы никуда не пойдем, — говорит он.

Ларсен вздрагивает от неожиданности. Он впервые слышит ответ на свои слова. Впервые за последние дни.

— Здесь уже все кончилось и больше не повторится, — продолжает мальчик. — А там еще только начнется. Не завтра, так через месяц. Мы знали, что фон упал еще неделю назад. Мы замеряли… Но только это ничего меняет.

— Что ты говоришь? Нет! Ты не прав. Ты просто повторил сейчас то, что говорили в центральном бункере! Они считали, что война начнется с минуты на минуту. Но видите, прошло две недели, а этого не случилось. Они просчитались, как и те, кто изолировал остров и хотел начать войну. Она не началась. 3начит, все очень просто — раз не смогли победить те, кто хотел войны, значат, победили те, кто против войны, кто боролся за мир! И я думаю, это уже произошло или происходит сейчас, в эти дни. Я просто вижу, как тысячи… Да, тысячи! Миллионы людей во всем мире сейчас вышли на улицы! Они уже не отступят, они добьются того, чтобы любое оружие было запрещено навеки, во всех странах! Я уверен, я убежден, что началось всеобщее разоружение. Иначе быть не может! Поймите, есть какой-то предел веры в плохое… Больше уже нельзя. Пора поверить в хорошее. Ну как вам объяснить… Вот представьте… Ночь, темная, тревожная, но она ведь должна когда-нибудь кончиться. И неизбежно должно наступить утро! Понимаете? Сейчас, в эти дни, может быть, кончается ночь человечества, начинается новая, прекрасная история! Мир может быть другим! Я верю в это! Веками люди мечтали о таком мире и должны же когда-то начать сбываться эти мечты! Шесть тысяч лет нашей истории — это очень мало. Впереди еще тысячелетия подлинного расцвета. Только единицы пока поднимались на те вершины духа, на которые должен, обязан подняться каждый! Запомните: каждый! Я верю в человека! Верю, что он может быть прекрасным, гармоничным; добрым. Что мир может быть добрым и справедливым, без угнетения и надругательства над достоинством человека. Это будет замечательный мир, в котором никогда уже не будет войны, не будет жестокости и голода, ненависти и насилия. Это будет мир свободных, прекрасных людей, достойных того могущества, которое откроется разуму человека. Я верю в такой мир! Идите!.. И вы увидите его, обязательно увидите!

Ларсен умолк, перевел дыхание, затем с тревогой посмотрел на детей.

— Почему вы молчите? — с отчаянием прошептал он. — Вы что, не верите мне? Отвечайте!

Дети посмотрели на старшего мальчика.

— Все взрослые врут, — зло сказал тот. — И ты врешь. Очень красиво врешь! Только зачем, а? — Он помолчал, торжествующе глядя на растерянных товарищей. — А вот зачем! У нас осталось очень мало продуктов. И если мы уйдем, ему как раз хватит. То-то он так старается…

Ларсен, задыхаясь, словно ему не хватает воздуха, пытается произнести что-то, но не может, только нелепо размахивает руками.

— Ты смеешь мне говорить такое? — наконец произносит он, поворачивается и идет к выходу.

Ларсен сидит в развалинах, прислонившись к стене. Идет снег, покрывая его голову, руки, одежду. Неподалеку, за его спиной, темнеют фигурки детей. Они смотрят на Ларсена, но не подходят. Ларсен поднимает голову, смотрит наверх. Дети повторяют его движение, тоже поднимают головы. Сквозь сгоревшие перекрытия видна часть неба. Там одиноко сияет далекая звезда.

Ночь. Ларсен, одетый, лежит на постели. Он тяжело дышит. Ему виден потолок бункера, трещины, сквозь которые сыплется лесок. Слышны осторожные шаги. Мальчик с родинкой на щеке подходит к постели, садится на край. В полутьме комнаты видны за его спиной лица других детей.

— Ты умрешь скоро? — спрашивает мальчик.

— Похоже на это…

— Я тогда подожду… Когда ты начнешь умирать…

— Зачем тебе? — вздрогнув, спрашивает Ларсен.

— Я хочу тебе задать вопрос.

— Спроси сейчас.

— Heт. — Мальчик смотрит испытующе на Ларсена. — Я знаю… Человек всю жизнь врет, но перед смертью говорит правду… Я подожду…

— Послушай, я очень скоро умру, я чувствую. Лучше спрашивай сейчас…

Мальчик оглядывается на детей. Они кивают. Тогда он поворачивается к Ларсену:

— Ты правду сказал сегодня?

— Да, — выдыхает Ларсен.

— Я… хочу увидеть такой мир, о котором ты говорил, — доносится из полутьмы голос другого мальчика. — Ведь у нас, у меня… — Он замялся. — Есть еще время?

— Есть, — говорит Ларсен. — Идите! Вы непременно увидите его. Я верю в это!

По обожженной земле, покрытой снегом и пеплом, идут дети, тесно сбившись в небольшую колонну. В снежной пелене, в порывах жестокого ветра мелькают их лица. Они решительны и серьезны. Они идут, утопая в снегу, обходят горы вздыбленной земли и обугленные руины. Они идут, и ничто их теперь не может остановить.

С высокого холма, на который поднялись дети, сразу открылась Южная коса: санитарные машины, вертолеты, флажки ООН и Красного Креста.

Дети стоят и смотрят вниз на бегущих к ним людей, на поспешно разворачивающиеся машины. Но впереди всех бежит высокий человек, на ходу сдернувший противогаз, мешающий ему. За ним, едва поспевая, еще один — грузный, немолодой.

— Спроси про Ларсена, — кричит он вслед высокому. — Может, они знают…

Ларсен очнулся в вертолете, когда земля начала удаляться и открылось яркое утреннее солнце, встающее из-за облаков. Он увидел постаревшее лицо Ульфа над собой. Ларсен чуть шевельнул губами.

Ульф тут же склонился над ним.

— Ты не знаешь, случайно, — с трудом произнес Ларсен. — Почему… так называется… наша планета… Земля?

— Все хорошо, все хорошо, Ларсен, — улыбаясь, сказал Ульф, не расслышав сказанное за гулом мотора. — В мире потрясающие перемены! Ты даже представить себе не можешь…

Ларсен чуть повернул голову. Сквозь иллюминатор видны солнечные лучи, идущие полосами из легких белых облаков. За ними открывалась бесконечная голубизна утреннего неба.

— Земля, — прошептал Ларсен и улыбнулся: — Наша Земля…

Content

Лопушанский Константин Сергеевич и др На исходе ночи