Алексей Притуляк

К. Димитру

РЕЦИДИВ ЖИЗНИ

1

В седьмом часу утра тусклая, забранная в решетку, загаженная лампочка под потолком загорается, едва освещая вход. Тяжелая металлическая дверь камеры открывается, и двое солдат в ОЗК и противогазах, раскачав, вбрасывают внутрь черный пластиковый мешок, наглухо застегнутый на молнию.

Тот, кто упакован в этот пакет, бьется в нем как полоумный, да что толку.

Седой старик, стоящий ближе всех к двери в битком набитой камере, подходит к мешку, безучастно дергает собачку молнии, отводит ее; немного приоткрыв пакет, отгибает его угол.

Новенький — женщина. Молодая и довольно симпатичная, маленькая пигалица, совсем еще девчонка. Они со стариком минуту глядят друг на друга, потом рот девушки широко открывается в беззвучном крике, а старик отворачивается, делает три шага назад, встает на свое место.

Я бы подошел сейчас к новенькой и помог ей выбраться, но мне не пробиться через ряды стоящих впереди меня людей.

Она трепыхается в мешке, пытаясь высвободить руку и добраться до замка, чтобы расстегнуть его изнутри. Через несколько минут ей это, наконец, удается, и она кое-как, рывками, спускает собачку до середины. Становится видно мятую блузку, пояс джинсов.

Стоящие поблизости равнодушно смотрят, как она выбирается из мешка, опасливо озираясь по сторонам, потом, даже не одернув блузки и не подтянув джинсы, из-под низкого торса которых выглядывают трусы, бросается к железной двери и начинает молотить в нее кулаками.

Наверное, ее волокли по земле, потому и блузка у нее такая мятая и изодранная на спине и штаны стянуты на бедра. И на пояснице видны бурые полосы-царапины.

Она долбит в дверь.

Типично и глупо. Никто не придет, хоть застучись. И хорошо, что не придет никто. А если придут, начнут стрелять. Это ладно еще, если не явится огнеметчик, а то достанется из-за этой девчонки всем.

Я вижу, как на ее лице, сменяя ужас, рождается знакомое недоумение. Рот не закрывается еще некоторое время — она все пытается кричать. Наконец, до нее доходит, что она не может этого сделать, что гортань ее не способна издать ни звука. Тогда она закрывает руками лицо, медленно садится на корточки, упирается лбом в железо двери. Это нехорошая поза, вредная — не стоило бы ей так садиться.

Она еще совсем молодая. Лет двадцать, ну, двадцать два, от силы. Как же тебя угораздило сюда попасть?

Ее теперешнее состояние мне знакомо, могу понять, что сейчас переживает эта девочка, каждое движение мысли могу предсказать.

Когда меня вот так же забросили в эту камеру и кто-то выпустил меня из мешка, я тоже первым делом бросился к двери и принялся долбить в нее и орал, как чумной.

Орал… Ага, открывает щука рот, да не слышно, что поет. И ведь я уже знал к тому времени, что голоса у меня нет. А эти, мои будущие сокамерники, стояли и смотрели, не мигая и не издавая ни звука, не шевелясь — только глаза, устремленные на меня в полумраке камеры, говорили о том, что я здесь не один, что я замечен.

Мне тогда повезло: никто не пришел на мой стук. Вообще-то, обычно всем так везет. За мою бытность в этой камере, только один раз было, что на стук пришли.

Тот бугай, выбравшись из мешка, все никак не мог или не хотел понять и смириться, он долбил по двери монотонно и долго, не меньше часа. И тогда пришли солдаты, пьяные в драбадан. Они едва держались на ногах, огнемета при них не было, так что при желании мы запросто могли бы получить свободу, если бы навалились на них все разом, всей камерой.

В общем, досталось тогда многим. Вояка, короткой очередью размозжив голову бугая, не убрал палец со спуска, пока не отстрелил весь рожок.

Мне повезло, а вот пожилой женщине, стоявшей рядом со мной — нет: пуля долбанула ее прямо в висок.

Хотя, это еще вопрос, кому из нас двоих тогда повезло…

Девчонка, наконец, убирает руки от лица, поворачивается, садится на цементный пол, прижавшись спиной к двери и вытянув ноги. В другое время и в других обстоятельствах я бы дал ей подзатыльника и заставил встать с ледяного бетона, но сейчас уже ничто не имеет значения.

Она сидит так минут пять, потом вдруг начинает суетиться под влиянием пришедшей в голову новой мысли. Она нащупывает на руке пульс и долго прислушивается.

Ну да, ты не оригинальна. Через это проходят все.

Проходит несколько минут, прежде чем она отрешенно убирает руку, на лицо ее медленно наползает полубезумная улыбка, а из глаз выступают слезы.

А вот это зря! Плакать нельзя. Нельзя так бездарно расходовать запас жидкости.

Стоящие рядом и наблюдающие за девочкой тут же бросаются к ней. Как ни упирается новенькая, как ни брыкается, как ни раскрывает рот в беззвучном крике, но трое мужчин валят ее на пол, зажимают голову и тянутся высунутыми языками к ее щекам, на которых поблескивают слезинки.

Я не знаю, кому достаются эти жалкие капельки, мне безразлично. И вообще, эта дамочка мне безразлична.

А те трое не успокаиваются, пока досуха не вылизывают ее щеки и глаза. Только потом оставляют девчонку лежать на полу, возвращаются на свои места и принимают обычную позу — ссутулясь, опустив голову, свесив руки перед собой.

Я бы сейчас подошел к ней, но надежда давно уже потеряна. Я давно не бросаюсь к новеньким в попытке заговорить. Похоже, не осталось на земле ни одного человека, кроме меня, знающих язык глухих. Конечно, можно попытаться разговаривать, читая друг друга по губам, но это почти безнадежно. Тем более, что мимические мышцы работают очень медленно и неохотно, а устают уже после пары фраз, превращаясь в налитую свинцовой тяжестью неуправляемую массу.

Нет, я бы сейчас подошел к ней, но мне не охота пробиваться из своего ряда через частокол спин. В конце концов, спешить некуда. Да и какой смысл. Что нового может мне сказать эта пигалица…

А она отползает в дальний угол, забивается в него, подбирая ноги, сжимаясь в комок, брезгливо утирая рукавом блузки облизанные щеки и глаза.

А что их вытирать-то, они — сухи. Просто у тебя еще работают старые и уже не актуальные рефлексы. И зря ты отделилась от толпы, здесь так нельзя. Чем глубже в камеру ты забьешься, тем больше у тебя шансов не получить шальную пулю, если что.

Ну ничего, пооботрешься тут — сама все поймешь, если не дура. А инстинкт самосохранения никто не отменял, он одинаков для всех. Даже для тех, кто обитает в этой камере десять на десять метров.

Вот, впереди меня три десятка спин и голов. После того, как пуля, на моих глазах, ударила в висок ту даму, стоявшую рядом со мной, я всегда стараюсь зарыться поглубже. Конечно, я не один такой умный, и далеко не самый сильный, поэтому на место в дальнем от двери углу, у стены, под одним из решетчатых оконцев, рассчитывать не могу. Но до третьего-четвертого ряда мне удается пробиться. И встать я стараюсь не напротив двери, а — подальше в сторону. Автоматчик не станет входить в камеру, он будет стрелять из коридора, через дверной проем, а значит, места у стен по сторонам от входа — самые безопасные.

Я наблюдаю за девчонкой. Она сидит уже минут десять. Странно, что ее тело так долго выдерживает подобную нагрузку — мне обычно удается просидеть без проблем минут пять, не больше.

Едва я успеваю это подумать, как она поднимается — медленно, придерживаясь за стену и кое-как выпрямляя ноги. Видно, что ей удается выпрямиться благодаря значительному усилию. Потом ее тело очень быстро находит единственно удобное для него положение — такое же, как у всех в этой камере: ссутулиться, голову свесить на грудь, позволить рукам отвиснуть чуть ли не до колен.

Она обводит камеру медленным, исподлобья, взглядом. Когда ее глаза натыкаются на меня, я делаю ей знак. Взгляд сначала соскальзывает с меня, но тут же возвращается. А значит, она соображает довольно быстро, а значит, интеллект если и нарушен, то весьма незначительно.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я первое, что приходит в голову. Руки и пальцы слушаются плохо и работают медленно.

Я не рассчитываю на ответ. Сотню раз уже я обращался и к новеньким и к бывалым — никто не реагировал на мои движения.

Но девчонка вдруг поднимает голову, а потом ее рука ток же медленно и неуверенно отвечает:

— Где я? Что происходит?

Я всегда думал, что возможность пообщаться с кем-нибудь ввергнет меня в бурю ликования, но не чувствую сейчас почти ничего, кроме легкой заинтересованности.

— В лагере, — отвечаю я. — Как тебя зовут?

Не знаю, зачем мне нужно ее имя. Позвать ее я все равно не смогу, а делать несколько лишних движений пальцами — пустая трата сил.

— В каком? — спрашивает она и добавляет: — Лагере.

— В пионерском! — зло отвечаю я.

— Я… — начинает она и неуверенно опускает руку.

В лице ее отображается внутренняя борьба.

У нее неплохо сохранилась даже микромимика — это хороший знак. Наверняка личность не успела сильно разрушиться. Наверное, срок был очень небольшой.

— Я… — пишут ее пальцы. — Я…

— Ну?! — не выдерживаю я. — Береги силы!

— Я умерла? — проговаривает, наконец, ее рука.

— Да.

2

Иммунорм окончательно сняли с производства месяцев через десять после выпуска первой партии. С производства-то сняли, но в аптеках его можно было купить и год и два спустя, а у перекупщиков — и все три. Разве кто-то из бизнесменов станет терять денежки, вложенные в препарат, только потому, что какое-то там агентство в Германии нашло у него некое побочное действие, о котором даже не было никакой точной информации? Да ни в жизнь! Может быть, где-то там, в сонной и благополучной Европе, от запасов этой дряни и избавились, но кто же станет делать это в России!

Я сам выписывал иммунорм каждому второму, особенно в период эпидемии — уж очень хорошо действовало это средство, и противопоказаний не больше, чем у цитрамона. По одному впрыскиванию аэрозоля в каждую ноздрю, и через два дня — никаких симптомов гриппа или простуды. Мечта терапевта небольшой районной поликлиники!

И сам я, конечно, был в первых рядах, и мать с отцом — во вторых.

Потом, когда выяснили, что препарат замедляет процессы старения, цена на него сразу взлетела до небес, купить его стало практически невозможно, а еще чуть позже он и вовсе исчез из свободной продажи. А затем внезапно опять появился, да еще и по бросовой цене — уже после того, как стали известны первые случаи «воскрешения». Это торговцы старались срочно вернуть хоть часть своих денег до того, как иммунорм будет запрещен.

Какой-то немецкий патологоанатом обнаружил в тканях мертвеца высокий процент одной из составляющих препарата, а потом, когда труп со вскрытой грудиной вдруг ожил…

В последствии воскрешения стали практически нормой, а через некоторое время уже было неизвестно, кого больше ходило по улицам городов — живых или мертвых.

Нет, никакого особого вреда от живых мертвецов не было, кроме неприятного запаха да неприглядного вида. Стали даже появляться слухи о мертвых, которых далеко не сразу удавалось распознать, и они еще некоторое время ходили на работу.

А потом — началось!..

С одной стороны — молодчики с обрезками труб и бензином наготове, выискивающие «зомбаков» и часто второпях превращающие в трупы живых.

С другой стороны давила на психику церковь с ее долгожданным концом света и «сущим во гробех живот даровав».

С третьей стороны — культ «зомби», когда адепты специально раздобывали и использовали иммунорм, а потом кончали с собой.

С четвертой — медицина с ее предупреждениями о возможных эпидемиях и, наконец, сами эпидемии, не заставившие себя долго ждать.

И тогда наступил хаос…

3

Каждый день, часов в восемь утра, дверь в камеру открывается.

Правительство не собирается расходовать деньги на содержание нескольких миллионов своих мертвых граждан, поэтому даже мертвые граждане обязаны работать. Наверное, правительству даже выгодна такая ситуация. Ведь содержание живых трупов обходится в ноль рублей ноль копеек. Единственные затраты, которые были сделаны — это постройка лагерей. Ну и приходится, естественно, платить войскам, ну так ведь армия в любом случае и так на балансе. В то же время мертвецы могут работать — пусть не очень хорошо и достаточно медленно, но зато хоть целые сутки, не требуя ничего взамен — ни еды, ни денег, ни социальных гарантий. Все, что им нужно — это вода. За глоток воды мертвец будет делать любую работу без сна и отдыха. Правда, через каждые десять-пятнадцать минут работы мертвецам нужна передышка, но все равно, ни одна пара рук не будет лишней.

Процедура обычная: вдоль длинного коридора, по ту сторону решеток, выстраиваются охранники в ОЗК и противогазах, с автоматами наготове. Через каждых пятерых автоматчиков стоит солдат с огнеметом. Не знаю, чего они боятся. Неужели они и правда думают, что живые трупы способны устроить бунт или создать профсоюз и требовать улучшения условий труда и содержания?!

Мы вереницей тянемся по этому коридору и выходим во двор.

Там весна. Я знаю, что сейчас должна быть весна, но я не различаю ее цвета, не слышу ее звуков, не чувствую ее запахов. Все одинаково серо — и земля, и снег, и форма солдат, стоящих на вышках, и даже само солнце. Пение птиц не пробивается через мои одеревеневшие барабанные перепонки, я даже мегафон, в который отдает команды старший караула, нормально слышу не больше, чем за десяток метров. И никаких запахов, совершенно никаких, вообще.

Когда мы выходим из камеры, та девушка жмется ко мне и даже берет меня за руку, чтобы не отбиться. Она так и идет рядом до самого автозака, в который нас загружают.

Вдоль коридора и дороги, по периметру огрождения, в кузове автозака — везде насыпана хлорка. Во всяком случае, можно предположить, что это хлорка, судя по бочкам и ящикам с надписью «Хлор», стоящим чуть ли не на каждом шагу.

Езда в автозаке — испытание, потому что приходится сидеть, а когда сидишь, напряженные мышцы уже через пять минут костенеют и их стягивает такая судорога, что могут просто не выдержать и лопнуть связки. Боли-то нет, ее не чувствуешь, а вот встать потом вряд ли сможешь. А не сможешь встать — тебе конец, потому что солдаты разбираться не будут, у них нет ни времени, ни желания возиться с обездвиженным трупом. А вот патронов они, кажется, не считают. Поэтому в битком набитом автозаке все время нужно привставать и постоянно разминать мышцы, не позволяя им чрезмерно долго сокращаться.

Девчонка опускается на деревянную скамейку рядом со мной. Я объясняю ей, что нужно постоянно следить за спиной и ногами, чтобы на выгрузке не получить пулю в лоб.

Машина трогается.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я.

— Аня, — отвечает она. — Звали.

— Как ты умерла?

— Наглоталась таблеток.

— Зачем?

Она пожимает плечами, отворачивается.

Действительно, глупый вопрос. Отчего двадцатилетняя девчонка может наглотаться таблеток? От несчастной любви, конечно.

Вот так…

Хотела девочка умереть, забыть, не знать и не думать…

А ей — лагерь, автозак и вечную память. Каково теперь девочке?..

Каждые три-четыре минуты я встаю и заставляю вставать и разминать мышцы ее. Она, конечно, подавлена своим новым состоянием, новыми ощущениями и необходимостями.

— Откуда ты знаешь язык жестов? — спрашиваю я ее.

— Я педагог. Учила глухонемых детей. А ты?

— А у меня мать глухонемая.

Скамейка под нами подпрыгивает на ухабе так, что мы подлетаем к потолку.

Я замечаю, как сидящий напротив старик, освобождавший Анну из мешка, ударяется рукой о скамью, едва не завалившись на пол.

Серый ноготь на его пальце заламывается от удара и сползает на сторону, но старик ничего не замечает. А заметив, через минуту, он отрывает ноготь от пальца и рассматривает его, близко поднося к подслеповатым глазам. Потом теряет интерес и роняет ноготь на пол.

Анна трясет меня за плечо.

— А ты давно здесь? — спрашивает она, когда я поворачиваюсь.

— Давно. Я умер в декабре. Какой сейчас месяц?

— Март.

— Что слышно там, у живых?

Она пожимает плечами.

— Что говорят про мертвых? — пытаю я.

— Разное. Одни предлагают кремацию, другие требуют равных прав.

— Ничего не изменилось, — киваю я.

— Отчего ты умер? — спрашивает она.

Вместо ответа я расстегиваю рубаху, показываю ей ножевое ранение под сердцем.

— Кто тебя так? — участливо жестикулирует она.

— Муж любовницы.

Анна понимающе кивает.

Да что она может понимать, пигалица!..

Мы приехали. Автозак, дернувшись, останавливается. Через несколько минут солдат в ОЗК, но без противогаза, открывает дверь, морщится, зажимая нос, и подносит к губам мегафон.

— Ваваливайтесь, тухлятина! — командует он.

Мертвецы поднимаются, с трудом выпрямляясь, на скрюченных ногах медленно двигаются к выходу.

Выпрыгивая, трупы валятся в слякотное месиво из полурастаявшего снега, грязи и хлорки.

Я иду первым, выпрыгиваю. Поднявшись из грязи, протягиваю руки навстречу Анне.

— Ух ты бля! — орет в мегафон прапорщик. — Да ты джентельмен, тухляк!

Я, прижимая к себе, осторожно спускаю девушку вниз, ставлю на полусогнутые ноги.

Стоящие по сторонам солдаты в полушубках и шапках, с автоматами в руках, смеются шутке своего командира. Я не слышу их смеха и реплик, но по лицам вижу, что им весело.

— Ты, поди, и поебываешь ее ночами, а? — не унимается прапор. — Правильно, правильно, чтоб черви в мандешнице не завелись!

Солдаты ломаются в приступе смеха.

Я отвожу Анну в сторону, туда, где привычной цепочкой выстраиваются остальные.

— Спасибо, — жестикулирует она. — Как тебя зовут?

— Сергей.

— Э-э! — кричит нам прапорщик. — Вы чего размахались ластами, бля?!

— Ни хуя себе! — слышу я возглас со стороны оцепления. — Прямо как в телевизоре! Это они, типа, общаются, товарищ прапорщик. Сурдоперевод, типа.

Прапор смотрит на нас недоверчиво и с недоумением.

Двое остаются сидеть на скамье в автозаке. Я-то знаю, что они прозевали свои ноги, не сдавили вовремя мышцы, и теперь мясо, сжавшись в тугой комок, разрывает вязкие подгнившие сухожилия, а может быть, и дробит кости. Оба неудачника вернулись с того света с большой задержкой, что видно по оплывшим бесформенным лицам и гнилостным пятнам на коже.

Наверное, в их прошлом был только разовый прием иммунорма, так что накопления нужного количества необходимого вещества не произошло. Чем меньше был прижизненный прием препарата, тем медленнее происходит реанимация и тем хуже консервация тела.

Прапорщик тоже понимает, в чем дело, и лицо его оживляется радостной улыбкой — развлечение взводу гарантировано. Он делает знак солдатам. Двое из них надевают противогазы и резиновые перчатки. Забросив автоматы за спину, они запрыгивают в автозак и одного за другим бросают скрюченных мертвецов в грязь. После того, как бойцы выпрыгивают следом, прапорщик о чем-то совещается с ними, а с губ его не сходит при этом беглая и скользкая улыбка.

Наконец, один солдат исчезает, а возвращается через несколько минут со стеклянной бутылью, в которой плещется прозрачная маслянистая жидкость. Из сапога его торчит небольшой топорик.

Он делает знак второму, чтобы забрал у него топор, а сам вытаскивает из горлышка бутыли плотную стеклянную пробку. Оцепление стягивается к автозаку — всем хочется посмотреть на происходящее.

Две их жертвы лежат в грязи, безучастно озираясь по сторонам. Они тоже все поняли, если хоть какая-то часть интеллекта у них сохранилась. Но сделать они ничего не могут. Да и не хотят. В каком-то смысле, им сегодня повезло, и они это знают, хотя инстинкт самосохранения, который никуда не уходит после смерти, несомненно подталкивает их сейчас вскочить и бежать. Но ни вскочить, ни бежать они не могут.

Сейчас над ними будут издеваться, но боли они не почувствуют, и это их утешает.

Я поворачиваю Анну лицом в другую сторону, чтобы не видела происходящего:

— Не смотри туда!

Пока один солдат в полной тишине (а может, и не в полной, не знаю) заливает лицо ближайшего к нему трупа дымящейся жидкостью, другой принимается деловито рубить шею второму мертвецу. Топорик маленький и совсем не острый, поэтому дело идет медленно.

Сгрудившиеся вокруг остальные с интересом наблюдают за происходящим и обсуждают процесс, наверное, в полголоса.

Лицо первого мертвеца под действием жидкости вскипает и пенится, сползая с черепа, как расплавленная пластилиновая маска. Потеряв зрение, он невольно поднимает руку и пытается протереть глаза. Но глаз уже нет — вместо них только серая пена. Его пальцы проникают в опустевшие глазницы, за ними устремляется туда же и кислота.

Один из солдат подходит поближе и даже присаживается над телом на корточки, чтобы получше рассмотреть постепенно оголяющийся череп. Другой отворачивается и начинает блевать, чем вызывает дружный смех и, наверное, подколы.

А тот, другой, с топором, все рубит и рубит. Может быть, топор действительно слишком мал и туп, а быть может, солдат просто растягивает действо, чтобы дать остальным — особенно молодняку — возможность проникнуться происходящим. Голова его жертвы подрагивает при каждом ударе, но в открытых глазах не видно ничего, кроме отстраненной пустой задумчивости.

Проходит еще не меньше пяти минут, прежде чем искромсанная шея наконец разделяется, и солдат отталкивает задумчивую голову, поворачивая ее лицом к остальным.

Еще двое молоденьких солдатиков, из срочников, меняются в лице, видя, как двигаются глаза у головы, продолжающей существовать отдельно от тела. Один из них, кажется, вот-вот готов упасть. На ослабевших ногах он кое-как отходит в сторону, приседает на корточки и мотает головой, разгоняя, наверное, дурноту.

— Э-э, боец! — окликает его прапорщик. — Че за хуйня?! Команды «разойдись» не было, сюда иди!

— А телка ничего так была, — произносит тот, что принес кислоту, вытирая руки и оглядывая фигуру Анны.

Я не столько слышу, сколько угадываю его фразу по губам.

— Присунешь? — скалится один из бойцов, матерый контрактник.

— Я че, некрофил?! — отплевывается первый.

— Ну хоть за щеку завали, — не унимается контрактник.

Между тем, неуверенной походкой возвращается тот, которому стало плохо. Прапорщик указывает на лежащую отдельно от тела голову.

— Давай! — командует он.

— Чего? — не понимает осоловелый боец.

— Одиночным, солдат, еб твою мать! — орет прапорщик. — Уничтожить противника!

Солдатик неуверенно стягивает с плеча автомат, неумело дергает затвор, болтая стволом из стороны в сторону.

Звучит хлопок выстрела, от неожиданности которого вздрагивают все. Голова подпрыгивает и откатывается, мелькая черной дыркой в затылке, а матерый контрактник снова забрасывает автомат за спину.

— Не выё, прапор! — говорит он. — Ты же видишь, салага не в себе. Он тут половину взвода ухуярит в беспамятстве.

Прапорщик недовольно пожимает плечами, нервно скалится в натянутой улыбке, но орать на контрактника не смеет.

— Ладно, — говорит он. — Порезвились и харэ.

И командует:

— Развод!

4

В медицинских кругах для определения воскрешения установился термин «постлетальный рецидив жизни», или просто — рецидив.

Изучать рецидивистов кинулись рьяно, благо материала было хоть отбавляй, а средства выделялись очень хорошие, особенно после того, как выяснилось, что иммунорм активно употребляла вся властная верхушка и богатеи, что, в общем-то, одно и то же. Средства, как обычно, оприходовались оперативно и со знанием дела, но никакого продвижения в понимании феномена рецидива даже и не намечалось, в то время как материала становилось все больше и больше, и скоро от него просто некуда было деваться.

Человечество, по крайней мере — его российская часть, разделилась на два лагеря: на тех, кто предпочитал умереть по-старинке, раз и навсегда, и на тех, кто был не прочь причаститься жизни вечной. Хотя об этой жизни после смерти не было известно совершенно ничего, кроме того, что возможна, все же, кажется, и вторая — уже окончательная — смерть, если определенным образом травмировать мозг воскресшего. Именно способ окончательного убийства рецидивистов искали в первую очередь, поскольку, видели в них опасность для остальных. Люди, нахватавшись представлений о «зомби» из разного рода книг и киношек-ужастиков, естественно впали в панику и вели разговоры об апокалипсисе и необходимости тотального уничтожения рецидивистов. Правительство же наше, как всегда, с оглядкой на запад, решилось только на меры по изоляции, да и то уже значително позже и со всякими оговорками. А в думе полным ходом шли дебаты на тему считать ли рецидивистов живыми и полноценными гражданами Российской Федерации и предоставить им равные конституционные права, или же официально признать их мертвыми, со всеми вытекающими отсюда последствиями, как то кремация и захоронение. Естественно, первый вариант усиленно лоббировался и должен был, по идее, рано или поздно победить, несмотря на возражения масс, требовавших всенародного референдума. Наивные! Как минимум пятьдесят процентов потенциальных участников такого референдума хотя бы раз в жизни принимали иммунорм.

И удивительно, опять же: потенциальные рецидивисты, то есть те, кто хотя бы раз в жизни принимал препарат и кого ждало воскрешение, ненавидели теперешних рецидивистов ничуть не меньше, чем те, кто каждое утро благодарил бога за то, что так ни разу и не использовал дьявольский аэрозоль.

Человеческая природа являла себя во всей своей дикой красе. Вор должен сидеть в тюрьме! По аналогии: мертвец должен лежать в земле! И неважно, что этот мертвец гораздо более безобиден, чем львиная доля живых, которые в любой момент могут перегрызть тебе глотку или засадить в спину нож. Главное, что эти живые, они — свои: теплые, понятные, в большинстве своем не очень вонючие. А те — холодные, вонючие, молчаливые, подспудно страшные и совсем мертвые.

По мере того, как число рецидивистов увеличивалось, все больше назревала опасность гражданского раскола. Вот тогда правительством и было принято волевое решение привлечь к устранению проблемы армию, тем более, что количество лагерей изоляции тоже медленно, но верно росло. Приходилось даже делать внеплановые амнистии, чтобы освободить тюремные помещения, более всего пригодные для содержания живых мертвецов.

А потом ученые выяснили, что у принимавших иммунорм людей происходят непонятные изменения на генетическом уровне, и изменения эти передаются по наследству. То есть, если отец или мать принимали препарат, то с вероятностью почти сто процентов у них должен родиться ребенок с синдромом постлетального рецидива жизни.

И тогда позиции политиков, ратующих за предоставление рецидивистам равных прав, заметно пошатнулись.

5

Мы с Дашкой сидели на кровати и приходили в себя после бурного траха. Она, в одной расстегнутой кофточке от пижамы, потягивала кофе, я — голый — курил. Это был наш последний трах в уходящем году, и мы оба очень постарались, чтобы сделать его ярким и запоминающимся.

За беспечной болтовней мы не слышали, как вернулся ее мужик. Он не должен был вернуться, потому что ушел на сутки. Он у нее был мент, сидел в дежурной части после того, как получил ранение и больше не мог работать опером.

Этот гад даже не заглянул в спальню, где мы как раз ржали над рассказанным мной анекдотом, а сразу отправился на кухню, за ножом.

Когда он вошел к нам, я как раз дотянулся губами до Дашкиной груди под расстегнутой кофточкой и только-только втянул в рот сосок.

— Привет, ребята! — сказал он, улыбаясь. — С наступающим вас!

А глаза у него не улыбались. И по его глазам я сразу понял, что для нас с Дашкой уже наступил — писец.

Она первой увидела у него в руке нож, взвизгнула, заскребла ногами, отползая к спинке кровати.

Я швырнул в него подушку, метнулся к окну, где стоял еще горячий кофейник — хоть какое-то оружие. Но я был в панике и на чужой территории, а этот хоть и хромал сильно, но был холоден и расчетлив как робот, несмотря на всю свою ярость. Он одним прыжком встретил меня на полпути к окну. Я почувствовал только удар снизу, под сердце, но даже не понял сразу, что он меня зарезал, показалось, что удар был тупым, как от кулака. Наверное, это и был удар кулака, потому что мужик загнал в меня нож по самую рукоять.

Он вытащил клинок, отпустил меня и я, по инерции, сделал еще один рывок к окну, потянулся к кофейнику, не понимая, почему ноги вдруг отяжелели и не хотят сделать ни шагу, а легкие наполнились пустотой, словно меня сдули, как воздушный шарик.

Я повалился вперед, ударился лбом о батарею, потому что руки отказались вытянуться вперед и упереться в преграду, уберегая меня от удара. Краем глаза я видел, как мужик забрался на кровать, схватил за ногу пытающуюся уползти от него Дашку и раз за разом бьет ее ножом в спину. Звуков я уже не слышал, потому что в ушах моих дважды стукнул тяжеленный паровой молот, а потом наступила полная тишина. И темнота — холодная и непроглядная.

Когда я очнулся, его уже не было — он ушел сдаваться своим коллегам.

Я с удивлением рассматривал лужу крови под собой и рану под сердцем. Я врач, а потому ни секунды не сомневался, что рана смертельна.

Дашка лежала на полу, свисая с кровати. В спине ее было не меньше семи дыр. Окровавленный нож валялся тут же, на полу.

Конечно, я сразу понял, что стал рецидивистом. А вот Дарья… Насколько я знаю, они почти никогда не простывала, а если и простывала, то всем таблеткам предпочитала чеснок и лимон. Не знаю, наверное, они никогда не принимала иммунорм.

Я оделся и ушел.

За свою практику, неотъемлемой частью которой были постоянные контакты с гриппозниками, я принял столько дьявольского аэрозоля, что на воскрешение моему организму понадобилось меньше часа, а значит, мозг мой очень неплохо сохранился, не говоря уж о чисто внешних признаках.

Больше всего выламывало в моем новом состоянии полное отсутствие всех органов чувств — я перестал различать цвета, запахи, вкус, температуру, перестал чувствовать боль и ощущать вообще любое прикосновение чего-либо или к чему-то. Ушла необходимость в кислороде и пище. И только жажда — почти постоянная невыносимая потребность в воде — пришла всему этому на смену.

Я стал суперменом, человеком будущего.

Наверняка, лет через пятьдесят, иммунорм восстановят и будут давать его младенцам с первого же дня жизни. А на десятый день их будут убивать. Чтобы они возродились к новой — вечной — жизни, свободными от любой зависимости, существами, которым не нужно ничего, кроме глотка воды. И никаких проблем с перенаселением и банальной нехваткой еды.

Вот только, человечеству нужно будет решить сначала проблему репродукции, на всякий случай. Или избавиться от возможности второй смерти.

6

Работа хороша тем, что кругом полно воды. Можно напиться из любой лужи. Плохо только то, что запаха и вкуса не чувствуешь и можешь наглотаться хлорки.

Меня с Анной, или «Ромео и Джульетту», как он нас называет, прапорщик отправляет на лесопилку. С нами идут еще трое рецидивистов, а сопровождают нас тот молодой хлюпик, которого прапорщик заставлял стрелять в отрубленную голову, и тот усатый матерый контрактник с обветренным лицом, который стрелял вместо хлюпика.

На лесопилке они ставят одного из нас на распил, другого на пресс. Мне и третьему объясняют, что мы должны будем подносить пильщику доски. Анне дают лопату и большой фанерный короб для сбора опилок.

Контрактник ставит юнца наблюдать за нами, а сам садится на диван в конторке бригадира, отделенной от цеха тонкой фанерной стеной.

Я всегда любил запах горячего пиленого дерева, это был один из моих самых любимых ароматов, поэтому сейчас я больше всего жалею о потере обоняния.

Работа идет монотонно. Мы подносим брус, кладем его на раму, идем за следующим. Пильщик раз за разом прогоняет брус по направляющим, разделяя его на доски.

Анна сгребает опилки в короб, относит прессовщику.

Юнец с автоматом стоит у стены, тупо наблюдает за нашими действиями.

Так проходит час или два. Ощущение времени у рецидивистов отсутствует напрочь, никакие биологические часы не тикают. Да и зачем время тому, у кого впереди вечность…

Это случается не так уж редко. Мертвые и, порой, тронутые разложением мышцы мертвяков не способны к быстрому сокращению и расслаблению, поэтому те, кто работает с техникой, часто попадают в неприятные ситуации. Нечувствительность к боли тоже играет с мертвыми злые шутки.

Когда рукав ветровки распильщика попадает в направляющие, у него еще есть время, чтобы отдернуть руку, чтобы остановить станок. Но он слишком поздно обращает внимание на то, что его левая рука вдруг перестает слушаться, и какая-то сила тянет ее вперед. И даже когда замечает, то не сразу понимает, что происходит, и несколько секунд тупо смотрит на зажатый в механизме рукав, который затягивает в машину дальше и дальше. Через пару секунд пойманную руку накрывает наползающая лапа пилы, внутри которой стремительно вращается поблескивающий диск…

Когда кожух пилы проходит мимо распильщика, он удивленно и с интересом рассматривает свою руку, аккуратно, наискосок обрезанную чуть ниже локтя. Потом подходит к выброшенному из направляющих обрезку конечности, поднимает его и зачем-то пытается засунуть в карман куртки. Но обрезок слишком длинен и в карман не входит, тогда покалеченный мертвец некоторое время стоит в недоумении, не зная, что делать, потом идет к большому фанерному ящику для мусора и бросает руку в него.

Сержант-контрактник с интересом наблюдает за происходящим из своей каморки и с улыбкой подмигивает молодому бойцу, которому, кажется, не до смеха — его мутит.

Мертвец пытается продолжить работу одной рукой, но у него ничего не получается — брус никак не хочет попадать в направляющие ровно, а ему еще нужно и управлять рычагом пилы.

Тогда сержант выходит из своей будки. Проходя мимо калеки, он небрежно стреляет ему в голову и кивает нам:

— Уберите!

Потом подходит к занятому прессовкой и указывает ему на место пильщика.

Мы выносим теперь уже настоящий, мертвый, труп и бросаем его на свалку. Туда же я по команде контрактника отношу отрезанную руку, достав ее из мусорного ящика.

Теперь нет необходимости собирать опилки, и сержант указывает Анне на дверь в стене — раздевалку.

— Иди туда! — командует он, едва перекрикивая визг пилы. — Прибери там, пол помой.

Девушка непонимающе пожимает плечами — она в первый раз не лесопилке и вообще не знакома с местной организацией труда.

— Твою мать! — ярится контрактник. — Пойдем, покажу… Ты не сильно воняешь?

Он кивает Анне, чтобы следовала за ним, и идет вперед. Я уже бывал на лесопилке и в этой раздевалке тоже бывал. Две маленькие комнатушки. В одной стол и холодильник, ряд вешалок на стене; в другой — две ржавых металлических кровати с провисшими сетками, на которых валяются древние матрацы.

Когда сержант и Анна скрываются за дверью, я смотрю на молодого бойца. Он сидит на плотницком столе, откинувшись к стене. Голова его свесилась на плечо, рот полуоткрыт, руки не держат автомат, который теперь небрежно лежит на коленях. Задремал солдатик, несмотря даже на пронзительный визг пилы. Подойти сейчас и рубануть ему по голове каким-нибудь куском дерева потяжелее. Вот тебе и автомат. И путь почти свободен, потому что лесопилка стоит на краю территории фабрики, на которую нас привезли. Вряд ли кто-то из солдат заметит, как я выйду наружу, а если и заметит, так не обратит внимания. А мне останется только зайти за свалку, куда мы отнесли труп и дальше, мимо штабелей бруса и готовых досок, за колючую проволоку и — в лес.

И тут пила вдруг умолкает, останавливается. Гаснет в бригадирской каморке свет. Обычное дело, такое часто случается, потому что старенькая подстанция давно не выдерживает нагрузок.

От внезапно наступившей тишины солдат просыпается, мутным взглядом озирается по сторонам. Но долго не бодрится служивый — глазоньки его, поморгав, снова слипаются, голова клонится на грудь.

Я не знаю, откуда и почему мне сейчас пришла вдруг в мою мертвую голову мысль о побеге. Я никогда об этом не помышлял, да и сейчас всерьез не думаю об этом. Бежать некуда и незачем — все равно ведь рано или поздно поймают или убьют, или и то и другое. Тем более, если будут жертвы. Тем более, если уйдет автомат.

Я знаю, что в здании лесопилки не становится темней, потому что здесь три больших окна. А вот в раздевалке сейчас хоть глаз выколи — темень. Я знаю, что Анне все равно, потому что мы видим одинаково, что на свету, что в темноте и отличить день от ночи можем только по оттенкам серого. А вот контрактник там сейчас шишек себе набьет, если фонаря у него при себе нет.

Я беру из кучи мусора большой, пятидюймовый, ржавый строительный гвоздь, иду к двери в раздевалку, открываю ее и ступаю внутрь, закрываю за собой дверь. Внутри, я знаю, сейчас абсолютная темнота, и сержант меня видеть не может, потому что фонаря у него, кажется, нет.

— Че за хуйня?! — слышу я его окрик. — Э, кто там? Включи свет, сука, урою! Соломин, это ты шутишь, твою мать?!

Соломин — это, наверное, тот молодой боец.

Я, стараясь ступать бесшумно, делаю несколько шагов вперед и заглядываю в дальнюю комнату. Прямо передо мной, спиной ко мне стоит Аня. Сержант — в углу, у открытого шкафа, из которого он только достал швабру и еще держит ее в руке. Глаза его выпучены, но взгляд направлен не в нашу сторону и не сфокусирован — как у слепого. Потерял мужик ориентацию в пространстве.

Через секунду он бросает швабру и, выставив руки, делает медленный шаг в нашу сторону, еще один, еще. В конце концов его руки натыкаются на Анну, контрактник тут же отдергивает их.

— Это ты? — спрашивает он. — Фу, бля, какая ты холодная!

Я перехватываю гвоздь поудобнее, зажимаю его ножку между пальцами, уперев шляпку в основание ладони. Резко ударить я не могу, да и силы особой в удар вложить не сумею. Но если бить в глаз, то все может получиться.

А сержант снова вытягивает руки вперед, елозит ими в темноте по груди Анны.

— А сиськи у тебя ничего, — произносит он так тихо, что я почти не слышу. — Твердые как… как зеленые помидоры, гы-гы!

— Слышь, ты, мумия, — говорит он через минуту, и слышно, каким ломким и дрожащим стал его голос. — Слышь, может это… Давай-ка я тебе присуну, а?.. Подожди, где-то у меня гандон был… Или отсосешь?.. Ты же умеешь, не разучилась?

Его пальцы лихорадочно роются в нагрудном кармане.

— Зомбух я еще ни разу не еб, — говорит он, открывая клапан другого кармана. — Только чур, целоваться не будем, гы-гы! Ты, вроде, не воняешь так-то, но хер его знает… О! Нашел…

Он нащупывает в темноте анины плечи и одним рывком заставляет ее опуститься на колени.

— Не, подожди… — говорит он через минуту, расстегивая ремень. — А ты мне его не отхватишь, а?.. Не, давай-ка лучше так, в дырку… Вставай!

Но я уже положил руку Ане на голову, сделал шаг вперед и, наклонившись через девушку, бью гвоздем сержанта в глаз, со всей, сколько есть, силы. Когда солдат начинает сдергивать штаны, гвоздь уже входит в его левую глазницу, почти по самую шляпку.

Контрактник валится на спину и замирает на полу, с приспущенными штанами. Если он и успел вскрикнуть, то негромко, потому что я ничего не слышал.

Анна поворачивает голову и смотрит на меня со страхом в глазах. Кажется, она ожидает, что я сейчас начну убивать и ее.

Я обхожу девушку, наклоняюсь над убитым, пытаюсь сдернуть с его плеча автомат.

Интересно, сержант принимал иммунорм?.. Да конечно принимал, уж армия-то наверняка вся на нем сидела. А может, и сейчас сидит. Это ж почти непобедимая армия получается. Ты убиваешь солдата, а он оживает…

Автомат мне пригодится. Потому что там, в цехе, спит на столе рядовой Соломин.

Кажется, включили свет — я вижу, как чуть светлей стал серый цвет стен, как вдруг отразилась в пустой бутылке на столе лампочка.

У меня наконец-то получается вытащить из-под грузного тела сержанта оружие.

Я поворачиваюсь к Анне и вижу за плечами девушки солдата. Выпученные глаза рядового Соломина смотрят на убитого, а рука безуспешно пытается снять с предохранителя автомат.

Плохо. Я не хотел убивать этого сопляка. Ну, ударить его каким-нибудь поленом, чтоб не мешался — это куда ни шло, но стрелять в этого пацана…

У меня быстрей получается снять оружие с предохранителя и дослать патрон. Услышав знакомое клацанье, мальчишка переводит взгляд на меня, потом на автомат, который смотрит ему в лицо своим единственным глазом, снова на меня. Его пальцам наконец удается опустить предохранитель и он лихорадочно передергивает затвор.

Не меньше минуты мы стоим и смотрим друг на друга. Я мог бы убить его уже шестьдесят раз. А вот он, в запале, вряд ли готов вспомнить, чему его учили: зомбакам нужно стрелять только в голову. Нет, не помнит, солобон, потому что подрагивающий ствол его автомата упорно целится мне в живот.

Глупень!

Вот такая у нас армия…

Я опускаю ствол, потому что мне нужно поднять с колен Анну. Она и так уже застоялась. А на коленях — это очень опасная поза: можно вообще больше не выпрямить ног.

Я помогаю девушке подняться и делаю Соломину знак отойти в сторону. Он послушно прижимается к стене, опустив автомат и давая нам пройти.

Если он сейчас вот так запросто даст нам уйти, его наверняка ждет трибунал. Интересно, понимает ли он это?

А если он начнет стрелять, будет ли слышно на территории? Пила так и не работает, а значит, она не заглушит звуков стрельбы, если что.

Я подхожу к пацану, вырываю у него из руки оружие. Он не сопротивляется.

Мы с Анной выходим в цех. Солдат тупо следует за нами.

В цеху я запускаю пилу и, пока она визжит, расстреливаю рожок соломинского автомата в двух мертвецов, стоящих у станины в ожидании моего возвращения. Неприятно делать это, но два этих ходячих трупа все равно давно мертвы и никому не нужны, а у живого юнца есть мать. Он не виноват.

Я возвращаю пацану его пустой автомат, потом из сержантского простреливаю ему бедро — аккуратно, чтобы не задеть кость. Солдат с криком валится на пол, а я делаю еще несколько беспорядочных выстрелов по сторонам — для достоверности, — потом беру Анну за руку и направляюсь к выходу.

Автомат я выбрасываю на свалке, где лежит безрукий труп.

Никто не видит, как мы с девушкой огибаем мусорную кучу и, прячась за штабелями досок и бруса, уходим за здание лесопилки.

Перебраться через колючую проволоку — дело нескольких минут. Я перетягиваю Анну на свою сторону и мы, самым быстрым шагом, на какой только способны, устремляемся к лесу, ожидающему нас метрах в трехста.

7

Выйдя из Дашкиной квартиры, я долго ходил по улицам. Я совершенно не чувствовал мороза, не чувствовал холода снега, погружая в него ладони. Снег перестал быть белым — он стал того же цвета, что и дома вокруг, ну, разве что, чуть более светлый оттенок серого. Я не дышал и не мог издать ни звука. Меня вообще не было. Я умер.

Конечно, тогда я уже знал о последствиях приема иммунорма, знал, что после смерти меня ждет следующая жизнь. Но разве кто-нибудь думает о том, что его ждет после смерти, да и о самой смерти. Некогда, ведь нужно спешить жить!

Где-то в глубине души я решил, что рецидив меня не устраивает ни с какой стороны, а потому предполагал не дожить до естественной смерти, найти способ причинить мозгу травму, не совместимую ни с первичной, ни со вторичной жизнью. Но это в перспективе, которая была так далека… Кто же будет в двадцать восемь лет всерьез задумываться о таких вещах.

И вот, пожалуйста…

Казалось бы, теперь тебе и карты в руки: лезь на крышу ближайшей девятиэтажки и ныряй вниз. Ан нет, инстинкт самосохранения никуда не делся оттого, что тело мое сменило температуру живой плоти на температуру окружающей среды, а сердце перестало биться.

Мертвый точно так же хочет «жить», как и живой! Это надо же, а!

Еще, помню, думалось о том, что неплохо бы засесть сейчас за диссертацию. Ведь тема-то — вот она, репортаж с того света, просто бери и описывай случай, который всегда с тобой…

Память… Дурацкая человеческая память — вот что самое гнусное в положении рецидивиста. Если бы не помнить, что когда-то ты был другим, что тебе была доступна сотня маленьких радостей жизни, вроде запаха цветов, вкуса жареного мяса и вина, сладости женского поцелуя, пушистости теплого пледа, укрывающего тебя на диване… С одной стороны, все это тебе теперь не нужно, но с другой — ты помнишь, какое удовольствие от всего этого получал, удовольствие от жизни. И тогда хочется волком выть, хочется просверлить себе дрелью голову и вытряхнуть из нее позеленевший заплесневелый мозг, вместе с этой проклятой навязчивой памятью!

Всю ночь я ходил, как заведенный, по одним и тем же темным улицам. Теперь я не знал, что такое сон. Мне ничего не было нужно, вообще ничего. Кроме воды.

Домой я не пошел. Конечно, мать приняла бы меня и таким, каким я стал. Но мне не хотелось видеть ее глаз, ее слез, ее горя, которого она могла и не пережить.

Я часто со страхом думал о том, что будет, когда она умрет. Ведь ей тоже был обеспечен рецидив. Я должен буду умертвить ее — она пару раз пыталась втолковать мне эту мысль, но я уходил от разговора, он был мне слишком неприятен.

И вот теперь…

Домой я так и не вернулся, ни той ночью, ни на следующий день. Утром я отправился на вокзал и там, прикидываясь глухонемым, купил у кассирши билет на электричку до Березняков, собираясь пересидеть некоторое время на даче, чтобы привести мысли в порядок, пережить происшедшее и решить, что же мне делать дальше. Но на перроне, уже у самой электрички, меня остановили менты.

Внешне я наверняка был (тогда, по крайней мере) неотличим от обычного человека. Но что-то, видимо, все же меняется в поведении, что позволяет без труда отличить рецидивиста.

Я тогда не понял, как они меня вычислили. И долго еще не мог понять. И только много позже до меня, наконец, дошло — совершенно случайно, когда я обратил внимание на светло-серые, едва заметные на общем сером фоне, облачка пара, клубящиеся на морозе возле лиц солдат.

Меня отвели в линейное отделение, куда вскоре приехала труповозка, в которой уже сидели около десятка таких же как я рецидивистов. А к обеду я был уже в лагере.

8

— Душа, — жестикулирует Анна.

Мы едва добрались до леса. Преодолеть триста метров, быстрым шагом, без передышки… Мышцы ног, рук, спины превращаются в твердые желваки от беспрерывной работы и в какой-то момент ты просто не можешь больше пошевелиться.

Один раз я видел, как рецидивист, которого охрана, в наказание за что-то, заставила долгое время работать без передышки, буквально сломался. Мышцы его пришли в такой спазм, что голова развернулась на сто восемьдесят градусов, вывернулись ступни и колени, руки, а позвоночник был сдавлен с такой силой, что сломался и проткнул брюшину.

Помнится, солдаты не стали добивать его, и он несколько дней валялся в слесарке страшной пародией на человека, пока кто-то из рецидивистов не сжалился и не пробил ему кайлом голову.

Поэтому, когда мы углубляемся в лес на десяток метров, и нас уже невозможно, как мне кажется, увидеть с дороги, я останавливаю Анну и заставляю лечь на спину. Сам сажусь рядом и несколько минут ощупываю ее, находя спастические узлы и разминая, буквально раздавливая их. Потом объясняю ей, что нужно делать и прошу размять меня. Сил у нее, конечно, мало, но все же. Потом мы утоляем жажду из маленькой лужицы в корнях старого тополя.

И вот теперь мы лежим на спинах, прямо на рыхлом мартовском снегу, и она, повернув мою голову лицом к себе, жестикулирует:

— Душа…

— Что — душа? — спрашиваю я.

— Ну, душа… Ведь после смерти она должна покинуть тело и улететь на небо, в ад или в рай. У нас есть душа или нет?

— Не думал об этом, — отвечаю я.

Я действительно не задумывался над этим. Я материалист и атеист. Бог, душа, ангелы, рай — все это для меня пустые наборы звуков, несущие в себе нуль битов полезной информации.

— Но думаю, — продолжаю я, — наше состояние — это, как раз, лучшее доказательство того, что никакой души не существует, как и бога, и кучи его ангелов.

— Сердце мое мертво, — она не обращает внимания на мои слова. — Значит, душа жила не в сердце. В мозгу?.. Теперь душа улетела на небо, и мир стал серым, беззвучным, безвкусным…

— Чушь! — останавливаю я ее руки. — В мозгу не было никакой души. А мир стал серым потому, что мозг не способен обрабатывать сигналы, поступающие от глаза, и различать цвета.

— Но где-то она была, — Анна вырывает у меня из рук свои кисти. — Была, была! Потому что душа умела чувствовать любовь. А мозг, оставшийся без души, — не умеет.

— Просто ты разлюбила, — возражаю я. — Ведь из-за него ты…

Теперь уже она останавливает мои руки, отрицательно и протестующе качает головой.

— Я не о том, — говорит она, как только убеждается, что я не пытаюсь забрать у нее свои руки. — Я вообще обо всех… Я вспоминаю маму, но не чувствую при этом ничего, кроме тоски по жизни. От меня словно отрезали что-то — что-то, что могло чувствовать любовь. Я вспоминаю ее, как могу вспомнить любого другого человека, я не испытываю к ней никаких особенных чувств… Понимаешь?.. А у тебя также?

Я не знаю. Я не вспоминал маму с того самого дня, как попал в лагерь. Как-то было не до того сначала. А потом прошлая жизнь вообще ушла куда-то на задний план, стала полузабытой сказкой. Да, в общем-то, я и не старался вспоминать, потому что вот так, без памяти о прошлом, существовать было гораздо комфортней и проще. Хорошо бы вообще приучить себя к мысли, что никакой другой жизни у тебя не было, стереть из мозга любое, самое незначительное, воспоминание о прошлом.

— Не знаю, — отвечаю я. — Но я бы с радостью забыл обо всем.

— Ты что! — лицо ее страдальчески морщится, на глазах выступают слезы. — Нельзя так! Ведь так можно превратиться в настоящего мертвеца, умереть по-настоящему.

— Этого я и хотел бы, — киваю я.

— Нельзя так, — качает она головой. — Память — это все, что у нас осталось.

Я пожимаю плечами. Какой смысл спорить.

Забавная, должно быть, картинка со стороны: два трупа лежат на мартовском снегу, в лесу, и, отчаянно жестикулируя, спорят о смысле жизни…

— Что для тебя было смыслом жизни? — спрашиваю я.

Она надолго задумывается, потом неуверенно отвечает:

— Не знаю… Любовь, наверное…

— А если бы вдруг тебе дали сейчас лекарство, которое может оживить тебя по-настоящему, сделать тебя такой, какой ты была… Что бы ты изменила в своей жизни?

— Это психологический тест? — улыбается она.

Странно. Мертвец может испытывать эмоции. Да, это совсем другие эмоции — они блеклые, плоские какие-то, одномерные, но они есть.

— Вот видишь, ты улыбнулась, — говорю я. — Значит, твоя душа никуда не делась, она продолжает жить в тебе. Потому что ты способна чувствовать. Страх, смущение, ненависть — ведь ты все это переживала сегодня, нет? Положительных бы эмоций, конечно, но где ж их взять в наших обстоятельствах!

Кажется, мой аргумент пронимает ее, потому что она задумывается.

Я заставляю ее перевернуться на живот, чтобы разгрузить спину. Лежа на животе руками не помашешь, поэтому мы лежим «молча», глядя друг другу в глаза.

Там, на фабрике уже подняли тревогу, наверное…

Зачем я все это сделал? Не знаю. Я никогда не помышлял о бегстве — куда и зачем бежать? Мертвому все равно нет места в мире живых, и рано или поздно я вернусь в лагерь, не в этот, так в другой. Или убьют. В мире живых я буду одинок, совершенно одинок. В мире мертвых я тоже был совершенно одинок, пока не попала в нашу камеру Анна. Теперь у меня есть возможность общаться, а общение, оказывается, нужно мертвому ничуть не меньше, чем живому.

Почему бы людям не признать, что постлетальный рецидив жизни — это болезнь, такая же, как ангина, стоматит или рак. Ведь ясно же, что между рецидивистом и подлинным мертвецом, лежащим в могиле — огромная разница, просто пропасть. Рецидивист — это нечто среднее между нормальным живым человеком и нормальным мертвецом, но, коль скоро, рецидивист может испытывать эмоции, чувствовать, рассуждать, его следует признать скорее живым, чем мертвым…

Так зачем же, все-таки, я устроил весь этот переполох с побегом? Потому что появилась Анна и что-то изменилось в моем существовании? Оно обрело видимость смысла?

Или это был импульс?.. Может быть, в моей психике начался какой-то сдвиг в сторону большего «рецидивизма»?..

В любом случае, то, что нас уже ищут, почти не вызывает сомнений. Конечно, они не могут бросить остальных мертвецов и всем взводом отправиться на наши поиски, но хотя бы пару человек по нашему следу наверняка уже отправили.

А следы от нас остались хорошие. Хоть снег в поле и подтаял уже, превратившись в кашу, но не заметить на нем отпечатки двух пар ног просто невозможно.

Интересно, солдат Соломин понял, для чего я прострелил ему ногу и убил двух ни в чем не виноватых мертвецов? Сложилась ли в его голове нужная легенда? Надеюсь, что да.

Смыслом Аниной жизни была любовь… Да, наверное, так оно и есть. Потеряв любовь, она потеряла смысл жизни. Бедная девочка!..

Я начинаю медленно подниматься, киваю Анне, давая понять, что нужно двигаться дальше. Мы залежались.

Плохо, что в лесу до сих пор хорошо сохранился снег, потому что мы оставляем на нем слишком недвусмысленные следы.

Остается слабая надежда на привычный нашей стране бардак и всеобщий пофигизм, который может стать причиной того, что по нашему следу просто не пойдут. Ну нахрена, скажите на милость, им нужны два умертвия? Просто отомстить? Судить и приговорить к пожизненному заключению? Ха-ха!

— Чего улыбаешься? — спрашивает Анна, встав передо мной.

— Да так, — отмахиваюсь я. — Своим мыслям. Так ты изменила бы что-нибудь в своей жизни, если бы реально воскресла? — повторяю я свой вопрос.

Она задумчиво пожимает плечами.

— Нет, наверное, — говорит ее рука через минуту.

— Надо же! Ты счастливый человек! — отмахиваю я.

Она отворачивается и быстро идет вперед. Я догоняю ее, дергаю за рукав:

— Прости.

9

Мы идем по этому нескончаемому лесу очень долго. Я стараюсь держать направление на запад, туда, куда медленно, еще медленнее, чем мы, движется бледно-серый круг солнца по серому небу. Не слышно пения птиц, не слышно чавканья снега под нашими ногами.

В детстве я часто с любопытством смотрел на маму, думая, каково это — ничего не слышать. Часто, по-детски неразумно и зло, подшучивал над ней. Бывало, затыкал наглухо уши и ходил так по улице, желая почувствовать себя в маминой шкуре.

Но тогда мне не было никакого дела ни до пения птиц, ни до скрипа снега под ногами, поэтому я не мог по-настоящему прочувствовать беззвучие.

Я знаю, что лагерь находится километрах в шестидесяти на восток от города. Когда-то там была настоящая зековская зона, но когда мертвецы стали страшнее для живых, чем живые убийцы, воры и грабители, обитателей зоны быстро-быстро расформировали кого куда и отдали территорию под лагерь для рецидивистов.

Шестьдесят километров — это очень много. Но мы можем пройти только сорок и, взяв чуть на север, добраться до Березняков и хотя бы временно отсидеться на родительской даче. В крайнем случае мы можем добраться до Волковатово — это еще ближе, — где живет с недавних пор мой старый друг Илья. Но это действительно — на самый крайний случай, потому что явиться к Ильюхе в таком виде…

Илья работал в роддоме, акушером-гинекологом. Половина женской половины города рожала в его мощные руки, некоторые и не по одному разу, и готовы были не рожать до последнего, если попадали не в его смену.

Там, в роддоме, Ильюха и нашел себе жену, сразу с новорожденным. И бросил к чертям работу и уехал за женой в деревню, где и трудится теперь земским врачом. Вот надо оно ему было!..

Ну и наконец, если повезет, мы можем добраться до города. Не знаю, как родители Анны, но мои-то примут меня. Вот только идти домой хочется еще меньше, чем к Илье. Ильюха закадычный друг, но все же, как ни крути, чужой человек, и его психологическая травма при виде меня не пойдет, конечно же, ни в какое сравнение с материнской. Да и меня его травма волнует не так сильно, как шок родителей…

Мы идем долго, весь день. Солнце уже клонится к земле, когда лес резко заканчивается, словно обрезанный разбитой дорогой, идущей по его краю.

Первое, что мы делаем — это падаем на колени возле ближайшей лужи и долго, ненасытно, пьем.

Пока мы шли лесом, вокруг было полно снега. Но толку от него ноль, потому что превратить его в воду мы не в состоянии. Можно сколько угодно набить его в рот, но если температура во рту такая же, как температура снега…

А лужицы в лесу попадались крайне редко, так что в любой момент мы могли…

Я знаю, что произойдет, если мы останемся на длительное время без воды. Я видел мертвецов, лишенных питья, но я не знаю, что они чувствовали и умирали ли они, так же, как от выстрела в голову. Я видел только их иссохшие тела, глаза, которые превращались в сморщенные высохшие кусочки мертвой плоти, которые трескались, лопались и в конце концов выпадали из глазниц, повисая на ниточках иссохших мышц и кровеносных сосудов. Высыхала и лопалась кожа, мышцы превращались в тонкие веревки, не способные к сокращению, крошились кости… Да, конечно, мозг наверняка погибал окончательно, превращаясь в болтающуюся внутри черепа высохшую серую массу.

Жажда — это наше единственное желание, единственная потребность, которая и ощущается совсем не так, как у живых людей. Жажда испытывается не организмом, которого, по сути, и нет, а — мозгом. Это не боль, не дискомфорт, не осознаваемое желание — это… жажда.

Напившись, мы оглядываемся по сторонам.

Впереди и влево видна деревня, небольшая, домов на пятнадцать-двадцать. Наверное, раньше здесь была колония-поселение. А может быть, здесь жили те, кто работал на зоне.

В деревню идти нам незачем.

Нам и на дачу незачем. И в город.

Нам вообще незачем куда-то идти. В идеале нам лучше всего уйти в какую-нибудь глушь, где нас никто никогда не найдет, поближе к реке или озеру, и там провести остаток отведенной нам вечности, без потребностей, болезней, обязанностей, желаний…

Я плохо представляю себе дальнейшее существование. Что я буду делать целую вечность, или сколько там может «прожить» рецидивист. Вечность без сна, еды, телевизора, секса, книг, компьютера… Просто вечность — медленная и не прерываемая ничем.

Это страшно.

— Мы пойдем в эту деревню? — спрашивает Анна.

— Нет. Зачем…

Она все никак не избавится от стереотипов и рефлексов прежней жизни. Видя деревню, путник должен возрадоваться и идти туда в надежде найти кров на ночь, еду, тепло и разговор.

Но нам ничего этого не нужно. Единственное, зачем мы могли бы пойти к людям — это вода. Но сейчас весна, и на открытых солнцу местах полно луж.

— Переночуем там, — говорит Анна, чем вызывает у меня приступ беззвучного смеха.

Впрочем, девочка, может быть, только вчера умерла и еще не знает, что у рецидивистов нет никакой потребности в сне.

— Мы не спим, — говорю я. — Никогда.

Она смотрит на меня недоверчиво. Наверное, она действительно только вчера умерла.

— Мертвым не нужно спать, — объясняю я, — не нужно есть, дышать и бороться за выживание.

— Ну а волки?

Меня снова тянет сложиться пополам от смеха, но я только бросаю на нее насмешливый взгляд и говорю:

— Волки не питаются падалью.

— И вообще, — добавляю я, подумав. — В деревне могут быть солдаты. Наконец, у любого из мужиков может оказаться ружье… Нам лучше держаться от людей подальше.

«Падалью… — читаю я по ее губам. — Падалью… Падалью…»

Мне становится безумно жалко ее.

— Какого цвета твои волосы? — спрашиваю я.

Она удивленно смотрит на меня. Потом неуверенно отвечает:

— Я брюнетка. Натуральная.

— Ты красива, — улыбаюсь я.

Она смущенно отводит глаза, бросает:

— Спасибо.

— Хорошо, — говорю я. — Мы зайдем в эту деревню. Попросим бутылку воды на дорогу. Но если там окажутся солдаты, мы умрем по-настоящему.

— Разве ты этого не хочешь?

Я киваю: «Ну ладно…»

Мы направляемся к деревне и заходим в первый же двор. При виде нас рыжий пес растерянно замирает, потом, поджав хвост, прячется в конуру.

Я подбираю с земли какую-то щепку и на тонком слое снежной каши, перед крыльцом, пишу: «Пожалуйста, дайте нам бутылку воды».

Колодец, стоящий в стороне, я игнорирую: не наливать же воду в карман.

Потом стучу в дверь. Стучать приходится долго. Возможно, с той стороны произносят традиционное «Кто?», но я не в состоянии услышать.

Наконец, дверь приоткрывается и в образовавшейся щели я вижу лицо пожилой женщины.

— Чего надо? — читаю я по ее губам.

Сойдя с крыльца, указываю ей на сделанную надпись. Она подслеповато щурится, не может, наверное, разобрать с такого расстояния мою писанину.

— Чего там?

Я жестом показываю «Пить!» и снова тычу в надпись на снегу.

Она пожимает плечами, неуверенно открывает дверь пошире, выходит на крыльцо, наклоняется, пытаясь разобрать мою писанину.

На ее пальцах я вижу синие буквы татуировки: «КАТЯ». Кажется, у бабки была лихая молодость.

Она, наконец, прочитала. Смотрит на меня. Потом — ошалело — на Анну, которая стоит на мартовском снегу в одной летней блузке.

— Тебе не холодно? — спрашивает она.

Говорит она тихо, но девушка, работавшая с глухими, отлично умеет читать по губам. Она отрицательно качает головой.

— Немые, что ль? — обращается бабка ко мне.

Я показываю на свое ухо, прикладываю к нему ладонь, давая понять, что со слухом у меня проблемы.

— А-а… — неопределенно произносит она. — Глухонемые, стало быть… Есть хотите?

Я отрицательно мотаю головой, снова указываю на сделанную надпись.

Она кивает.

— В избу-то зайдете?

«Нет» — машу я.

Она с минуту рассматривает Анну, меня. Потом качает головой и скрывается в доме.

Возвращается с двухлитровой пластиковой бутылкой воды, протягивает мне.

— Это не вас солдатики-то искали? — громко произносит она, так, что я слышу.

Я вопросительно гляжу на нее, Аня неуверенно жмется к моему плечу.

— Чего глазеешь? — недовольно произносит бабка. — Козлик солдатский приезжал, часа три назад. Говорят, два умертвия из лагеря сбежали, парень и девка. Опасные, говорят. Убивцы, говорят… Вы это?

Я киваю утвердительно.

— Ага… — неопределенно произносит она. — Вона как… Ну и ладно, ступайте, куда шли.

Женщина скрывается в избе, захлопывает за собой дверь. Через пару минут ее лицо возникает в окне. Под ее взглядом мы выходим со двора и берем направление на запад.

Значит, по-настоящему нас не искали — так, отправили «уазик» для очистки совести.

10

— Как ты попала в лагерь? — спрашиваю я, когда мы ложимся на снег у дороги, чтобы дать отдохнуть мышцам.

Солнце давно опустилось за горизонт, над землей повисла неразличимая для нас ночь.

— Забрали, — неохотно отвечает она.

— Я знаю, что не сама пришла, — говорю я. — Где тебя забрали?

— Дома.

— То есть как это? — недоумеваю я.

— Так.

Я вижу, что ей не хочется рассказывать. Какая-то боль из той, другой, жизни, когтистой кошачьей лапой царапает ее мертвое сердце.

— Расскажи, — настаиваю я, из дурацкого любопытства. — Разве ты умерла не дома?

— Дома.

— А как же они узнали?

— Наталья позвонила.

— Кто это?

— Сестра.

О, бог ты мой!

— Как?! — не верю я.

— Я не хочу вспоминать, — отмахивается она.

Вспоминать… Ты этого не забыла и никогда не забудешь, девочка! Ты будешь помнить это целую вечность, и боль твоя не станет меньше, потому что мертвые, кажется, не умеют ни забывать, ни проживать. Если время и лечит, то оно лечит только живых, а о мертвых оно просто забыло; мертвые для него не существуют.

— У вас были сложные отношения? — настаиваю я.

— Сложные! — горько усмехается Анна. — Да она увела у меня Ромку!

А-а-а… Ну, это не такая уж редкая история — обычное, в общем-то, дело.

— Ты уверена? — спрашиваю я.

— Уверена?! Да я сама видела, как они…

— И ты наглоталась снотворного.

— Да. Наверное, пока я лежала мертвая… или еще не мертвая… вернулась Наташка. Она, видимо, сразу сообщила в скорую, потому что когда я встала, она звонила и отменяла вызов… Кажется, она подумала, что мне просто стало плохо, не поняла, что я… Я и сама не поняла ничего сразу… Потом она кинулась ко мне и почувствовала, наверное, какая я холодная, увидела пустую коробочку из-под таблеток. Я хотела высказать ей все, что о ней думаю, и не смогла. Открываю рот, а голоса нет… В общем, Наташка, все поняла… Она стала орать на меня… Говорила, что я дура и истеричка, что Ромка правильно сделал, бортанув такую идиотку, что она меня всегда ненавидела, за то, что все лучшее в этой жизни доставалось мне, за то, что в десятом классе я гуляла с Витькой, в которого она была тайно влюблена… В общем, я пожалела тогда, что не умерла по-настоящему… А она позвонила в полицию и в морг. Вот и все.

Вот и все…

Чудны дела твои, господи!

— Они не имели права забирать тебя из дома!

— С тех пор, как ты… умер, кое-что изменилось.

Похоже, здорово изменилось.

Похоже, отношение к рецидивистам уже далеко не такое лояльное. Не удивлюсь, если скоро дума таки примет решение о принудительной кремации.

— Если бы она тогда хоть намекнула про этого Витьку! — продолжает Аня. — Да он меня и не интересовал совсем, я ходила с ним только от скуки, несколько раз в кино да в клуб!

Я глажу ее по плечу, забыв, что смысла в этом движении нет никакого. Ни я не чувствую ее плеча, ни Анна не ощущает моей ласки. Но она, по крайней мере, ее видит и улыбается благодарно.

— Куда мы идем? — спрашивает она.

Вот это — самый сложный вопрос. Куда и зачем.

— Домой я не вернусь, — продолжает девушка.

Да, ставя себя на ее место, я тоже не представляют, как бы смог вернуться домой, мертвым, к предавшей меня сестре. И зачем.

Зачем. Зачем вообще все? Зачем мы? Живые все норовят найти смысл жизни. Попробовали бы они найти смысл смерти! И жизни после смерти. Вечной жизни.

— Я не хочу, — вторит Аня моим мыслям. — Я не хочу жить вот так. Или что мы делаем?.. Существовать вот так я не хочу. Я хочу умереть по настоящему! В том, что я продолжаю существовать, нет никакого смысла.

В моем мозгу всплывает образ моего убийцы. Вот! Хорошая подсказка, спасибо! Смыслом моего теперешнего существования я могу объявить месть. Это позволит мне вести осмысленное существование как минимум до того момента, как я найду Дашкиного муженька и убью его. А поскольку он получил лет десять или около того, то ближайшая десятилетка моей «жизни» будет наполнена смыслом. Потом, когда он выйдет, я найду его и убью. А тогда уже можно будет и задаться поиском нового смысла.

Да. Как же раньше это не пришло мне в голову!

Анне — гораздо сложнее в этом плане.

Смыслом ее первой жизни была любовь. Вряд ли возможно перенести его в ее вторую жизнь.

— Нужно найти, — отвечаю я. — Нужно найти хоть какой-нибудь смысл. Хотя бы на время.

— Зачем?

Вот этого-то я и не знаю. Но с инстинктом самосохранения не поспоришь.

А этот вопрос — «Зачем?» — вселяет в меня полную безнадюгу. Это дурацкий, нехороший вопрос.

Нужно вставать и идти дальше.

Я поднимаюсь, помогаю встать Анне, беру бутылку с водой и иду вперед.

Дурацкий вопрос — «Зачем?».

Нужно идти. Нужно.

11

Что было бы, если бы иммунорм был способен воскрешать не только людей, но вообще любую живую тварь?

Даю на отсечение свою мертвую голову, очень скоро города заполонили бы мертвые кошки, собаки, хомячки и прочие твари. Нашлись бы тысячи людей, которые принялись бы пичкать своих и не своих собак препаратом, чтобы потом удавить или отвести к ветеринару и усыпить. Просто так, из любопытства. Или потому, что держать мертвых собак и кошек стало бы модным. Из экономии наконец — кормить-то не надо. И какая-нибудь очередная ушибленная гламурностью «звезда», держа перед камерой своего мопса, щебетала бы: «Ой, Ричи у меня мертвенький, да-а-а… Такой лапусик!»

В небе летали бы мертвые птицы, а в реках плавали мертвые рыбы. И крокодилы. Которым, в их мертвом состоянии, совершенно пофигу были бы сибирские морозы, и сожрать они никого не могли бы.

Бог, сидя на небе и взирая на очередную хрень, которой маются его, по образу и подобию, создания, выщипал бы себе всю бороду, в тысячный раз сожалея о той субботе, в которую ему взбрело в голову замесить глину и вылепить из нее Адама…

А ведь есть повод в очередной раз подумать о пресловутых «секретных разработках военных», о том, что иммунорм — это вырвавшийся из секретных лабораторий демон. Или не вырвавшийся, а — выпущенный специально, исподтишка…

Я неправильно использовал добытый на лесопилке автомат. Нужно было избавить от пустоты Анну и себя.

Тогда наша смерть обрела бы свой высший полноценный смысл.

12

На восходе солнца я останавливаюсь у синего придорожного щита с надписью «д. Волковатово». Несколько минут я тупо смотрю на него, пытаясь осознать, нужно нам идти в деревню или нет. С одной стороны — нужно, потому что бутылка давно пуста, а лужи еще не оттаяли с ночи. С другой стороны — давит понимание того, что ничего хорошего из визита к Илье не выйдет. В конце концов, можно набрать воды из колодца в любом дворе и двигаться дальше.

Анна берет меня за подбородок, поворачивает мою голову к себе.

— Что? — спрашивает она.

— Здесь живет мой давний друг, — отвечаю я. — Думаю, стоит к нему идти или нет.

— Нет, — категорически утверждает она.

— Хорошо, — соглашаюсь я. — Просто дойдем до ближайшего колодца и наберем воды.

Девушка задумчиво пожимает плечами.

Жажда ощущается уже давно, от нее никуда не деться. Хочешь, не хочешь, а в деревню идти надо.

— Ты можешь подождать меня здесь, если боишься, — говорю я.

Она отрицательно машет головой.

Тогда я сворачиваю вправо, на дорогу, уводящую к деревне.

Когда мы подходим к первым домам, нас обгоняет «Нива». Машина проезжает метров тридцать и вдруг резко останавливается. Дверь открывается, и на дорогу буквально выскакивает и бросается к нам бородатый мужик в толстой куртке, в сапогах до колен и в вязаной шапке на голове.

— С ума сойти! — орет он. — Это что за явление Христа народу?!

Илья. Еще прежде, чем разглядел и узнал в этом раздобревшем бородаче своего друга, я узнаю его голос.

— А я смотрю и ничего понять не могу! — продолжает Илья, приближаясь к нам. — Вроде, думаю, Серега. Но откуда, думаю, ему тут взяться. Ничего не пойму.

Мы останавливаемся, а он подходит к нам, изумленно глядя на девушку в одной тонкой блузке.

— Что случилось? — спрашивает он, протягивая мне руку для рукопожатия. — Что за черт? Вы в таком виде… спозаранку… на дороге… Вас грабанули, что ли?

Я пожимаю его руку.

— Ни хрена себе! — восклицает он. — Да у тебя рука как лед! А ну, давайте в машину, быстро! Потом все расскажете. Девушка же пневмонию заработает, ты че!

Из машины выходит молодая женщина, останавливается, смотрит на нас. Это, наверное, ильюхина жена.

— Машка моя, — кивает в ее сторону Илья, улыбаясь. — Мы с ней на выходные в город мотались… Ну, давайте, чего стоите!

Он хватает за руку Анну, тянет ее к машине. Девушка с мольбой смотрит на меня, но что я могу сделать.

— Давайте, ребя, давайте! — торопит Ильюха, увлекая ее за собой. — Серег, она ж ледяная вся, твою мать!.. А ты чего молчишь-то, как неродной?!

— Илья! — окликает его жена, которая все это время стоит, не сводя с Анны глаз. — Илья!

— А? — бросает он.

— Отпусти ее! — строго произносит женщина.

— В смысле? — не понимает мой друг.

— Какой тебе еще смысл! Ты не видишь?.. Глаза-то разуй!

Я уже сделал несколько шагов за ними, но теперь останавливаюсь и жду, что будет дальше.

Ничего не понимающий мой друг подводит Анну к машине, но жена встает у них на пути, перед дверью, к которой он протянул руку, не давая ему открыть.

— У нас не труповозка! — произносит она железным голосом.

— Чего? — Ильюха оторопело смотрит на супругу. — Ты че, Мань, сдурела?

— Ты в глаза-то ей посмотри, — отвечает та. — На лицо, на руки…

Илья поворачивается к Анне, всматривается.

Кажется, до него доходит. Он отпускает девушку, поворачивается ко мне. Минуту или две смотрит на меня.

— Серег?..

Я молча киваю.

— Как же это… — читаю я по его губам.

Аня отходит в сторону, встает не глядя на нас.

— Серег… Как же это?..

Я пожимаю плечами, потом показываю на бутылку, подношу ее к губам, делая вид, что пью.

— Садись в машину, поехали, — командует Мария мужу. — Руки спиртом протри.

— Да подожди ты! — кричит Илья. — Может, им обогреться надо и…

— Ты идиот?! — она дергает его за плечо, толкает к машине. — У тебя ребенок дома, а ты туда трупы потащишь?!

Илья жалобно смотрит на меня. Наверное, он еще надеется: сейчас я докажу, что жена его ошибается.

Я улыбаюсь. Потом поднимаю бутылку, стучу по ней пальцем, снова подношу ее к губам.

Мария открывает машину, достает початую полторашку воды, бросает под ноги Анне.

— Садись, поехали! — командует она мужу.

— Подожди ты! — морщится Ильюха.

Но она не ждет. Садится в машину, яростно захлопывает за собой дверцу.

Я делаю несколько шагов вперед, останавливаюсь напротив друга. Анна поднимает брошенную бутылку, подходит, встает за моим плечом.

Мы с Ильей несколько минут молча смотрим в глаза друг другу.

Когда Мария жмет на клаксон, Ильюха вздрагивает, а в глазах его я вижу (или мне показалось?) облегчение. Он бессильно пожимает плечами, поворачивается и молча садится в машину.

Уже отъехав метров на десять, «Нива» пронзительно и долго сигналит; сигналит, пока не скрывается за поворотом…

Ну ладно. У отложенной смерти есть одна положительная сторона: можно со всеми попрощаться. И как бы побывать на собственных похоронах.

Я беру у Анны брошенную нам початую бутылку «Фанты». Кажется, Илье очень повезло с женой… м-да.

Будь я один, я бы не раздумывая забросил эту подачку вон в тот серый сугроб. Но девушка хочет пить, поэтому я переливаю «Фанту» в нашу тару — она побольше и еще пригодится.

Да и не пристала мертвым гордыня, это — удел живых.

13

Часам к четырем мы, совершенно обессилевшие, окольными путями, добираемся до Березняков и пустынными нехожеными улицами крадемся к нашей даче.

Березняки довольно регулярно патрулируются полицией, поэтому осторожность не помешает. Тем более, что теперь у меня есть цель, есть смысл — мне нужно попрощаться с мамой. Я старательно не думаю о том, что цель моя довольна жестока по отношению к ней. Наверное, она уже смирилась с моей смертью (ведь полиция наверняка выяснила, кто был убитым любовником убитой Дашки), ну или с исчезновением. И теперь, когда я явлюсь к ней с того света…

Нет, я старательно отпихиваю от себя эту мысль.

Ключ как обычно лежит в углярке, на полочке, в старой жестяной банке из-под «Нескафе». Я завожу Анну в дом и первым делом иду во двор, к колонке, чтобы накачать в бутылку воды.

Возвратившись, вижу, что Анна стоит перед фотографиями, развешанными над старым комодом.

— Это твоя мама? — спрашивает она, когда я подхожу и встаю рядом.

— Да. А это — отец… Брат. Он умер семи лет, от порока сердца. Ему повезло: иммунорм тогда еще не придумали.

Кто-то, то ли бог, то ли дьявол, дал нам второй шанс. Но люди считают это ошибкой и в меру своего разумения стараются ошибку исправить.

— Красивая! — говорит Анна. — Ты больше на нее похож, чем на отца.

— Хочешь чаю? — предлагаю я.

Она удивленно смотрит на меня.

— Ну что, в самом деле, все вода да вода! — говорю я. — Почему бы не побаловать себя чайком!

Я понятия не имею, что с нами произойдет, если мы напьемся чаю. Горячего. И произойдет ли что-нибудь.

Есть мы не можем, это совершенно точно, проверено. Пища просто не проходит, она застревает в горле комом. Наверное, из-за отсутствия слюны и слизистой. Но даже если и протолкнуть ее в себя, то ведь пищеварения все равно нет, и еда будет просто гнить в желудке.

А вот горячий чай… С вареньем…

— Ну что? — потираю я руки. — Ставим чайник?

Анна неуверенно пожимает плечами.

Я включаю счетчик, переливаю воду в электрочайник. Открываю банку вишневого варенья — в нем больше сиропа.

И смеюсь. Потому что смысла в варенье нет никакого — ни вкуса, ни запаха все равно не почувствуешь.

Забавный второй шанс нам предоставлен! Тот, кто его нам позволил, сразу четко и ясно дал понять: ребята, отсрочка дана вам совсем не для того, чтобы вы и дальше впустую наслаждались жизнью! Никакого варенья, сна до одиннадцати и суетных желаний! У вас есть дела поважнее…

Правда, он не объяснил — какие. Догадайся сам, называется.

Я смутно подозреваю, что этот некто, по доброте душевной, дал нам возможность исправить совершенные ошибки. Или не по доброте, а в целях сохранения баланса, чтобы мир не ухнул в бездну и хаос.

Ошибок в жизни я совершил много, ох много! Но которая из них главная, та, которую нужно исправить, чтобы размотать весь клубок, я не знаю.

Индикатор чайника гаснет. Я завариваю чай, безнадежно ловя ноздрями исходящий от него пар. Все надеюсь на чудо: а вдруг какой-то из запахов, какое-то из воспоминаний возьмет и разбудит, оживит чувства!..

Мы с Анной садимся за стол у окна, друг напротив друга. Я наливаю когда-то золотистый, а сейчас — серый, напиток в старые чашки из некогда любимого маминого сервиза, чашки из моего детства, доживающие свой век на даче. Демонстративно кладу в чай три ложки вишневого сиропа.

— Может быть, не надо? — опасливо жестикулирует девушка.

Я машу рукой, делаю глоток.

С минуту я сижу, прислушиваясь к ощущениям. Но ощущений нет. Просто нет. Никаких.

Тогда, зло и отчаянно, я делаю глоток за глотком, за минуту выпивая все, весь этот почти кипяток.

Когда подношу чашку ко рту в последний раз, чтобы проглотить вишневый осадок, в нее что-то падает. Всмотревшись, вижу, что это зуб — совершенно целый, не обломанный, не тронутый кариесом зуб. Он очень темного серого цвета, а значит, в реальности он черный, или близко к тому.

Щупаю языком во рту, выискивая дырку и легко выталкиваю наружу еще один, клык.

Анна отставляет чай, который так и не пригубила, с тревожной тоской смотрит на меня.

— Наверное, десны сварились… — говорю я. — Плевать.

— Я не буду, — отвечает девушка. — Не хочу ходить беззубой.

И улыбается вымученной улыбкой.

— Я хочу умереть, — говорит она через минуту, и из глаз ее стекают по щекам слезы.

«Всё отнял господь, оставил только глаза, чтобы плакать» — вспоминается мне цыганская поговорка.

— Убей меня, — продолжает Аня.

Я отрицательно мотаю головой.

— Убей, — просит она. — Я не хочу, чтобы из меня вываливались зубы.

— Ты дожила бы до старости, — улыбаюсь я, — и они все из тебя повывалились бы, все равно.

Она не принимает мой шутливый тон.

— Я не хочу быть… трупом. Не хочу вонять. Не хочу пугать людей одним своим видом. Не хочу, чтобы прикоснувшись ко мне, протирали руки спиртом. Не хочу. Не хочу!

— Успокойся. Среди живых тоже полно вонючих, страшных и заразных, после которых нужно мыть руки.

— Но они живые!

— Многие из них не живее тебя, поверь. Все относительно и все зависит от мерила.

— Не хочу! — упрямо повторяет она.

— Давай дойдем до города? — предлагаю я.

— И что?

— Что-нибудь. Не знаю. Там видно будет.

Она размышляет несколько минут.

— Обещай, что ты убьешь меня по первому требованию, если я дойду с тобой до города, — говорит она наконец.

Девочка серьезна. Нельзя ни шутить, ни уходить от темы. Потому что она может попробовать сделать это сама, не дожидаясь моей помощи.

— Хорошо, — киваю я. — Только обещай, что не будешь пытаться сама.

Еще одно короткое раздумье.

— Обещаю. Это нетрудно. Я трусиха и всегда боялась боли.

Я заставляю ее встать, потому что мы засиделись за столом и рискуем окостенеть.

Мою чашки и чайник, составляю посуду обратно в шкафчик, хорошенько обтерев — не дай бог!

Когда возвращаюсь в комнату, Аня лежит на диване. Обнаженная.

— Иди сюда, — жестикулирует она и на глазах ее снова выступают слезы, теперь — стыда.

— Бессмысленно, — отвечаю я. — Ничего не получится, ты же понимаешь.

— Иди сюда!

Я подхожу, присаживаюсь рядом, пытаюсь втолковать ей, что…

Но она останавливает мои руки, начинает лихорадочно расстегивать мою рубаху.

Я раздеваюсь, ложусь рядом. Я не чувствую ее. Точно так же, как не чувствую дивана, своей наготы или желания обладать ею.

— А вдруг получится, — частит она так, что я едва успеваю следить за ее руками. — Вдруг! И мы оживем… Представляешь? У нас на курсе была одна девочка… больная. У нее было что-то с ногами, она почти не ходила. Врачи говорили ей, что ей нужен… нужен партнер, а еще лучше — родить. И тогда все у нее пришло бы в норму. Но парни даже не смотрели в ее сторону, потому что она была очень толстая и совсем некрасивая… Вот… Представляешь, что мы с тобой после этого вдруг — раз, и оживем! А?!

— Ты все еще веришь в сказки, — отвечаю я. — Только в сказке мертвая царевна оживает от поцелуя.

— Ты злой, — она отворачивается, кусает губу, плачет.

— Не плачь, — я глажу ее по волосам.

Бедная девочка! Такая живая, такая теплая и… Очнуться однажды в сером холодном мире, где нет ни цвета, ни запаха, ни вкуса, ни радости, ни любви!..

— Обними меня, — просит она.

Я обнимаю ее, осторожно прижимаю к себе, боясь переусердствовать. А она припадает губами к моим губам.

Я отстраняюсь, чтобы видеть ее всю, целиком. Любуюсь ее небольшой грудью, плоским животом, стройными бедрами. Я как последний идиот, кажется, сам поверил в чудеса и жду, что сейчас возникнет между ног знакомое тяжелое напряжение, пытаюсь раззадорить себя, представляя вкус ее сосков, представляя ее живой и теплой.

Но разумеется, ничего не происходит, и ничего, кроме эстетического удовольствия, созерцание ее красивого тела мне не дает.

Тогда я снова прижимаю ее к себе. Она прячет лицо у меня на груди, и я чувствую, как сотрясаются ее плечи в беззвучных рыданиях.

А я глажу и глажу ее по голове, и знаю, что она ничего не чувствует…

А знаешь, бог, ты все-таки жесток! Ты порядочная сволочь, если вдуматься!

14

Мы уходим с дачи, когда солнце уже садится за горизонт. Ночью идти будет безопасней — нет шансов нарваться на полицейский патруль, да и просто на веселых ребят, которых в районе Березняков всегда хватало.

В город мы входим еще затемно, и это тоже хорошо, потому что и в старой маминой болоньевой куртке, в платке на голове, Анна выглядит не менее экстравагантно, чем в одной изодранной и наверняка грязной блузке посреди марта месяца.

— Ну что? — спрашиваю я ее, остановившись на перекрестке, под светофором, безостановочно мегающим своим серым глазом. — Куда ты идешь?

— С тобой, — отвечает она.

— Я иду домой. А ты не надумала?

— Нет. Тогда я подожду тебя где-нибудь. Ты вернешься?

— Думаю, да.

— Если не уверен, то убей меня прямо сейчас. Ты обещал.

Шантажистка…

— Вот что, — говорю я. — Ждать тебе негде, да и незачем. Пойдешь со мной.

— Нет.

— Да.

Я беру ее за руку и сворачиваю на Победы.

На городских улицах снег уже почти сошел. Еще очень рано, поэтому только пепельно-серые столбы света от фонарей да мигающие тут и там светофоры напоминают, что, в отличие от нас, этот город пока еще жив.

Я прохожу мимо знакомой с детства витрины гастронома, сменившего за мою жизнь пяток названий и десяток хозяев, и сворачиваю в наш вечно темный двор.

— А ты где жила… живешь? — остановившись, спрашиваю я у Анны.

Она недоуменно кивает на мой дом:

— Здесь.

— В смысле?.. Ты хочешь сказать, что живешь в моем доме?

— Это и мой дом, — улыбается она. — Я живу в первом подъезде.

Невероятно!

Живешь с человеком на расстоянии двух подъездов и даже не подозреваешь о его существовании. А чтобы с этим человеком встретиться, нужно умереть, воскреснуть и попасть в лагерь для рецидивистов!

— Давай, я отведу тебя домой? — предлагаю я.

— Нет! — лицо ее передергивается мучительной судорогой. — Я не могу! И не хочу.

Вот и я бы тоже не должен. Но я, сволочь, пойду. Хотя отчетливо представляю, чем все может закончиться.

Я беру девушку за руку и веду за собой.

Мы поднимаемся на третий этаж, и я с тоской замираю перед моей дверью.

Ключей у меня нет. У меня вообще ничего нет, не осталось ни единой вещи из прошлой жизни — что-то забрали себе задержавшие меня менты, что-то ухватили принимавшие меня в лагере вояки. Остальное выбросили там же.

Несколько раз я подношу руку к звонку и отдергиваю ее в последний момент, когда палец уже готов коснуться кнопки.

Анна тянет меня за рукав.

— Пойдем? — кивает она вниз.

Я знаю, что мне лучше послушаться девушку, чье, даже мертвое, сердце добрее и деликатней моего. Но я поднимаю руку и вдавливаю кнопку звонка до упора — раз, два, три…

Проходит не знаю сколько времени, прежде чем дверной глазок чуть меняет цвет на более светлый — в коридоре включили свет.

Потом этот светло-серый лучик перекрывается разглядывающим меня глазом.

Наконец, дверь распахивается, и я вижу отца. Он стоит в одних трусах и очумело-недоверчиво смотрит на меня.

— Сергей?!

— Здравствуй, пап! — жестикулирую я.

— Сергей? — повторяет он, оглядывая меня с головы до ног.

— Ну да. Не похож?

— Ты почему не разговариваешь? — недоумевает он.

Без очков отец не может как следует меня рассмотреть, он щурится и наклоняется вперед, вытягивая шею.

— Не могу, — отвечаю я. — Можно войти?

Отец растерянно оглядывается, словно спрашивает совета у двери в комнату, трет подбородок ладонью. Потом произносит что-то.

— Пап, я очень плохо слышу. Говори со мной как с мамой.

— Где ты был? — жестикулирует он.

За тридцать пять лет жизни с мамой он так толком и не выучил язык жестов.

— Давай, я войду и все тебе расскажу, — говорю я. — Мама проснулась?

— Мама? — срывается он на голос, потом, спохватившись, снова переходит на язык глухонемых. — Нет, сынок, мама… Ты же ничего не знаешь… Где ты был столько времени?

— Пап, можно мне войти?

Он снова оглядывается на дверь, неуверенно почесывает белую грудь с редкими волосами.

— Сынок… Мама-то, она… Она ведь умерла, сынок.

Что говорит этот человек? За тридцать пять лет он так и не выучил толком язык своей жены!

— Мама — что? — переспрашиваю я. — Говори правильно, пап!

— Я и говорю, — дергает он бровями.

Пережде, чем он успевает продолжить, дверь из комнаты открывается, и в прихожую выглядывает заспанное толстомясое лицо неизвестной мне женщины.

Отец вздрагивает, оглядывается на нее, смущенно ссутуливается.

— Сынок, это… Это Надя.

— Что происходит, отец? Где мама?

— Ну так я и говорю, сынок… Мама умерла. Уж два месяца как.

— Кто это? — хрипит тетка сонным голосом.

Отец поворачивается к ней, быстро что-то объясняет.

— Так он же мертвяк! — восклицает женщина, показывая на меня пальцем.

— Отец, где мама? — спрашиваю я, когда он оборачивается и смотрит на меня, подслеповато щурясь, пытаясь, наверное, определить признаки мертвеца на моем лице.

— Не знаю, — отвечает он, сторонясь и чуть прикрывая дверь. — Не знаю. Ее забрали.

— Кто забрал? Куда? — я уже знаю ответ, он может не отвечать.

— Ну, кто… Она ожила и… Она так страдала!.. Я позвонил… А ты, сынок? Ты как?

Тетка, которая неуверенно жмется в проходе, кричит, разглядев за моей спиной Анну:

— Он еще и девку мертвую с собой притащил! Что ты с ним стоишь, Коля? Посмотри на его лицо, он же сейчас бросится на тебя!

Отец заглядывает за мое плечо, еще больше прикрывает дверь.

— Сынок, правда, что ли?.. Ты что, тоже умер?

— Меня убили, — говорю я.

— Убили?.. Кто?.. Мы ничего не знали. Мама все плакала по тебе…

Неужели он сдал ее? Неужели этот сморчок просто позвонил и вызвал труповозку?!

Отец стоит, переминаясь с ноги на ногу на холодном линолеуме — жалкое, белопузое, бестолковое чмо в полосатых разношенных трусах. А из-за его плеча выглядывает толстая тетка с лицом прожженной вокзальной буфетчицы и что-то бубнит ему на ухо.

Два месяца, сказал это дрищ. Два месяца, как мамы нет.

— От чего она умерла? — спрашиваю я.

— Не знаю, сынок. Просто упала на кухне, и все. Не знаю, сынок.

— Какой я тебе сынок! — бросаю, поворачиваясь к лестнице.

Когда на площадке я оглядываюсь, дверь уже закрыта.

Анна догоняет меня, берет за руку, заглядывает в глаза.

Что она может увидеть в моих мертвых глазах!

Значит, мама тоже попала в лагерь. Возможно, в тот же, где держали и меня. Возможно, она все это время была в соседней камере.

Правда, на север от города был построен еще один лагерь, специально для рецидивистов. Может быть, она попала туда.

— Я должен найти ее, — говорю я.

— Где? — безнадежно разводит руками Анна.

— Я должен! — повторяю я.

Она пожимает плечами, а по щекам ее скатываются две слезинки.

Дверь нашей квартиры приоткрывается, в образовавшуюся щель высовывается голова отцовой пассии; увидев, что мы еще не ушли, она морщится и исчезает. Дверь захлопывается, окончательно отрезая меня от мира прошлого…

Я знал, что отношения у мамы с отцом со временем все более и более отдалялись от идеала, но чтобы он поступил вот так…

— Она в лагере? — спрашивает Анна.

— Ну а где же еще!

— Ты не сможешь ее там найти.

— Да. Но можно сделать запрос. Даже в этой стране вечного бардака все равно должен вестись какой-то учет.

— Но забрать ее ты не сможешь.

Я и сам это знаю. Даже если найти человека, который возьмется сделать для одного мертвеца запрос о другом, дождаться ответа, и даже если в ответе будет что-то конкретное, дальше этого все равно дело не пойдет. Отдать маму могут только отцу, но ему-то она как раз и не нужна. А других близких родственников, кроме меня, у нее нет. И я никогда ее больше не увижу…

Мы выходим на улицу, останавливаемся у скамейки. Я киваю на первый подъезд, вопросительно смотрю на Анну. Она качает головой: нет.

Молодец! Сильная девочка!

— Куда мы теперь? — спрашивает она.

— На кладбище! — зло пишу я.

Нет, ну а что она, в самом деле, все «куда» да «зачем»… Если б я знал!

— Прости, — я провожу по ее волосам. — Если ты со мной, то мы сейчас зайдем еще в одно место. А потом вернемся на дачу, если ты не против. И будем жить там, день за днем, без сна и еды, медленно сходя с ума… Как думаешь, мертвец может сойти с ума?

— Думаю, может, — кивает она. — Ну, пока не попробуешь, все равно не узнаешь… А куда мы зайдем?

— Хочу наведаться на место своей смерти, — улыбаюсь я. — Ностальгия, наверное.

Я нисколько не сомневаюсь, что Дашкин муж в тюрьме, но я, собственно, и не ради него хочу пойти к их квартире. Если Дашка даже и принимала иммунорм, то она тоже сейчас в лагере, надеяться застать ее, мертвую, дома — глупость. Всё это я понимаю. Но меня просто тянет туда. Наверное, я скоро сдохну по-настоящему, ведь перед близкой смертью людей нередко тянет по некогда любимым местам.

— Это не ностальгия, — качает головой Анна. — Это другое. Это — вечная мужская тяга к поиску приключений на разные части тела.

— Пусть так, — соглашаюсь я. — Ты со мной?

— С тобой. Без меня ты сойдешь с ума на даче не так быстро, — смеется она.

15

Менты останавливают нас на Лазо, за пару минут до того, как мы свернули бы на Гоголя и уже не встретились бы им.

— Молодые люди! — окликает нас один, выходя из «уазика». — Можно вас на минуточку?

Вот и все. Наше путешествие окончено. Сойти с ума на даче нам не грозит. Нас ждет лагерь, и, конечно же, расплата за побег и убийство. Страшная расплата, без сомнения. Наверное, лучше нарваться на пулю сейчас, чем попасть в руки тому прапору.

Но менты — не солдаты; у них пулю выпросить сложнее, они, как-никак, под законом ходят. Холодный разум, чистые руки и все такое…

Мент обходит машину и направляется к нам; за ним вылезает напарник, поправляя автомат, и останавливается, озирая нас цепким взглядом.

— Можно полюбоваться на ваши докуме..? — начинает подходящий к нам мент и не договаривает, останавливается в двух метрах.

— Ба! — произносит он. — Слышь, Костян, да это зомбаки!

— Ага, я уже просёк, — отвечает автоматчик.

— И что мы теперь с ними делать будем?

— Да похуй, — равнодушно отзывается Костян. — Как скажешь.

— Ну что, в кандей их? — предлагает первый.

— Нахуй они нужны! — приоткрывает свою дверь водитель. — Я эту вонь не повезу! Машину ты будешь мыть?! Вызывай труповозку и сдавай.

— Труповозку заебемся ждать сейчас, — зевает Костян. — Может, пусть пиздуют?

На лице стоящего напротив нас отражается внутренняя борьба.

Ну, давай, оборотень, садись в свою машину и валите отсюда. У вас есть дела поважнее, чем возиться с двумя трупами! Нам нельзя обратно в лагерь…

— Не, — произносит оборотень после минутного раздумья. — Чего там, вчера, за ориентировку давали по зомбакам?

— Да хэзэ, — отзывается автоматчик. — Я не помню. Что-то типа побега было, из лагеря.

Если бы у меня была кровь, я бы почувствовал сейчас, как она похолодела. Но я не чувствую ничего, кроме безнадежной тоски и усталости. И мне жалку Аню.

— Но там девки, вроде, не было, — добавляет Костян.

— Да не, была как раз, — возражает первый.

— Серый, — вмешивается водитель, — оно тебе надо, а? Под конец смены? Если сейчас повезем их, сам прикинь: пока оформим, пока сдадимся, пока ты машину помоешь… Никакого навара, один головняк.

Мой тезка-оборотень задумчиво смотрит на нас, поигрывая желваками.

— А может это..? — обращается он к напарникам. — На карьер? Постреляем, а?

— С тридцати метров! — оживляется автоматчик. — А чего, можно!

— Я не повезу, — качает головой водитель. — Да и конец смены уже. Заебало все.

И тут с Гоголя выруливает автозак. Я узнаю этот тип машин в любых обстоятельствах и легко отличу его от хлебовозки, от мебельного фургона, от рыночного развозчика — от чего угодно. За последние месяцы я наездил в автозаках столько, что изучил их вдоль и поперек.

— О! — радуется мент-водитель. — Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет на хуй!

Менты машут руками, останавливают машину, за рулем которой сидит солдат с нашивками ефрейтора, и о чем-то долго переговариваются с сидящим рядом возле шофера прапорщиком.

— Ну, чего там? — спрашивает водитель у вернувшегося автоматчика.

— Да все заебись! — радостно отвечает тот. — Лагерные с грузом из комендатуры едут.

— Э, трупаки! — кричит он нам. — Рванули к автозаку!

— Повезло! — улыбается водитель, явно довольный тем, что не придется под конец смены возиться с нами.

Мы забираемся в фургон, где уже сидят на скамье четверо наших собратьев по несчастью. Когда за нами с громким лязгом закрывается дверь, я не сажусь на скамью. Я объясняю Анне, что места в машине достаточно, поэтому нам лучше лечь на пол — ведь неизвестно, сколько придется ехать.

Я ложусь на тряский пол и закрываю глаза. Мне не охота разговаривать и я не обращаю внимания на девушку, которая тянет и тянет меня за руку.

Как ни странно, я чувствую огромное облечение. Оттого, что к нам, наконец, вернулась определенность. Оттого, что не нужно больше задавать себе эти бесконечные вопросы «Зачем?» и «Куда?» и искать на них ответы.

Этот наш глупый побег и все последующие никчемные метания были совершенно лишены смысла и перспективы. Я только зря погубил жизнь солдата, который хоть и был мразью, но, в конце концов, всего лишь делал свою работу. Я убил двух рецидивистов, которые меня об этом не просили, хотя и думаю, что сделал для них благое дело. Все это было напрасно и бессмысленно. Наше место — в лагере, если уж дьявол или бог не захотел, чтобы мы спокойно лежали на кладбище и никому не мешали. В лагере не нужно отвечать на вопросы, не нужно думать, а главное — нет никакой реальной или надуманной цели, ради которой ты начинаешь совершать дурацкие необдуманные поступки.

Я искренне рад, что возвращаюсь туда, откуда по глупости вырвался. Да, наверняка, там меня ждет смерть, окончательная и бесповоротная. Но я нисколько не боюсь ее, и более того — я ее жду. Это неправильно, когда в мертвое тело попадает живой разум со всеми его желаниями, мечтами и памятью о настоящей живой жизни.

Что там Анна спрашивала про душу?.. Да, ошибка природы, сбитой с толку иммунормом, заключается в том, что душа не покидает мертвое тело. Душа остается в трупе и пытается продолжать жить в нем, как ни в чем не бывало, как в живом. И чем больше позволяет себе душа, тем ей делается хуже, больней.

Но ничего, теперь все будет хорошо.

Теперь будет смерть — легкая и безболезненная.

Но вы, живые люди…

Я имею полное право пожалеть о том, что умерев, не стал зомби, или вампиром, или еще какой-нибудь подобной дрянью, фантазиями о которой вы так любите щекотать себе нервы. Людоеды с ненасытной жаждой крови — это как раз те мертвые, которых вы заслуживаете!

Ничего, ничего, иммунорм еще не закончил свое шествие по планете; сатана так легко не отказывается от задуманного. Представьте, сколько этой дряни попало в страны третьего мира, во все эти зимбабвы и анголы. И никто в тамошнем бардаке не запретит его к использованию. А потом наверняка появятся подпольные лаборатории, которые научатся получать иммунорм… И однажды наступит день, когда нас, мертвых, станет больше, чем вас, пока еще живых. И тогда уже вы будете гнить в лагерях, которые сами же и построили…

Я открываю глаза и, повернув голову, встречаю обращенный на меня взгляд Анны.

— О чем ты думал? — спрашивает она. — Ты улыбался.

— О том, что все будет хорошо, — отвечаю я.

Хочется пить. Наша бутылка давно была пуста. Да и все равно у меня ее выбили из рук перед посадкой в машину.

— А разве может быть все хорошо? — поднимает брови девушка.

Я не отвечаю, потому что не знаю, что ответить.

Четверо наших попутчиков тупо и равнодушно смотрят на то, как мы жестикулируем. Выглядят они плохо — наверное, был большой до-реанимационный период.

— Я боюсь остаться одна, — говорит Аня. — Боюсь, что нас разведут по разным камерам.

— До камеры дело, может, и не дойдет, — улыбаюсь я. — Но если что, держись за меня покрепче.

Я тоже не представляю себе прежнего одиночества. И если нас не убьют сразу, я сделаю все, чтобы… А что, собственно, я могу сделать?..

16

Когда дверь фургона открывается, я вижу лагерь.

Но это не тот лагерь, в котором мы были. Нет знакомых бараков, плаца и бетонной стены. Есть коридоры из густо переплетенной колючей проволоки и подобие камер — огороженные той же самой колючкой участки земли под открытым небом.

Ух ты! Да это ж прямо курорт по сравнению с нашей зоной! День и ночь на открытом воздухе, когда над головой то солнце, то звезды. И можно лечь, потому что в «камерах» довольно свободно.

Значит, нас привезли не в ту зону, а — в другой лагерь. Спасибо менту-водителю, который не захотел везти нас в отделение! Ведь по ориентировке нас обязательно вернули бы в наш прежний лагерь. А теперь… Теперь найдите-ка нас, попробуйте!

Мы вылезаем из машины и оказываемся в коридоре, образованном двумя рядами солдат в ОЗК и противогазах, за которыми не видно лиц и глаз. Все тот же кошмарный сон, от которого нельзя проснуться!

Человек с нашивками мамлея поверх защитного костюма осматривает нас.

Мы с Аней стоим, крепко взявшись за руки, всем своим видом давая понять, что мы неразлучны, что мы — единое целое. Мамлей задерживается возле нас, осматривает с ног до головы, зачем-то даже оттягивает кожу на руках, под локтем, прокатывает ее между пальцами.

Потом делает знак двум ожидающим солдатам, и те расталкивают нас по разные стороны — четверых наших спутников в одну, нас с Аней — в другую. Деление по принципу консервации, наверное. Те-то четверо совсем плохи. У одного из них, когда офицер проводил свой тест, кожа на руке просто оторвалась, как кусок старой мебельной обивки, и теперь висит, открывая серое, надорванное щипком лейтенанта, мясо.

Я смотрю на огороженные участки, в которых обитают рецидивисты, и вижу, что мужчины и женцины содержатся в них вперемешку, так же, как и в нашем старом лагере. Значит, у них нет никаких особых причин разделять меня и Анну по разным «камерам».

Сначала солдаты уводят тех четверых и вталкивают их в ближайший большой загон, где собраны несколько десятков плохо сохранившихся трупов, и довольно тесно. Потом возвращаются за нами и делают знак следовать за собой.

У входа в наш загон, где стоят и лежат мертвецов десять, не больше, нас заставляют лечь на землю, и человек в ОЗК, с красным крестом на белой повязке на рукаве, делает нам укол.

Это что за новости?! Профилактика гриппа? А почему шприц не одноразовый?!

Я улыбаюсь собственной внутренней шутке и Ане, которая с тревогой смотрит на меня.

Ничего, ничего, девочка, успокойся. Что они могут нам сделать, сама подумай! Максимум, что они могут — это убить нас, помочь нам сбежать от вечности. Ты ведь хочешь от нее сбежать?

Влив нам в предплечье по дозе прозрачной жидкости, врач записывает что-то в блокнотик и ставит фломастером номера на наших шеях. Потом кивает солдатам, которые поднимают нас и вталкивают в загон.

— Что они с нами сделали? — тревожно спрашивает девушка, едва за нами закрывают дверь — ставят на место деревянный щит, обтянутый колючей проволокой.

— Не знаю, посмотрим, — пожимаю плечами я. — Больно все равно не будет, не бойся.

Интересно, какой смысл они находят в колючке? Ведь опасна она только для самих же солдат, поскольку может и порвать защитный костюм и поранить, занеся инфекцию. А для нас она не может стать никаким сдерживающим фактором.

— Это не тот лагерь, — продолжает Анна.

— Вижу, — киваю я.

— Я боюсь.

— Чего, глупенькая? — улыбаюсь я. — Смерть ты уже пережила, а это, говорят — самое страшное.

Я озираюсь по сторонам, оглядывая место, в которое мы попали.

Лагерь совершенно очевидно временный. Огромная пустошь посреди которой наспех огорожен большой участок, поделенный на секции-загоны для рецидивистов. По периметру кое-как натянута металлическая сетка, между высоких железных столбов. На каждой стороне, через равные промежутки, по три деревянных вышки для охраны. В стороне от лагеря стоят несколько вагончиков и дымит солдатская кухня, огорожен колючкой небольшой автопарк…

Через какое-то время в загон входит тот же человек с красным крестом, в сопровождении троих солдат. Он заставляет нас с Анной подняться с земли и осматривает наши предплечья, прикладывает к месту укола линейку.

Реакция Перке, что ли?

Я улыбаюсь своей мысли, а доктор некоторое время смотрит на меня сквозь очки противогаза и вдруг — дружески хлопает по плечу. Я не вижу его лица, но не сомневаюсь, что он улыбается!

Ни хрена себе! Куда же это мы попали?! Может быть, это так выглядит рай?..

Анна недоуменно смотрит на происходящее, вопросительно заглядывает мне в глаза.

— Что это было, — спрашивает она, едва за доктором закрываются ворота.

— Не знаю, — качаю я головой. — Думаю, здесь проводят над рецидивистами какой-нибудь эксперимент. Может, обкатывают лекарство от рецидива… Представляешь, если мы вдруг оживем?!

Анины глаза загораются надеждой.

Зря я это сказал. Уж кому, как не мне, знать, что никакого оживления быть не может.

Хотя… Ведь один раз мы уже ожили!

Я обнажаю предплечье и осматриваю место укола. Если там что-то и есть, то я ничего не различаю — все одинаково серо, ни опухоли, ни язвы, ничего.

И я даже представить не могу, чего бы такого мог вколоть нам доктор. Может быть, иммунорм? Но зачем бы это?

По коридорам между секциями раз за разом прохаживаются автоматчики, по одним им известному маршруту, осматривая импровизированные камеры.

Служба здесь, похоже, организована неплохо, но вот безопасность — ни к черту. Ведь вся эта куча мертвецов, если она вдруг вздумает сговориться и поднять бунт, снесет эти невинные ограждения на раз и просто задавит военных своей массой. И не помогут солдатикам их автоматики, тем более, что вряд ли все они тут стреляют как Дерсу Узала, и не многие из них в суете и панике бунта вспомнят, что стрелять нужно строго в голову.

Аня подходит ко мне ближе и тоже долго всматривается в место укола, но только пожимает плечами.

Один из сокамерников машет в нашу сторону рукой, вроде как: забейте, все равно ничего не поймете.

Все здесь наподобие нас — неплохо сохранились, явно с непострадавшим интеллектом. Но языка глухонемых, похоже, никто не знает, да и разговаривать особого желания не испытывает. Во всяком случае, махнувший нам равнодушно отворачивается в ответ на мою попытку заговорить с ним.

Включается музыка.

Сначала я не понимаю, что происходит, не верю своим ушам. Но музыка действительно звучит…

Похоронный марш.

— Ты слышишь? — спрашивает Анна.

Наверное, она тоже думает, что у нее галлюцинация после укола.

— Да, — киваю я.

Похоронный марш доигрывает до конца и умолкает.

Нет, ну ладно мы, мертвые… Но солдатам-то каково слушать эту музыку! И зачем? Это такая шутка? Смешно, да…

К вечеру в нашем загоне становится теснее. Возвращаются с работы еще человек двадцать.

Нас с Анной замечают, поглядывают на нас с любопытством. Сразу заметна разница с предыдущим лагерем, где никому не было никакого дела до стоящего рядом. Но там и не сортировали мертвецов по степени сохранности.

Нас замечают, но никто не делает попыток заговорить или просто подойти поближе. Ну, новенькие и новенькие…

Возможно, в этом лагере содержится мама… Я даже представить себе боюсь нашу встречу…

Когда на темно-сером небе появляются пепельные точки звезд — как-будто бог дунул на свою пепельницу, припорошив все небо, — снова приходит врач с линейкой и еще раз, при свете фонаря, осматривает нас с Анной и измеряет что-то на месте укола.

17

Утром нас всех выгоняют из загона, как и обитателей других секций; по колючим коридорам ведут на пустырь у выхода из лагеря. Там делят на группы и под конвоем автоматчиков выводят за территорию лагеря.

— Что это? — волнуется Анна.

— Наверное, поведут на работы, — объясняю я. — Кажется, здесь нет автобуса, будем добираться до производства своим ходом.

Я прав. Нас колонной проводят по пустынной дороге, ведущей до небольшой березовой рощи и далее, вокруг нее.

Мы оказываемся на обширном поле. На краю его стоит вагончик, возле которого сложены огромной кучей лопаты, а в нескольких метрах дальше притулился бульдозер. Поле поделено на прямоугольные участки, метров двадцать на двадцать каждый, огороженные колышками с протянутой между ними веревкой. Несколько таких участков уже превращены в глубокие ямы и с них снято ограждение.

Кажется, мы будем рыть котлованы под фундамент. Наверное, здесь будут строить постоянный лагерь для рецидивистов, обитающих пока во временном.

Ну что ж, по крайней мере работа безопасная — здесь тебе случайно не отпилит ни руку, ни голову.

Толпу мертвецов снова делят на небольшие группы, человек по пятнадцать, уже не обращая внимания на сохранность тела, а, кажется, наоборот — стараясь как следует перемешать хорошо сохранившихся с настоящими киношными умертвиями на вид, и каждую группу отводят к своему участку, после чего пара сонных мужиков в фуфайках, выбравшиеся из вагончика, приносят каждой группе лопаты и ломы.

Солдаты из нашего сопровождения становятся в оцепление по периметру поля…

Земля подается плохо — она еще промерзшая, оттаял только верхний слой, который под нашими ногами быстро превращается в кашу из серого снега и грязи; в этой каше увязают ноги. Мне, как и еще двоим из нашей группы, достается лом. С этими ломами мы постоянно переходим от одного копающего к другому, чтобы хоть немного раздолбить и взрыхлить землю. На обуви быстро налипают кучи грязи, которые мы волочим за собой, как когда-то каторжники таскали колодки. Я стараюсь почаще появляться возле Анны и особенно старательно долблю мерзлую землю на ее участке…

Я уже несколько раз подходил к этому мертвецу, но только сейчас, остановившись, чтобы расслабить руки, смотрю ему в лицо.

Он закончил жизнь в петле — на его шее виден рубец, след, знакомый мне по предыдущему лагерю, где я видел такой же у нескольких рецидивистов. А вот хромота исчезла — теперь он передвигается на своих двоих довольно уверенно, не хуже меня, во всяком случае. Да, смерть — хорошее средство от всех прижизненных болезней!

Заметив, что я остановился рядом и смотрю на него, мертвец поворачивается ко мне.

Ну, здравствуй!

Мой убийца замирает на некоторое время, всматриваясь в меня. Он явно не злоупотреблял при жизни иммунормом поэтому лицо его одутловато и перекошено, волосы местами повылезли, придав голове неопрятно-лишайный вид, под носом насохли коросты от вытекающей из ноздрей жидкости, нос приплюснут и вдавлен, как у боксера. Конечно, в его состоянии пошевелить полусгнившими мозгами — задача нетривиальная. Но через какое-то время ему удается вспомнить и связать в одну логическую нить мой образ и свое прошлое. Тогда рот его расползается то ли в гнусной улыбке, то ли в зверином оскале и он, отбросив лопату, делает шаг ко мне.

Ну что, приятель, вот уж встреча так встреча, да?! А ты, видать, не вынес своего душегубства, да? Слишком много на себя взял? Или просто ты до такой степени любил Дашку, что не смог жить без нее?

Что смотришь, мусор? Наверное, хочешь убить меня еще раз? Только на этот раз, гниль, шансов у тебя нет, на этот раз шансы — на моей стороне. Надо было не слушать Дашку и глотать при жизни побольше иммунорма, а не лимон с чесноком, которыми пичкала тебя она!

Вот что ты, падаль, сделал, а? За каким хреном ты тогда схватился за нож?! Ну поговорили бы, набили бы друг другу морды и разошлись, как в море корабли. И жил бы ты дальше со своей Дашкой, которая остаток жизни заглаживала бы свою вину перед тобой такими смачными минетами, о которых ты и не мечтал сроду, урод! Ты-то ведь и знать не знал и ведать не ведал, на что была способна твоя жена в постели!

Он делает еще один шаг, не сводя взгляда с моего лица.

Я поднимаю руки и скрещиваю запястья на голове, растопырив пальцы, изображая ветвистые рога.

Тогда он медленно, на негнущихся ногах, вытянув руки, шагает ко мне — ну настоящий киношный зомби.

Я поднимаю лом и бью его в грудь. Лом неожиданно легко входит в это подгнившее мясо, погружаясь в него на глубину ладони, наверное.

Мент останавливается, наткнувшись, вдруг, на препятствие, наваливается всей массой в желании дотянуться до меня. Я вижу, как медленно, буквально по миллиметру, погружается в его тело лом, а труп насаживается на него, так, кажется, и не поняв, что произошло и почему он вдруг не может свободно приблизиться ко мне.

Краем глаза я вижу, что вся наша группа прекратила работу и следит за происходящим. Вижу Анну, которая, взяв лопату на перевес, идет к нам. Вижу двоих солдат в ОЗК, которые спешат к нам по коридорам между ямами, передергивая на ходу затворы автоматов.

Ну что, мусор, сейчас, кажется, нас убьют. Но сначала я должен успеть убить тебя. Жаль, только, что тебе не будет так больно, страшно и непонятно-безысходно, как было мне, когда ты вогнал в меня двадцатисантиметровое лезвие кухонного ножа…

Мой убийца насадился на лом уже почти до половины, еще немного — и он дотянется до моего лица.

Тогда я делаю шаг назад, нажимая на свое оружие, и валю мента на землю.

Подошедшая Аня бьет его лопатой, плашмя, попадая по плечу.

Убийца даже не обращает на ее удар внимания, как и на железо, засевшее у него в груди — его глаза неотрывно следят за моим лицом, а руки все тянутся ко мне в бессильной попытке схватить за горло.

Мне нужно успеть — автоматчики уже нырнули под ограждение.

Я вытаскиваю лом из груди трупа и яростно бью мента острием в лоб, сокрушая череп, чувствуя, как легким толчком отдается в мои руки удар железа о лобную кость.

Успел!

Мы квиты, мусор…

Подлетевший автоматчик бьет прикладом в спину Анну, свалив ее на землю; другой заряжает мне в голову. Я падаю и вижу, как солдат делает в меня короткую очередь.

Не знаю, куда он попадает, но точно не в голову.

Идиоты! Учат вас, учат!.. А вам бы только пострелять почем зря…

Судя по толчкам, пули ложатся в грудь и в шею. Ну и что мне с того!

Тот, что ударил Анну, ставит ногу в сапоге на горло девушке и приставляет ствол автомата к ее голове. Я вижу, как широко распахнулись ее глаза навстречу новой смерти.

Не смей, щенок!..

Не вздумай, тварь! Убью!

Но солдат не стреляет. Пожалел симпатичную девчонку, наверное. Да и не так-то легко убить человека, пусть и мертвеца!

Я почему-то тоже до сих пор жив…

Приходят два мужика в фуфайках, приносят носилки.

Двое мертвецов из нашей группы, по команде солдат, кое-как загружают в носилки труп и уносят его, с волочащимися по земле свисающими ногами, к ближайшей вырытой яме, сбрасывают мента вниз.

Солдат для порядку несколько раз бьет меня прикладом в лицо, пинает напоследок и машет второму: пошли, ну их на хуй.

Анна встает, подходит, опускается на колени рядом со мной.

— Больно? — спрашивает она.

Я улыбаюсь:

— А тебе?

— У тебя нос сломан, — говорит она. — И губы порваны. И еще у тебя рана вот здесь, в горле. И в груди, вот…

— Неважно, — отмахиваюсь я. — Не стой на коленях!

— Это был он? — спрашивает девушка, кивнув на яму, в которую унесли труп.

— Да.

— Не надо было его убивать, — на глазах ее выступают слезы. — Ты отяготил свою душу еще одним убийством.

— Девочка моя, если бы я не убил его, он бы отяготил свою душу повторным убийством меня. Я не мог этого допустить, — отвечаю я вставая и поднимая с колен ее. — А так — и мне хорошо, и ему.

Она задумчиво качает головой: нет, неправильно это.

Я притягиваю ее к себе, обнимаю со всей нежностью, на какую способен мертвец.

Какая, все же, паскудная штука — эта жизнь! Живешь через два подъезда от человека и даже не догадываешься о его существовании. И чтобы понять, что это тот человек, с которым ты охотно прожил бы жизнь… нужно сначала сдохнуть.

Аня отклоняется, смотрит в мое покореженное лицо, медленно и осторожно целует в губы.

Слезы на ее губах обжигают меня — я чувствую это…

18

Еще три дня мы каждое утро ходим на поле и роем, роем, роем бесконечные ямы. Сегодня мы роем, а назавтра бульдозер их засыпает. Как в армейском анекдоте…

Мы с Аней не сомневаемся, что когда все поле будет перерыто, нас заставят начать сначала.

Но они, кажется, решили иначе…

Когда основная масса уже уходит с поля, нашу и еще три группы оставляют. Наверное, мы будем работать всю ночь. Я не против. Мне все равно. Что лежать на земле в загоне, что махать лопатой всю ночь здесь — разницы особой нет…

Но вечные два мужика в фуфайках обходят группы, собирая лопаты, уносят их к вагончику.

Потом солдаты окружают нас и ведут к крайней незасыпанной яме. Ударами автоматов заставляют выстроиться цепью в два ряда. Выезжает из-за вагончика бульдозер, подползает поближе и останавливается за спинами солдат, не заглушая двигателя. На гусеницу бульдозера вскакивает мамлей, который принимал меня с Аней в лагерь. Он без противогаза и с мегафоном.

— Граждане трупы! — слышим мы его голос.

Начинается первый в этом году дождь. Стоящая рядом со мной Аня поднимает к небу улыбающееся лицо, открывает рот, глотая живительную влагу, впитывая ее кожей. Дождь! Дождь — это жизнь. Теперь-то уж мы точно не умрем от жажды.

— Граждане трупы! — продолжает офицер. — Рад сообщить вам, что ваше пребывание в лагере смертников подошло к концу!..

— Нас отпустят?! — дергает меня за рукав Аня. — Но как же?.. Наверное, закон все же приняли…

— Сегодня, — продолжает лейтенант, — вы, наконец, получите то, что заслужили: просторную уютную могилу, в которой уже не будете никому мешать, а будете спокойно кормить червей, как и полагается мертвечине. Рад поздравить вас с этим знаменательным событием в вашей смерти! Ур-р-ра, товарищи мертвецы!

Он убирает от губ мегафон, оглядывает нас, словно ожидая ответных криков ликования.

— На этом считаю торжественную часть законченной! — объявляет он, снова поднося ко рту громкоговоритель. — Можно приступить к повестке дня… Товарищи солдаты!..

Солдаты бросаются к нам, ударами прикладов и пинками теснят мертвых к яме. Стоящий впереди меня грузный сутулый мужчина, получив удар в челюсть, валится назад, на меня. Рыхлый край ямы проваливается под моей ногой и я лечу вниз с трехметровой высоты.

Я вижу, как Аня с ужасом смотрит мне вслед, заглядывает в яму, выискивая меня обезумевшими глазами, потом открывает рот в немом крике и прыгает вниз, ко мне.

Сверху валятся один за другим трупы. Кто-то, наверное, пытался сопротивляться или бежать, потому что звучит короткая автоматная очередь.

Потом сверху валится земля; слышно, как наползает на яму бульдозер.

Аня сталкивает с себя упавшего на нее мужика с простреленной головой, тянется руками ко мне, ползет, а сверху валится на нее пласт грунта. Еще один. Потом земля сыплется беспрерывно, огромными и бесконечно тяжелыми массивами, которые не дают пошевелиться.

Я вижу торчащую из-под земли шевелящуюся анину руку, хватаю ее и из последних сил тяну девушку к себе. Ты не одна, девочка моя, я вижу тебя, я спасу тебя! Знай, что ты не одна!

Очередная гора грунта падает сверху, напрочь отрезая меня от серого света…

Я и так уже не могу пошевелиться, а бремя земли становится все тяжелее и плотнее — наверное, там, наверху, бульдозер укатывает закопанную яму…

Мне бы только не отпустить аниной руки!..

Ничего, люди, ничего…

Я, в отличие от вас, бессмертен. Мне не нужен воздух, мне неведома боль, меня не пугает теснота. Я буду зубами, час за часом, день за днем, прогрызать тоннель в этой братской могиле. И если за это время я не умру от жажды, то не сегодня завтра мы все равно выберемся наверх…

И тогда не обессудьте…

Content

Алексей Притуляк
К. Димитру
РЕЦИДИВ ЖИЗНИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18