Светлана Успенская

Какого цвета ночь?

Каждый день он стоит перед зарешеченным окном… За мутным стеклом прыгают на солнцепеке возбужденные весенним воздухом воробьи, звенит капель, томительно блестит солнце в лужах. Но Иван не видит ничего. Он закрывает глаза, и ему кажется, что ноги его вновь вышагивают по заснеженной дороге, а лицо обвевает морозный воздух ночи. Он идет навстречу новой жизни, прочь от смрада и тоски больничного житья, он точно созревшая бабочка, которая уже выбралась из кокона и расправляет крылья, чтобы совершить первый в своей жизни полет…

— …Зачем? Зачем она все это делала? — спросила я. — Не понимаю.

— Я тоже не понимаю, — с тяжелым вздохом ответил следователь.

— …Мне дали три года условно, — легкомысленным тоном произнес Стас. — Понимаешь, у меня был чертовски хороший адвокат, обвинению не удалось приписать мне организацию группы…

— …И вот что интересно… — усмехнулась я, глядя в ее глаза, на дне которых плескалась отчетливая ненависть. — Как только вы тайно появлялись в городе, здесь сразу же кого-то убивали… Вам не кажется это странным?..

— …Ты не забыла про свой должок? — внезапно услышала я. Голос был такой знакомый… Характерный голос с легким иностранным акцентом. — Недавно одну твою подружку встретил… Если поторопишься, еще сможешь застать ее живой. А если не поторопишься, то получишь ее голову в мешке. А потом и твоя очередь настанет!..

…Я знала убийцу в лицо. Каждую секунду я ждала нападения сзади и в то же время не верила в возможность этого. Я знала наизусть каждую черточку его лица! Мало того, я даже жила с ним в одном доме…

Жила или сейчас живу — какая в общем-то разница?..

…Но все его мечты остались мечтами… Сколько еще лет Иван проведет в этих стенах? Всю жизнь… Она обманула его, она не вернулась за ним! После неудавшегося побега ему отсюда не выйти, нет. У него впереди целая жизнь; впереди у него — ничего нет. Ничего!..

Глава 1

Началось все с того, что мы с Михаилом решили организовать детективное агентство. Точнее, решил Мишка. Он же назначил себя главой конторы, а меня — своим заместителем, секретарем на телефоне, детективом низшей категории, и вообще прислугой «на все про все». Пришлось переквалифицироваться из добропорядочного инженера в человека, чьим смыслом жизни является выслеживание неверных жен, мужей-отравителей, злостных неплательщиков алиментов и нерадивых должников, — такого крутого поворота судьбы нельзя было предвидеть и в страшном сне. А все Мишка… Он обладает таким Божьим даром уговаривать людей, что при случае ему бы не составило никакого труда уговорить, например, Наполеона отказаться от летней кампании 1812 года и вместо этого совершить вояж на Северный полюс. Просто Наполеону не повезло, он проморгал нужный час своего появления на свет и родился задолго до моего приятеля.

А вот я не проморгала. У нас один год рождения, сходное воспитание, на Небесах было суждено, чтобы мы поступили в один институт, на один факультет и в одну и ту же группу. Возможно, у Небес были еще кое-какие планы относительно нашего совместного будущего, например матримониальные… Возможно, там даже уже было записано в какой-нибудь потрепанной книге судеб, что некая Татьяна Усик, такого-то года рождения, назначается в жены Михаилу Ненашеву. Все было уже записано, проштемпелевано, зарегистрировано в секретариате, одобрено подписью высшего начальника небесной канцелярии… Но я сделала ход конем — неожиданно вышла замуж за совершенно другого человека.

Очевидно, этот мой поступок спутал далеко идущие планы высших сил. Они затаили на меня обиду. Возможно, они не были виноваты в том, что мой супруг оказался патологическим ревнивцем и патологическим лентяем, но дальнейшая моя жизнь была усыпана отнюдь не лепестками роз, а скорее их отборными шипами. Семейная жизнь не сложилась. Я любила эклеры с шоколадным кремом, а муж предпочитал селедку с мелко порубленным луком. Я выказывала склонность к активному отдыху в Альпах, а он видел смысл жизни в сидении в пивной «У Чингиза» с парой-тройкой приятелей. И еще я любила перед сном закинуться романом Золя, а он злостно пренебрегал им, предпочитая великому французскому писателю хоккей до половины третьего ночи. Надо ли говорить, что совместная жизнь при такой гигантской разнице вкусов долго продолжаться не могла, и вскоре я оказалась в одиночестве в однокомнатной хрущевке на первом этаже с видом на кусты сирени и гнездившихся там алкоголиков.

Наступила скучная пора. Днем я ходила на работу, чертила чертежи никому не нужных демпферов расходящихся колебаний, вечером глотала одну за другой книги и была бы почти счастлива, но… Чего-то мне все равно не хватало. Или кого-то? Я уже подумывала, что лучше сделать: завести кошку или выйти замуж за начальника соседнего отдела, который благодаря моим смелым нарядам уже прошел предбрачную подготовку, но вдруг в моей жизни опять возник Ненашев.

Мишка времени тоже не терял. Последовав моему примеру, он скоропалительно женился на нашей однокурснице Ленке Кривцовой и вскоре даже стал отцом прелестного ребенка с таким удивительно мощным басом, которому позавидовал бы даже маэстро Шаляпин. Трехлетнему чудовищу, от которого глохли не только собственные тренированные родители, но и невинные соседи, и даже редко приходящие знакомые (вроде меня), все в один голос прочили великое будущее. Родители умилялись, пускали сладкую слезу, спорили о карьере дитяти и были едины только в одном — он гений. Юное дарование гениально избегало приема внутрь манной каши, остроумно распихивая ее по карманам пальто зашедших на огонек гостей, с садистским удовольствием вручало родителям собственный горшок в момент, когда те произносили тост за своего малыша, и выражало свой протест против несправедливости существующего миропорядка тем, что награждало гостей нелестными эпитетами. Звали его Юрка.

Юрке нужен был новый велосипед, новое пальто, новая собака взамен старого ревматика пекинеса, а его маме срочно нужна была новая шуба и соответственно деньги. Денег, как всегда, не было. Точнее, то, что было, таковыми можно было назвать с большой натяжкой. Те восемьсот тысяч рублей, которые родной НИИ выплачивал Ненашеву как перспективному специалисту, не могли удовлетворить растущих потребностей молодой семьи. Поэтому отцу семейства пришлось уволиться из науки и поступить на работу в криминальную милицию.

Там он прошел ускоренные курсы по подготовке личного состава, где его будто бы научили бороться с непрерывно растущей преступностью, затем выдали мышиного цвета форму и звездочки младшего лейтенанта. Впереди у бывшего инженера была напряженная жизнь, полная романтики, погонь, стрельбы и бандитских отпечатков пальцев. Такую жизнь Мишка выдержал ровно год. Лена была опять недовольна своим материальным положением — ее подруга, жена одного из тех, с кем Мишка доблестно боролся в свое рабочее время, щеголяла в сногсшибательных нарядах, каких супруга милиционера позволить себе никак не могла.

В семье назревал конфликт. Сначала он протекал в скрытой форме, затем постепенно разросся, вышел на поверхность и втянул в свою орбиту не только непрерывно ссорящихся супругов, но и их родителей, родственников и знакомых. Стало ясно — так дальше жить нельзя. Лена считала, что мужчина обязан обеспечить своей семье сносное существование, а мужчина, то есть Михаил, пребывал в странной уверенности, что он его уже обеспечил. Трагические противоречия нарастали в геометрической прогрессии, юный гений Юрка церковным басом требовал новый вертолет с дистанционным управлением и включился в коалицию против отца.

В результате Михаил уволился из милиции. В течение первой недели долгожданной свободы он отъелся, отоспался, всласть поругался с домашними и со следующего понедельника начал карьеру частного предпринимателя. Дело оказалось довольно простым. Мишка занял две тысячи долларов у хороших знакомых (у тех, с кем он раньше боролся в служебное время), купил билеты на автобус до Познани и стал простым русским челноком.

Примерно три года длилась блистательная карьера нового капиталиста. Раз в две недели Михаил ездил в Польшу, где закупал на всю сумму ходовой товар: розетки, выключатели, пластмассовые чашки, метлы, люстры, краски, обои, унитазы, раковины и даже чугунные ванны итальянского производства, говорящие человеческим голосом. Все это добро увязывалось в тюки, грузилось в автобус, а дома, в Москве, сдавалось знакомым продавцам на строительном рынке по сходной цене. Из двух недель от одного тура до другого четыре дня уходило непосредственно на поездку. Затем день, чтобы отоспаться, день, чтобы сдать товар на рынок, день, чтобы подбить бабки и изучить конъюнктуру.

От такой челночной жизни Мишка похудел, его глаза горели лихорадочным огнем, в них не то светилась неутолимая жажда наживы, не то тускло тлела многодневная усталость. При встречах Мишка бубнил глухим голосом, простуженным от вечных сквозняков и неотапливаемых зимой автобусов:

— Сейчас, Таня, я все бабки, что занимал, уже отбил и сверх того наварил еще три штуки зеленых… Пустил их в оборот, через полгода у меня будет еще две — сейчас, летом, большой спрос на отделочные материалы. Если в Катовице меня не кинут, я осенью открою на рынке свою палатку. Палатка — это вообще золотое дно. Можно будет брать товар на реализацию, а самому только денежки в карман складывать. Через год арендую магазин, поставлю своих продавцов, завезу товар… Вот уж развернусь!

И как ни странно, все то, что еще недавно казалось воспаленным бредом шизофреника, помешавшегося на звоне «золотых», у него получилось. К зиме Ненашев поставил на рынке свою палатку, а через год арендовал симпатичный магазинчик в бойком месте. В стеклянных витринах глянцево блестели никелированные краны, сверкали позолотой дорогие смесители, уютные шведские унитазы всем своим фаянсовым видом приглашали усталого путника понежиться на их белоснежных сиденьях. За стойками стояли милые девушки и приветливо отвечали на вопросы покупателей. Дело было на мази.

Дома у Ненашевых перманентная семейная война перешла в фазу капитуляции и прекращения активных военных действий. Изрядно подросший на хороших хлебах Юрка щеголял во дворе новыми огнестрельными орудиями и по-прежнему пугал всех своим дьяконским басом. Жена Елена наконец справила себе вожделенную шубу из голодной выдры и примирилась с супругом. Сам Мишка стал Михаилом Ивановичем, бросил ездить в Польшу, забурел, покрылся первым, еще тонким слоем жирка и стал по мере возможности косить под нового русского. Он приобрел привычку покупать галстуки в приличных магазинах и предпочитал обедать вне дома. Еще через два года он сменил подержанную «шестерку» на подержанную же «ауди» и решил, что отныне голодное существование ему не грозит. Он решил, что «черные дни миновали, час искупленья пробил». Он перестал оглядываться назад и бояться завтрашнего дня. Он перестал как ненормальный складывать каждую лишнюю копейку в чулок. Это его и погубило.

Летом разразился экономический кризис. Дурные пророчества, из года в год с достойной лучшего применения регулярностью печатавшиеся в газетах, неожиданно начали сбываться с пугающим правдоподобием. Доллар взлетел до заоблачных высот, а рубль упал так глубоко, что на дне финансовой пропасти его стало почти не видно. Мишка по бросовым ценам распродал свой товар, уволил продавцов и опять оказался как Илья Муромец на распутье.

На оставшиеся после закрытия дела деньги он снял полуподвальную квартиру возле станции метро «Молодежная», купил газовый пистолет и открыл собственное детективное агентство.

Первой об этом узнала я. В это непростое время я тоже оказалась на мели. Наше конструкторское бюро, так долго дышавшее на ладан, наконец благополучно загнулось, перспективный начальник лаборатории, купившийся на мои короткие юбки, оказался дважды вдовцом с искусственной челюстью, а увеличивать до трех количество его в бозе почивших жен не хотелось.

В итоге я оказалась одной из тысяч безработных, вынужденных с листком свободного поиска, выданным службой занятости, обивать пороги различных контор.

В общем-то мне жилось неплохо. Если у меня было вдохновение и стояла хорошая погода, я шла впаривать ужасно дорогую кислородную косметику, а если нет — лежала на диване под уютный стук дождя. Собаки ластились к моим ногам — тогда у меня жили чихуахуа, пекинес и блеклая трусливая болонка, похожая на обесцвеченную пергидролем продавщицу из овощного, отчего-то вставшую на четыре лапы. В холодильнике охлаждался пакет апельсинового сока, в раковине размораживалось мясо для собак. Псы смотрели на меня преданными глазами, выразительно косились в сторону кухни и захлебывались слюной. Вскоре должны были вернуться хозяева собак и расплатиться со мной за обглоданные тапочки, порванную обивку дивана и укусы своих любимцев.

И вот в один прекрасный вечер чихуахуа Жорик (возможно, хозяева его звали как-то иначе, но перед обедом он откликался на любые клички) поднял лохматую голову и настороженно заворчал на дверь. Он как будто предупреждал меня: не открывай, не надо! Пусть этот человек уйдет восвояси. Не вставай с уютного дивана, пусть он подумает, что никого нет дома. Затаись, пусть не обрушится на твою голову тысяча и одна неприятность. Но я не поверила прозорливому Жорику, я открыла дверь. На пороге стоял Михаил.

Год мы не виделись, это точно. Мой старинный приятель выглядел на все сто, но что-то в нем неуловимо изменилось. Он был по-прежнему коренастый, щекастый и курносый парень, его русопятство было выгравировано на лбу аршинными буквами, однако в глазах появилась какая-то лукавая хитринка, которая ясно доказывала, что он задумал грандиозную авантюру.

— Проходи, — пригласила я. — Но предупреждаю: в холодильнике ничего нет, а если ты съешь мясо для собак, голодные псы в отместку сожрут меня.

— Не переживай, я принес кое-что с собой, — сказал Мишка.

И он вручил мне объемистый пакет, в котором что-то мелодично позвякивало. Уже тогда мне показалось это подозрительным. С чего бы это ему приходить ко мне с сумкой, полной еды?

— Забежал на минутку, поболтать, — убаюкивающе сказал Мишка, как-то по-особенному глядя на меня. — Ух ты псина, — ласково произнес он, тыча в морду пергидроленной болонке обгрызенную тапку.

Болонка возмущенно тявкнула и от греха подальше забилась под диван.

На кухне запахло деликатесами. Я открывала банки, а тем временем в уме прокручивала варианты, зачем заявился приятель. Самое примитивное: пришел занять денег. Хотя это было бы так же нелепо, как если бы Билл Гейтс стал просить доллар до получки у самого мелкого служащего своей компании.

— Вот ты, наверное, Татьяна, думаешь, и чего это я к тебе вдруг пришел? Без звонка, без предупреждения… Думаешь же?

— Нет, не думаю. А вот то, что ты целую сумку еды с собой притащил, — вот это наводит меня на определенные мысли. Вариант благотворительности с твоей стороны исключается. Ты не из тех, кто хочет забронировать себе местечко в загробной жизни на Небесах, подавая страждущим. Скорее всего ты решил меня окормить, опоить, а потом насладиться беспомощностью одинокой женщины… Нет, конечно, сейчас ты будешь врать, что пришел занять у меня денег, пригласить на день рождения, взять собаку на воспитание, предложить работу…

— Я действительно пришел предложить работу, — оторопело произнес Мишка. Лицо у него было растерянным.

Я вздохнула. Тяжелый случай. За время, что мы не виделись, он совершенно отвык от милых приятельских колкостей. Придется его вновь кропотливо приучать быть начеку в ожидании дружеской булавки в спину.

— Это была шутка, — снисходительно заметила я. — На самом деле я до слез тронута тем, что ты не забыл свою престарелую подругу и пришел предложить ей, то есть мне, кусок хлеба. С маслом, надеюсь?

— С маслом, — сердито буркнул Мишка.

— А с икоркой?

— Как заработаешь, — все еще сердился он.

— А что делать-то надо, скажешь?

— Скажу… Сидеть на телефоне и отвечать на звонки. Варить кофе, развлекать клиентов беседой, вести кое-какую отчетность. Но клиентов пока нет — пока нужно просто сидеть на телефоне и ждать, когда они появятся.

— И сколько за такой рабский труд? — поинтересовалась я.

— Ну, конечно, не обижу, о чем речь…

— «Не обижу» — это слишком мало, — покачала я головой. — Вот если бы в два раза больше…

— Да работа-то какая, работа! — убеждал меня Мишка. — Сиди себе с утра до вечера играй на компе, по телефону болтай. Причем кофе бесплатный! И зарплата…

— А что за контора-то? — поинтересовалась я между прочим — надо же знать, от чего отказываешься.

— Детективное агентство, — вздохнул гость и добавил: — Я так рассчитывал на тебя… Уже и объявление в газету «Из рук в руки» дал…

— Ладно… Можно попробовать. Но только один месяц…

Так, сама того не желая, я стала секретарем в детективном агентстве.

Скупое осеннее солнышко, кажется, решило побаловать природу последним предзимним теплом.

Виталий Васильевич Чипанов, мужчина лет пятидесяти с лишком, раскрыл водянистые серые глаза и уставился в стенку прямо перед собой. Спросонья туго соображалось, какой нынче час и какой нынче день — будни или выходной. Еле оттаявший после сна мозг услужливо подсказал: пятница. И сразу же со всех сторон навалились дела, мысли, заботы… Но в основном дела и заботы.

«В одиннадцать тридцать совещание в «Пищепроме», — вспомнил он, хмуря высокий, с едва наметившимися поперечными морщинами лоб. — Час езды до города плюс час, чтобы одеться, позавтракать… — Последовал быстрый взгляд на огромные напольные часы ростом с десятилетнего ребенка. — Успею!»

Стрелки застыли на восьми тридцати. Чипанов рывком сбросил на пол одеяло и сел на постели. Ах да… У него есть еще одно дело, которое надо обмозговать. Дело, не терпящее отлагательства. Но и не терпящее поспешности тоже. С одной стороны, то, что он отыскал в газете, его устраивало: небольшая фирма, почти частное лицо, минимум сотрудников и, следовательно, возможность обеспечить необходимую конфиденциальность. С другой стороны, черт знает, с кем имеешь дело: сегодня они есть, завтра — нет, сбежали. А вдруг это пройдохи какие-нибудь? Соберут про него сведения, а потом пустят их в газету, а там любопытные журналюги растреплют его имя на семи ветрах. Разузнать бы поподробнее, что за контора, да откуда взялась, да под чьей «крышей», а то, не ровен час, наткнешься на людей Лучка и погоришь как швед. Да, надо бы, но время, время… Время не терпит!

Чипанов отыскал ногами теплые тапочки и подошел к окну. Утро что надо! Вчерашний муторный дождь закончился, как не было. Из спален на втором этаже открывался прекрасный вид: тускло-золотой лес взобрался на пригорок, горят негасимым огнем рябинки вдоль дороги, сияют купола древнего монастыря, вьется узкой свинцовой лентой река… Его жене, не так давно умершей, очень нравились окрестности Славгорода. Они вместе выбирали участок, вместе строили дом, вместе закупали обои для комнат, вместе выбирали светильники и люстры, заказывали мебель. Они все делали вместе — думали вместе доживать в этом доме оставшиеся дни. Но судьба распорядилась по-иному… Ночной звонок, соболезнующий голос в трубке, осторожные слова: «Ваша жена в больнице, в очень тяжелом состоянии…» Когда он примчался, было уже слишком поздно… Он увидел только ее лицо на подушке, белое как мел, сжал ее остывающую руку… Нет, не надо бы об этом вспоминать, а то он опять на целый день будет выбит из колеи…

По огромному двору, огороженному забором с фигурной кованой решеткой, бродила собака, холеный мастино неаполитано по имени Стеффи. Ночью она бегала по двору свободно, пугая редких ночных прохожих своим оголтелым лаем и злобно оскаленной мордой, а днем мирно дремала на цепи или ошивалась в доме, ближе к кухне. Женщина, которая помогала семье по хозяйству, Наталья Ивановна, из местных, не раз просила хозяина: «Хоть намордник наденьте на нее, Виталий Васильевич, загрызет ведь случайного человека», но собака была довольно мирной и любезной с теми, кого хорошо знала.

Пенсионерка Наталья Ивановна оказалась хорошей хозяйкой. Раз в неделю она убирала весь огромный трехэтажный дом, ежедневно готовила еду, ходила за покупками, стирала белье своим хозяевам и при всем при этом даже не распространяла об их житье-бытье сумасшедшие слухи по городу. В Славгороде любимым занятием местных пенсионеров уже который год было обсуждение обстоятельств личной жизни обитателей огромного дома на берегу реки, и обстоятельства эти они знали чуть ли не лучше собственных.

Впрочем, обильная пища для пересудов местных кумушек выпадала довольно редко. Большие приемы в новом доме устраивались всего раза три, по настоянию новой супруги Чипанова, Александры. Александра была намного (на двадцать три года) моложе своего мужа, обладала приятной внешностью и норовистым характером дорогой породистой лошади. Чипанов женился на ней неожиданно для самого себя, после того как в один из приступов смертной тоски обратился в брачное агентство. Он никогда не жалел о своем поступке, хотя многие и считали, что он поторопился, но Александра ему действительно нравилась. Любил он ее или нет, неизвестно. Может быть, даже и любил, но совсем другой любовью, не такой, какую испытывал к своей умершей жене, Марине. Кроме того, его самолюбие тешила мысль, что он еще может кому-то в его немалые года нравиться. А это, согласитесь, великое дело!

Но… Было одно большое «но». Оно заключалось в том, что у Чипанова, кроме дома, собаки, жены и домработницы, еще были дети. Дети большие, а ведь, как известно, большие детки — большие бедки. Старшая — дочка Маша, двадцати пяти лет, и младший — сынок Станислав, двадцати трех годков. С первого же дня знакомства дети воспылали к будущей мачехе искренней и весьма пылкой ненавистью, и она, надо отдать ей должное, отвечала своим пасынкам тем же.

Мачеха оказалась всего на пять лет старше своей падчерицы, а прыткий пасынок закончил первый же раунд знакомства тем, что предложил своей «мамочке» легкий пересып у себя в комнате, очевидно приняв ее за банальную девушку по вызову. К тому же Маша, которая годилась мачехе в сестры, повела себя по отношению к ней вызывающе-пренебрежительно. Она говорила ей «ты» и всем своим видом демонстрировала, что подобные ей особы — только временное явление в доме, которое исчезнет постепенно само собой. Александре такое отношение к собственной персоне не понравилось. Она посчитала, что ее чувство собственного достоинства уязвлено, и возжаждала отмщения.

«Или они, или я!» — категорически заявила новобрачная супругу, но, как позже оказалось, она несколько ошиблась в своих расчетах. Естественно, отец не стал жертвовать взрослыми детьми в пользу амбициозной мачехи. Однако и отказываться от семейного счастья ему не хотелось. Было принято соломоново решение — жить на два дома. Один дом в столице, его возглавляет и ведет молодая жена, а другой дом в пригороде, на лоне природы, в коттедже, оборудованном по последнему слову техники, с бассейном, двумя гаражами для машин, тренажерным залом, солярием и зимним садом, здесь хозяева — дети.

Как ни крути, идиллической жизни всей семьей на лоне природы никак не получалось. Всем вместе запереть себя в одном доме, хотя бы и огромном, — это все равно что сесть на бочку с порохом и при этом поджечь фитиль, беззаботно наслаждаясь его шипением и голубыми искрами. Кроме того, Станислав и Маша также требовали независимости.

В общем-то Стас как раз не возражал, чтобы в соседней комнате поселилась привлекательная особа с округлыми формами, упругой грудью и смазливым личиком, похожая на куклу Барби (и внешностью, и выражением лица). Он надеялся, что и ему перепадут крошки с родительского стола. То, что при первой же встрече мачеха дала своему «сыночку» решительный отпор, нимало его не смущало. Станислав слыл любителем вот таких «кусачих» девиц, пикантность которых в том и состояла, чтобы их сначала завоевать. Чем сильнее они сопротивлялись, тем больше привлекали его.

Город, который сдается без боя, не прельщает завоевателя, поскольку разочаровывает его воинственный дух. А Стасик к своим двадцати трем годам давно уже превратился в опытного военачальника, командовавшего многими любовными фронтами и одержавшего немало побед. Он практиковался в этом искусстве с пятнадцатилетнего возраста, и его жертвой пало уже много неприступных крепостей, в том числе и такие недосягаемые, как учительница химии в средней школе, где Стас учился. Ей пришлось уволиться со скандалом после того, как роман с несовершеннолетним учеником стал достоянием общественности Славгорода.

Короче, при работе, связанной с постоянными разъездами, оставлять в одной клетке двух рычащих тигров было, как минимум, неблагоразумно, а то и опасно — тигры могли за время совместного сидения найти общий язык и подружиться, чего их дрессировщик немного опасался.

Однако существовала еще одна тигрица, не менее своенравная и опасная. Она также высказалась в отношении своей новой родственницы вполне определенно и категорично.

— Дура! — презрительно ответила Маша, когда отец спросил ее, как она находит его новую жену. — Ты для нее последний шанс выгодно выскочить замуж — ей ведь уже за тридцать. И морщинки появились, их никакой косметикой не скроешь, и фигура обрюзгла…

Когда отец высказал сомнения в объективности ее суждений, Маша выразилась еще более резко:

— Папа, если ты купил себе жену, то я не обязана ежедневно расплачиваться за твою прихоть… — и добавила: — К тому же она успела стащить у меня мою любимую губную помаду «Ланком».

Не важно, правдой ли было это последнее обвинение или нет, но, естественно, после таких резких заявлений кропотливо устанавливать мир — задача не из легких. Поэтому Чипанов махнул на все рукой и перестал раздражать детей новой женой, а новую жену — старыми детьми. Две семьи как будто существовали в параллельных плоскостях, которые, согласно Евклидовой геометрии, никогда не пересекаются.

Дети жили в Славгороде, общались со своими друзьями, летом притаскивали целые компании искупаться в реке или в бассейне, насладиться шашлычком на лоне природы, погудеть на свободе без предков. Александра появлялась там в исключительных случаях, предпочитая романтическим подмосковным вечерам и свежему воздуху, напоенному ароматом хвои, кондиционированный воздух четырехкомнатной квартиры в престижном районе, на Кутузовском проспекте. А сам хозяин разрывался между двумя домами, стараясь свой досуг делить равномерно между женой и детьми. У него это плохо получалось.

Поэтому, занятый личной жизнью и работой, он не заметил, как с Машей стало происходить что-то странное. А когда заметил, то было уже поздно… Слишком поздно.

Глава 2

В маленьком деревянном домике городской библиотеки Славгорода в сентябре было холодно. Центральное отопление еще не включили, печи по правилам противопожарной безопасности топить не разрешалось — одна искра, и весь дом полыхнет как сухой газетный лист, книг-то сколько. Марья Павловна, поджав сухие бесцветные губы, тщательно подклеивала растрепанные экземпляры библиотечных старичков. Фонды старые, новых поступлений совсем нет, вот и приходится до бесконечности латать рассыпающиеся на страницы тома. А в библиотеку все равно ходят, хоть и не так часто, как раньше, — школьники идут за книгами по школьной программе, пенсионеры, чтобы насладиться на досуге классикой. Вот только молодые приходят сюда редко, очень редко, порой забывают вернуть книгу или отдают ее порванной, испачканной — просто беда!

Старательно наклонив к плечу свою аккуратно прибранную седую голову, Марья Павловна намазывала полоски прозрачной бумаги клеем, вставляла их между оторванными страницами и аккуратно проглаживала руками. Со стороны она напоминала небольшую черноглазую птичку, пугливую и хрупкую. В разгаре работы ее железные очки с прикрученной медной проволокой дужкой съехали с переносицы и теперь болтались на самом кончике носа, редкие белые пряди волос, собранные пучком на затылке, выбились на лоб и мешали смотреть, приходилось то и дело сдувать их углом рта — и не поправишь, руки-то в клею!

Вот Байрон, «Шильонский узник» — романтическая, полная высоких страстей поэма. Как жаль, что в библиотеке остался только один экземпляр. Она теперь его и на руки не выдает, боится, что затеряют или порвут окончательно. Впрочем, Байрона нынче и не спрашивают совсем, все больше детективы. Женщины просят еще любовные романы, мужчины — триллеры про спецназ.

Марья Павловна сложила в стопку подклеенные томики, достала стремянку, тяжело отдуваясь, взгромоздилась на нее… Ну и работка! Попробуй попрыгай по лестнице с Большой Советской Энциклопедией на весу! Не мудрено, что после работы у нее вечно ломит спину и страшно болят руки. Таким ежедневным силовым упражнениям мог бы позавидовать и Шварценеггер… Скорей бы уж уйти с работы, копаться в огородике…

Осторожно скрипнула входная дверь, под легкими стремительными шагами прогнулись рассохшиеся половицы. Кто бы это мог быть?.. Марья Павловна исподлобья бросила взгляд на вошедшего. Это была девушка. Молоденькая, гладкие волосы, приглаженные к вискам, чистый открытый лоб, ясные глаза. По виду — студентка.

Марья Павловна вспомнила ее, действительно студентка. В библиотеку записалась недавно. Или, может быть, наоборот, давно, когда еще Марья Павловна здесь не работала… Учится, кажется, в педагогическом, ездит в институт на электричке. Каждый день, как челнок, туда-сюда, туда-сюда — час двадцать в один конец. Как же ее зовут… Кажется, Оля… Или Аня… Она не помнит, но можно справиться в карточке…

— Ваш номер? — спросила библиотекарша, строго глядя на посетительницу поверх очков.

Неспешно (в храме книг торопиться негоже) она вытерла пальцы, потуже натянула шаль на узкие плечи. Морщинистые руки отложили в сторону книги и клей, достали тяжелый ящик с формулярами.

— Новикова Катя, номер четыреста двенадцатый, — звонким голосом мелодично произнесла девушка. — Мне, пожалуйста, что-нибудь из этого списка, вот…

Та-ак… Новикова… Екатерина… Есть такая, вот ее формуляр. Парковая, четыре. Где это, Парковая? Кажется, на другом конце города… Она еще никогда не бывала там, просто не доводилось. Расстояния-то, конечно, невелики, но попробуй-ка в ее возрасте…

— Этого нет, этого нет, этого тоже нет, — с преувеличенной строгостью произнесла Марья Павловна. — У нас, деточка, поступлений философской литературы почти не бывает.

Девушка вздохнула. Сказала: «Жалко»… Бросила беглый взгляд на стол, заваленный пухлыми потрепанными томами.

— Тогда можно я Байрона возьму? Вон у вас лежит…

— Пожалуйста. — Марья Павловна протянула книгу — как будто от сердца оторвала родное дитя.

Катя Новикова, живущая на Парковой, четыре, расписалась в формуляре, поблагодарила и ушла, задорно цокая каблуками по дощатому полу.

Вложив формуляр в ящик, Марья Павловна неторопливо подошла к окну. За стеклом ласково грело несмелое сентябрьское солнце. По дорожке между багряными кустами калины мелькнула фигурка в бежевом плаще с книжкой в руках и заспешила по улице прочь, плавно покачиваясь на высоких каблуках.

Внимательные глаза смотрели ей вслед. Приятная девочка: милое личико, фигурка, ножки… Прозрачные глаза, похожие на темный прибалтийский, янтарь. Гладкие волосы, укутывающие плечи каштановой глянцевой волной. Студентка. Начитанная, наверное…

Такая же, как был ее сын. Да, именно был… Он тоже любил специфический библиотечный запах, любил перебирать пожелтевшие страницы, истрепанные тысячами нетерпеливых пальцев. Любил священную тишину читального зала, негромкий гомон абонемента в час пик — после рабочего дня, когда небольшое помещение перед стойкой наполнялось разношерстной публикой, охочей до чтения. Он и со своей первой девушкой познакомился, кажется, в библиотеке…

Был… Любил… Какие ужасные слова! Она никогда не сможет примириться с ними! Эти слова убивают его. Они убивают и ее, мать, лишают воли, чувства, способности жить. Безжалостные слова! Они парализуют, вгоняют в беспросветное, животное отчаяние. Сводят с ума, превращают в загнанную в угол кошку, которой остается только царапаться, кусаться, грызть протянутые к ней руки в отчаянной попытке отомстить за свое погибшее дитя. Цель жизни ее давно исчезла. Если бы она могла, она бы наложила на себя руки. Если бы только она могла… Если бы только могла!

Светлая фигурка, постепенно уменьшаясь, исчезла из поля зрения, а потом и вовсе растворилась в резком осеннем воздухе.

Приятная девушка. Очень приятная… Такая бы понравилась ее сыну. Она чувствует — понравилась бы. Как жаль, что… Но не надо об этом… Не надо об этом думать, не надо вспоминать, не надо возвращаться к одной и той же мысли, иначе можно действительно сойти с ума.

Или разве попробовать то, о чем он просил? Всего один только раз…

В конце месяца была напечатана «рамочка» в газете бесплатных объявлений, многообещающе гласившая: «Конфиденциальные дела любой сложности. Частное агентство «Янус». И телефон.

— Почему именно «Янус»? — удивилась я.

— Ну, — замялся Михаил. — Такое красивое многозначительное название. Двуликий бог, символ всеведения. Бог входов и выходов, окон и дверей… В том смысле, что для нас не будет запертых дверей.

— И мы будем подсматривать в окна? Глупости! — фыркнула я. — Янус давно уже превратился в символ лицемерия.

Оставалось только прикрепить к двери табличку с золоченой надписью «Янус» и раздвоившейся как будто в алкогольном угаре физиономией длинноволосого мужчины, символом фирмы, и можно было принимать посетителей. Однако посетителей не было…

Первый рабочий день начался не слишком радостно. На работу мне, мягко говоря, идти не хотелось. Ключ беззвучно повернулся в замке. Из комнаты доносился знакомый голос, что-то сладко бормотавший, точно во сне. «Бедняга, — подумала я и бесшумно прикрыла за собой дверь. — Сам с собой разговаривает».

Я бесшумно прошла по темному коридору и застыла в дверях, выглядывая из-за косяка. Картина, представившаяся мне, не была странной. За столом спиной к двери, задрав ноги в грязных ботинках на подоконник, сидел мой начальник и болтал по телефону. Глаз мой ничуть не протестовал против увиденного, но вот слух…

— И вот она мне говорит… — мурлыкал Михаил, очевидно щурясь от сладких воспоминаний. — Я, говорит, всю жизнь мечтала… Я, разумеется, говорю, что я тоже. Я прямо чувствую, ее всю трясет… Ну, естественно, я тоже завожусь… Я, конечно, на работе, мне, понятное дело, нельзя, тем более у трупа ее мужа… И вот мы садимся в машину, едем ко мне… Я, естественно, гоню как ненормальный. Ночь, машин почти нет, дождь льет как из ведра… Ну, ты знаешь, какой сегодня ночью дождь был… Представь, на скорости сто шестьдесят километров она начинает мне расстегивать рубашку…

— Когда это, интересно, твоя машина давала сто шестьдесят в час? — поинтересовалась я на самом интересном месте.

Трубка мгновенно полетела на рычаг, телефон жалобно пискнул, ноги в грязных ботинках как ласточки слетели с подоконника, стул с лязгом отъехал в сторону. Мой шеф вскочил, точно кто-то опрокинул на него чан с концентрированной серной кислотой.

— А, это ты… — разочарованно промолвил он, увидев меня в дверном проеме, и осел на место. — Подкралась, как кошка. — Он начал с мнимой деловитостью перебирать бумаги на столе. — Между прочим, рабочий день начинается в девять!

Я сделала вид, что не расслышала.

— Слушай, а о ком ты сейчас рассказывал?

— Так, болтал с приятелем… В органах вместе служили.

— Я поняла, с кем ты болтал, но не поняла о ком. Надеюсь, не обо мне?

— Нет, нет, что ты… Так, одна старая история. — Мишка катастрофически стал заливаться румянцем, его глаза смущенно бегали по сторонам. — Я тогда еще служил в милиции…

Никогда не думала, что он способен так краснеть — сначала лицо и шея стали розовыми, потом пурпурными, потом багровыми, потом иссиня-коричневыми. Ждать, когда он почернеет от стыда, я не стала:

— Ну как, звонки от клиентов были?

— Пока нет, — вздохнул шеф. — Думаю, надо дать еще одно объявление в газету. И еще знаешь что… Распечатай на принтере рекламу и развесь ее по всему району. На остановках, на подъездах, около магазинов. Глядишь, кто и клюнет…

— Лучше в качестве рекламы напечатай ту историю, которую ты только что пел по телефону, — невинно предложила я. — Кажется, она будет иметь больший успех. По крайней мере, у мужской половины населения… Назови ее романтично. Например, «Будни частного детектива».

Михаил опять принялся рдеть как майская роза.

Я спросила:

— А что, твой приятель до сих пор трудится в органах?

— Да… И знаешь, я на него сейчас очень рассчитываю! Я думаю…

— Думаешь с ним и дальше обсуждать свои любовные похождения возле трупа еще теплого мужа? Скажи, а она действительно его убила?

— Ну слушай, хватит!

— Ладно, ладно…

— Этот приятель может быть нам полезен. Добыть кое-какую информацию. Ну, там, сведения всякие, о людях, о машинах… Кроме того, у него есть кое-какие знакомые среди экспертов-криминалистов. По дружбе, думаю, помочь не откажется. Конечно, я буду ему кое-что платить, когда мы развернемся в полную силу. Сама понимаешь, за бесплатно нынче только кошки родятся…

Александра Калитина, в замужестве Чипанова, готовилась к приему гостей. Если точнее, то к приему одного гостя. Гость у нее ожидался особенный. Не просто какой-нибудь приятель, заскочивший перехватить сотню-другую до получки, или подружка, вздумавшая произвести ревизию Александриного гардероба, косметики и ее жизни вообще. Гость этот был тайный, долгожданный и, проще говоря, любимый.

Достав из шкафа комплект шелкового постельного белья, на котором по черному полю разбежались разноцветные экзотические бабочки, Александра принялась застилать широкую двуспальную кровать орехового дерева из итальянского гарнитура. Взбила подушки, расправила кончики наволочек, накрыла было постель китайским покрывалом с ручной вышивкой, но потом с раздражением сбросила его на пол — оно сегодня не пригодится. В порыве страсти, когда мир сливается в сплошную радужную полосу, когда небо падает на землю, а земля дрожит, как будто близится конец света, — такой первобытной страсти покровы не нужны!

Запахнув короткий пеньюар, разошедшийся в стороны при движении и приоткрывший чудесно округлую (после операции с силиконом) грудь с чуть заметными белыми шрамиками, прикрытыми складкой кожи, Александра упала на постель, разбросав в стороны руки. Сегодня будет незабываемый день! Сегодня она сведет его с ума своей страстью! Сегодня все складывается замечательно, будто специально! Она придумала такое! Он сойдет с ума!

Ее рука с острыми наманикюренными ногтями потянулась к телефону. Длинные гудки в трубке. Сухое «алло», сказанное таким родным, таким любимым голосом.

— Это я… — произнесла она таинственно, глуховато, чуть приподнимая уголки губ в лукавой улыбке.

— Слушаю, — произнес он все так же сдержанно. Она улыбнулась про себя — все ясно, он не один.

У него в кабинете кто-то есть, он не может разговаривать. Может быть, у него сейчас очередное нудное совещание, обсуждают вопрос о закупке крупной партии машин для автосалона или что-то вроде того. Тем лучше для нее!

— Ты знаешь, что я сейчас сделаю? — зашептала она в трубку, бесстыдно щуря свои желтоватые, с игривой рыжинкой, глаза. — Я кладу руку себе на грудь и глажу ее… Кожа такая горячая, такая упругая… Соски напряжены, прикосновение к ним наполняет меня истомой и желанием…

«Одну минутку, господа, — услышала она в трубке, — важный звонок из Германии…»

Она продолжала дальше:

— Моя рука спускается ниже, гладит живот, проникает между ног, отодвигает кружевные трусики и гладит, гладит пылающую кожу… О, там так тесно и влажно… Приходи… приходи… приходи немедленно… Я жду-у!

По его тяжелому дыханию в трубке она поняла, что наживка сработала… Он слушает ее и млеет от предвкушения сегодняшнего романтического свидания. Он хочет ее так же, как и в первый день их знакомства, она вновь желанна для него — как та женщина, с которой мужчина никогда еще не был…

— Во сколько вы собираетесь решить этот вопрос? — послышался в трубке официальный голос с предательской хрипотцой.

Александра хихикнула.

— Хоть сейчас! О, я больше не могу, я вся в огне… — Она деланно застонала. — Приходи, моя грудь ждет тебя, мои бедра ждут тебя, я вся горю от желания…

— Постараюсь быть, — шумно выдохнул ее абонент и озабоченно осведомился: — А как обстоят дела с присутствием заказчика?

— Его не будет, — быстро зашептала Александра. — Он сказал, что сегодня у него какие-то дела. Кстати, ты не знаешь какие?

— К сожалению, я не в курсе…

— И еще, милый, у меня к тебе одна просьба… Обещай, что выполнишь все, о чем я попрошу…

— Какие действия наша фирма должна предпринять со своей стороны?

— Я придумала одну забавную игру… Обещай, что будешь меня слушаться…

— Вы предъявляете слишком высокие требования к нашей организации!

— Когда ты придешь, то на двери увидишь записку… Обещай, что прочитаешь ее и сделаешь все, что в ней написано!

— Я, конечно, постараюсь выполнить ваши требования согласно оговоренным пунктам нашего контракта, но…

— Никаких «но»… Я тебя жду! И не забудь…

Напоследок она добавила такую неприличную фразу, что ее абонент даже задохнулся от неожиданности.

Короткий гудок, нажата клавиша «отбой».

Итак, он придет! Отлично!

Александра прыжком спрыгнула с постели и заскакала по спальне, как горная козочка. Придет! Придет! Ну, тогда за работу, у нее еще масса дел! Она завертелась по квартире как вихрь.

Александра взглянула на часы. Рабочий день заканчивается через десять минут. Если его не задержат какие-нибудь неотложные дела или привередливые клиенты, минут через двадцать он будет здесь. Она встретит его во всеоружии!

Подойдя к столику с косметикой, женщина на секунду задумалась. К созданному ею образу, к ее кошачьим глазам подойдет хищный макияж. Она припудрила золотой пудрой веки, нарисовала черные стрелки, поднимающиеся к вискам, обвела яркой помадой полные губы.

Ах да, волосы… Собственные волосы ей сегодня не нужны. Она достала из шкафа огненно-рыжий парик и надела его. Лицо, обрамленное апельсиновыми кудрями, стало грубоватым, несколько жестким, но таким необычным! Оно ошеломит его, оно заставит его поверить, что он имеет дело с женщиной, которую еще никогда не знал…

Теперь одежда! О, и здесь она готова на все сто. Полная нагота вульгарна, отталкивающа, лишена таинственности, но у Александры есть в запасе та изюминка, которая заставит его стонать и всхлипывать от восторга в ее объятиях! Она скинула кружевной пеньюар и достала из коробочки что-то темное, воздушное, кружевное. Черный цвет потрясающе контрастирует с ее рыжим париком! Вскоре тело обтянули кожаные ремешки с кружевами, бедра прикрыла микроскопическая юбочка леопардовой расцветки шириной не более ладони, а стройность ног подчеркнули черные ажурные чулки.

Вот так-то!.. Да после этой ночи он навсегда забудет о других бабах! Конечно, она знает, он не прочь иногда гульнуть на стороне. Современные распущенные девицы так и виснут на нем, так и льнут, каждая мечтает выскочить за него замуж. Конечно, он смазлив, богат, свободен… Но вот уж дудки! Она никому его не отдаст! Никому! Она немедленно выцарапает глаза той стерве, которая положит на него глаз!

Пусть Александра немного старше его — всего на несколько лет, — но это не имеет никакого значения, ровным счетом никакого! Она красива, энергична, сексуальна. Она умна, умеет рассчитывать и предвидеть события. Никто не сможет соперничать с ней! Соперниц она сразу же удалит как досадное недоразумение.

Александра погасила люстру, оставила лишь небольшой ночник возле кровати, придававший комнате уют и таинственность (свет лампы дробился в зеркалах, превращаясь в свет отдаленных звезд), бросила поверх простыни кусочек ткани, имитирующей тигровую шкуру, легла поверх нее. И сразу изображение зашевелилось в зеркалах, играя хищными красками. Что ж, минут через двадцать он появится здесь, она услышит его шаги в коридоре и будет ждать, когда, руководимый записками, он наконец доберется до спальни.

О, это будет незабываемая ночь для них обоих!

Глава 3

Звонок раздался ближе к вечеру, часов в пять.

В трубке звучали громкие всхлипывания и насморочный голос немолодой женщины:

— Это детективное агентство «Янус?»

— Да, чем мы можем вам помочь?

— Даже не знаю… Такой ужас, такой ужас… Я уже звонила в милицию… Они сказали прийти завтра, написать заявление. А как завтра? Завтра будет уже поздно… Ради Бога, помогите!

— Расскажите, что случилось?

— Это просто кошмар! Они ворвались ко мне вдвоем! Я не могла сопротивляться! Когда я спросила у них, где же деньги, они показали мне нож и велели заткнуться! Я была так напугана!

— Вас ограбили? — догадалась я.

Кстати, ограблениями мы тоже не занимались. Поэтому извиняющимся тоном я начала:

— К сожалению…

— И все из-за этого объявления, — продолжала женщина, не обращая внимания на мои слова. — Муж говорил мне: не делай этого! Такая шуба по нынешним временам огромный капитал, можно последнего лишиться. Но поймите, не могу я носить на плечах целое состояние, когда моим детям скоро есть нечего будет…

— Вы дали объявление, и у вас украли шубу?

— Да. — Женщина протяжно зарыдала в трубку. — Ради Бога, помогите! Вошли и забрали!

— Где вы напечатали объявление о продаже?

— В газете «Из рук в руки», черт бы ее побрал…

Передо мной лежала целая стопка газет: все экземпляры за последние два месяца — там — мы печатали свою рекламу.

— В каком номере газеты?

— Не знаю, я просто послала в редакцию купон с текстом объявления… Звонки были чуть не всю последнюю неделю…

— Значит, последний или предпоследний номер, — заключила я.

— Этот человек предложил самую большую сумму из всех звонивших — две тысячи восемьсот долларов. Сразу, наличными, со справкой из банка о покупке валюты. Все остальные давали намного меньше… Такой приятный молодой человек, и голос интеллигентный… Зовут Вася, фамилию я не спрашивала… Кто бы мог подумать! Мы договорились, что он придет посмотреть шубу сегодня вечером и деньги будут при нем. Если ему понравится товар, то сразу же отдаст мне всю сумму и заберет шубу… Девушка, если бы вы знали, у меня столько долгов!

— Что же было дальше?

— Дальше? Он пришел, но не один, а с товарищем. Осмотрели шубу, сказали, что подходит. Я упаковала им ее в пакет, перевязала, чтобы было удобно нести. Они сказали мне «спасибо» и… ушли. Все!

— Почему вы не позвали на помощь? Соседей, например.

— Как на помощь? Да вы что, девушка! Никто бы не вышел. Кроме того, у них был нож, я боялась… Помогите, пожалуйста, умоляю…

Я тяжело вздохнула. Полистала страницы газеты, набранные микроскопическим шрифтом. Почесала ручкой ухо. Кашлянула. Снова вздохнула.

Молчание затянулось. Просто так, с места в карьер, трудно было сказать «нет» плачущей женщине.

— Понимаете, начальства нет на месте, и я не знаю…

— Девушка, миленькая, помогите…

Я вздохнула еще тяжелее:

— Оставьте свой номер телефона. Наш главный детектив скоро появится. Возможно, захочет осмотреть место преступления. Может быть, найдутся какие-нибудь улики, — несла я что ни попадя, припоминая аналогичные места из детективных романов.

Мои слова произвели на том конце провода благоприятное впечатление. Все еще всхлипывая, но уже не так громко, женщина продиктовала адрес и номер телефона и, немного успокоенная, положила трубку.

Детектива номер 1 и директора фирмы, в одном лице, еще не было.

Я раскрыла газету объявлений, предпоследний номер. Ого, сколько у наших граждан лишних шуб! Целая страница была заполнена объявлениями типа «за бесценок продам норковое манто», варианты: песцовый свингер, шиншилловый палантин… Ну и ну! А вот и то самое объявление, повлекшее за собой разбой среди бела дня. Или грабеж? Да, в классификации преступлений я пока не сильна…

Все сходится, номер телефона, имя — Тамара Васильевна. Впрочем, имя можно было бы и не указывать. Так даже было бы лучше. Или указать мужское, например Дормидонт Аристофанович. Звучит очень грозно, любого жулика отпугнет…

Я обвела объявление красным фломастером. Почему выбор грабителей пал именно на него? А почему, собственно, только на него? Я ведь не знаю…

Рука потянулась к трубке. Итак, песцовый свингер, номер телефона такой-то, имя не указано… Трубку подняли сразу.

— Здравствуйте, — вежливо произнесла я. — Вас беспокоят из криминальной милиции. Вы давали объявление о продаже шубы в газету? Да? И кто-нибудь откликнулся? Уже продали? И все нормально, деньги получили?

Холостой звонок.

Следующий номер. «Норковая шуба из Греции». Пи-и, пи-и, пи-и… Никого нет дома. Жаль!

Дальше просто «норковая шуба в отличном состоянии, недорого».

— Вас беспокоят из криминальной милиции… Вы давали объявление о продаже шубы? Да? Еще не продали? Нет, нет, спасибо, мне шуба не нужна, я по другому поводу. Звонки были? Скажите, а некий Вася, такой интеллигентный молодой голос, вам не звонил? Не помните? Очень жаль… На всякий случай, если позвонит… Не соглашайтесь на встречу с ним, это опасный преступник! Или назначьте ему свидание, когда будет дома кто-нибудь из мужчин. До свидания… Не за что!

Час я висела на телефоне. Некоторых абонентов не было дома, другие никакого Васю не помнили, третьи припоминали вежливого молодого человека без имени, но о встрече с ним не договаривались, поскольку не сошлись в цене. Только однажды женщина с ощутимым кавказским акцентом рассказала мне, что днем встречалась с вежливым молодым человеком, прямо-таки приторным, имени она у него не спрашивала, да и покупка не состоялась. Дома были муж и брат, посетитель быстро нашел в шубе какой-то дефект. Предложил, дай Боже, если половину цены, и, поторговавшись для виду, скрылся.

Значит, я была на верном пути! Я чувствовала спинным мозгом, что это был тот самый пресловутый Вася! Руки мои дрожали, когда я крутила диск телефона. Меня будоражило предчувствие удачи.

Наконец на объявлении «срочно продается роскошная шуба, серая норка в отличном состоянии по сходной цене» мне повезло.

— Да, ко мне сейчас должен прийти покупатель, — растерянно произнесла немолодая, судя по голосу, женщина.

— Вася? — Сердце подпрыгнуло прямо к горлу, и я боялась кашлянуть, чтобы случайно не выплюнуть его.

— Не знаю, — с сомнением произнесла женщина. — Может быть… Этот юноша не представился. Мы договорились на восемь…

Я посмотрела на часы. Было уже шесть двадцать три. Ненашев все еще не появлялся, а без санкции начальника что-либо делать я не решалась.

— Вы одна дома?

— Да… Муж на ночном дежурстве, он милиционер, и я…

Милиционер… Я слегка поморщилась. Переходить дорожку милиции не хотелось.

— Мы должны приехать к вам. Возможно, этот человек — опасный преступник, и мы должны задержать его.

Следующие пять минут ушли у меня на уговоры и уверения в собственных благих намерениях. Договорились на том, что она вызовет мужа с работы, мы с Мишкой подъедем к ней в половине восьмого, чтобы загодя занять выгодные позиции, а она впустит нас в квартиру, услышав пароль. Пароль был следующий: «Привет от Васи».

Закончив с этим, я набрала номер первой Васиной жертвы.

— Приезжайте… — Я продиктовала адрес. — Подождите нас около подъезда. Меня узнаете по куртке цвета морской волны с меховой опушкой. Ваша задача опознать преступника.

— Уже поймали? — обрадовалась жертва.

— Пока нет. Но не теряем надежды!

А Мишки все не было… Я уже решила провернуть операцию самостоятельно. Неужели три разгневанные женщины и один кадровый милиционер не задержат какого-то Васю, который, судя по описанию, хлипкий юноша с интеллигентными мускулами, достойный внимания лишь постольку, поскольку у него в кармане есть острый нож!

Я уже натягивала куртку, когда входная дверь распахнулась и в помещение ввалился вымазанный по уши начальник нашего агентства с какой-то рыжей тряпкой наперевес. Едва почувствовав запах жилого дома, рыжая тряпка неожиданно ожила, гнусаво мяукнула и сиганула прямой наводкой на кухню. Однако эту тряпку, оказавшуюся при ближайшем рассмотрении здоровым наглючим котярой не менее пяти килограммов весом, на кухне ждало полнейшее разочарование. Никаких ароматных рыбьих объедков или божественных колбасных шкурок там и в заводе не было. В раковине печально сохли немытые чашки, в пепельнице грустно скрючились позавчерашние окурки. Не обнаружив на кухне даже присутствия холодильника и сообразив, что там ловить нечего, кот, шевеля гусарскими усами и мрачно волоча за собой потрепанный хвост, возвратился в коридор и требовательно уставился на меня, как бы говоря: «Ну что стоишь, не видишь, человек есть хочет!»

— Где ты был? — закричала я, придя в себя. — Я без тебя тут почти раскрыла одно дело! Поехали срочно! И не забудь свой пистолет!

— А что такое? — Мишка неторопливо достал пачку сигарет и щелкнул зажигалкой.

— Поехали, а то опоздаем… — умоляюще заныла я, потянув его за рукав.

— Вообще-то у меня давным-давно кончился рабочий день, — глухим голосом произнес шеф, поудобнее устраиваясь в кресле. Кот, подхалимски щурясь и, очевидно, сразу признав, кто тут главный, мягко запрыгнул ему на колени. — К тому же мой первый клиент не кормлен. Не можем же мы оставить человека без рыбы…

Стоя в дверях, я обернулась и угрожающе сказала:

— Итак, или ты едешь вместе со мной, или…

Шеф задумчиво почесал затылок и стряхнул рыжую тряпку на пол:

— Ладно, поехали…

Вечер, к которому она столько готовилась, принес ей только ужасное разочарование…

Поджидая любимого, Александра в полной оснастке женщины-вамп с трепетом прислушивалась к вечерним звукам. Пока оставалось время, нужно было возбудить себя зажигающим чтением. Бертран Блие, пожалуй, подойдет — он достаточно хорош, чтобы скоротать время в ожидании незабываемого секса.

Она машинально листала страницы, пробегая глазами строки, читала и никак не могла вникнуть в текст.

Но вот, кажется, подъехала машина к подъезду… Хлопнула дверь внизу, взвыл лифт, поднимаясь вверх. О, это, наверное, он!.. Он приехал раньше, чем она ожидала! Александра улыбнулась, хищно прищурив глаза. Наверное, после утренней артподготовки он не смог дождаться окончания рабочего дня. Он сбежал, чтобы поскорее заключить ее в свои объятия! О, что сейчас будет!..

Она отшвырнула книжку в угол, приняла соблазнительную позу на тигровом покрывале и застыла, затаив дыхание.

Через несколько секунд загремели ключи в замке. Он вот-вот войдет!

…Дверь в спальню отворилась. В интимном полумраке показалась фигура.

Она услышала восхищенный мужской возглас.

— Милый, иди ко мне, скорее! — с придыханием прошептала она и протянула руки по направлению к двери.

…Кровать прогнулась под тяжестью его тела, сильные, нежные руки тронули горячую кожу.

— Это незабываемо, дорогая, — раздался низкий мужской шепот. — Ты необыкновенная женщина!

Услышав знакомый голос, Александра вздрогнула, откинула с лица прядь и в ту же секунду отшатнулась. Ее брови поползли вверх, глаза изумленно округлились, рот приоткрылся.

А ее тело уже ласкали умелые руки. Потрясенная до глубины души, она лежала бесчувственная, как бревно… Это был не он!

По пути на «дело» шеф потребовал от меня объяснений.

— Позвонила женщина, у нее украли шубу и… — сбивчиво начала я.

— Кражами мы не занимаемся, — выдал Михаил заготовленную фразу. — Эта работа требует…

— Только мозгов, дорогой, только мозгов, — ехидно произнесла я. — Причем немного, всего около половины чайной ложки…

— Мы не занимаемся кражами, — металлическим голосом произнес шеф и притормозил на обочине, оглядываясь, кажется, он собирался вернуться обратно в офис.

— Послушай… Конечно, я могла бы сама все сделать. Но поскольку я забочусь о благосостоянии твоей семьи, в том числе и Юрочки, который при первом же знакомстве навсегда испортил мой тонкий музыкальный слух, то…

Препираясь и обвиняя друг друга в саботаже и в подрыве авторитета только что родившейся фирмы, мы наконец подъехали к искомому дому. Это была белая шестнадцатиэтажка возле кольцевой автодороги. Прямо виднелся детский садик с погашенными окнами, налево — ярко освещенный универсам. У крайнего подъезда возле лужи, в которой наподобие экзотической лилии плавал колеблемый ветром фонарь, робко топталась женщина в поношенном осеннем плаще.

— Тамара Васильевна? — осведомилась я и представила своего спутника: — Знакомьтесь, это Михаил Ненашев, мой помощник…

Мишка злобно скрипнул зубами, как будто пережевывал стекло, но благоразумно решил промолчать.

Мы вошли в подъезд и поднялись на тринадцатый этаж.

На часах было девятнадцать сорок пять.

— Привет от Васи! — интимным шепотом пробормотала я в закрытую дверь, и она мгновенно распахнулась, как будто я произнесла волшебную фразу: «Сезам, откройся».

На пороге стоял немолодой мужчина в штатском костюме.

— Это вы Татьяна? — спросил он. — Проходите! Оставляя мокрые следы в коридоре, мы прошли в комнату.

— Предлагаю следующую диспозицию. — Я деловито огляделась. — Мы все прячемся в соседней комнате. Когда приходит Вася, ваша жена открывает ему дверь, заводит в квартиру. Тамара Васильевна опознает преступника, и мы его скручиваем!

— Лучше бы задержать его, когда он с шубой отправится к выходу, — несмело предложил Ненашев, выступая из темного угла. — Тогда это будет задержание на месте преступления, а так… Если он от предыдущей шубы уже избавился, а эту еще не успел украсть, тогда улик против него никаких, кроме заявления потерпевшей.

— Дельное предложение, — похвалила я своего шефа. — Еще замечания есть? Вот и отлично!

Мы заняли места. Я с Тамарой Васильевной, то есть с пострадавшей, притаилась в соседней комнате. Милиционер спрятался в ванной, чтобы вовремя выскочить в прихожую и отрезать преступнику путь к отступлению, Мишка засел на кухне с газовым пистолетом наготове. Сразу после того, как он удалился, с кухни донеслось подозрительное звяканье кастрюль и шелест разворачиваемой конфетной бумажки. Впрочем, может быть, мне это показалось…

Милиционерша достала шубу из шкафа, с болью глядя на нее, как на родное дитя, которое подвергается смертельной опасности. Волнуясь, она то и дело сжимала руки, точно в безмолвной тоске.

Минут через пятнадцать раздался звонок в дверь.

— Открывайте, — прошептала я со свистом. — Не сразу, спросите, кто там, а то он заподозрит неладное…

Милиционерша с дрожащими губами молча кивнула и приблизилась к двери.

— Кто там? — умирающим голосом спросила она.

— По объявлению, — донесся приглушенный перегородкой интеллигентный тенор. — Насчет шубы…

— Вы одни? — спросила милиционерша, тщательно следуя инструкции.

— Так точно! — последовал ответ.

— Он не один! — испуганно зашептала милиционерша. — Я видела в глазок, там еще какая-то тень! Открывать?

Я интенсивно закивала головой. Послышалось звяканье дверной цепочки, лязг замка.

— Проходите, — донесся голос из коридора. — Снимайте ботинки, у нас ковры… А вы же сказали, что одни? Кто это с вами?

— Приятель, — послышался почти ласковый голос. — Вы же понимаете, не могу я с такими деньгами по чужим подъездам ходить! Это моя охрана.

— Ой, я тоже так боюсь, так боюсь! Я ведь совсем одна, муж на работе, — забормотала милиционерша.

По ее голосу становилось ясно, что она действительно боялась — ее голос предательски дрожал, выдавая истерические кошачьи модуляции. Во всяком случае, она прекрасно играла свою роль.

— Ну, мамаша, показывай свой товар, — послышался голос уже гораздо ближе, из комнаты.

Я приникла к щели и увидела тощего хлюпика в старом китайском свитере и растянутых на коленях штанах. Нос его украшали очки, а короткие, давно не мытые волосы топорщились ежиком на макушке. Его напарника я разглядеть не могла, он, очевидно, остался в коридоре.

— А вот она, моя шубка… Смотрите, какое качество! Смотрите, какой мех, как шелк! — расхваливала милиционерша свой товар, боясь выпустить сокровище из рук.

Я дернула Тамару Васильевну за рукав. Она на секунду приникла к щели и тут же оторвалась от нее, оживленно тряся головой — узнала!

Визитер нехотя мял в руках полу шубы, подозрительно оглядывая комнату. Может быть, он смотрел, нельзя ли еще чего стащить. Впрочем, обстановка квартиры была довольно убогой, чего нельзя было сказать о блестящем серебристом чуде, которое (это чувствовалось даже на расстоянии!) так приятно щекотало ладонь шелковистыми иголочками меха.

— Не сомневайтесь! — испуганно бормотала милиционерша. — Это фабричная выделка, вот и этикетка имеется. Из Греции сын привез. За валюту куплено… А какая она легкая! Ну пушинка, чисто пушинка! А посмотрите, какой фасон! Вы только представьте, смотрите, какие фалды… Ваша девушка в ней будет просто неотразима!

— Да, шубка неплохая, — все еще шнырял глазами по сторонам покупатель. — Она у вас только одна? Да уж очень дороговата… Или еще есть что-нибудь на продажу?

— Нет, нет! — стала испуганно отнекиваться хозяйка (на мой взгляд, слишком испуганно). — В доме-то, кроме нее, ничего ценного и нет, живем от получки до получки… Потому и продаем!

— Да дорого очень… — заметил покупатель.

— Но вы же мне сказали по телефону, что…

— Да ладно, ладно, мать… Берем твой тулупчик… — снисходительно оборвал ее Вася. — За хорошую вещь и денег не жалко! Заверни-ка нам ее!

Хозяйка вышла из комнаты, зашуршала бумагой в коридоре.

Тем временем шустрый Вася клювом не щелкал. Подошел к телевизору, опрокинул в ладонь стоящую на нем хрустальную вазочку — блеснули холодным светом серьги, сунул добычу в карман.

Затем Вася, не стесняясь, пошел к стенке, открыл дверь секретера, пошарил там рукой, но, очевидно, ничего стоящего не нашел.

— Вот бечевочкой для вас перевязала, — послышался приближающийся голос милиционерши, — газетой обернула, донесете…

— Спасибо, мать, — поблагодарил Вася, выходя в коридор, и стал обуваться. — Довезу уж как-нибудь, лишь бы жена не заметила — сюрприз ей на день рождения…

Томительная пауза воцарилась в прихожей. От нетерпения я дрожала мелкой дрожью, по лбу катилась противная струйка пота.

— Как тут у вас двери-то открываются? — послышался все тот же вежливый голос и добавил шутливо: — Ну и замки! Вы что здесь, миллионы прячете?

— Постойте, ребята, а деньги? — сообразила хозяйка шубы.

— Какие деньги, мать?

— Две восемьсот, как договаривались!

— Мы же тебе уже все отдали, мамаша. На серванте оставили, иди посмотри.

— Нет там никаких денег! Отдайте шубу!

В коридоре послышалась громкая возня и пыхтение. Вдруг все звуки разом прекратились, послышался щелчок, и другой голос, более низкий и хриплый:

— А ну отойди, тетка! А то порежем!

В ответ раздался пронзительный вопль:

— Ваня, держи вора! Уйдет!

Услышав этот сигнал к наступлению, мы вылетели из комнаты и бросились к месту событий.

В прихожей уже творилось черт знает что. Мелькали руки, ноги, пальто, домашние халаты, чьи-то головы. Периодически из темной дерущейся каши выныривали разбитые очки и испуганно блестевшие глаза.

— Мишка, вяжи их! — заорала я, вцепившись в то, что было ко мне ближе.

На помощь подоспела и пострадавшая от рук грабителей Тамара Васильевна. Она ринулась в самую гущу событий. Куча мала засосала и ее. Круговерть рук, ног, голов, туловищ была так плотна, что не было никакой возможности рассмотреть, где наши части тела, а где чужие.

— Шубу порвете, гады! — Это подала голос милиционерша.

— Мочи их, Колян! — Это был голос интеллигентного Васи, который звучал теперь сдавленно и хрипло — совсем не интеллигентно.

Мишка наконец вспомнил об оружии, отпустил милиционершу и достал из кармана свой газовый пистолет.

— Три секунды на размышление, а затем стреляю на поражение, — жестко произнес он.

— Вот именно, — подтвердила я и повторила: — На поражение! В голову!

Грабители нехотя подняли руки…

В результате блестяще разработанной и проведенной операции милиция без хлопот получила преступников, мы с Мишкой заработали законную тысячу гонорара от Тамары Васильевны, вернувшей себе свое родное изделие греческих меховщиков, а рыжее чудовище со сверкающими злобным огнем глазами, получившее домашнее прозвище Мамай и постоянную прописку в нашей конторе, — целый килограмм минтая, причем без головы.

— Отнес бы ты его Юрке, — как-то предложила я своему шефу. — Пусть дитя насладится животным миром.

— Не могу, — вздохнул Мишка. — У Юрочки аллергия на котов.

А кот, умильно щуря наглые глаза, ходил между нами и предлагал отправиться на кухню, чтобы всем вместе подкрепиться сырой рыбкой, чей дурманящий аромат в хозяйственной сумке он учуял еще с самого утра.

Глава 4

После той ночи Чипанов был в восторге! С каждым днем он влюблялся в свою жену все больше и больше! Она была такой красивой, такой замечательной, такой необыкновенной. Да и в сексе… Гм-м… Он чувствовал себя лет на двадцать помолодевшим. Как ему повезло с ней! Наконец-то и ему на склоне лет досталось настоящее счастье.

Вот взять хотя бы вчерашний день. Собственно, он не собирался заезжать к ней, после работы думал сразу отправиться за город, к детям. Он обещал Маше, что приедет, сказал об этом Стасу, да и вообще… Кроме того, Александра затеяла в квартире ремонт — готовила ему какой-то сюрприз. Но что-то точно толкнуло его в левую сторону груди, словно кто-то шепнул ему тихо: «Поезжай». Словно кто-то подстроил так, что он в прошлое свое пребывание у жены забыл на столе проекты договоров на поставку спирта-сырца.

А она… Нет, он, пожалуй, счастлив, что связал свою судьбу с этой женщиной. Он даже не мог предположить, что она задумала такое!

Еще только подъехав к дому, он заметил, что окна его квартиры темны, светится лишь розовый ночник в спальне. «Устала, голубка моя, от хлопот, — подумал он, — прилегла отдохнуть…» Он решил, что если жена спит, то он будить ее не станет, заберет договора и тихо уедет, чтобы не беспокоить.

Жена ждала его, одетая в черные кружева, кожаные ремешки и пестрые полоски ткани. Рыжие волосы прикрывали лицо, тело возбужденно подрагивало, ожидая момента единения с супругом. Она была так прекрасна, так желанна!..

Утром Чипанов проснулся первым, в одиночестве позавтракал на кухне, потом принес жене кофе — в благодарность за незабываемые ночные приключения.

Александра еще дремала. На ее личике, по которому черными тенями расползлась косметика, будто она безутешно проплакала всю ночь, застыло горестное и обиженное выражение. Парик сбился и лежал рядом на подушке скомканной тряпкой.

— Милая, спасибо за необыкновенную ночь, — прошептал он, целуя жену в щеку.

Александра открыла сонные желтые глаза. Белки их были красноваты. Она завозилась под одеялом, зевнула.

— Ты уже уходишь?

— Да, моя тигрица… До вечера!

— Ага, — апатично пробормотала жена, уткнувшись носом в подушку.

Чипанов завязал галстук, прошелся по комнате, многократно отражаясь в зеркалах. Один маленький беспокойный вопрос мучил его, не давая покоя. Не хотелось уходить, так и не выяснив ответа на этот каверзный вопрос. Виталий Васильевич решился.

— Дорогая. — Он осторожно тронул плечо жены под одеялом. — Ты спишь?

— Сплю…

— Скажи, а как ты узнала, что я еду домой? Я ведь не говорил об этом никому, даже секретарше.

— Догадалась! — последовал из-под одеяла короткий ответ.

Первые пять лет прошли в Заведении словно в странном полусне. Пять лет — это почти две тысячи дней.

Целых пять лет жизни — это время стертых оттенков, наркотического полусна, время равнодушия к себе и к миру, время не жить, но и не время умирать, так, сомнамбулическое витание в запредельной пустоте, имени которой нет. Да и самой пустоты нет, и того, кто в ней, его тоже нет. Потому что вокруг — ничего. Ничего и никого!

Иван открывал глаза и видел снежно-белый, как январское поле, потолок, матовую лампочку над головой, змеящуюся трещину штукатурки в углу и кнопку вызова медсестры. Он опускал взгляд и видел серое щетинистое одеяло, приподнятое в изножье ступнями ног, наверное, его собственными, никелированную спинку койки, комок выбившейся из-под одеяла сероватой простыни с фиолетовым больничным штампом. И это все…

Его борьба с белым больничным миром продолжалась уже пять лет. Пять лет переменного успеха, пять лет он был как тот страшный, раздувшийся мертвец, которого течение реки затащило под лед и прижало снизу так, что тело осталось под толстой прозрачной коркой льда и глядит теперь на белый свет сквозь толстое речное стекло — уже там, по ту сторону бытия.

Да и интересоваться этим было опасно. Каждый день пытливые глаза врача буравили его, как будто старались просверлить маленькие дырочки в черепе, тщась нащупать то место в мозгу, где еще гнездятся полузадушенные желания.

Все твои желания заперты на засов в самом дальнем, самом незаметном уголке головного мозга и только и ждут, когда лекарственные оковы падут, чтобы вырваться в кровь и разлиться по венам восторженной, трепещущей волной, сметая на своем пути все запреты, все ограничения, все табу. Этот крепчайший, невидимый засов называется «нейролептики», он не снаружи, он внутри, и поэтому его нельзя разрушить. Он плавает, растворенный в крови. Он внутри человека. Он спасает его от него самого.

Психбольница, да еще режимная, — заведение особенное. Это раньше, пока не появились их величество нейролептики, она выглядела как зверинец, где рычащие, кусающиеся звери метались, разрывая в клочья смирительные рубашки. Теперь это самое тихое, самое мирное место на земле. Смирительные рубашки еще есть, но они уже такие старые, такие ветхие, что рвани посильнее — и они разойдутся по швам (так же, как разошлась по швам его старая жизнь, когда все это случилось). Рубашки валяются грудой в шкафу у сестры-хозяйки, он видел их, когда приходил к ней вместе с дежурным медбратом за новой пижамой взамен старой, совершенно истлевшей на теле.

Смирительные рубашки теперь, на пороге двадцать первого века, не нужны. Буйство любого, решившегося на сопротивление больного кратковременно и быстротечно. Как только сонную тишину больницы прорежет утробный звериный вой, два дюжих медбрата, сияя сизыми от утреннего бритья подбородками, швыряют в жесткую панцирную койку корчащееся протестующее тело, «фиксируют» его, то есть привязывают к кровати специальными ремнями-перемычками… Затем еле слышная, точно комариная, боль от укола, последний вздох перед падением в пропасть — и по жилам разливается огонь. Кровь пузырится, как минералка углекислыми пузырьками, вскипает, накатывает на мозг, кутает его спокойствием, сном, пеленает, точно крикливого младенца. Кратковременное забытье… Потом мертвая тишина вокруг. И сны, сны, сны, сны…

Как началась больничная обморочная жизнь, так и продолжалась… Течение той реки, что властно и умело несла его в своем лоне, ни на секунду не отпуская и ни на йоту не изменяя направления движения, было сильным, тягучим и беспощадным. С ним невозможно было бороться, его нельзя было победить. Можно только отдаться ему, плыть в странной невысказанной надежде, изредка даже помогая себе рукой — авось да прибьет тебя к противоположному берегу, авось да зацепит твое разбухшее от речной сырости тело за береговой куст краснотала, а там и выбраться тишком на берег можно… Призрачна эта надежда, но ведь без надежды не выживешь один на один с хитрыми врагами в белых халатах, вооруженными вместо пистолетов холодными шприцами, вместо пуль — таблетками…

Среди таких больных часто встречались «косяки» — те, кто пытался «откосить» от судимости, кантуясь в психушке. Их выдавал слишком живой, интересующийся мелочами больничной жизни взгляд. Впрочем, «косяки» иногда спохватывались и придавали своей физиономии слегка задумчивое и тупое выражение, подмеченное у настоящих больных. Чаще всего это были матерые уголовники, которые решили пойти «по шизе». Такое лицедейство мало помогало — опытные врачи быстро пробивали «косяков» лошадиными дозами наркотиков, раскусывали их, и вскоре те бесследно исчезали из больницы. Но некоторые из них, особенно настырные, упорно возвращались с зоны в знакомые стены. Ведь здесь так тихо и сытно…

Но лагерники — особый народ. Изредка они срываются. Допустим, не поделили что-нибудь с приятелем или им чем-нибудь не угодили местные порядки. И тогда они решаются на протест. Окон нет, стены обиты мягкой тканью — ори сколько влезет, все равно никто не услышит, лезь на стенку, стучи головой, даже синяка не набьешь. В белой двери — зарешеченное окошко. В него то и дело посматривает любопытный санитар: отвоевался ли «протестант», образумился ли. Хоть целые сутки выпускай пары, матерись во всю глотку — никто тебе слова поперек не скажет. Пока силы не кончатся, наслаждайся полной свободой и вседозволенностью безумия.

А когда буйный уже присмирел, лежит на полу «надзорки», исходя от душевной слабости мочой и калом, его берут под белы руки и, тихого, смирного, ведут, точнее, несут в палату. Ноги его волочатся сзади, заплетаются, мокрые штаны противно хлопают по ляжкам, глаза в кучку — сознание рвется, как ветхая ткань под напряжением, изо рта тянется прозрачная нитка слюны. «Отвоевался, милок…» — заботливо качают головами санитары, кладут безжизненное тело в койку, фиксируют его, почти по-матерински заботясь о своем подопечном.

— Сейчас укольчик сделаем, и спатиньки, — заботливо поет Зинаида Васильевна, втыкая иголку в напряженное бедро.

Ее обширная грудь в вырезе халата живо шевелится, притягивает к себе взгляд.

Глазные яблоки закатываются, белки глаз смотрят на мир точно страшные бельма. Укол — отрывается он от грешной земли и летит, словно ангел, в безвоздушном пространстве навстречу теплому забытью наркотического сна.

А другим больным, взволнованным бунтом своего товарища, внеплановый «завтрак» — три таблетки в ярко-желтой упаковке. Чаще всего это реланиум, слабенький и безобидный, лишь немного приглушающий раздражение происшедшим и вызванное инцидентом чувство безотчетной тревоги.

По очереди медбрат подходит к каждому пациенту и кладет таблетки в покорно разинутый рот. Больной делает глотательное движение и снова послушно раздвигает челюсти — для проверки. Вздыхая, медбрат осматривает ротовую полость, пальцем проверяет, не спрятал ли хитроумный псих лекарство в защечных мешках, за губой, под языком. Палец мокрый, пахнет табаком и чем-то острым, медицинским. Если все чисто, медбрат добродушно бросает по-приятельски: «Ладно, пасть закрой…» — и направляется к следующему, а тот уже с готовностью разевает рот.

И беда тому, кто решится для каких-то своих целей утаить таблетку (из желания ли скопить побольше, чтобы потом выпить все разом и махом покончить с бренностью своего существования, или просто не желает целыми днями плавать в белесой одуряющей мути), — его, тихого «протестанта», ждет участь едва ли менее суровая, чем «протестанта» активного. Ему на ночь всыпят не какого-нибудь слабенького димедрольчика или сульфазина, а накачают по полной программе, так что не то что маму-папу забудешь, а и своего имени неделю не вспомнишь…

Поэтому лучше затаиться, прикрываясь мнимой покорностью. Лучше отказаться от бунта. Лучше стать безмолвным истуканом с пустыми глазами. Но только до поры до времени… До поры до времени…

В ту ужасную, кошмарную ночь Александра пролежала без сна почти до самого рассвета, уставившись неподвижным взглядом в темноту, кусая губы. То, что случилось с ней, — это ужасно… Ужасно несправедливо! Она так долго готовилась к встрече, придумывала, изобретала, истратила кучу денег! А вместо этого!.. Вместо незабываемого рандеву с возлюбленным ей достался вечер с законным супругом, да того еще и разобрало, как на грех. Целую ночь не давал заснуть…

А что она могла сделать? Ничего… Она не поверила, когда муж предупредил, что собирается неожиданно нагрянуть к ней, не ожидала, что он выполнит свое обещание. Ведь прежде он всегда звонил ей, перед тем как остаться, и предупреждал: «Милая, готовься, я еду!»

Лежа в темноте с раскрытыми глазами, Александра мрачно усмехнулась. Грех, конечно, жаловаться… Все прошло довольно удачно. Преступления против супружеской верности до сих пор успешно сходили ей с рук. Он не появился — кстати, почему? Как посмел?!

Откинув одеяло, Александра осторожно приподнялась на постели, спустила ноги на пол, нашарила тапочки. Только бы муж не проснулся, разбуженный ее шевелением!

Она накинула пеньюар и на цыпочках прокралась на кухню, плотно прикрыв за собой дверь. Из-под розового полупрозрачного халатика еще виднелись кожаные ремешки с черным агрессивным кружевом.

Прикусив губу, чтобы не расплакаться, она набирала номер:

Трубку долго никто не брал. Еще бы, три часа ночи, он, наверное, спит без задних ног.

Долгие гудки… Спит? Спит, но только узнать бы, где и с кем… Уже, наверное, и мертвый бы проснулся от такого трезвона. Ну так и есть! Наверное, забурился на всю ночь к своим девкам. Ну и подонок! После всех обещаний…

— Да, — глухо прозвучал в трубке сонный голос.

— Это я, — прошептала Александра, явственно всхлипнув.

— Ты с ума сошла, сейчас же ночь, а мне утром на работу! — Ее возлюбленный был явно не в восторге. Впрочем, хорошо, что еще не взбешен!

— Прости, пупсик, — шмыгнула носом Александра, опасливо поглядывая на дверь, ведущую в коридор, — вдруг муж проснется и услышит разговор! — Я так хотела услышать твой голос!

— Ну что, услышала?

— Я так тебя ждала сегодня, то есть уже вчера. — Тяжелый вздох высоко поднял округлую грудь, украшенную тонкими кружевами.

Трубка громко хмыкнула.

— Я увидел его машину около подъезда и дал деру… Представляешь, что было бы, если бы он нас застукал! Ты же сказала, что его сегодня не будет…

— Я сама так думала… — Александра чуть слышно всхлипнула. — А как ты провел вечер?.. Скучал?

Трубка протяжно зевнула.

— Ага… Да как провел?.. Приехал, пожрал и завалился спать…

— И никуда больше не ездил?

— Не, только заехал к Толяну, проверил тачку, и все.

— А кто у него еще был? — ревниво спросила Александра.

Она прекрасно знала, что у Толяна, знакомого владельца автосервиса, в подсобке часто собирались веселые компании с разбитными девицами, готовыми на все. Такие вечеринки экспромтом часто заканчивались многочасовой пьянкой со всеми вытекающими из этого последствиями…

— Да никого не было, так, мужики одни…

— А девушки?

— Да нет же, тебе говорю… Ладно, давай заканчивать трепотню. Мне завтра в контору к девяти, а ты будешь спать до обеда.

— Я позвоню тебе утром на работу… Может быть, завтра его здесь не будет… — сказала несколько успокоенная Александра.

— Не знаю, смогу ли, столько дел навалилось…

Она помолчала, обдумывая, как бы посильнее заинтриговать своего абонента.

— Угадай, пупсик, что сейчас на мне надето…

— Наверное, ничего, — равнодушно предположила трубка.

— А вот и не угадал! — страстным шепотом продолжала она. — На мне леопардовое белье с кружевами, кожаные трусики, рыжий парик… Но это нужно видеть! Только видеть!

— Чувствую, кое-кто сегодня неплохо развлекался… Надеюсь, ему понравилось? А мне завтра достанутся объедки с чужого стола…

— Нет, завтра я приготовлю тебе свежее блюдо! Такое, что пальчики оближешь! Спокойной ночи, милый! Целую!

Сонный голос проворчал:

— Аналогично…

— Пока!

— Пока…

Абонент Александры бросил на столик возле кровати трубку мобильного телефона и поморщился. Надоела ему эта баба хуже горькой редьки. Достает его, целыми днями звонит на работу, не дает покоя дома, контролирует каждый шаг. Дай ей волю, посадила бы его на цепь, как сторожевого пса, и кормила бы с ложечки, только бы он был в полной ее власти.

Конечно, она в общем-то ничего… И фигура, и вообще… Но характер! Стервоза еще та… Считает себя пупом земли и требует, чтобы все народы мира присоединились к этому мнению. Надо с ней завязывать, хватит тянуть бодягу. Кроме того, это становится слишком опасно. Если он догадается, им обоим несдобровать. Ей-то что, конечно… Ну, лишится мужа, подумаешь… А вот его могут выкинуть из бизнеса… Не-е, лучше завязать с этим грязным делом… Только как от нее отвязаться? Задачка не из легких. Эта прилипала так просто не отстанет. Истеричка, еще устроит скандал! Тогда он точно погорит. Надо скорее провернуть ту операцию, что он задумал. Дело опасное, рисковое, но… Риск — благородное дело, а ради миллиона баксов можно и свою шею под нож подставить… Если все выгорит, он вскоре умотает в теплые страны, и поминай как звали. Кинет здесь все: и свое семейство, и работу, и эту истеричку…

И тогда у него будет и теплое море, и пальмы, и девушки, а главное, нехилые бабки. Бабки — вот что главное. Только бы эта дура ему не помешала… Надо ее ублажать, пока дело не выгорит. Только бы она не догадалась…

Нет, правду говорят, с замужними лучше не связываться. Они считают тебя вдвойне обязанным им. Во-первых, ты им обязан потому, что они отдают тебе свое тело (как будто сами от этого не имеют никакого удовольствия), а во-вторых, они, видите ли, обманывают своих мужей и считают тех, как ни странно, безвинно пострадавшими. То ли дело незамужние девушки без комплексов…

Рядом с ним под одеялом мирно посапывало курносое создание с короткой стрижкой. Прохладная опытная рука потянулась к горячему телу, уютно свернувшемуся клубочком.

— Кто это был? — сонно пробормотала девушка, откликаясь на настойчивый призыв.

— Да так… Мать звонила, — прозвучал ответ в темноте — по звуку было понятно, что отвечавший улыбается. — Волнуется за меня, переживает… Давай, крошка, давай… Потом будешь спать!..

Глава 5

Окидывая критическим взглядом свой жизненный путь, Виталий Васильевич Чипанов не мог причислить себя к неудачникам, скорее наоборот…

Оснований радоваться жизни у него было более чем достаточно. Собственный бизнес — небольшая сеть подмосковных спиртзаводиков — приносил стабильный доход. Правда, жена его не так давно погибла в автокатастрофе, но на ее место тут же заступила красивая, умная Александра, моложе его на целых двадцать лет, да еще и с хвостиком. О такой женщине можно было только мечтать — как говорится, королева в гостиной, кухарка на кухне, шлюха в постели… Он считал, что ему несказанно повезло, ведь могло бы получиться наоборот, как в старом анекдоте: шлюха в гостиной, королева на кухне, кухарка в постели…

На работе его встречала влюбленной улыбкой вышколенная секретарша, тайно боготворившая своего шефа. И хотя она была очень хорошенькой, имела отличный, весьма аппетитный зад и длинные ноги, но с шефом у нее были исключительно деловые отношения. Во-первых, потому, что шефу пока вполне хватало своей молодой жены, во-вторых, потому, что Виталий Васильевич вполне справедливо подозревал, что у этой девицы есть какие-то шашни с его сыном, который служил в этой же конторе заместителем директора, то есть своего отца.

Сыночек Стасик был, слава Богу, раскручен на все сто. Учился он, правда, всегда неважно (его больше интересовали мотоциклы, девчачьи юбки и каверзы с приятелями, чем биквадратные уравнения), но сумел-таки к двадцати трем годам закончить автодорожный институт. Папочка отбил его от необходимости служить родине и пристроил на теплое местечко в своей конторе. Собственно, именно для него, для Стасика, и была организована фирма по продаже немецких машин «Фолькстрейдинг». Правда, официально пока директором фирмы именовался сам отец семейства, но он, казалось, только и ждал, когда сын, постигнув трудную науку бизнеса, наконец расправит крылышки для самостоятельного полета и сможет заменить отца на прибыльном посту. Впрочем, безалаберному отпрыску пока было опасно доверить такое ответственное дело, как руководство процветающей фирмой. Не говоря уже о целой сети подмосковных спиртзаводов.

Свою головокружительную карьеру предпринимателя Чипанов начинал во времена оны, и начинал он ее довольно скромненько. Он родился в так называемой лесопарковой зоне столицы, в тихом и уютном Славгороде, в семье скромной работницы финуправления и обыкновенного преподавателя мясомолочного техникума, искалеченного войной. Детство у него было довольно голодное и ничем не примечательное. А вот юность… Виталик с младых ногтей решил, что в жизни он будет продвигаться по политической линии. И поэтому планомерно совершал восхождение от секретаря комсомольской ячейки в педагогическом вузе до первого заместителя председателя Славгородского райисполкома.

Однако путь по партийной вертикали был самой скромной и незначительной частью его карьеры… Жизнь мелкой партийной сошки, представителя так называемого низшего звена советской номенклатуры, показалась ему не слишком яркой и примечательной. Ну, квартира, ну, спецзаказы, даже не служебный, а собственный «Москвич-412», летом Сочи или даже соцстраны… Короче, как у всех.

Внешне все обстояло отлично, однако душа первого заместителя все же просила большего. Чего-то ей не хватало, этой душе, чтобы в полной мере ощутить всю прелесть скоро преходящего человеческого бытия. И, только войдя в рамки почтенного возраста, Чипанов понял, чего именно, — денег. Именно деньги, а не власть, не карьера, не принадлежность к партийной элите, стали казаться ему единственной возможностью получить независимость и от людей, и от общества.

На отдыхе в Крыму, в цековском санатории, Чипанов познакомился с авторитетным человеком, ни фамилии, ни звания которого он тогда не знал. Звали этого человека Самвел. В книге отдыхающих он был записан как Тер-Карапетянц, что, как минимум, выдавало его принадлежность к армянской национальности. У Самвела были гладкий, почти лысый череп, пронзительный взгляд, проникающий в мозг собеседника, и плохие, кривоватые зубы. Он носил белый костюм с черной рубашкой, вокруг него всегда вились стайками, как назойливые насекомые, самые привлекательные женщины, перед ним трепетали швейцары, официанты и горничные санатория — те, кто на Чипанова, как на мелкую административную пешку, не обращал внимания. Все объяснялось просто — этот человек был богат. Очень богат. В тени великой системы социалистического производства этот первый капиталист, подпольный промышленник, цеховик из Еревана, ковал свои тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч… Но не долларов, естественно, а рублей.

Конечно, он не просто так клепал поддельные штаны «Леви Страус» — у Самвела были большие связи и среди армянских воров в законе, и среди руководства республики. Эти две линии обороны позволяли ему находиться на относительно безопасном расстоянии и от тех и от других. Очевидно, он платил и тем и другим, и платил так много, что и те и другие позволяли ему шиковать открыто, с апломбом нувориша.

Самвел отчего-то заинтересовался мелким служивым товарищем из Подмосковья. Подпольный капиталист засиделся в своей виноградной республике, ему там было тесно. Как ни странно, ему тоже не хватало денег. Еще больших денег. И он решил пойти в наступление на столицу. Но ему нужна была официальная «крыша» и человек, хорошо знающий местные условия. Завоевание столицы он решил начать с дальних ее рубежей. И Славгород показался ему идеальным местом для стартового прыжка…

Поэтому с юга Чипанов уезжал полный заманчивых планов относительно своего будущего благосостояния. Да и воздух в середине восьмидесятых был уже совершенно другой — в нем носились свежие ароматы свободы предпринимательства, запахи частной инициативы.

— И деньги наши, и идеи наши… Ваше — только ваше «да», — сказал Самвел, стоя в белом костюме у белого «линкольна» (невиданная штука по тем временам), провожая безвестного заместителя председателя в Симферопольском аэропорту.

Новый альянс капитала и власти стал приносить плоды скромненько, но уверенно. Первым (но не последним) очезримым итогом совместного предприятия стал новенький видеомагнитофон в доме у Виталия Васильевича и нутриевая шуба жены. За этими последовали и другие «реалии» процветания. Дело росло и развивалось как на дрожжах.

Самвел вскоре уже официально превратился из подпольного Ротшильда в видного коммерсанта и, хотя и не нуждался более в поддержке мелкого подмосковного функционера, все еще продолжал по привычке отстегивать Чипанову деньги за «покровительство». Однако эти подачки становились час от часу скуднее.

Чипанов не стал обижаться на Самвела. Не стал делать ему пакости и настраивать против него руководство района. Он поступил умнее — решил сам заняться хозяйственной деятельностью. Используя свои связи, получил в аренду небольшой заводик по деревообработке на окраине города и открыл там цех по производству маек с аляповатыми «импортными» надписями. Трикотаж был отечественный, красители — отечественные, производители — тоже отечественные, а вот майки получались импортные. Чудны дела твои, Господи!

Вскоре майки сменились джинсами-варенками, джинсы — итальянской мебелью местного производства, мебель — голландскими окорочками, а окорочка в свою очередь безмолвно пали под натиском чуда двадцатого века — компьютеров.

Районный исполком давно уже лишился своего верного бойца, город Славгород давным-давно лишился своего выдающегося жителя, а Москва приобрела удачливого, почти законопослушного коммерсанта, умело скрывавшего (как новобрачная скрывает давнюю потерю девственности) свое партийное прошлое и службу у власть предержащих. Несколько десятков миллионов, заработанных на торговых операциях, Чипанов вложил в производство спиртного.

Новое предприятие, не требовавшее огромных капитальных вложений, сразу же сделалось необычайно прибыльным. Спустя год спиртзаводов было два, еще через полгода — три, а потом они размножались, как кролики, в геометрической прогрессии. Производственные мощности фирмы «Славгородтрейдинг» размещались по всем окрестным районам: в Подольске, Клину, Можайске, Наро-Фоминске, Одинцове.

Дело росло и расцветало на радость хозяину и на радость дававшим «крышу» браткам, которых сосватал Чипанову Самвел, еще в бытность свою подпольным коммерсантом. Сам Тер-Карапетянц уже давно покоился в сырой могиле. Ему «помазали лоб зеленкой» за какие-то темные дела еще в начале девяностых. До Виталия Васильевича доходили смутные слухи, что честный промышленник не вовремя изменил своему жизненному кредо — иметь дело только с товарами народного потребления — и переключился на провоз и реализацию наркотиков, за что и был наказан теми, кому он в ажитации вседозволенности перешел дорогу.

Однако набирающая силы капиталистическая власть все туже и туже закручивала налоговые гайки, превращая частную коммерцию в невыгодный бизнес. Браткам плати, государству плати… Что тогда бедному крестьянину на жизнь останется? Так, одни слезы… Чипанов рано понял, что хотя и говорят: ласковый телок двух маток сосет, но нынче ситуация другая, целых две матки, охочие до «зеленых хрустов», тянут из него все жизненные соки. Он решил ограничиться одной, более доброй, та, которая играла по раз и навсегда установленным правилам, предпочитая не пилить сук, на котором сидит, — уголовная «мама» оказалась более ласковой.

Потом, ощутив прелесть безнаказанности и неподотчетности, Чипанов стал втихую гнать левую водку, неучтенную продукцию. По бумагам выходил спиртовой заводик с одной мощностью, с которой небольшие налоги отстегивались государству, а на деле — в десять раз большей, с которой государство не имело ничего, но зато соответствующие криминальные структуры получали неплохой навар.

И вот наконец-то к закату жизненного пути к Виталию Васильевичу пришло то чувство уверенности в собственных силах и собственном благосостоянии, которого он ждал не один год. Уже меньшие суммы он вкладывал в производство, позволяя себе небольшую прихоть или баловство, например вишневый «Шевроле-Блейзер-Т15», напоминающий своей мощью армейский грузовик или ракетный тягач, с бронированными дверями и пуленепробиваемыми стеклами, баком на сто двадцать литров, или молодую жену, наконец…

Теперь, обретя немалый капитал, он с уверенностью смотрел в будущее. Будущего он не боялся…

Психушка — маленькая модель большого государства. В ней есть номенклатура (руководители-врачи), карательные органы — санитары, обслуга — сторожа и нянечки, и, наконец, рядовые граждане, народ — больные. Народ психушечный, как весь остальной народ, очень разный. От века он разделен на категории, как охлажденные куры в магазине. Самые худые и синие мало интересуют медицинских богов. Они лечатся в основном амбулаторно по месту жительства и только в периоды обострений попадают на обследование в больницу. Пациенты второй категории примерно соответствуют клювастым монстрам с длинной, покрытой пупырышками кожистой шеей и задорно торчащим копчиком. Эти пациенты не так безобидны, как первые. Они лечатся в стационаре общего типа. Там либеральный режим, димедрол на ночь, ласковые медсестры колют витаминчики и алоэ для повышения мозгового тонуса. Там можно получать передачи хоть каждый день, там на праздники отпускают на побывку к родным, там относятся к человеку почти как к человеку. Почти!

Пациенты третьей категории соответствуют тем безногим, безголовым тушкам, которые, грея под мышками худенькие крылья, синея от холода, ждут своего часа на прилавке, чтобы после двух часов томления под еле вздрагивающей пленкой жира в кастрюле быть поданными на пару с лапшой в бульоне, — это куры суповые. Пациенты эти не совсем простые, они обладают серьезными заболеваниями, они требуют к себе повышенного контроля, который обеспечивается только в больнице определенного типа. Там все гораздо строже. Там попытка заныкать таблетку за щекой или стащить шприц из процедурной приравнивается к государственной измене и наказывается соответствующим образом. Там уже не добрые нянечки, напоминающие по внешнему виду легендарную Арину Родионовну, обслуживают капризных больных, там суровые, амбалистого вида мужчины стоят на страже их психического здоровья. Им, кажется, придушить больного легче, чем вылечить, но ведь лечат…

Четвертая, высшая категория в вышеозначенной классификации — это те белотелые ангелы с умильно сложенными крылышками и полиэтиленовым мешочком с собственными внутренностями внутри, которые занимают высшую ступень в куриной табели о рангах. Им соответствуют самые крутые психи — людоеды, серийные убийцы, маньяки, просто многоэпизодные личности, которые попадают в стационары с интенсивным наблюдением. Там палаты-камеры всегда под замком и «успокоительное» меряют ведрами. Там усиленная охрана и неусыпное наблюдение. Таких клиник у нас в стране всего шесть — в Москве (знаменитые «Серпы», институт имени Сербского), Питере, Орле, Черняховске, Сычовке и Камышине.

Отделение в Петелинской больнице, куда перевели Ивана после пятилетнего усиленного лечения, считалось относительно безобидным. С одной стороны, оно было вроде бы специальное, то есть закрытое, но в то же время и не слишком строгое. Туда обычно отправляют долечиваться тех, кто уже прошел курс самой что ни на есть интенсивной терапии. То есть только тогда, когда мозг в голове больного уже окончательно превратился в бесформенную массу, своим качеством напоминающую холодец, — нечто без желаний, без мыслей и даже без страха.

Иван плохо помнил, как его привезли в Петелино. Пять лет прошли как летаргический сон, не оставляя после себя никаких воспоминаний. Последнее, что он помнил оттуда, — это пронзительно холодные руки врача или нескольких врачей, строгий каркающий голос, который произнес глухо, точно за кадром:

— Решение комиссии — перевести в стационар облегченного режима.

Потом его везли сюда в специальном вагоне с зарешеченными стеклами. Сопровождал его санитар с чемоданчиком. В чемоданчике лежали одноразовые шприцы, жгут для внутривенных уколов, таблетки в праздничной станиолевой упаковке, бинт и — ампулы, ампулы, ампулы… Наполнить кровь пузырьками эйфории — и вновь унестись в черный сонный провал. Потом из пустоты резкий окрик санитара, тормошение, бесцеремонные похлопывания по спине и слово «приехали».

Через зарешеченное стекло фургона Иван увидел темные, заросшие травой аллеи, черную громаду лиственного леса вдалеке, песчаные дорожки, поросшие травой, старинную помещичью усадьбу с колоннами и высокими окнами, которую со всех сторон обступали обтрепанные флигельки с подслеповатыми окнами.

Машину встретил невысокий человек в белом халате и накинутой на плечи телогрейке, который сказал:

— Везите в четвертое отделение.

Подпрыгнув на горбике, фургон медленно подъехал к угрюмому двухэтажному зданию с покосившимся крыльцом и решетками на окнах. Вокруг него ощерилась шипами колючая проволока в два ряда. Местами проволока была разодрана. Из лаза в заборе, равнодушно зевая, вышла беременная пегая сука с сильно отвисшими сосцами.

— Принимайте груз! — весело бросил санитар.

Задняя дверца фургона распахнулась, Иван вышел, окинул взглядом клочок серого неба, несколько лохматых пыльных кустов и собаку, дружелюбно вилявшую хвостом.

— Ну тут у вас и охрана… — иронично произнес санитар, оглядывая покосившийся забор во дворе отделения. — И как тут от вас психи не поразбегаются!

— А куда они денутся, — равнодушно бросил мужчина в телогрейке, принимая пухлую пачку бумаг — сопроводительные документы больного и его историю болезни. — Это после уколов-то…

— Хоть бы какого мужика с ружьем посадили. — Санитар неодобрительно кивнул на старушку с газетой, на обороте которой сиял бородавкой небезызвестный коммунистический лидер.

Из двадцати двух отделений Петелинской лечебницы, где содержались старики, дети, женщины, туберкулезники, лица с дополнительными патологиями, четвертое отделение было особенным. По приговору суда там содержались убийцы, грабители, гениальные до сумасшествия мошенники, патологические личности. Желтые шторы, желтые стены, репродукция Шишкина в холле, искусственные пыльные цветы, призванные создать уют. В палатах — характерная мужская вонь, смешанная с обычным медицинским запахом. Процедурная за решеткой, за пудовым замком. Окошечки в дверях палат, снова замки.

Тарасов Юрий Степанович, завотделением, человек с морщинистым лбом, светлыми, как бы ржавыми волосами и усталыми, совсем больными глазами, провел новенького в свой кабинет. Оттуда открывался вид на лес и поле, с нависшим над ним пухлым, словно беременным дождем, небом. И лес, и поле, и небо были раскрашены в клетку — обычный узор решетки, сопровождавший Ивана последние несколько лет жизни.

— Ну, что там у нас, — недовольно пробормотал завотделением, разговаривая сам с собой.

Пролистав историю болезни, он удивленно вскинул брови в сторону потупившегося больного, но промолчал.

— Ну и дозы, — хмыкнул немного погодя, перевернув страницу, — лошадиные! У нас такого изобилия, как в Сычовке, нет. И не жди. Галоперидол по особым случаям… Максимум — седалгин…

И тут же вписал в объемистый журнал нового пациента и новое назначение…

Теперь ощущения от инъекции показались ему непривычными и странными. Ничего не болело, но крови в его теле стало как-то слишком много. Сначала это почувствовали ноги, затем кровь защекотала по венам, постепенно поднимаясь, как веселящий газ, до самой головы, точно вместо красной липкой жидкости в теле текло шампанское, игристое вино из его давних студенческих времен. В ушах тихонько зазвенело, а потом внезапно показалось, что голову обложили ватой, он словно оглох. Предметы в палате немного отдалились, стали как будто более резкими и реальными. Наверное, ему заменили препарат. Потом эйфорический газ в венах сменился осенней хмурой усталостью. Глаза безвольно закрылись. Слезы защипали веки. Отчего-то вспомнился запах старых книг… Мама, еще молодая, с густыми темными волосами и бирюзовыми сережками в ушах, маленький щенок в корзинке возле двери — слабое тельце, отчего-то неподатливо закоченевшее… И собственные пальцы, сжимавшиеся со странной силой. И собственные глаза в зеркале — два стоячих озерца, полные недвижной воды. И холодящие кожу влажные дорожки на щеках… Это была жизнь, из которой он помнил только шелковистость остывающего мертвого щенка…

Я медленно брела на работу. Войдя в двери нашего офиса, поняла, что мой начальник уже на месте — сидит в холе, тепле и неге и наслаждается, судя по запаху, сразу и сигаретой и горячим кофе.

Ненашев произнес:

— Кстати, сегодня звонил один тип. Нас ожидает классная работа!

— Вот как? — спросила я с унылым видом. — Еще хотелось бы, чтобы хорошая работа всегда сопровождалась хорошей погодой… А что за тип?

— Не знаю. Но кажется, он не содержится в списке ста самых богатых людей Москвы, я проверял.

— Еще бы, такие клиенты выбирают себе контору посолиднее. С евроремонтом и квалифицированным персоналом, прошедшим огонь, воду, медные трубы и школу КГБ.

— Он живет на Кутузовском, — бросил мне Михаил. — Тебе о чем-нибудь это говорит?

— О том, что это может быть бывший партаппаратчик на пенсии, у которого каждая блоха на счету. А что ему нужно?

— Он хочет, чтобы мы понаблюдали за его женой. Чем занимается и так далее. Завтра он приедет, чтобы обговорить детали, все-таки это не телефонный разговор.

— Ясно, — сказала я, с наслаждением протягивая окоченевшие конечности к батарее. — Ревнивый супруг. Или супруг, который ищет малейшего повода, чтобы перестать быть оным…

— Ему лет пятьдесят с лишком. Солидный баритон, уверенный голос…

— Новый русский? — спросила я с надеждой.

— Не знаю. Без распальцовки — вроде не бандит. Деньги обещал хорошие.

Я задумалась. Все это было слишком замечательно, чтобы быть правдой.

— Вообще-то следить за неверными женами считается не слишком чистоплотной работой, — сказала я. — По крайней мере, среди солидных сыщиков. Это примерно, как работа проктолога среди врачей. Неужели ты хочешь быть проктологом?

— Ну и что! — легкомысленно отозвался мой шеф. — Лишь бы за это хорошо платили. И знаешь, в этом случае куда меньше риск нарваться на какого-нибудь придурка с пистолетом или отморозка с ножом в руке.

— Меньше, вот как? — спросила я с сомнением.

Кажется, меня тревожили дурные предчувствия…

Глава 6

Долгие разговоры с завотделением Юрием Степановичем в его кабинете происходили чуть ли не каждый день. В эти минуты Иван чувствовал себя обыкновенным человеком — сидел в кресле, правда, в кресле, истертом задами и спинами сотен пациентов, смотрел за плечо врача на волю, туда, где тоскливо светился апельсин закатного солнца, запутавшись ветвями в кроне столетнего дуба. Тихо шуршало перо, шаркало по бумаге, точно старик больной, возвращавшийся по коридору в свою палату. А вот глаза его были еще из другой жизни. Глаза его не выдерживали прямого, как на рыцарском поединке, взгляда исподлобья. Они смущались, убегали, скользили вниз, стараясь нащупать среди массы чуждых и враждебных предметов знакомые узоры. И голос срывался, робко доходя до первого, осторожного еще крещендо.

Звучали-звенели осторожные, почти ласковые вопросы. Они сначала подбирались к нему осторожно, крадучись, ходили кругами, только того и ждали, чтобы обрушиться из засады громобойным залпом, горным камнепадом, лавиной. Чтобы похоронить под собой, растрощить его косточки на безвольные маленькие молекулы, плавающие в слюдяной слизи.

— Я врач, вы должны мне рассказывать все… Вам будет легче, если вы мне расскажете все… Все. Все, что вы думаете, все, что хотите… Что вам снится… Вы помните, что с вами случилось? Что вы тогда чувствовали? Как это делали? Вы помните? Вы помните?!!

И он отвечал, испуганно сглатывая слюну, стоявшую комом в горле:

— Да, да…

Он был воском в руках врача — воском, который лепил умелый скульптор, чувствуя каждой клеточкой своих рук его податливость, его слезливую открытость, его мнимую благодарность — за то, что выслушают, поймут…

И он смотрел в спрятанные в кожистых мешках век глаза доктора так же недоверчиво, как смотрит затравленный зверь, загнанный острой палкой в угол. Лапа попала в капкан, ему больно, нет сил больше сопротивляться… Остается или покориться, или, визжа от боли, отгрызть собственную лапу и уйти по утреннему нетронутому снежку в лес, прихрамывая и оставляя на снежной целине цепочку крупных, красных, как клюква на болоте, капель крови. Так делают звери. Так не делает человек.

Новые вопросы сыпались как из рога изобилия:

— Мать свою помните? Увидеть хотите? Не хотите, потому что не помните или потому что помните? А щенка помните?.. Нет, подробности мне не нужны. Только ощущения, желания, мечты…

Его глухой голос вдруг неожиданно начинал крепчать, как летний легкий ветер, грозя усилиться до грозового шквала. Душа дрожала, натянутая как струна, с губ были готовы сорваться те ответы, которых ждал от него врач, но которые, как он знал, означали для него только одно: усиление режима, увеличение дозы лекарств, замену легких лекарств тяжелыми, теми, от которых в последнее время едва стал освобождаться задавленный химией мозг.

И поэтому он отвечал испуганно, сбивчиво, иногда глупо улыбался, иногда кривил рот, как ребенок, готовый расплакаться.

— Отвечай… Тебе хочется еще раз испытать это? Отвечай!

Он с трудом разомкнул губы и из последних сил просипел:

— Нет…

— Ты боишься наказания? — не отступал, не сдавался голос. — Ты бы сделал еще раз то же самое?

— Нет, — беззвучно разомкнулись сухие губы, тогда как все внутри его пело, кричало и рвалось навстречу оглушительно правдивому, открытому, страшному «да!»…

Я исподтишка разглядывала посетителя — благообразные седины, хрящеватый нос, бесцветно-серые глаза. Плюс дорогой галстук, блестящие ботинки стоимостью, наверное, не меньше моей годовой зарплаты. «Денег куры не клюют», — решила я.

Клиент молчал. В свою очередь он исподтишка рассматривал меня. Наверное, это было лучше, чем разглядывать отвалившуюся штукатурку на потолке. В возникшей тягостной тишине стало слышно, как за кухонной дверью пронзительно орал Мамай, требуя немедленной свободы.

— Кстати, меня зовут Виталий Васильевич Чипанов, — произнес посетитель и протянул мне свою широкую твердую руку.

— Таня, — представилась я.

Мы замолчали.

— Вы замужем? — Он первым нарушил молчание.

— Нет.

— А сколько вам лет?

— Двадцать семь.

— А моей дочери двадцать пять. — Лицо посетителя едва заметно затуманилось.

Странное любопытство… Я представила, как изнывает за дверью Мишка, слыша каждое наше слово и не имея легальной возможности вмешаться в разговор.

Через пять минут непринужденной беседы он знал обо мне все или почти все. И какой вуз я закончила, и где я работала, и что одно время я брала на передержку собак за скромное вознаграждение и что теперь работаю секретарем и одновременно главным детективом в нашем агентстве. Конечно, насчет «главного детектива» я немного преувеличила, но, с другой стороны, ведь в моем активе значится такое важное «шубное дело»…

Далее последовал рассказ про «шубное дело».

Новикова Катя, студентка третьего курса столичного пединститута, обычно возвращалась домой довольно поздно. Четыре пары лекций, потом еще нужно в читалку заскочить, кое-какую литературу полистать к семинару по психофизиологическому развитию детей младшего школьного возраста, а еще и хочется с подружками в кино сходить, на свидание пойти, по магазинам прошвырнуться, примериться к ценам на косметику… Да еще потом час с лишним трястись в переполненной электричке!

Вот и сегодня, когда часовая стрелка уже подтягивалась к девяти, светящаяся окнами гусеница пригородной электрички истерически взвизгнула тормозами возле платформы. На перрон вывалилась чертова уйма народу, в числе прочих мелькала и стройная фигурка Кати, одетой в куртку с пушистым меховым воротником и сапожки с оторочкой.

Раньше шести часов ей редко удавалось появляться дома. Катя жила в многоквартирном доме, в трехкомнатной малометражке, с матерью и отчимом. А еще у нее были братик Гошка в возрасте тринадцати самых пакостных лет и собака пудель Тошка. А еще у нее было много подруг, и даже в последнее время появился некий молодой человек, который претендовал на столь значимую роль в ее, Катиной, жизни, что при мысли об этом Кате становилось страшно. Это был не просто поклонник или рядовой ухажер из тех, чье имя забывается, как только человек исчезает из поля зрения, это был друг, близкий человек, и более того — любимый! Его звали Саня…

При мысли о нем Катю бросило в жар. Отношения между ней и Саней уже давно перестали быть просто дружескими. А не далее как неделю назад они почти неожиданно для себя решили пожениться…

Спустившись с платформы, Катя вступила на тропинку, ведущую по скользкой, поблескивающей ледяными пятнами грязи. Тропинка узкой ниткой вилась через редкий лесок. Эта дорога была самой короткой между платформой электрички и остановкой автобуса, и Катя всегда шла через лес, чтобы сэкономить время. Правда, на автобус можно было сесть и возле платформы, выдержав атаку доброго десятка остро заточенных локтей и чечетку стольких же ног в чрезвычайно тяжелой обуви на собственных ступнях. Но чем впихиваться в битком набитый «ЛиАЗ», куда как проще было пробежать через лес и сесть на другой маршрут, более свободный.

Обычно Катя возвращалась домой с Саней — он жил неподалеку от нее, в частном доме вместе с матерью, и всегда провожал ее до подъезда, даже если на улице стоял день. Но сегодня…

Вот уже неделя, как они поссорились. Катя вздохнула. Поссорились почти сразу же после того, как решили пожениться. Саня считал, что после свадьбы они должны жить вместе с его матерью в доме, где не было горячей воды и отопления, а половину комнаты занимала огромная русская печка.

«Я не могу оставить мать одну, — сказал Саня. — Как она без меня?» Но жить с родителями, безразлично, со своими или с мужниными, Катя не хотела.

— Нет, Санечка! — убеждала своего будущего мужа Катя. — Мы должны жить совершенно отдельно. А иначе что у нас будет за семья!

— Зачем платить деньги за комнату неизвестному дяде, если у моей матери полдома свободны? — резонно возражал Саня. — А деньги нам самим пригодятся, пока мы оба учимся.

— Спокойствие дороже любых денег, — парировала Катя. — На первых порах нам помогут родители, а потом я возьму учеников — выкрутимся как-нибудь!

— Можно подумать, моя мать для тебя кажется каким-то монстром, — обидчиво возразил Саня.

— Можно подумать, что она для тебя дороже, чем я! — в свою очередь обиделась Катя.

— Дороже не дороже… Но и бросать ее я тоже не собираюсь!

— Ну и живи со своей мамочкой! — запальчиво крикнула Катя.

— Ну и буду жить!

— И живи!

— И буду!

После ссоры они неделю не разговаривали, не встречались, избегали друг друга, ездили на учебу порознь и возвращались разными дорогами. Сталкиваясь в коридорах института (они учились на разных факультетах), влюбленные смущенно отводили глаза друг от друга и разлетались в разные стороны, точно одинаково заряженные элементарные частицы.

Хрупая сапожками по смерзшейся к ночи грязи, Катя с обидой размышляла о том, как Саня с ней отвратительно поступил.

«А если на меня сейчас нападет бандит, — старательно вызывая к самой себе жалость, размышляла Катя, — вот тогда он пожалеет! Будет локти кусать! Вот назло ему завтра в институте буду ходить под ручку с Веней Рукавишниковым! И еще сделаю вид, что я в Рукавишникова по уши влюблена!»

В темноте безлистная ветка рябины, нависшая над тропкой, упруго хлестнула по лицу. Катя на секунду остановилась, от боли схватившись за щеку. Хруст льда под ногами сразу смолк, и сзади послышались торопливые шаги — кто-то спешил по тропинке ей вслед.

Смахнув ладонью слезы, Катя побежала, спеша поскорее выбраться в людное место. Опавшая листва шуршала под ногами, хрустел лед, разлетаясь под тяжелыми каблуками; и шаги за спиной, казалось, звучали все громче, все ясней, все ближе…

Впереди, сквозь силуэты голых деревьев, замигала желтым светом фар оживленная улица. Катя во весь дух припустила к остановке, куда, приветливо светя окнами, уже подъезжал автобус. Когда девушка подлетела к ней, автобус уже выгрузил пассажиров, закрыл двери и отъехал.

— Черт! — Катя от злости даже топнула ногой. Всегда так — хоть на минуту, да опоздаешь! Сегодня у нее вообще сплошная невезуха.

Чтобы не закоченеть, Катя стала прогуливаться вдоль шоссе. Мимо, жужжа моторами, проносились машины. Вдруг, взвизгнув тормозами, возле тротуара остановилась, сияя округлыми боками, иномарка неизвестной породы.

Из окна справа высунулся молодой человек, которому даже в темноте нельзя было дать больше двадцати лет.

— Девушка! Вас подвезти? Садитесь!

На Катю пахнуло теплом разогретого салона, через опущенное стекло приветливо засветились зеленоватые огоньки приборов. Не в Катиных правилах было садиться в машину с незнакомыми, но ей так хотелось скорее попасть домой… Противно ныли ноги, морозный влажный холод проникал под тонкую куртку.

— Ну что же вы, девушка? — Машина ждала ее, приветливо урча мотором. — Не бойтесь, мы не кусаемся!

— Мне на Парковую, — робко произнесла Катя, неохотно берясь за ручку задней двери.

— Пожалуйста!

— На Парковую? А меня не подбросите? — Услышав знакомое название, подскочил к дверце какой-то пенсионер с тележкой. — Сынки, второй час автобуса жду…

— Ладно, дед…

Катя быстро юркнула на заднее сиденье, радуясь, что от тягостных раздумий ее спас неожиданно подвернувшийся попутчик.

Дед еле-еле всунул свою тележку между девушкой и собой. Дверца захлопнулась, и машина тронулась.

— А вам, девушка, куда? — спросил парень на переднем пассажирском сиденье, обернувшись к ней. Это был молодой человек с буйными темными кудрями и белозубой улыбкой, которая светилась в темноте салона, как улыбка Чеширского кота.

— Парковая, четыре, — ответила Катя.

— Какое совпадение! — произнес водитель, рассматривая девушку в зеркало заднего вида. — А мы как раз рядом живем, в двух шагах…

— Да? — Катя отвернулась и принялась смотреть в окно.

— Дом под медной крышей знаете?

Девушка молча пожала плечами, демонстрируя пренебрежение ко всем домам под медной крышей, к молодым людям вообще и попыткам завязать с ней разговор в частности. Если эти типы считают, что они ее очень сильно облагодетельствовали тем, что решили подвезти, то они крупно ошибаются!

— Это чей же дом? — неожиданно встрял в разговор дед. — Бывшего замрайисполкома, что ли?

— Тебе, дед, где выходить-то? — с еле заметной гримасой неудовольствия ответил водитель.

— Еще не скоро, — успокоил его старик. — Возле гастронома высадите, и ладно…

— Договорились! — кивнул водитель.

— И меня тоже возле гастронома, пожалуйста, — попросила Катя.

— Нет уж, такую симпатичную девушку мы доставим прямо по назначению! — улыбаясь, возразил пассажир.

Машина сделала крюк — Катя прекрасно это видела! — чтобы сначала избавиться от деда, а потом только свернуть на Парковую. Когда пенсионер с тележкой выгрузился и потопал восвояси, Катя тоже попыталась было выйти, но задняя дверца неожиданно захлопнулась, и автомобиль рванул с места, разбрызгивая колесами ржавую грязь.

У Кати болезненно сжалось сердце… Черт знает что может теперь произойти! Она одна в машине с двумя незнакомыми типами, которые вполне могут оказаться и подонками…

Но ничего особенного не произошло. Машина остановилась возле заиндевевшего куста калины с красными, оттянутыми гроздьями ветвями. Неподалеку светились желтоватые окна многоэтажки.

— Ваша хата? — иронически посмеиваясь, произнес водитель.

— Моя… — Катя открыла дверцу машины и уже занесла ногу, чтобы выйти.

— Девушка, стойте!

— Что такое?

— А плата за проезд?

— Плата… Какая плата! Вы же…

— Ну, тогда ваш телефончик!

— Телефончик… — Катя задумалась. Что бы соврать?.. — Ребята, я бы дала телефон, но… Муж у меня очень ревнивый!

И пассажир, и водитель вздохнули почти одновременно.

— Ну вот, как только встретишь девушку своей мечты, она непременно оказывается замужем, — с сожалением произнес водитель.

— А муж-то хороший? — спросил улыбаясь кудрявый.

— Лучше всех! — Катя вышла из машины и сделала несколько шагов по направлению к дому.

— Девушка, стойте! — послышался сзади тревожный оклик.

Катя остановилась:

— Что такое?

Из окна высунулась рука с белым прямоугольником, зажатым между пальцами.

— Возьмите визитку! Вдруг с мужем поссоритесь или скучно станет… Позвоните!

«Надо все-таки помириться с Саней, — решила Катя, направляясь к дому. — Он у меня такой хороший…»

На душе у нее было легко и радостно — оттого, что она так удачно добралась домой, оттого, что понравилась молодым людям в машине, оттого, что еще в прихожей она уловила запах борща, а внутри у нее вновь ровным и ярким огнем горела нежность к будущему мужу.

Глава 7

Поздно вечером, лежа без сна рядом с горячим телом своей молодой супруги, Чипанов перебирал подробности своего короткого посещения детективного агентства. Правильно ли он сделал, что стал вмешивать абсолютно чужих людей в семейное интимное дело? Верно ли?

На стол шефа малоизвестной детективной конторы на окраине Москвы легла фотография жены и денежный задаток в конверте.

— С кем встречается, где бывает, что делает, кто к ней приходит… Поминутно! — приказал Виталий Васильевич.

Молодой человек понимающе кивнул — задание ясно, и тут же задал осторожный вопрос:

— Особенно обращать внимание на знакомых мужского пола?

Поморщившись, собеседник неохотно раздвинул резиновые губы и произнес:

— Да.

— С адресами?

— Желательно.

— Ясненько… — Молодой человек кивнул и спрятал фотографию и задаток в несгораемый сейф. — По результатам работы вам будет предоставлен отчет в письменной форме.

На этом они расстались.

С шефом детективной конторы все было ясно — судя по выправке, бывший милиционер или кагэбэшник, с внешностью типа «я вышибу тебе мозги», а вот его секретарша — совсем другое… Немного старше Маши, кажется, неглупая, вполне самостоятельная, не замужем, как и его дочь. Причем, в отличие от его дочери, имеет достаточно сил, чтобы без всякой опоры самостоятельно двигаться по жизни. По внешнему виду — не алкоголичка, не наркоманка, не проститутка. Впрочем, кто их сейчас разберет по внешнему виду… Но сам характер работы в детективном агентстве, казалось, требует от нее абсолютной адекватности ситуации. Хорошая подруга была бы для Маши…

Появилась у него на этот счет одна идейка. Одна очень оригинальная идейка…

Все палаты отделения, кроме второй и четвертой, имели общий коридор, по которому в часы, свободные ото сна, процедур и приема пищи, свободно разгуливали больные. Общий коридор — это все же не четыре стены замкнутого кубика палаты. Общий коридор — это и холл с выцветшей картиной «Утро в сосновом бору», и какое-никакое движение, так сказать, коловращение жизни. Это и общение с соседями из других палат, и черно-белый телевизор.

Но вторая и четвертая палаты были лишены места на этом празднике жизни. Вторая и четвертая ни с кем не контактировали. Обитая железом дверь с квадратным окошком, белая, как и все в этой больнице, отгораживала их от внешнего мира и внешний мир от них. Через окошко медперсонал наблюдал за жизнью в палате. Процедуры пациентам из второй и четвертой делали не в процедурной, куда регулярно, минимум два раза в день, захаживали прочие обитатели отделения, ценя возможность поболтать с медсестрой, перекинуться фразой-другой с соседями, а в самой палате. Открывалась дверь, сестра вкатывала тележку, на которой лежали прикрытые кипяченой марлей шприцы, — и понеслась душа в рай!

А вечером, после беседы с главным, Иван подслушал разговор своего лечащего врача, Трахирова, с завотделением. Медики за дверью в четвертую громко обсуждали результаты обхода, нимало не заботясь о том, что кто-то из больных может их слышать.

— Мне показалось, есть прогресс, — произнес Трахиров, сунув тяжелые волосатые руки в карманы.

— Слишком быстрый прогресс, — ответил завотделением. — Слишком. На беседах пытается врать, выворачивается. Хитрая штучка!

— Затаился. Время тянет, выжидает… Я разрешил ему свидания, хочу понаблюдать его во время общения с родственниками. Не знаешь, есть у него кто-нибудь, кроме матери?

— Кажется, никого.

— Ну тогда оповести мать, что может приехать. Ему ничего не говори — пусть будет элемент неожиданности… Главное, он тщательно скрывает свое отношение к бывшим правонарушениям. Может, задумывает новое что-нибудь? Поставим мы ему визу, мол, «социально не опасен», а он выйдет на волю и опять примется за старое… И отговорка у него железобетонная — мол, психический! И понимаешь, каков жук… Я ему: что ты чувствуешь, а он мне: желание спрятаться. Спрятаться от нее. И все! Похоже на умышленную проговорку, а?

— Похоже…

— Ничего, выведем его на чистую воду, будь уверен… Скополамин, что ли, попробовать?

— «Сыворотку правды»? Да от нее, говорят, больше сочиняют, чем правду говорят…

— Да уж как-нибудь разберемся, где врет, а где всерьез… Знаешь, сколько у меня умных под маской дураков было? И сколько потом наизнанку выворачивалось… С точки зрения психиатрии этот тип, несомненно, любопытный экземпляр. Чрезвычайно живучий, способный к быстрой регенерации, психологический феномен. После такой лекарственной атаки, как в Сычовке, немногие могут удержать в себе стержень. Распускаются, превращаются в бесформенное амебообразное существо. Становятся эдакими инфузориями-туфельками, рыдают от страха и желания уколоться, умоляют прописать лишний укол. А этот…

— Не так уж он и силен, раз вы его на первом же сеансе раскусили.

— Кто его знает, может, он специально позволил себя раскусить. Мол, видите, я и притворяться-то толком не умею! Я ж прост, хотя и строю из себя хитрого. А сам думает: пусть поймет, что я пытался обмануть его, но не получилось, и на том и успокоится, мол, простой случай… Нет, милый мой, это уже индукция второго порядка! Достойный внимания случай. Назначим, пожалуй, ему «схему». От «схемы» он не убежит. Гарантирую, через три недели наизнанку вывернется, по полочкам разложится. Будет интересно с ним побороться!

— Ну что ж, поборемся! — поддакнул Трахиров. — Еще как поборемся!

Психиатры разошлись по своим делам. Только тогда Иван оторвался от двери и, спотыкаясь, точно в полусне, направился к своей постели. Что ж, его раскусили, он так и знал…

Но они еще поборются! Еще как поборются! Он принимает вызов.

Я намеревалась провести приятный день за картами и с разжиревшей кошачьей тушей на коленях, мурлычущей моторчиком на низких оборотах, но мне помешали. Раздался звонок в дверь. Шеф мне сто раз говорил: не открывай без предварительного телефонного договора о встрече, потому что по ту сторону, образно выражаясь, баррикады в любой момент может оказаться злобного вида налоговый инспектор (встреча с которым не входит в набор главных жизненных удовольствий современного человека), представитель кочевого племени цыган или участковый милиционер, решивший сшибить сотню-другую на проверке заведения, расположенного на его территории.

Но я открыла. За дверью оказался вчерашний клиент.

— А я к вам! — сказал он и, не дожидаясь приглашения, вошел в коридор.

— А Михаила Ивановича нет, он на задании, — растерянно произнесла я при виде знакомой коренастой фигуры.

— А я, собственно говоря, не к нему, а к вам, Таня, — заявил посетитель.

— Да? Ну проходите, — промямлила я. Какое у него могло быть дело ко мне, я совершенно не могла представить.

— Видите ли, Таня… — начал он, усаживаясь в кресло. — Я могу вас называть просто по имени? Ведь вы мне по возрасту годитесь в дочери…

— Пожалуйста, — пожала я плечами.

— Понимаете, вы на меня произвели очень благоприятное впечатление, — продолжал посетитель, а я ему вполне благосклонно внимала. — Вы красивы, умны. (Я скромно потупилась.) Вы храбрая и вполне самостоятельная девушка…

— Ну что вы. — Под потоком комплиментов я смущенно опустила ресницы.

— У меня есть дочь Маша, примерно вашего возраста, так вот, я вам скажу откровенно, она на вашем фоне выглядит просто маленькой инфантильной девочкой… Хотя кончает институт международных отношений.

Весьма странный способ отвешивать комплименты, подумала я.

— Понимаете, у Маши проблемы… Большие проблемы… Не буду вам рассказывать сразу обо всем, чтобы не испугать, думаю, вы вскоре сами узнаете, но главная проблема — у нее нет подруги…

Ха, мне бы ее проблемы!

— Ей не с кем поделиться своими бедами, — продолжал посетитель. — Не с кем посоветоваться… Мать ее умерла, у Маши остались только брат и я. Она попала в дурную компанию, даже пыталась покончить жизнь самоубийством, ей угрожали… Теперь, конечно, все позади, но… Но я боюсь нового срыва. Боюсь, что он окажется еще сильнее, чем предыдущий… Вот если бы у нее была подруга, которая бы посоветовала ей в трудную минуту, удержала от опрометчивого поступка… Понимаете, к чему я это все говорю?

— Нет, — откровенно призналась я.

— Я, наверное, очень непонятно выражаюсь, — смутился посетитель, — откровенно говоря, я хотел бы, чтобы вы стали Машиной подругой!

— Я?! Почему я?! — Мои брови удивленно поползли вверх.

— Потому что у вас, как я мог заметить, сильный характер. Вы не боитесь нестандартных ситуаций, умеете принимать решение, вы оптимистка по натуре — идеальная подруга для Маши. Кроме того, вы не замужем. Надеюсь, у вас нет детей?

— Нет, только собаки, но и те не мои… Но понимаете… — Я слегка пришла в себя и уже раздумывала, как бы потактичнее отказать посетителю с такой, мягко говоря, странной просьбой. — В общем-то у меня уже есть подруги и… Понимаете, ведь я не знаю вашу дочь и… Кроме того, как я поняла, вы живете за городом, а я терпеть не могу электричек и…

— Нет, вы не поняли, — нетерпеливо прервал мое робкое блеянье визитер. — Я все оплачу!

— Что значит «все»? — Меня взяла легкая оторопь.

— Затраты личного времени, неудобства, переезд…

— К-какой еще переезд?

— Вы будете жить у нас — так будет лучше. Чтобы вы всегда были с ней рядом. Вам будет выделена отдельная комната, при необходимости шофер или один из охранников сразу же отвезет вас в город. Естественно, питание за наш счет, об этом даже речи быть не может… Кроме того, все совместные развлечения — походы в кино, в ресторан, возможно, небольшие туристические поездки — оплачиваются. Кстати, в доме все делает домработница.

— Но позвольте! Я не собираюсь к вам переезжать!

— Сколько вы хотите? Двадцать долларов в день? Пятьдесят? Решайте!

В моем мозгу мелькнула мысль: «Пятьдесят в день — это полторы тысячи в месяц». Я приоткрыла рот, ошеломленная суммой, которую раньше видела только в гангстерских боевиках.

— А вот задаток. — Посетитель выудил из кармана пухлый бумажник и выложил одну за другой на стол семь бумажек с портретом генерала Гранта на лицевой стороне. — Это за первую неделю работы… Ну что, согласны?

Я молчала, не зная, что сказать. В голове кружилось и сияло пухлыми боками соблазнительное число из четырех цифр, по крайней мере две из которых были нулями и стояли после значащей цифры, а не перед ней!

— Что-то я не совсем понимаю, — наконец произнесла я. — За что вы все-таки собираетесь платить мне такие бешеные деньги?

— Наконец-то я слышу деловую речь, — обрадовался клиент и незамедлительно раскрыл свой объемистый портфель.

Точно крыса, завороженная гамельнским крысоловом, я смотрела, как в жирном чреве портфеля исчезли руки посетителя — мне казалось, что он набит пачками денег. Но вместо пачек клиент достал обыкновенную клеенчатую тетрадь с обтрепанными краями и произнес:

— За что я буду платить вам деньги? А вот это мы сейчас и обсудим!.. — Клеенчатую тетрадь он вручил мне: — Прочтите, прежде чем решиться. Это дневник Маши. Я попросил у нее разрешения дать его на прочтение врачу, а она сказала: «Можешь хоть напечатать его в газете, мне плевать!» Так что вам можно… Тогда вы лучше поймете ее… И сможете помочь…

Желание помочь у меня было весьма абстрактное, а желания участвовать в судьбе Маши я тоже особенно не испытывала, так как мне еще не доводилось видеть ее самое. Но деньги… Прямо скажем, их было слишком много для того, чтобы такая эфемерная субстанция, как покой, все еще продолжала существовать в моем мозгу.

«Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, — безрезультатно уговаривала я себя. — Как говорят американцы, бесплатных обедов не бывает, за бесплатный обед всегда кто-нибудь платит. Да и англичане говорят: «В шкафу каждой семьи есть свой скелет». Не на этот ли скелет меня зовут, поманив кругленькой суммой?»

Но отчего-то народная мудрость всех народов мира, обычно приходившая на помощь в критической ситуации, сегодня напрочь отказывалась мне помогать.

— Мне нужно еще посоветоваться с шефом, — наконец произнесла я, обуреваемая сомнениями. — Может быть, он не разрешит…

Но «шеф» явился в контору поздно вечером. Он молча ввалился в комнату, дыша морозным духом и с трудом двигая одеревеневшими членами.

— Наконец-то! — Я радостно бросилась к нему.

— Ч-чаю, — не двигая губами просипел Ненашев и без сил рухнул в кресло — он напоминал полугнилой телеграфный столб, сломленный бурей.

Дымящаяся чашка была мгновенно отправлена в покрасневшие, как у рака, клешни!

— Что с тобой? — спросила я как можно участливее. — Замерз?

— Д-да, — просипел голос, точно из подземелья. — От-топитель в машине сломался, а на улице м-минус.

— Неужели? — вежливо осведомилась я. — А в комнате так жарко… У меня даже голова слегка разболелась от духоты…

Из кресла донеслось сдавленное рычание, как будто там кто-то душил лесного зверя.

— Тут приходил Чипанов, — сказала я, жирно намазывая хлеб маслом и протягивая его задушенному зверю. — Но не думай, что ты ему нужен был… Вовсе нет! Представь, он предложил мне пожить у них… Понимаешь, его дочери нужна подруга, он обещал хорошо заплатить. Даже дал задаток!

Я достала из сейфа семь зеленоватых бумажек и веером выложила их пред светлые очи начальника.

Челюсти задвигались все медленнее и наконец замерли. Чашка с чаем отправилась на стол.

— Что-то я не въезжаю, — медленно и тихо произнес Михаил, уставившись на стопку зеленоватых купюр. — За что он тебе дал задаток?

— Ну, понимаешь… Я буду жить у них… Охранник, священник, психотерапевт и воспитательница…

Глаза Мишки округлились и стали напоминать серебристого цвета пятирублевые монеты, застрявшие в черепе.

— Понимаешь, у него проблемы с дочерью…

— С женой у него тоже проблемы… — буркнул шеф.

— Его дочь Маша, кстати, почти выпускница МГИМО, раньше принимала наркотики, понимаешь? Виталий Васильевич показывал мне ее фотографию… Она года на два меня младше… Ну, короче, живет за городом, подруг у нее нет, матери тоже, с мачехой, за которой ты следишь, отношения не сложились, друзья все наркоманы или торговцы «марафетом», короче, асоциальные типы… Живет она с братцем, отец изредка наведывается. В доме обитает охрана, которая не спускает с нее глаз, домработница приходит помочь по хозяйству. И все! Ну вот Виталий Васильевич и решил, что если я поселюсь у них и буду положительно влиять на Машу во время своего проживания, то…

— Ты? Положительно? — с сомнением в голосе произнес Мишка, вновь принимаясь за бутерброд.

— Представь себе! — почти обиделась я. — Понимаешь, она уже однажды пыталась покончить жизнь самоубийством, ее еле откачали, и отец боится повторения срыва. Целыми днями за дочерью он следить не может — бизнес, жена и так далее.

— Короче, ясно, меня он нанял, чтобы я следил за его женой, а ты будешь следить за его дочкой.

— Ну… Ты слишком буквально все понял, — поморщилась я. — Дело же не в слежке! За ней и так следят два здоровенных амбала с десантной подготовкой. А я буду ее подругой…

— Подругой по найму?

— Ну, вроде того… И еще, знаешь, у Виталия Васильевича есть кое-какие подозрения… Ему кажется, что в последнее время Маша вновь стала принимать наркотики… Пока у него доказательств никаких нет, только подозрения…

— Короче, ты должна будешь попутно выяснить, откуда она добывает отраву.

— Ну да! — подтвердила я, намазывая пятый кусок хлеба маслом.

— Вряд ли это у тебя получится, — скептически резюмировал мой шеф, отправляя в рот этот самый пятый кусок. — Способности к сыску у тебя нет, опыта никакого…

— Что? — взвилась я над стулом. — Это у меня нет способностей? А «шубное дело»?!

— Ну, шубы — это мелочь…

— Но и поиск поставщика — это не главное. Главное — психологически поддержать человека, заставить его поверить в собственные силы…

— Ну и как ты это сделаешь? Ты кто такая? — насмешливо спросил мой шеф, небрежно стряхивая с коленей хлебные крошки. — Кашпировский? Алан Чумак? Или, на худой конец, пророчица и колдунья белой магии Лилиана? И вообще, сколько ты собираешься отсутствовать на работе?

— Пока только неделю, — сказала я, памятуя о семи бумажках, разложенных веером.

— Интересно, а кто все это время будет сидеть на телефоне? Печатать документы?

— Ну, приказы пока можно писать от руки. А насчет телефона… Можно притащить автоответчик!

Подавленный силой моих аргументов, Михаил затих в кресле, сыто щуря глаза.

— Кроме того, в познавательных целях мне совершенно необходимо узнать, действительно ли богатые тоже плачут…

— В принципе, — произнес Мишка, пристально глядя на семь зеленоватых бумажек, разложенных перед его носом, — я не против. Там ты сможешь разузнать кое-какую информацию об этой особе, из-за которой я сегодня чуть было не отморозил яйца… К тому же вряд ли ты продержишься там больше недели… Да и деньги немалые… Так что… Валяй!

Глава 8

По Кутузовскому проспекту в крайнем левом ряду летел синий «опель-вектра» последней модели. Бешено мигая дальним светом, он то и дело выезжал на разделительную полосу, чтобы обогнать всякую пузатую мелочь, не желавшую его пропускать.

В машине зазвонил мобильный телефон. Водитель, молодой парень в костюме и блестящем галстуке, на скорости сто сорок километров выудил трубку из кармана и, выслушав приветствие, с кислым видом произнес:

— А, это ты…

Машина снизила скорость и вывернула в правый ряд — водитель держался за руль одной рукой.

Трубка что-то взволнованно защебетала. Водитель небрежно бросил:

— Нет, сегодня не могу. Выслушав вопрос, он добавил:

— Нет, не могу, а не не хочу. Завтра? Может быть…

Его спутник, сидевший на переднем сиденье, молодой мужчина с резкими восточными чертами лица, негромко подсказал:

— Завтра у тебя таможня…

— А, точно, — обрадованно подхватил водитель, — совсем забыл… А тут мне один умный подсказал — завтра я целый день на таможне. Вечером? Не знаю… Сама понимаешь, вечером я никакой после таможни. Полно дел.

Трубка что-то возмущенно зашкварчала.

— Ну, киска, не надо обижаться… Послезавтра давай. Ну сказал же, послезавтра, значит, без обману… Послезавтра не сможешь? Ну тогда через два дня. Заметано! Что приготовить? Да мне все равно. Ну хорошо, приготовь себя… Ну, целую! Куда-куда… Куда хочешь, туда и поцелую…

Возмущенно подняв к небу глаза, он дал отбой, спрятал телефон в карман и в сердцах заметил:

— Достала…

Пассажир на переднем сиденье сочувственно хмыкнул:

— Что, любовь ушла, завяли помидоры?

Разгоняясь, машина опять прыгнула в левый ряд и замигала фарами, требуя уступить дорогу. Маневр отвлек водителя, и ответ последовал с запозданием на несколько секунд:

— Не то слово…

Пассажир понимающе кивнул и с кривой ухмылкой спросил:

— Не можешь расплеваться?

— Сам попробуй… А если она меня заложит?

— Ей же хуже будет!

— А мне? — вздохнул водитель. — А меня, думаешь, по головке погладят? Черт знает что у него на уме…

Пассажир кивнул:

— Да, ситуация не сахар. Но ты же понимаешь, тянуть еще хуже…

— Да я надеюсь еще пару месяцев прокантоваться кое-как, а потом… — Он бросил беглый взгляд в сторону пассажира. — А потом мы с тобой отсюда свалим!

— А надо ли сваливать? — пожал плечами тот. — С большими бабками и здесь неплохо…

— Неплохо — это не значит хорошо! И потом, подумай — пальмы, песочек, девочки… М-м-м! И никаких проблем на всю оставшуюся жизнь!

— Сдохнуть можно от скуки — всю жизнь под пальмами и на девочках! Жрать и трахаться, трахаться и жрать…

— А ты когда-нибудь пробовал так? — запальчиво возразил водитель.

— Не-а! Но могу предположить.

— Вот сначала попробуй, а потом говори… И потом, можно изменить имя, фамилию, документы, сделать, наконец, пластическую операцию…

— Ну знаешь, мне моя физиономия пока нравится!

— Да ты ее разве видишь! Сидишь целыми днями уставившись в монитор!

Помолчали. Машина притормозила на светофоре. Тихо канючила музыка в салоне.

— Это «Ногу свело»? — спросил пассажир.

— Нет, это «Текила-djazzz». Тоже мне специалист…

Машина плавно тронулась с места.

— После этого въезд в любую приличную страну будет заказан, — упорствовал пассажир, возвращаясь к разговору.

— Какого хрена тебе в тех приличных странах? — возмутился водитель. — Чего ты в них забыл? Есть куча нормальных государств, которые будут счастливы принять приятных молодых ребят с мозгами и с туго набитыми карманами, — Аргентина, Чили, Бразилия, почти вся Африка, Юго-Восточная Азия, острова! Это же почти полмира! Выбирай любой континент и наслаждайся жизнью. Можешь построить себе дом и заняться разведением павлинов, можешь купить нефтяные вышки и стать бизнесменом — тогда все вокруг вообще заткнутся в тряпочку.

— А хватит на нефтяные вышки-то? — иронично спросил пассажир.

— Это уж как постараемся!

— Говорят, ФАПСИ сейчас отбивает все попытки проникновения на серверы.

— Ерунда, глушилку поставим.

— Хорошо бы найти своего человечка в банке… — осторожно намекнул пассажир. — Вернее будет.

Тем временем машина подъехала к кольцевой автодороге. Водитель задумался, почесал за ухом и нехотя произнес:

— Есть у меня такой человечек на примете…

— Откуда?

— Одна знакомая трепала, у нее племянница в «Прима-банке»…

— Это не очень большой банк.

— Да, зато у него большие связи с иностранцами.

— А какой там «софт» стоит?

— Черт его знает!

— Хорошо бы узнать, прежде чем начинать дело… Не всякую систему можно достаточно быстро и качественно взломать…

— Для этого нам и пригодится эта девчонка. Пара встреч, цветочки подарить, переспать — и все, что хочешь, у нас в кармане! Может быть, удастся даже пароли из нее вытянуть.

— Знаешь, впутывать девчонку в это дело…

— А что такое?

— Несерьезно это как-то… Кроме того, бабы не умеют язык за зубами держать. Если попадемся — через нее мгновенно на тебя выйдут. После пяти минут допроса.

— Плевать! Меня-то уже в этой стране не будет!

— Это еще неизвестно…

Помолчали. За окном мелькали зеленые елочки, облетевшие голые деревья, рыжий ковер опавшей листвы на земле, пятна подтаявшего снега.

— Кроме того, девчонку могут за решетку посадить, да вообще жизни лишить за выдачу служебной тайны.

— Бред какой-то!

— Да нет, точно… Если банк контролирует бригада братков, то они церемониться не будут.

— Ладно, я узнаю, кто у «Прима-банка» «крыша».

— Лучше найди какого-нибудь знающего мужика, — посоветовал пассажир.

— Тебе что, девчонку жалко? Да ты ее даже ни разу не видел!

— А ты видел?

— Видел!

— Ну и как?

— Классная девка! Мне будет приятно выполнить свою часть работы, — ухмыльнулся водитель.

— Мужика бы найти, — упрямо твердил свое пассажир.

— Ну найдешь ты его, ну и что? С какой стати будет он тебе свои секреты выкладывать? За красивые глаза? Он тоже может и с работы полететь, и жизни лишиться!

Пассажир вздохнул:

— Ладно, делай как знаешь… Я набросаю тебе примерный список вопросов, будешь из нее вытаскивать потихоньку. Только учти, она может оказаться далеко не дурой и догадаться. Будь осторожен!

— Ладно, не учи…

— Ответы запоминай дословно, а лучше бы все ваши базары на диктофон писать, чтобы потом вопросов не было.

— Как ты себе это представляешь, интересно? Мы с ней лежим в постели… Я ее спрашиваю, она отвечает, а на самом интересном месте я ей говорю: «Прости, милая, погоди чуть-чуть, мне надо кассету перевернуть». Прикинь!

— Думай сам, — вздохнул пассажир. — Я больше в это дело не лезу. Это твоя часть работы.

Снова помолчали, машина резво бежала по шоссе, порывистый ветер бросал на лобовое стекло ржавые березовые листья, и они порой намертво приклеивались к стеклу, цепляясь за «дворники».

Вскоре машина въехала в Славгород.

После разговора лечащего с завотделением дозу Ивану увеличили. К старому препарату добавили еще новый, неизвестный. Чудовищный коктейль нейролептиков бушевал в крови, обессиливая тело, делая все его движения словно бы происходящими в безвоздушном пространстве сна. Порой ночью ему казалось, что он встает с постели, осторожно приоткрывает дверь палаты — она почему-то не заперта, сторожко озираясь, выходит в коридор, где на сестринском посту спит над чулком старенькая нянечка в очках с увеличительными линзами. Крадучись, он проходит коридор, бесшумно отжимает язычки замков — петли двери скрипят, медленно отворяясь в ночь. В лицо дышит пряный воздух воли — то ли это морозный обжигающий дух зимы, то ли тоскливая горечь осеннего увядания… А может быть, мартовский дурманный запах почек или летний травостойный дух? Ведь он не помнил, не знал или не хотел знать, какой сейчас месяц, какое время года.

…Но вот он выходит в ночь, и сзади него остаются слабо горящие окна четвертого отделения.

Он идет все быстрее и быстрее. В деревне недалеко мелькают редкие огоньки, светятся робко, подслеповато. Лают собаки, заслышав его шаги. Он не думает о том, что его могут заметить. На деревне привыкли к психам. Разве что подумают — это кто-то из «легких» решил прогуляться на сон грядущий. Он знает, что должен сделать. Нужно добыть одежду, немного денег, чтобы хватило на билет до Москвы. Одежда и деньги — они там, где светятся подслеповатые окна. Нужно войти в дом и просто взять их.

Потом он переоденется, пойдет на станцию и купит билет на поезд. К утру он будет у мамы, милой ласковой мамы с темными всепрощающими глазами и сеточкой ранних морщин на лице. Она обнимет его, прижмет к себе, и все будет по-прежнему, так, как было раньше… Все будет хорошо!

…Следующим утром он проснулся, как обычно, в семь, и, как обычно, его взгляд наткнулся на обтянутую голубенькой пижамой спину спящего на соседней койке. Иван вспомнил свои ночные видения. Они так были похожи на правду — вот что делают препараты! Он сместил взгляд и увидел лечащего врача. Тот стоял возле его постели и внимательным взглядом ловил каждое движение его зрачков.

— Ну, как нам спалось? — заботливо спросил Трахиров, присаживаясь на краешек кровати.

В его голосе звучала такая участливая, чуть ли не соболезнующая заботливость, что Иван чуть было не поверил в искреннее желание помочь ему. И поверил бы, кабы не тот вчерашний, случайно подслушанный разговор.

— Ну, как мы себя сегодня чувствуем? — немного переиначив, повторил вопрос лечащий врач.

Иван шумно втянул в легкие воздух. От врача исходил еле слышный небольничный вольный дух — запах табака, здорового пота, запах утренней яичницы с луком, туалетного мыла, человеческого жилья… Как волк, удирающий от погони, Иван чувствовал этот дух. Аромат воли, он его пьянил.

— Голова не болит? Что снилось?

— Снилось… — Пересохшие губы еле разжались. — Поле, ночь… Собаки лаяли… Я шел домой…

Он не решился врать. Не было сил придумывать что-нибудь правдоподобное, пришлось говорить правду.

— Значит, сбежать от нас, батенька, решили? — игриво подмигнул Трахиров, сам, очевидно, не веря в возможность этого желания. — Далеко не уйдете, смею вас уверить…

— Найдут? — с тоской в голосе спросил Иван.

— Нет, сами вернетесь. Куда ж вы без нас? Без лекарств, без еды, а? Без уколов-то?

Иван промолчал.

— То-то, батенька, — мягко произнес лечащий врач. — Выкиньте немедленно из головы всякие глупости. Кушайте, спите, набирайтесь сил. И не сомневайтесь — мы вас вылечим! Обязательно вылечим!

«Голый подвязался, да уж и собрался», — говорила обычно моя бабушка о быстрых сборах. Так и я. Бросила в чемодан пару свитеров, джинсы, кое-какое бельишко, присела на кушетке возле двери и задумалась: что еще может пригодиться во время выполнения важного и ответственного задания по борьбе с наркомафией за жизнь бедной богатой девушки Маши? Пистолет? У меня его нет. Одолжить у Мишки — так ведь не даст.

Кроме пистолета, ничего более оригинального мне в голову не пришло, поэтому я натянула куртку, повесила сумку на плечо и захлопнула за собой дверь. Возле подъезда меня уже ждала машина.

«Шикарная тачка!» — со стоном и придыханием произнес Ненашев, когда повествовал о транспортном средстве нашего работодателя. Шикарная тачка, по моему мнению, напоминала не легковой автомобиль, а небольшой передвижной сарай на колесах. Я взобралась на переднее сиденье, и мы тронулись в путь — навстречу ветру и приключениям.

— Вас уже ждут в Славгороде, — произнес Чипанов, выезжая со двора. — Я не стал говорить домашним, для чего вас наняли. Для Маши, как и для остальных, вы — дочь моего старинного друга. У вас временные трудности с жильем, и я вас пригласил пожить у себя. И помните, никто, никто, кроме нас с вами, не должен знать правды… Вы прочитали Машин дневник? Значит, вы знаете, чего можно от нее ждать… Она в таком состоянии, что способна на все, когда ей что-то нужно.

— Я поняла, что именно…

— Тогда, летом, я, конечно, перегнул палку, — признался Чипанов. — Думал, что это меры оправданные. Устроил чуть ли не тюремный режим. А вышло только хуже…

— А сейчас?

— Сейчас немного полегче… Но все равно Маша из дому выходит только в сопровождении охраны. Ей всегда сопутствует один из телохранителей. Особенно часто — Сергей. Я ему доверяю безоговорочно — он, собственно говоря, спас Машу, когда она отравилась… Если бы не он… Проблема в том, что Сергея Маша ненавидит. С Валерой, другим охранником, у нее отношения более ровные, но ему я не очень-то доверяю по ряду причин…

Мы замолчали. В машине стало жарко. Я развязала шарф, расстегнула куртку.

— А как вы выяснили, что Маша и сейчас… — Я замялась, не зная, как бы помягче выразиться.

Но мой собеседник понял меня с полуслова.

— Это видно, — с трудом произнес он. — Это слишком хорошо видно…

Машина вылетела на загородное шоссе. По обе стороны ровной как стрела асфальтовой ленты тянулся лес, еще недавно рыжий и веселый, а теперь серо-коричневый, унылый, с белыми лишайными пятнами недавно выпавшего снега. Я молча наблюдала, как то и дело к дороге подскакивали кирпично-красные роскошные особняки, как за ними испуганно жались друг к дружке покосившиеся домики подмосковных деревень, как светились в сгущавшемся ранней темнотой воздухе огни придорожных кафе, заправок, магазинов…

— Итак, подведем итоги, — произнесла я, нарушив молчание. — Хочется знать, насколько я вникла в суть отношений, существующих в вашем доме. Кроме ваших сына и дочери, в доме бывает только домработница, круглосуточно дежурит охрана. Телохранителей двое — Валера, к, которому Маша относится более-менее лояльно, и Сергей, с которым у нее отвратительные отношения. Кроме того, как следует из дневника Маши, Сергей является геем…

— Меня это не касается, — быстро произнес Чипанов. — Тем лучше для меня — меньше вероятность, что между ними возникнет определенного рода связь.

— Ясно. — Я кивнула. — Далее… Отношения Маши и Стасика — напряженно-нейтральные. С вашей женой отношений у нее нет. Правильно я поняла ситуацию?

— Абсолютно!

Примерно через полчаса мы свернули с трассы на менее оживленную боковую дорогу, которая вела к претенциозной гранитной стеле с аршинными буквами «Славгород». Надпись была настолько велика и помпезна, как будто возвещала о волнующей близости к крупному центру мировой культуры.

Еще минут через пять мы подъехали к мрачно-кирпичному особняку, вольготно раскинувшемуся на пригорке у причудливо петлявшей реки. Сразу же за домом начинался светлый сосновый лес. Особняк напоминал не то готический собор, не то средневековый рыцарский замок — башенки, башенки, башенки… Стрельчатые окна, тускло блестевшая, похожая на надраенный сосновый ствол, медная крыша, флюгер на центральной башне, параболическая антенна, нелепо прилепившаяся с южной стороны здания… Плюс робкая попытка фруктового сада перед домом — сад походил больше на чахоточную поросль после пожара. Кованый забор со сложноцветными виньетками и кружевами, несколько напоминающий решетку Летнего сада в Петербурге, пустая глазница спущенного бассейна во дворе…

Как только машина въехала на металлические направляющие возле ворот, так сразу же сработали чувствительные элементы. Створки разъехались в стороны, и мы въехали во двор. Хлопнула дверь в доме — на фигурном крыльце показалась неясная фигура.

— Приехали, — произнес Чипанов.

Я вышла из машины и огляделась. Не то оттого, что сгущались сумерки, не то оттого, что кирпичное великолепие дома давило на психику своей псевдосредневековой массой, я испытала внезапный приступ ипохондрии и плохого настроения. Зачем я сюда приехала? Кому я здесь нужна? Впереди меня ждала пугающая неизвестность.

— Знакомьтесь, Танюша, это Наталья Ивановна, она помогает нам по хозяйству.

К машине, проворно семеня на коротеньких ножках, подбежала невысокая женщина с аккуратно заколотым на затылке пучком седоватых волос — она напоминала не то стервозную учительницу средней школы, не то восставшую из гроба супругу вождя мирового пролетариата, которая на старости лет вдруг подалась в домработницы.

— Здравствуйте, — принужденно улыбнулась я и протянула «супруге вождя» руку.

Но рука повисла в воздухе — не глядя на меня, Наталья Ивановна спешно вынимала из багажника мою потрепанную сумку с вещами.

Я пожала плечами и отвернулась. И сразу же напоролась на наглый взгляд рыже-зеленоватых глаз, которые тщательно обследовали каждый сантиметр моей фигуры, напоминая дружественные разглядывания прозектора в анатомичке. Незнакомая физиономия заметила мое неудовольствие и сразу же расплылась в оскорбительно-слащавой улыбке. Фыркнув, я отвернулась. Терпеть не могу вот таких смазливых типов, которые считают, что если уж природа сделала их чуть симпатичнее обезьяны, то все девушки должны простираться ниц, пораженные их мужским совершенством.

— А где же Маша? — между тем спросил Чипанов.

— Они с Сергеем отправились в город, — ответила псевдо-Крупская, отправляясь с моей сумкой в дом.

Я с облегчением выдохнула — томительная минута знакомства с подопечной откладывалась на неопределенный срок. Следовательно, на неопределенный срок откладывался момент моего вступления в должность охранницы, психотерапевта, воспитательницы и кого-то там еще… Что ж, значит, можно расслабиться и исследовать местность, на которой мне предстоит демонстрировать свои лучшие человеческие качества.

Итак, Маша со своим охранником Сергеем («гориллой», как она нелюбезно называла его в своем дневнике) отсутствовали. Следовательно, нуждалась в опознании личность, которая продолжала буравить меня своими наглючими глазами, точно намереваясь просверлить сквозную дыру. Этот тип стоял в вольготной позе провинциального бандита: одной рукой небрежно опираясь на крышу синего автомобиля, ткнувшегося в закрытую дверь гаража, а другой — выразительно позвякивая ключами.

После небольшого мыслительного штурма я пришла к выводу, что скорее всего это второй охранник Маши, Валера, личность темная и нуждающаяся в исследовании, поскольку ее внутренняя сущность после прочтения дневника оставалась для меня за семью печатями. Меня смущало только то, что для телохранителя он слишком развязно держался.

Путь в дом лежал мимо смазливого типа возле автомашины. Я сделала шаг вперед.

— Привет! — Примерно пятьдесят четыре отличнейших фарфоровых зуба ослепили меня в сумерках, как вспышка фотоаппарата. — Как дела?

— Вашими молитвами, — с максимальной суровостью ответила я. Не в моих правилах завязывать дружеские отношения с охранниками.

— Тебя зовут Таня, — полуутвердительно-полувопросительно заявил мой визави.

— А мы уже на «ты»? — тоном оскорбленного достоинства ответила я.

— Ага! — ответил тип. — А я Стасик… Просекаешь?

— Просекаю. — Я действительно начала «просекать» ситуацию.

Конечно, сказывается естественное волнение и усталость, но принять хозяйского отпрыска за охранника — это позор для моей проницательности! Между тем взгляд Стасика, завершив в целом изучение лица и фигуры, уже принялся расстегивать верхнюю кнопку моей рубашки. Такими темпами он, того и гляди, до джинсов доберется…

— А знаешь, — поведал мне смазливый тип, — наши комнаты рядом!

— Да? — Я с сожалением качнула головой. — Значит, тебе не повезло.

— Почему? — Количество сияющих зубов постепенно снизилось с пятидесяти четырех примерно до сорока девяти.

— Я страшно храплю по ночам. Даже моя глухая бабушка, которая последний звук слышала в 1970 году (это был взлет реактивного самолета), и та не может находиться рядом — ей кажется, что она слышит звуки ада.

— Никогда еще не спал с девушкой, которая храпит, — произнес Стасик, заинтересованно глядя на меня. — Кажется, стоит попробовать…

— Не советую, — парировала я. — Можно лишиться кое-каких органов… Органа слуха, например!

В это время из конуры возле забора, напоминающего внешним видом уменьшенную в несколько раз копию дома, вылезла псина ростом с небольшого теленка и неторопливо направилась к нам. Из ее пасти капала слюна, свисая по бокам кружевной бахромой. Глаза были сонные, но заинтересованные. Собака — прекрасный случай сменить тему разговора. Каждый хозяин обожает своего четвероногого питомца и считает, что беседа прошла даром, если его собеседник не удосужился отвалить комплимент животному.

Неслышно ступая лапами, псина подошла к нам и уселась позади Стасика.

— О! — не замедлила отреагировать я. — Какая прелесть! Если не ошибаюсь, кобель… Превосходные физические данные, уши купированы, возраст примерно два года. Как его зовут?

По мере перечисления собачьих достоинств количество зубов, сияющих в темноте, еще более снизилось — кажется, сынок хозяина принял мое положительное мнение на свой счет.

— Кого? — удивленно спросил он. Псина лениво зевнула и ласково ткнулась ему в ладонь. — А, это Стеффи, клубная сука, мастино неаполитано…

— Какая миляга! — Я протянула ладонь, но тут же предусмотрительно отдернула ее — псина ощерилась и грозно приподняла уголки висячих губ. И сразу же где-то внутри ее родилось утробное рокотание, напоминающее близкое извержение вулкана.

— Стеффи, иди сюда, моя девочка…

Псина два раза лизнула широким, как розовая тряпка, языком физиономию хозяина и вопросительно уставилась на меня, как бы спрашивая: а что делать с этой мамзелью? Разорвать ее на мелкие кусочки и тряпочки или сделать вид, что она ее, Стеффи, лучшая подруга?

— Это Танюха. — Своим фамильярным тоном Стасик развеял ее сомнения. — Знакомьтесь, девчонки…

На его слова я не успела отреагировать должным образом — черная протобестия взвилась в воздухе и обрушилась на меня весом своих семидесяти взращенных на свежем воздухе и экологически чистой еде килограммов. Наши весовые категории были не равны — куда мне со своим организмом, обескровленным выхлопными газами и синтетической колбасой…

Точно оловянный солдатик, я повалилась назад. Еще несколько минут мое лицо напоминало попавшую в стиральную машину резиновую куклу — Стеффи старательно вылизывала его языком, стоя надо мной на четырех лапах, а Стасик тщетно пытался оттащить ее от павшего тела.

Так состоялось мое первое знакомство с местными обитателями…

У жившего в поселке художников на Соколе, историческом и архитектурном памятнике Москвы тридцатых годов, бизнесмена Самвела Тер-Карапетянца остался от одной из его многочисленных любовниц сын.

Вокруг Самвела всегда было много женщин. Они тянулись к нему, летели как мухи на мед, влюблялись с первого взгляда, даже еще не подозревая, кем он является на самом деле. Он умел ухаживать. Он привораживал широтой натуры, искренним восхищением (без показного, грубого, назойливого желания сразу же затащить женщину в постель), умением широко и без оглядки тратить деньги на их прихоти, будь то ужин в самом шикарном ресторане для бедной инженерши, пикник с оркестром для дочери его компаньона или норковое манто для симпатичной студентки медучилища, всегда надевавшей под брюки колготки со стрелкой. Самвел любил красивых женщин, любил их всех — и рыжих, и брюнеток, и шатенок, однако отдавал предпочтение ярким натуральным блондинкам с голубыми глазами.

От одной такой блондинки, дочери генерала военно-воздушных сил, с которой он познакомился на южном курорте, у него и родился в середине семидесятых годов сын Армен, или, в русском варианте, Артем. Девушка оказалась самолюбивой и властной, как настоящая генеральская дочь. Она долго ждала, что быстро охладевший Самвел вернется к ней и с букетом белых лилий предложит ей свою руку и сердце. Однако, осознав, что придется ждать этого до глубокой старости, она благоразумно исчезла с горизонта удачливого цеховика. Ее отца, тогда еще полковника, перевели в Военно-воздушную академию имени Жуковского, в столицу. С ним уезжала и зареванная Аня, уже нося в себе ребенка.

Мальчик Артем явился на свет в столице и еще в роддоме поразил всех пронзительным и умным взглядом черных глаз, смуглой кожей и хищным профилем, выдававшим его генетическую близость к южным народам. Но это не повлияло на любовь матери и деда к мальчику. Артем рос избалованным генеральским внучком, не знающим слова «нет», но вместе с тем всегда казался умным не по годам — маленьким старичком с печальным взглядом, ощущавшим свое особенное стыдное инородство. Впрочем, это не наложило на него особо пагубного отпечатка. Он был тихим книжным мальчиком, любящим математику.

Артем учился блестяще. А закончил институт без красного диплома только потому, что много времени отдавал любимому хобби — компьютерам. Папочка Самвел не успел порадоваться успехам сына — он погиб в своем «мерседесе» вместе с телохранителем и очередной шикарной блондинкой от пули наемного убийцы, оставив своему сыночку только воспоминание об их нечастых встречах и изрядно потрепанный к тому времени автомобиль «пятерку».

После окончания вуза Артем почти год работал в одном из оборонных НИИ в вычислительном центре — целыми днями писал программы, рассчитывавшие, куда, должна падать болванка от танка. Он был из той породы людей, которые работают не за зарплату, а за удовольствие работать. Его мать наконец-то вышла замуж, лишь к концу жизни смирив свои требования насчет принца на белом коне (или в белом «линкольне») с жестокими реалиями действительности.

В оборонном НИИ младшего Тер-Карапетянца и откопал Чипанов, предложив юноше должность «главного по компьютерам» и очень соблазнительный для неоперившегося юнца оклад. Виталий Васильевич вовсе не был похож на доброго дядю, который будет заботиться о человеке без особого на то резона. Но пригласив на работу Артема, он не прогадал — во-первых, парень был действительно умным и грамотным специалистом, а во-вторых, сам Чипанов получил ежедневный повод наслаждаться своей тайной радостью — он покровительствует сыну своего «заклятого друга», кормит его, поит, одевает… Захочет — деньжат подкинет, захочет — по миру пустит. Вот, значит, как он, Чипанов, нынче высоко поднялся…

А Артем в это время и работал, и наслаждался жизнью — портил девчонок на пару с сыночком хозяина, с которым с первого же дня свел дружбу, ездил с ним же отдыхать на юга, по ночам безвылазно сидел в Интернете, болтаясь по всяким чатам в надежде разжиться самыми свежими версиями и обмениваясь актуальными новостями из мира компьютеров, потихоньку хакерствовал: на первых порах, баловства ради, ломал лицензионные продукты, а позже, опять-таки ради баловства, подпорчивал чужие программы, подпуская в них написанные им самим вирусы.

В Интернете он взял себе кличку Мегазоид, с которой вскоре и стал известен в узких кругах московских хакеров. Люди, которые знали ему действительную цену, предлагали ему сумасшедший оклад в валюте и работу за рубежом на его условиях. Артем отказывался. Ему нравилось жить здесь. Денег на жизнь хватало, хватало ему и удовольствий, особенно плотских, — в молодости они стоят гораздо дешевле, чем в зрелости, да и достаются зачастую почти даром, за банку пива «Хенекен» с орешками.

О будущем своем он почти не думал. Зато о нем подумали другие. Кое-кто знал ему действительную цену…

Глава 9

Маша оказалась болезненного вида хрупкой девушкой с прямыми волосами насыщенного каштанового цвета. У нее был высокий, очень выпуклый лоб с туго натянутой кожей, вертикальная морщина между бровями и узкие, плотно сжатые губы. Она показалась мне расстроенной и немного усталой. Сразу же прошла в свою комнату, еле кивнув в качестве приветствия. От ужина отказалась, сославшись на головную боль. С отцом разговаривала неохотно, точно сквозь зубы, на брата не обратила ровным счетом никакого внимания, моя скромная персона ее также не заинтересовала. Болезненно морщась, она небрежно бросила телохранителю Сергею: «Принеси мне сумку из машины» — и сразу же скрылась в своих апартаментах.

Сергей поневоле останавливал на себе взгляд. Я с любопытством принялась рассматривать его сплюснутый нос, обломанные хрящи ушей и каменную челюсть — наверняка бывший боксер или борец. У него был разворот плеч как у трехстворчатого шкафа, руки длинные, чуть ли не до колен, с внушительными костистыми кулаками. Если судить по внешнему виду, решила я, то у него максимум одна извилина. Но по внешнему виду судить не стоит. Уже дважды за сегодняшний день я самым дурацким образом ошибалась, и в третий раз ошибаться не хотелось.

— Привет! — произнесла я, обращаясь к нему. — Я Таня. Поживу тут немного у вас…

— Только не у меня, — хмыкнул он в ответ и отвернулся.

От злости я захлебнулась воздухом. Ну надо же! Какой-то охранник — и так со мной разговаривает. Может, потому, что он гей?

— Не переживай! — Стасик дружески обнял меня за талию. — Серега у нас молчун. Ни с кем, даже с Машкой, не общается. Я думаю, это потому, что ему мозги на ринге отшибли…

— А ты не думаешь, что тебе скоро руки отшибут? — Я со злостью сбросила его руку и стала подниматься по витой лестнице на второй этаж, в свою комнату.

— Заходи ко мне вечером! — послышался сзади голос Стасика. — Поболтаем! У меня есть классные диски!

Я еле слышно зарычала, подражая Стеффи, и со всего маху захлопнула за собой дверь.

Наконец-то я осталась одна! Это был бесконечный, адски бесконечный день, когда меня минимум три раза поставили на место, показав, что, как говорил капитан Жеглов, мой номер шестнадцатый… «Нет, я здесь не выживу! — С тоской я рухнула на кровать. — Господи! Зачем я в это ввязалась? Даже поболтать не с кем!»

На часах было почти двенадцать. Ненашев, наверное, уже закончил слежку за женой хозяина. Хорошо, что телефон стоит в моей комнате и нет нужды спускаться вниз.

— Это я! — произнесла я, когда бесконечные гудки закончились сонным «алло». — Ты уже спишь?

Тут же в трубке что-то как будто щелкнуло, и голос абонента стал немного глуше.

— Сплю, — неприветливо отозвался Мишка.

— Прости, — прошептала я. — Но мне абсолютно не с кем посоветоваться… Так тоскливо…

— Татьяна, ты ли это? — изумился шеф. — Что за надрывное сипение в голосе?

— Да, тебе хорошо, — сказала я с завистью. — Ты только сидишь в машине и, можно сказать, ничего не делаешь. А мне тут знаешь как тяжело приходится! Во-первых, утром меня чуть не загрызла собака. Насмерть…

— Жалко, что ей помешали, — отозвался Мишка. — А во-вторых?

— И во-вторых, и в-третьих… Никто со мной не разговаривает, хозяйский сынок лезет ко мне в постель, как будто там проходной двор, охрана смотрит на меня как на пустое место, а сам работодатель кинул меня на произвол судьбы — барахтайся как знаешь.

— А твоя подопечная?

— О, она оказалась наиболее приличной из всех. Я видела ее в течение трех с половиной секунд и услышала примерно шесть слов, причем обращенных не ко мне. Все! Как у тебя продвигаются дела? Поймал прелюбодеев за руку?

— Еще нет, — кисло ответил Мишка и многообещающе добавил: — Но уже скоро. На днях или позже…

— Ладно, спокойной ночи, — вздохнула я. — Привет Ленке и Юрику.

— Пока…

В трубке что-то опять щелкнуло, и пронзительные короткие гудки ворвались в ухо. Они звучали чисто и ясно, гораздо более четко, чем звучал известный мне до мельчайших нюансов голос. Но тогда я не обратила на это особого внимания.

Жизнь Маши Чипановой, приятной девушки двадцати пяти лет, была не очень длинная, но достаточно бурная. Если нарисовать воображаемую траекторию, соответствующую ее жизненному пути, оказалось бы, что эта траектория примерно с восемнадцатилетнего возраста спускалась плавно вниз, пока не застыла в нижней точке, находящейся в опасной близости к абсолютному нулю.

В своей недоступной для посторонних комнате, грязной и неубранной (туда категорически не допускалась домработница, чтобы не нарушать с таким трудом устроенного мусорного уюта), со стенами, увешанными изображениями технозвезд, Маша могла бы вспомнить много такого, о чем можно бы и пожалеть. Беда была в том, что выплыть из сладостного наркотического сна ей удавалось чрезвычайно редко, а когда удавалось — по своей ли воле, по настоянию ли отца, запершего ее в загородном доме, чтобы оградить от нежелательных знакомств, — девушке становилось так худо, что ей было не до воспоминаний.

А вспомнить ей было что…

Лет семь назад Маша успешно, после большой взятки, отваленной любящими предками, поступила на первый курс института международных отношений.

Маше студенческая жизнь понравилась. Правда, прилежно училась она только на первом курсе. Уже на втором она вовремя сообразила, что в жизни есть так много интересных вещей и тратить время на учебу в общем-то глупо. Маше казалось, что на троечки она уж как-нибудь да вытянет, «соображаловки» у нее хватит, «стипуха» ей не нужна, а об остальном: о месте под солнцем и прочих неактуальных вещах — позаботится ее отец. Короче, жизнь обольстительно подмигивала ей и завлекала своими радужными флюоресцентными красками.

Маша в восемнадцать лет была вполне привлекательной молодой особой. Не красавица, но очень милая девушка, с традиционной стрижкой каре, глубокими карими глазами, немного курносым носом и по-детски припухлыми губами. Она была не слишком высока и не слишком худа — ее аккуратная фигурка с небольшой грудью и прочими приятными округлостями всегда привлекала мужское внимание. Она чувствовала в себе бешеное желание жить, ее обуревала неукротимая жажда познания разных сторон действительности, в том числе и неприглядных, и всегдашняя сиюминутная готовность к приключениям. Именно эта жажда приключений и повлияла на ее решение отправиться автостопом с подругой в Крым после второго курса.

— Можно, конечно, поехать на поезде, — заявила ей Наташка, лучшая Машина подруга. Наташа, дочка инженера по технике безопасности на заводе и мастера производственного участка, была такой же «простой» студенткой, как и немногие другие на курсе. — Но на поезде так скучно… Ну что можно увидеть на поезде? Грязные перроны? Торговок семечками на узловых станциях? Прокуренный вонючий вагон? Приставучих проводников, пьяных пассажиров? Нет, все это не то… Автостоп — вот это да! Представь, сколько людей, сколько сел, деревень будет на нашем пути, сколько нового мы увидим, узнаем… Поехали?

— Поехали, — почти не думая согласилась Маша.

Ее волновало только то, чтобы об их затее не пронюхал отец. Он-то уж точно запретит эту авантюру! Папа с мамой (мать тогда еще была жива) были нежно поцелованы на вокзале у поезда, им было сказано, что девчонки отправляются в Бердянск, к родной тетке Наташи, где будут жить в холе и неге.

— Идите, не ждите, — нервно посматривали на часы девчонки, стоя в тамбуре готового к отправлению поезда и желая лишь об одном — поскорее сплавить родителей домой.

Едва предки, утирая слезы, скрылись из виду, жаждавшие приключений подруги вместе с рюкзаками спрыгнули на перрон, погрузились в метро и через сорок минут уже стояли на Каширском шоссе, голосуя мчащимся мимо машинам. Они выглядели как две сестренки — одинаковые потертые джинсы, белые футболки, бейсбольные кепки на темных волосах, повернутые козырьками назад, — тогда это был последний хит молодежной моды.

Так начались их необыкновенные приключения… Сначала девочек подвезла до Каширы пожилая семейная пара на старенькой потрепанной «тройке». Они не взяли денег и даже накормили подружек домашними пирожками. Потом были еще попутки, и еще…

Путешествия автостопом опасны — эту чужую мудрость подруги осознали слишком поздно. Водитель грузовой фуры, направлявшейся с грузом чугунных болванок в Ростов-на-Дону, немолодой дальнобойщик с неприятным взглядом маленьких глаз, в клетчатой рубашке, узлом завязанной на животе, потребовал с девчонок расплаты натурой.

— Ну что, девчонки! Сначала со мной ляжешь ты, — он кивнул на Машу, — а потом твоя подружка покажет, чего умеет. А хотите, попробуем все вместе…

— А мы не можем, мы лечимся, — вовремя сообразила Наташа и слабо хихикнула, прикрывая рот ладонью — ее мучила пьяная икота. — Нам только что уколы от «сифака» закончили делать!

— Ничего, — заявил дядя Толя, расстегивая ширинку. — А я еще и не начинал лечиться…

У Маши округлились глаза. Такого поворота событий она не ожидала. Напряженно сглотнув слюну, она с ужасом глядела на внезапно ставшего страшным водилу, который уже тянулся к ней. Голова кружилась от самогонки, тело было безвольным и каким-то безжизненным. Она почувствовала, как грязные, с пятнами мазута и траурной каемкой под ногтями, пальцы расстегнули пуговицу джинсов, проникли под футболку и жадно мнут ее грудь.

— Нет! — вскрикнула она, отстраняясь, хотя в тесном камазовском спальнике было не так много места для перемещения. — Я не могу!

— Тогда давай в рот, — предложил дядя Толя, доставая из штанов свой набрякший, иссиня-багровый орган, казавшийся огромным и ужасным.

Наташка толкнула подругу локтем и шепнула ей на ухо: «Бежим!» Но сильные волосатые руки не отпускали от себя Машино тело. Они до боли сжимали бедра, тискали грудь, наслаждаясь нежной ароматной кожей. Противные слюнявые губы искали ее рот, а Маша лишь слабо отталкивала сальную голову от своего лица. Внезапно ее левая рука нашарила около себя пустую бутылку от самогонки и сжала рукой горлышко. Через секунду бутылка опустилась на макушку забывшегося от вожделения дяди Толи.

Прихватив рюкзаки, подруги пулей выскочили из кабины и припустились бежать. Вдогонку послышались крики, мат, грязная ругань:

— Сучонки мелкие, поблядушки… Держи их!

Водила вывалился из кабины и побежал было за ними, но кровь из порезов заливала ему лицо. На стоянке трейлеров было тесно от длинных фур, стоящих рядами, ночь была безлунная, горел лишь один фонарь при въезде на площадку — подругам удалось затеряться в путанице спящих машин. Они притихли под колесом одной из них, напряженно вслушиваясь в доносящиеся издалека крики.

— Может, рванем на пост ГАИ, это же милиция! — предложила Маша, дрожа как осиновый лист.

— Подожди! Тихо! — Наташка напряженно прислушивалась.

Захлопали дверцы машин, послышались глухие звуки — на землю из кабин попрыгали ночевщики, разбуженные пронзительными воплями.

— Харэ, мужик, орать! Что случилось-то? — послышался почти рядом разговор. — Кто тебя так?

— Б… суки, — орал дядя Толя. — Чуть не убили, на хрен!

— Стой, не ори, ща монтировку возьму, догоним их и разберемся, — послышался рассудительный мужской голос. Послышалась возня в кабине, шорохи, звук захлопнутой дверцы. — На тебе йод и вату, приложи… Что, бабки у тебя требовали? Или товар?

— Какой хрен бабки! Ох и печет же, б… — с ненавистью скрипел раненый, прикладывая к порезам смоченную йодом вату. — «Плечевых» подвез, двоих, а они, вместо этого дела, мне бутылкой по голове…

— А бабки целы? — озабоченно осведомился собеседник. — Может, они грабануть тебя решили? Видят, ты в рейсе один, без напарника… А товар-то твой цел? Эти девки могут в связке с рэкетом работать только за товар…

— Какой хрен товар… Кому он нужен, полный кузов железок. А бабки все на месте, в кармане.

— Все равно иди к ментам, заяви на них, — посоветовал опытный собеседник. — Куда эти сучки с трассы-то денутся? На следующем КП ГАИ их и поймает. Приметы-то их помнишь?

— Да я их на всю жизнь запомнил… — прохрипел дядя Толя. — Ща пойду, документы только из кабины возьму. Ух и устрою я им!

Послышались удаляющиеся шаги. Стоявший возле машины шофер сладко зевнул, потянулся, девушки услышали, как в его теле что-то хрустнуло, и полез в спальник. Хлопнула дверца, над головой послышалась возня, вздрогнула кабина — и вскоре все стихло.

Одуряюще зудели сверчки в темноте, пахло недавним дождем, травой, обожженной солнцем, дурманными полевыми ароматами.

— А ты говорила, пошли к гаишникам! — прошептала Наташка на ухо подруге. — Там бы он нас и сцапал.

— Ну и что, мы бы рассказали, что он пытался нас изнасиловать!

— Пытался… Ты с ним пятьсот кэмэ отмахала? Водку с ним пила? Ночевать собиралась с ним в одной кабине? Они ж думают, что порядочные девушки автостопом не ездят, только такие, отпетые… Кроме того, у него на лице кровь, порезы, он пострадавший. Еще возьмут нас и опять ему отдадут. Или сами решат позабавиться, знаешь, менты, они такие…

— Что же делать? Что делать? — испуганно сжимала руки Маша, на глаза самопроизвольно наворачивались слезы.

— Давай здесь посидим до рассвета, — предложила подруга, подстилая под заднее место рюкзак и приваливаясь спиной к колесу.

— Холодно, — робко возразила Маша. — Может, отойдем куда-нибудь подальше отсюда? Ну хоть в поле? Помнишь, Чип рассказывал?

После недолгого раздумья девушки выбрались из-под машины и, осторожно хрустя гравием, двинулись прочь от дороги, которая блестела в темноте фарами проносящихся машин, редких и торопливых в ночное время. Вдоль трассы «Дон», проходящей по Ростовской области, тянулись посадки деревьев. Они отгораживали поля и служили местом для отправления естественных потребностей всей проезжающей братии. Девчонки стали продираться сквозь колючие кусты недавно отцветшей акации, справедливо полагая, что в чистом поле никто их искать не будет. Из-за туч вывалился ясный месяц и залил окрестности своим бледным, мертвенным сиянием.

— Черт, я в какое-то дерьмо наступила, — выбираясь из кустов, пожаловалась Наташка, с отвращением вытирая кроссовку о высокую росистую траву. — Ну и мусорка здесь, возле стоянки! А бутылок! Если в магазин сдавать — можно озолотиться.

Они вышли в чистое поле, залитое лунным светом, и быстро зашагали вдоль посадки, стремясь подальше отойти от опасного места.

Идти было легко. Земля была мягкая как пух, ноги проваливались в нее, точно в песок, мокрая трава била по коленям, джинсы быстро стали влажными по пояс. Пахло тонким свежим запахом злаков, меда и чего-то невообразимо южного, волнующего, солнечного…

Минут через пятнадцать перед подругами выросла темная громада.

— Что это, дом? — испуганно прошептала Маша, пятясь.

Наташка осторожно приблизилась к черному пятну и радостно окликнула подругу:

— Это стог! Нам повезло! — Она взвизгнула и с разбегу повалилась в душистое колючее сено. — Мягкая постелька нам сегодня обеспечена!

Натянув свитера и переодевшись в сухое, девчонки по самую шею зарылись в пахнущую луговой овсяницей траву и быстро заснули. Они спали крепко, без снов, утомленные своими приключениями, слезами и свежим воздухом юга. Невдалеке ревела моторами машин бессонная трасса. Она сияла огнями фар, летела, стремилась куда-то, а в высоте над ней мудро мигали крупные, с грецкий орех, звезды…

Подруги проснулись только к обеду. В бирюзовом небе ласково светило солнце, толстые степенные шмели надоедливо гудели над головой, проносясь как тяжелые военные бомбардировщики. Быстрые мухи истребителями стригли воздух. Страшно хотелось пить, но воды не было. Часы показывали половину двенадцатого.

— Пойдем голосовать? — предложила Наташка. — Эти придурки на «КамАЗах», наверное, уже часов в шесть разъехались, они любят пораньше выезжать, по холодочку…

— А ГАИ? — спросила Маша.

— А что — ГАИ? А кто теперь чего докажет? Ты только майку другую надень, у тебя вон пятнышки крови на груди…

Вскоре заспанные, неумытые подруги с сухими травинками в волосах уже шли вдоль асфальтовой ленты, то и дело лениво поднимая руки, когда в расплавленном воздухе, струящемся над мягким от жары асфальтом, показывалась легковая машина.

Старый разбитый «ЛиАЗ» притормозил возле указателя с надписью «Обильное», и, пока старухи в белых платочках, с клунками и ведрами с черешней, выгружались на асфальтовый пятачок остановки, подруги добежали до гостеприимно раскрытых дверей и запрыгнули в салон.

…К вечеру они были уже в Ростове. Лимит приключений закончился, нарываться на неприятности и рисковать больше не хотелось, тем более чем дальше, тем чаще на дороге попадались турецкие, армянские, грузинские машины, в которых сидели горбоносые темные люди, охочие до красивых русских девушек. Поэтому на Ростовском автовокзале подруги пересели в автобус до Краснодара и, добравшись в город, провели ночь в скрюченных позах на скамейках.

В Краснодаре перед ними встал нелегкий выбор — куда ехать. Еще южнее, в Анапу или в Сочи, или двинуть на запад, к Керченскому проливу. Девушки подсчитали наличные деньги, их было катастрофически мало. В дорогом городе Сочи с такими крохами делать было нечего.

— Давай в Крым, там дешевле, — предложила Наташка. — Там полно диких пляжей, можно найти приличную компанию из студенческого лагеря и нормально отдохнуть.

Решили двинуть в Крым. С безопасным, но дорогим автобусным транспортом им пришлось расстаться — подобные передвижения им были не по карману. Пришлось вновь выйти на трассу Краснодар — Темрюк и голосовать.

Первой перед ними остановилась «шестерка» с прицепом. В ней сидели парень с девушкой вполне цивилизованного вида. Они даже чем-то были похожи друг на друга — спортивные, подтянутые, загорелые, с выгоревшими на солнце бровями и яркими глазами.

— Куда путь держите? — спросил парень, весело посматривая на порядком истрепавшихся в дороге девиц.

— В Крым, — нехотя ответила Наташка.

— Крым большой… — улыбнулся парень. — Куда точнее, может, подбросим?

— А вы куда?

— Мы на Казантип, — вступила в разговор загорелая девушка с соломенными волосами и яркими синими глазами и тут же отвлеклась: — Дэн, не гони ты так! Видишь, какая дорога, доски побьешь!

— Не побью! — расплылся в улыбке белозубый Дэн и вновь оглянулся назад, чтобы вновь посмотреть на Машу. — Ну не могу я тащиться как черепаха! А сестрица моя боится скорости! Того и гляди, описается. — Он весело, по-свойски толкнул в бок синеглазую девушку и предложил: — Знакомьтесь, сеструха моя, Алка, известная трусиха и немного даже истеричка. А я Дэн.

— Маша, — произнесла Маша и покраснела. Ей сразу стало стыдно своего запыленного лица и грязных, четыре дня не мытых волос.

А этот парень так смотрел на нее… Он даже повернул зеркало заднего вида так, чтобы лучше было видно пассажирок, и то и дело бросал на них любопытные взгляды. На нем были потрепанные джинсовые шорты, майка, оставлявшая открытыми мускулистые красивые плечи, от него пахло морем, песком, водорослями… Он был такой замечательный! Он казался героем, сошедшим с киноэкрана… Маша погрузилась в мысли о том, кто этот парень и действительно ли девушка, которая сидит рядом с ним на переднем сиденье, — его сестра…

— А что там, на Казантипе? — услышала она как бы издалека голос Наташки.

— Мы там на досках катаемся, — ответила Алла, усаживаясь вполоборота к попутчицам. — Хотите с нами?

Девчонки посмотрели друг на друга и промолчали.

— Поехали! — предложил Дэн, вновь обнажая в улыбке белые крупные зубы. — Дикие пляжи, ветер и отсутствие всей этой курортной шелупони типа семечек на пляже, фотографов и приставучих кавказцев я вам гарантирую. Там будет куча продвинутого народа из обеих столиц, палатка на берегу и обед на костре… Романтика! Кстати, могу вас научить кататься на доске!

— Какой доске? — запинаясь, пробормотала Маша.

— Файнбординговой. У нас на Казантипе будет проводиться чемпионат Российской ассоциации файнбординга, или, по-русски говоря, виндсерфинга. Видели когда-нибудь?

— Нет, — робко прошептала Маша.

— Видели, видели! — заорала Наташка. — Это такая доска с парусом, да? Надо стоять и на волнах прыгать! Ух ты! Хочу!

— Поехали! — так просто предложил Дэн, как будто речь шла всего-навсего о будничной поездке на метро. Предложил он вроде бы Наташке, а при этом посматривал все время на Машу. — Казантип — это такое место… Кто там хоть один раз побывал, обязательно вернется туда еще раз. Не пожалеете!

Они договорились, что в Керчи ребята на время разделятся, а затем встретятся уже на полуострове. Переплыв на пароме Керченский пролив, путешественники оказались в Крыму. В городе Маша наконец сумела позвонить родителям, чтобы сообщить, что с ней все в порядке.

На автобусной станции Дэн посадил подруг на рейсовый автобус, идущий до райцентра Ленино, и подробно объяснил, как и куда добираться.

Вскоре подруги высадились на открытом всем ветрам мысу, откуда в обе стороны — и к Арабатской стрелке, и к Казантипскому заливу — протянулись многие километры идеально желтых песчаных пляжей. От первобытной красоты захватывало дух. Недаром Дэн сказал, что, кто однажды побывал здесь, тот непременно еще раз сюда вернется.

Дэн… Перед глазами встало его загорелое лицо, ясные синие глаза, добродушная улыбка… Маша почувствовала, что впервые в жизни она влюбилась с первого взгляда.

Глава 10

Утро ворвалось в комнату морозным голубым светом солнечного утра и деловитым фырчанием автомобиля под окном. Я взглянула на часы на этажерке в изголовье кровати — ого, уже почти девять! Хорошо спится на новом месте!

Я выглянула в окошко. Стеффи нарезала по двору крупные круги и заливисто лаяла, чтобы обратить на себя внимание хозяев. Выпуская в воздух синеватый дымок, вишневый джип уже стоял возле ворот и готовился сорваться с места. Сам хозяин его задержался, чтобы переброситься парой слов с сыном, который, очевидно, тоже готовился к отъезду — открывал вторую дверь гаража, возился возле своего синего «опеля».

Этот последний факт меня отчего-то сильно порадовал — значит, целый день я буду более-менее свободна.

Отойдя от окна, я сладко потянулась и отправилась в ванную — благо она была рядом с комнатой. Когда я вернулась, вишневый джип уже исчез, Стеффи, виляя хвостом, сидела в боевой стойке возле своего микродворца с подогревом, а Стасик качал колесо у машины. Настроение у меня было отменное. Даже тот сексуально озабоченный тип не казался мне столь отвратительным, как вчера.

Я благодушно смерила его взглядом. А он ничего… Симпатичный… Ноги стройные, короткая стильная стрижка, пропорциональная фигура… Наверное, все девчонки от него без ума. Кажется, он привык менять подруг чаще, чем перчатки…

Затем я отправилась на кухню с тайным желанием что-нибудь перехватить. Там я застала грозную домработницу и уже хотела было улизнуть, но меня заметили.

— А, Татьяна… — произнесла Наталья Ивановна и добавила с извиняющимся видом: — К сожалению, мне никто не мог сказать, что вы любите на завтрак, и поэтому я приготовила вам то же, что и Маше, — банановый йогурт и ореховые коржики с маслом.

Кухня напоминала размером баскетбольную площадку и была уставлена по последнему слову техники. Я присела за стол, где меня уже ждал роскошный завтрак, накрытый белоснежной салфеткой. От всего этого великолепия настроение у меня резко прянуло ввысь, и я остроумно, как мне в тот момент казалось, заметила, стараясь вызвать улыбку псевдо-Крупской:

— Вообще-то утром я предпочитаю трепангов в пальмовом соусе, но и от коржиков не откажусь. Тем более от ореховых.

Но ничего похожего на улыбку мне возбудить не удалось. В ответ достался только пронзительный взгляд глубоко посаженных темных глаз. Настороженный, внимательный взгляд опытного врача-рентгенолога или следователя по особо важным делам. Под этим взглядом, просвечивающим насквозь, я съежилась и жалко пролепетала: «Шутка». Срочно нужно было исправлять положение.

— Как вкусно! Просто божественно! — почти искренне произнесла я, отправляя в рот коржик. — Вы сами готовите?

— Нет, я покупаю их в кафе около станции, — холодно реагировала на комплимент Надежда Константиновна, то бишь Наталья Ивановна. Железная леди всем видом демонстрировала, что с ней мелкий подхалимаж не пройдет.

— А Маша уже встала? — Я двигала челюстями, абсолютно не чувствуя вкуса.

— Маша обычно завтракает у себя в комнате.

— А Виталий Васильевич и Стасик… то есть Станислав Витальевич?

— Они уехали на работу.

Отлично! Так я и думала.

— А Сергей? Я так и не успела с ним вчера познакомиться.

— Еще успеете… У него выходной. Сегодня дежурство Валеры.

Отлично, подумала я. То, что надо! Валера — та самая темная лошадка, которая нуждается в исследовании и укрощении. Неплохо было бы выяснить у домработницы, что он собой представляет.

— А Валера, он такой же? Ну, я имею в виду, такой же, как Сергей? Ну, огромный, с кривым носом? Тоже боксер?

— Да, конечно, — только и был мне ответ.

Наталья Ивановна достала из огромного, на полстены, холодильника двух миниатюрных слонов, по виду отдаленно напоминающих куриц, и принялась ловко их разделывать. Я завороженно наблюдала, как, орудуя остро заточенным тесаком, она в долю минуты превратила два округлых тела в кровавые ошметки.

— Вы, наверное, работали поваром в ресторане, — не удержалась я.

— Почему? — не оборачиваясь ко мне, спросила она. Седой пучок на ее затылке ритмично подпрыгивал в такт движениям.

— Вы так виртуозно работаете!

— Нет, просто я вырастила сына. А кто сумел вырастить и накормить хотя бы одного мужчину, тот может накормить целый полк.

— У вас есть сын? Наверное, он уже взрослый… А где он сейчас?

— Далеко, — нехотя обронил мне пучок волос и тут же жестяным тоном заметил: — А посуду оставьте… Я сама помою.

— Я вам помогу. — Я пыталась было засучить рукава, чтобы изобразить рвение, которого, впрочем, была напрочь лишена.

— Не надо, мне за это платят зарплату, — возразила домработница.

Я чуть было не ляпнула «мне тоже», но вовремя сдержалась.

— А что здесь в городке у вас есть интересного? — спросила я. Надо же исследовать окрестности, хотя бы с туристическими целями. — Куда можно пойти на досуге отдохнуть? На что посмотреть?

— Молодежь наша обычно развлекается в кафе «У Реваза».

— Ясно, злачное место… А что-нибудь культурно-историческое есть?

— Есть. Парк боевой и трудовой славы, монастырь, музей краеведения, библиотека.

— Библиотека — это замечательно, — задумчиво произнесла я. — Но библиотеку оставим на крайний случай.

— Идите прогуляйтесь, — неожиданно благожелательно предложила моя собеседница. — У нас не город — рай по сравнению с Москвой. Тишайшее место, чистый воздух… Недаром все состоятельные люди из столицы не прочь к нам перебраться! Все места возле реки уже давным-давно скуплены. Преступности никакой, вечером по городу можно ходить не боясь. Вам у нас понравится… Кстати, а вы надолго к нам?

— Да вот не знаю, — с сомнением в голосе ответила я. — Как получится… Может быть, на месяц, может быть, на неделю… У меня в квартире капитальный ремонт после потопа — соседи залили. Жить негде, вот Виталий Васильевич меня и пригласил пока здесь погостить. Они с моим отцом были большими друзьями… Да и Маше, говорил, веселее будет… А я Машу вчера в течение минуты только и видела. Даже и не знаю, вроде бы в соседних комнатах живем, а еще не знакомы.

— Ничего, еще познакомитесь, — пообещала Наталья Ивановна, заканчивая кромсать несчастных птиц. — Можете прямо сейчас приступить.

Я расценила ее слова как желание лишиться моего бесценного общества и с принужденным видом произнесла:

— Да, пожалуй, я пойду. Не буду вам мешать!

Уже в дверях меня настиг холодный металлический голос:

— А если Стасик опять будет к вам приставать, как вчера… Гоните его смело в шею! Он у нас слегка помешан на девушках…

Я поняла, что в этом доме ничто не может сохраниться в тайне. Но как же может сохраниться в тайне, кто проносит наркотики в дом?

Огромный дом замер, притихнув. Низкое розоватое солнце несмело заглядывало в окна, на полу лежали теплые квадраты солнечного света. Пора было обследовать место своего обитания.

В комнате рядом с солярием я заметила приоткрытую дверь. Из нее тянуло сыростью, доносилось журчание воды — разве можно было пройти мимо и не заглянуть? Это оказался зимний сад. Прозрачный потолок и две стеклянные стены пропускали достаточное количество света. Посреди зеленой массы тропических растений, клонивших свои жирные ветви долу, среди цветов в каменном японском саду мягко журчал крошечный фонтан, сверкая ослепительными брызгами в луче солнечного света. Пахло землей, зеленью и еще какими-то цветами, раскинувшими свои пурпурные соцветия навстречу солнцу. Изумрудные плющи взбирались по шпалерам, образуя зеленую волну, струящуюся живым водопадом. Китайская роза улыбалась красными губами бутонов, готовых вот-вот распуститься.

— Какая прелесть! — не удержалась я и сделала шаг вперед, любуясь неожиданным великолепием.

Справа от меня послышался шорох. Оглянувшись, я заметила среди белых свадебных азалий девушку с потусторонним видом. Это была Маша. Она полулежала в плетеном кресле-качалке и, по-видимому, слушала плейер — из уха по плечу спускался черный провод.

— Ой, извините. — Я сделала еще один шаг вперед. — Я не знала, что здесь кто-то есть…

И натолкнулась на невидящий, с расширенными зрачками, взгляд. Этот взгляд отталкивал, не желая меня впускать в свой мир. Я замялась в нерешительности. Но, в конце концов, я здесь не для того, чтобы быть незаметной и всем удобной мышкой. Пора, наконец, растормошить эту томную принцессу на горошине. Тем более, что никакой принцессой она на самом деле не является.

— Привет! — Я присела на каменный бордюр фонтана и кивнула на плейер: — Что слушаешь?

Потусторонний взгляд, ткнувшись в меня, немного смягчился, стал как будто определеннее.

— Мне Наталья Ивановна сказала, что можно осмотреть дом, — произнесла я, будучи уверенной на сто с лишним процентов, что меня не слышат.

Взгляд Маши стал чуть более осмысленным и, вернувшись из небытия, как будто впустил меня в поле своего зрения. Ноздри ее были припорошены белым порошком. Вертикальная складка прорезала высокий желтоватый лоб, лежащая на колене рука нехотя потянулась к наушникам.

— Маша, я здесь ничего и никого не знаю, — начала я, не слишком задумываясь над словами. — Может быть, пойдем прогуляемся по городу, погода-то какая, а?

— Что? — Маша еще больше нахмурилась, стараясь осознать мои слова, но это ей, очевидно, удавалось плохо.

Тут я обратила внимание: из наушников не доносится характерного сипения и ритма музыки — плейер был выключен. Что же тогда она слушала?

— Может, прогуляемся? — Я повысила голос, как будто разговаривала с глухой.

Маша отрицательно мотнула головой и снова откинула голову на подголовник кресла. Наушники продолжали лежать на ее коленях, но, несмотря на это, взгляд ее снова стал отдаляться и от меня, и от всего подлунного мира.

…Сойдя с рейсового автобуса, подруги сбросили на землю рюкзаки и удивленно огляделись. Над ними сияло высокое безоблачное небо, нещадно палило солнце, сильный ветер отбрасывал волосы на спину. Невдалеке виднелись пыльные дома и выжженные угрюмые деревья. Это был город ядерщиков, Щелкино. Впоследствии с этим городом у Маши оказалось связано очень много воспоминаний.

Город Щелкино был построен и заселен в середине восьмидесятых годов специалистами со всей страны, чтобы обслуживать гигантскую атомную электростанцию — Крымскую АЭС. Впоследствии к недостроенной Атомке присоединились еще и Ветряная, и Солнечная электростанции. Здесь до сих пор вращаются, отсвечивая алюминиевым блеском, лопасти огромного ветряка, греются на ослепительном южном солнце солнечные батареи, а Атомка так и осталась недостроенной. Ее заморозили на последней стадии строительства — ядерное топливо не успели привезти, не успели даже накрыть корпус огромной металлической крышкой — эта крышка и по сей день валяется на стройплощадке, ржавея от соленых ветров, точно огромная летающая тарелка, приземлившаяся на минутку в степи, да так и оставшаяся там на веки вечные.

До сих пор возле Атомки упирается стрелой в небо портальный кран, а по городу циркулируют предания о том, как однажды два обкумаренные «наркоши» после забойной дискотеки решили прогуляться по стреле в поисках острых ощущений. После этого променажа их тщательно соскребали с земли, а то, что осталось от парней, сложили в целлофановый пакетик, один на двоих, и увезли в неизвестном направлении. Под станцией и сейчас находятся катакомбы, в которых бродят вконец одичавшие местные жители, надеясь отыскать в черных лабиринтах что-нибудь полезное для хозяйства.

Первое, что открылось взорам подруг, ступивших на скудную землю Азовского побережья, — это серо-зеленая, как вытертое бильярдное сукно в третьеразрядном кабаке, гладь ребристого от ветра залива и — паруса, паруса! Белые паруса до самой линии горизонта! Под знаменитым шквальным норд-остом, постоянно дующим в этих краях, паруса то скользили плавно, красиво взрезая морскую гладь, то хлопали, изредка заваливаясь набок и исчезая из виду. Казалось, что белые треугольники движутся по собственной воле, — с большого расстояния невозможно было разглядеть серфингистов, прижавшихся к мачте.

Что серферу надо для полного счастья? Совсем немного на первый взгляд — вода, солнце и, главное, ветер, сильный ветер. Чем сильнее, тем лучше. Правда, для начинающего сойдет и слабый ветер или легкий дневной бриз, для начала даже полный штиль подойдет. Но для профессионала нет ничего лучше, чем устойчивый, без порывов, ветер пятнадцать-двадцать метров в секунду. Поэтому приходится серфингистам зачастую ждать у моря погоды, а это очень муторное дело. То сидишь целый день на бережку, с тоской посматривая на небо — не нагонит ли тучи, а с ними придет и ветер, то похлюпаешься у бережка, внутренне тоскуя «без винда», то вдруг как задует штормовой порывистый вихрь — тоже нет особого удовольствия, во время бури удержаться на доске может только суперпрофессионал, да и то…

Именно серферы и открыли полуостров Казантип (в переводе с татарского — «дно котелка»), освоили его, протоптали туда не зарастающую народную тропу.

Значительно позже на полуостров повадились каждое лето приезжать хлипкие рейверы в кислотных одеждах с банданами на головах и с выкрашенными в ядовитые цвета чубами. Они, в отличие от серфингистов, и на своих двоих плохо стояли, а не только на доске. Но это было потом… А в то далекое лето, когда Наташа и Маша сбросили рюкзаки на песчаный берег, там и сям утыканный палатками, выцветшими от соленого ветра, дождей и солнца, все вокруг выглядело довольно диким, первобытным, нетронутым человеком.

Маше показалось, что казантипские берега выглядели очень своеобразно, не похоже на побережье Кавказа или Южный Крым. Небольшие бухты часто заканчивались известняковыми обрывами, сразу переходящими в степь со скудной выжженной растительностью — пыреем, песчаным ячменем и свинороем. Внизу, за полоской песчаного пляжа, по морю были разбросаны глыбы, покрытые ржавыми водорослями, берега врезались в воду горизонтальными мощными пластами. Воздух казался особенным, пахло и морем — солью и водорослями, и степью — полынью, чабрецом, клевером. Под скалами в жаркую погоду манила черными полосами прохладная тень, а в некоторых бухточках под берегами можно было найти питьевую воду. В некоторых заливах, защищенных от моря скалистыми гребнями, даже при сильном ветре всегда тихо, вода кристально-прозрачна даже во время шторма, а по гладкой как зеркало заводи плавали утки, ходили серые цапли, на скалах сидели чайки. Кулики-теркуши, похожие на ласточек, селились в пещерах известняковых обрывов. Дикое прекрасное место!

На следующий день после приезда подруг на Казантип появился Дэн со своей сестрой и еще одним парнем мрачного вида. Их, видно, хорошо знали обитатели береговых палаток — прибывших встретили дружескими приветствиями, объятиями и поцелуями. Маша искоса посматривала на статную фигуру Дэна, болтавшего возле машины со своим приятелем, и делала вид, что не замечает его. Однако ей мучительно хотелось, чтобы он с нею заговорил.

Дэн, несмотря на свое довольно странное прозвище, был обыкновенным русским парнем из города Сочи по имени Даниил. Летом он подрабатывал в прибрежных кафе, дежурил на стоянке, охраняя автомобили, иногда подвизался спасателем при каком-нибудь санатории, а в остальное время, когда курортный сезон заканчивался и начинался мучительный период межсезонья, ни шатко ни валко учился в Сочинском институте курортного дела.

Сестра его, Алла, только что закончила школу и находилась на распутье — что делать? То ли выйти замуж за богатого старого грека, владельца нескольких ресторанов в Адлере, то ли пойти по стопам брата и выучиться курортному делу с перспективой после окончания устроиться в один из пансионатов в качестве массовика-затейника — всю оставшуюся жизнь развлекать праздных курортников. Пока она размышляла, не зная, на что решиться, брат уговорил ее отправиться вместе на Казантип, где будет много молодых парней и ни одного старого и волосатого грека. Парень, который прибыл из Питера и который вроде бы, со слов Дэна, считался потенциальным женихом Аллы, на самом деле в первый раз ее видел.

Дэн поставил свою палатку рядом с палаткой подруг, таким образом давая понять, что девушки находятся под его защитой и протекцией. Он здесь считался если не главным, то одним из самых опытных и уважаемых серфингистов.

Дни протекали однообразно, похожие друг на друга до сладкой тошноты, сливались в одну ослепительную, солнечную ленту, протянутую через ветреную синеву крымского неба. Утром — легкий завтрак из фруктов, принесенных с щелкинского рынка, потом купание, потом тренировка на доске — сначала лишь на берегу, на песке, или в тихих бухтах под присмотром умелого и внимательного инструктора, потом обед из хлеба и фруктов, от которых громко и бурно урчало в животе, а ближе к вечеру — прогулка в колышущуюся травами степь, вечерние посиделки на берегу, костер, шашлык из купленного у местных рыбаков осетра, ночные романтические купания при луне.

Но лучше всего были тренировки с Дэном! Он так галантно поддерживал Машу под руки, показывая, как надо держаться за гик, как «натравливать» парус на ветер, учил, как правильно поднять парус, как подобрать размер паруса в соответствии с ветром (для сильного и порывистого — размером поменьше, а для штиля — побольше). Когда Маша немного осмелела и стала более-менее уверенно держаться на воде, Дэн принялся учить ее всевозможным поворотам (по ветру и против ветра) и искусству лавировки. Хотя у нее от страха сердце выпрыгивало из горла, Маша ни разу не призналась своему инструктору, что ей страшно. Она не умела плавать и боялась, что это прекратит раз и навсегда их занятия. Держаться на воде она могла, лишь шлепая руками по-собачьи, но весь ее расчет был на то, что доска в принципе непотопляема и в крайнем случае за нее можно будет уцепиться руками и таким образом догрести до берега.

Дэн с удовольствием демонстрировал на берегу свою обтянутую блестящим гидрокостюмом великолепную фигуру. Прорезиненное серферское снаряжение, предназначенное для многочасового болтания в холодной воде, удачно подчеркивает выпуклости и «впуклости» любого тела, создавая абсолютную иллюзию наличия кое-чего существенного даже тогда, когда под черной тряпкой ничего нет. Дэн же в нем вообще казался богом, спустившимся на грешную землю.

Так на мысу, обвеваемом норд-остом, среди шепота степных трав, под надзором любопытного ока луны, застывшего над миром, точно к дверному замку исподтишка приник любитель чужих тайн, и начался их роман. Он продолжался ровно два года, порой еле заметно тлея, как угли костра, подернутые пеплом, порой разгораясь и отбрасывая вокруг себя отсветы голубоватого пламени, порой совершенно затухая, невидимый постороннему глазу. Два года они встречались то в Москве, то в Сочи, ездили друг к другу, теша себя неясными иллюзиями и строя несбыточные планы.

Их роман закончился через два года, когда Дэн уехал в Соединенные Штаты к родственникам да там и остался, предпочтя Восточное побережье Тихого океана, где не в диковинку и семиметровые волны, скромным прелестям отечественных побережий. Он обещал Маше звонить, писать, обещал потом и ее перетащить в Штаты — при первой возможности. Но он и не звонил, и не писал, и вообще бесследно исчез из ее жизни, как корабль, вышедший из тихой гавани в открытое море и постепенно слившийся с кромкой горизонта. Вскоре все перипетии двух лет забылись, как неудачный роман, стерся облик Дэна, точно вычищенный ластиком с белой страницы ее памяти. Как жаль, что все на свете быстро кончается, быстро забывается…

Особенно быстро, если использовать для этого наркотики.

Глава 11

У меня была уйма времени, которое я не знала, куда размотать. Если бы я была дома, то сразу же нашлось бы четыре миллиона дел, которые необходимо выполнить не позже чем через секунду, но здесь… Здесь было делать абсолютно нечего! Даже истязать себя мытьем посуды мне не давали.

После завтрака под бдительным оком псевдо-Крупской я вернулась к себе в комнату, включила телевизор, сунула кассету в видеомагнитофон. На экране стали громко стрелять и материться по-американски.

Я пощелкала по каналам. Скукота! Программа дневного телевидения явно составляется для выживших из ума пенсионеров и тугоумных домохозяек.

Зевок развел челюсти в сторону. Ну и работка! Не приведи Господи, можно со скуки сдохнуть… Я подошла к книжной полке. Парочка детективов в цветастой обложке — оскаленные физиономии, полуобнаженные красотки и бриллианты величиной с голову годовалого младенца… Нет, спасибо…

Я легла на диван и закинула руки за голову. Итак, Маша под кайфом, Наталья Ивановна готовит курицу, патрон и его сынулька трудятся на благо собственного кармана. Кто у нас остается? Правильно, остается темная лошадка Валера — лошадка, которую необходимо прощупать. И я отправилась щупать Валеру.

Но Валера щупать себя не дал, потому что был занят важным делом — разгадывал кроссворд. И отвлекаться на всякие мелочи вроде меня ему не хотелось.

— Привет! — сказала я, входя в комнату охраны. — Я пришла познакомиться!

Валера оторвал от бумаги взгляд, затуманенный бурной мыслительной деятельностью.

— Зачем? — тупо спросил он, уставившись на меня как на привидение.

— Какие проблемы? — вместо ответа, спросила я, кивая подбородком на кроссворд.

— Слово из шести букв, вторая «а», лицо, совершающее на бирже операции с ценными бумагами.

— Брокер, — уверенно ответила я.

— Но у него вторая не «а», — почесал ручкой затылок Валера.

— От этого он не перестанет быть брокером, — справедливо заметила я и села напротив него.

Валера оказался типичным коротко стриженным качком с круглыми плечами и пудовыми кулаками, каждый из которых был в два раза больше черепа нормального человека. И это не потому, что череп у нормального человека очень маленький, просто кулаки у него были чудовищные.

Я сразу прониклась к нему симпатией. Кажется, он не обещал мне проблем ни в настоящем, ни в будущем. Он казался мне одним из тех ребят, с кем можно поболтать, не слишком напрягая интеллект, и разойтись, не причинив друг другу особенного вреда.

Изредка Валера бросал равнодушный взгляд на один из четырех мониторов, на которых изображался мутно-серый забор, площадка перед воротами, задняя часть дома — очевидно, по периметру особняка были установлены камеры слежения.

— Машина из четырех букв, последнее «о» — это «пежо», — между тем сообщила мне «темная лошадка», нерешительно замирая ручкой над газетным листом.

— А вдруг «рено»? — возразила я.

«Лошадка» посмотрела на меня с уважением. Наверное, ему впервые в жизни встретилась девушка, которая знала на целых два слова больше, чем он.

— «Рено» тоже годится… — милостиво ответил он. — Там тоже второе «е»… — И добавил: — А откуда ты взялась такая умная?

— Я не умная. — От скромности я махнула рукой.

— Ты, что ли, Машкина подружка? — удивился Валера.

— Пока нет, — ответила я. — Но надеюсь ею быть. — Заметив стойкое недоумение в его глазах, добавила: — Меня Виталий Васильевич пригласил погостить. Соблазнил тренажерным залом, солярием и красивыми окрестностями. А здесь так скучно… Не знаю, выдержу ли целый месяц…

— А чего скучно-то? Включай видак и наслаждайся жизнью.

— Надоело! — Я с видимым усилием вздохнула. — Хочется куда-нибудь прошвырнуться…

Валера напрягся, соображая.

— Я бы пошел с тобой… Но вообще-то мне нельзя отлучаться, — сказал он с сожалением. — Вдруг Машке вздумается куда-нибудь потащиться. Я должен ее сопровождать.

— Вообще-то ей, кажется, сейчас никуда не захочется, как ты выразился, «потащиться»… — многозначительно заметила я.

— А, ты уже знаешь об этом… — Валера понимающе кивнул. — Понимаешь, в любую секунду может позвонить хозяин, потребовать отчет… А если меня не окажется на месте — будет выговор… Или Машке вдруг вздумается позвонить своим дружкам, я должен это вовремя пресечь.

— Как это? — Я откровенно удивилась.

— А вот так. — Валера выразительно поджал губу. — Телефон должен слушать. Вдруг они договорятся в мое отсутствие передать порошок или «колеса»… Я должен знать и это… как его… «противодействовать»!

— И что, все разговоры прослушиваются? — спросила я растерянно.

Валера кивнул:

— Абсолютно!

— И мои тоже?

— И твои! И записываются на пленку. — Валера пожал плечами, но, заметив мое обескураженное лицо, в утешение добавил: — А чё такого-то… Подумаешь, секреты! Да какие у тебя могут быть секреты? Ну ладно, уломала. Болтай себе на здоровье, не буду я твои базары подсекать. Раз Васильич тебя сам в дом притащил, стало быть, ты человек проверенный…

— Спасибо! — с большим чувством произнесла я.

Между тем мое лицо, наверное, не выражало бурной радости. Оказывается, у нашего с Мишкой ночного разговора есть свидетель! Ох я балда! Ночью дежурил этот мерзкий тип, Сергей, он, наверное, кое-что понял из того, что ему не следует знать!

«Не выдаст он меня, — успокаивая себя, решила я. — Он ведь тоже здесь для того, для чего и я. Мы с ним, по сути, в одной команде».

Однако до сих пор члены «команды» действовали в одиночку. Да и была ли она, команда-то?

Перенакачанные препаратами больные двигались медленно и вяло, точно плавали в густой и вязкой жидкости. Они словно летали, не касаясь ногами пола. Лица грустные, мысли витают далеко, в глазах — пустота, так похожая на скорбь. Психика была на пределе, хотелось заплакать от тоски. Слезы могла вызвать любая, самая незаметная деталь действительности — зашитые светлыми нитками капроновые колготки медсестры, катышек пыли около железной ножки кровати, запах обеда, не похожий на запах пищи, а скорее напоминающий лекарство.

Сначала, после помещения в четвертую палату, Ивану казалось, что у обитателей палаты хроническое недержание речи, словесная диарея — они болтали взахлеб, перебивая друг друга, не в силах наговориться, боясь, что их вот-вот прервут. Это было действие лекарств перед запланированным врачом катарсисом. И к этому катарсису их день за днем планомерно готовили, накалывая препаратами до того, что на руках не было свободного места для внутривенных (тогда начинали колоть в запястье или в подколенную впадину), от внутримышечных зад болел так, как будто он превратился в огромный раздувшийся синяк, и даже внешняя поверхность бедра была вся испещрена мелкими черными точками — следами интенсивной терапии.

Словесный поток — это был только первый этап. Через несколько дней, когда «схема» приема лекарств уже работала должным образом, обитателям палаты стало не до разговоров. Нейролептики (таково было направленное действие «схемы») надежно блокировали речевые центры, подавляли чувства и способность переживать.

Невозможность выговориться и потребность в разговоре были столь велики и мучительны, что на определенном этапе человек уже не мог выдержать непрекращающуюся пытку молчанием. Больные напоминали людей с зашитыми ртами, которые знают великую тайну, но никому не могут ее сообщить. Всем им позарез нужно было выговориться. Невозможность излить душу была так мучительна, что хотелось плакать. И врачи ждали, что, превысив невидимый порог, плотина наконец прорвется и поток откровений понесется вперед, безжалостно сметая преграды хрупкой лжи.

Больные знали, что не они сами хотят говорить, а химия в крови управляет их желаниями, способностью молчать или произносить слова. С химией бесполезно бороться — ее не ударишь кулаком, не собьешь с ног, не победишь в открытой борьбе. Она — тот враг, который проник вовнутрь осажденного бастиона и затаился там до поры до времени, чтобы выждать подходящую минутку и предательски открыть ворота нападавшим — то есть врачам. И многие, измученные невыплаканными слезами и невысказанными речами, были готовы сами открыть ворота доселе героически оборонявшегося бастиона и сдаться на милость победителя…

Порой Ивану казалось, что каждая клетка его тела, каждый капилляр пропитались лекарствами. Но он молчал! Молчали, не в силах разжаться, губы, даже колени, даже пальцы ног — и те молчали, стойко выдерживая натиск препаратов. И этот мужественный отпор должен был в один прекрасный момент завершиться словоизвержением. О, это был бы торжественный миг психиатрии, торжество химии над человеком, материи над сознанием…

— Мама, мама, спаси меня, — шептал Иван, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал его сбивчивых звериных слов.

Он говорил с матерью по ночам, с трудом разлепляя губы, пытаясь просипеть какие-то особенно точные покаянные слова. Но матери не было. Она бестелесным призраком витала в темноте. Но она слушала его, сжимала его горячую бессильную руку, готовясь перелить его боль в свое большое израненное сердце.

— Мама, мамочка! — шептал он (со стороны, наверное, казалось, что он только сипит во сне).

Но, кроме этих нескольких звуков, он не мог ничего произнести. Не мог облегчить свое сердце признанием. В темноте он поднимал руку и плавно водил ею в воздухе — гладил невидимого воображаемого кутенка. Проводил пальцами по его шелковистой складчатой коже, чувствовал нежное покусывание зубок, шершавость розового языка… А потом мгновенный болезненный спазм, тихий писк, щенок замирает, все еще теплый и приятный на ощупь, но уже неживой — и по телу Ивана прокатывается блаженная короткая волна, слабое подобие той, что он испытывал раньше.

О, если бы рядом была его мать! Она бы точно спасла его, она бы выслушала его, дала бы выговориться! Она знает, что он болен, она бы помогла ему…

Потом он вспоминал легкий стук каблуков по асфальту, запах тепла, особый животный дух, сходный с нежным ароматом только что родившегося щенка. Мягкие волосы, распущенные по спине, шелковистая кожа шеи, жилка, трепетно бьющаяся под его сильными пальцами. Умоляющий взгляд испуганных глаз, открытый рот — там тоже мелкие неопасные зубы, такие же, как и у щенка. Шелест упавшей сумки, белесый взгляд закатившегося под веко глазного яблока… И острое наслаждение, волшебный миг всевластия, миг между Эросом и Танатосом…

А он все никак не мог забыть то сладостное ощущение, когда под его сильной рукой бьется слабое, испуганное существо. Он не мог забыть мгновенное, как фотографическая вспышка, наслаждение. Он хотел вновь испытать ту пустоту и легкость, которая бродила в нем после случившегося. Воспоминание опьяняло его. Он бесконечно перебирал прошедшее, пока время не обесцветило воспоминания, не подернуло их тончайшим слоем патины, пока оно не стало безвкусным и неинтересным.

А внутри вновь копилось что-то темное, тяжелое. Металось, искало выхода и не находило. Иван искал возможность испытать это почти стершееся из памяти ощущение, чтобы потом долгое время жить воспоминанием о нем.

Пока врачи решали, как распять на кресте нейролептиков находящегося в полной их власти пациента, Иван между тем нашел отдушину. Первые слова точно протоптали дорожку другим ощущениям. На полу он нашел пуговицу от халата медсестры и спрятал ее под подушку. А ночью доставал ее и гладил, бесконечно гладил, переживая сладкое, совсем не похожее на недавние мучения томление. От этого ему становилось чуть-чуть легче. Не намного, но все же легче. Слова точно уходили в какой-то потаенный карман и там лежали тихонько, терпеливо ожидая своего часа.

А Ивана все продолжали накачивать препаратами. «Схема» неумолимо приближалась к концу и действовала все сильнее. Несколько раз в день в палату приходил лечащий. По всему было видно, что он приходит персонально к Ивану, другие больные его не интересовали. Он присаживался на краешек кровати, сочувствующим жестом брал в руки его ладонь и, дружески похлопывая по ней, говорил:

— Ну что, друг мой, как дела? Пожелания есть? Жалобы?

От ласкового, сочувствующего голоса подкатывал к горлу ком. Мир в глазах начинал двоиться, троиться, Дрожать, расплываться.

Но Иван знал, не пожеланий или жалоб ждет он. Ждет вывернутой наизнанку души, рассказов взахлеб, хочет выковырять самые заветные надежды из потайных уголков души больного. Не дождавшись признания, он назначает спецанализы — пункцию мозга, энцефалограмму. Анализы нужны для оформления заключения. Если, конечно, врачам удастся то, что не удалось спецам из Сычовки, — доказать социальную опасность, то его вновь переведут на усиленный режим. Туда, где человек не живет и не существует, он «лечится». А жив он только потому, что еще не мертв. Только потому, что нет медицинского свидетельства о смерти. Только потому, что нет бумаги.

— Если захотите поговорить, я у себя в кабинете…

Доктор Трахиров, молодой врач приятной внешности, был знаменит в четвертом отделении тем, что любил раскалывать типов, решивших закосить «по шизе». Многие из них думали, что закосить очень просто, нужно только чаще жаловаться психиатру на то, что тебе часто слышатся голоса или видишь чертиков на подушке. Придя к доктору, пациент обычно жаловался ему со скорбно-задумчивым видом:

— Доктор, мне кажется, что у меня по постели бегают маленькие красные крокодильчики…

На что Трахиров с участливым видом уточнял:

— Вам кажется или они действительно бегают?

После такого вопроса даже настоящие шизофреники ломались, собирая в кулак жалкие остатки своих логических способностей, а неопытные «косари» чаще всего оставляли дальнейшие попытки — не знали, как правильно отвечать.

Такие «издевательства» психиатра над больными не остались безнаказанными. Трахирова пациенты не любили. Не любили, и остатками своего убогого умишка мечтали ему отомстить. За что? За все: за спертый воздух в палате, за однообразную еду, за скуку и тошнотворность нейролептических снов. В конце концов, именно пациенты выгнали его из столицы, из престижных, обеспеченных «Серпов», и загнали куда Макар телят не гонял. Способ, как избавиться от врача, был найден ими довольно быстро, и довольно остроумный. Один из пациентов попросил Трахирова принести свое фото.

— Зачем? — спросил тот, немного поразившись такой просьбе.

За все время его работы в психиатричке до сих пор никто из больных не желал так бурно видеть его физиономию.

— Ну принесите, а? Сравнить надо, — тупо канюча, объяснил больной. — Арон говорит, что вы так похожи на чемпиона мира Карелина, а мы говорим, нет…

Трахиров с недоумением пожал плечами. Но поскольку просьба больного была не очень обременительной, то фотографию все же принес. Небольшую, из тех, где запечатлевают для документов каменные физиономии клиентов с бульдожьим взглядом пустых глаз.

Как на беду, в отделение должна была прибыть ответственная комиссия из Министерства здравоохранения на предмет проверки условий содержания больных и проводимых лечебных мероприятий. В один прекрасный день комиссия, в благостном настроении после первоклассного обеда и дорогого коньяка, прошествовала для осмотра. В одной палате они наткнулись на следующую картину: несколько скорбных пациентов стояли на коленях, отсвечивая желтыми пятками, и дружно молились на черно-белое изображение странной бульдожьей физиономии в галстуке и костюме. Периодически в палате раздавался стук, похожий на звук бильярдных шаров, — налысо бритые головы бились головами об пол.

— Что это? — ошеломленно осведомился член высочайшей комиссии, показывая на фотографию.

— Это наш доктор Трахиров, — с готовностью поделились психи. — Мы ему молимся, чтобы он нас до смерти не забил…

Комиссия была в ужасе.

После такого демарша пациентов на карьере Трахирова был поставлен большой жирный крест. Его оправданий слушать не стали и вскоре перевели из столичного института в заштатную клинику в Тульской области.

Впрочем, в Петелино Трахиров не стал относиться к своим пациентам лучше. Он привык видеть в них смертельных врагов, которые каждую секунду скрывают в своей голове какую-нибудь пакость. Он мечтал о лаврах всемирного светила психиатрии и о защите кандидатской, а потом и докторской. Дело было за малым — ему мешали пациенты. Они не желали делать своего врача знаменитым. А тут такой случай — опасный тип, который даже спецов из Сычовки провел, прикинувшись беззащитным ягненком… Если он докажет, что комиссия в Сычовке ошиблась, отпустив больного на долечивание в стационар облегченного режима, то о нем узнают все. И может быть, его, как опытного психиатра, переведут обратно в столицу…

«Я буду не я, если не расколю его», — думал Трахиров.

Организм Ивана давно уже превратился в подобие человеческого тела, не обладающего хотя бы осколками разума. Впрочем, эти осколки вскоре должны разлететься в разные стороны от страшной силы взрыва, вызванного умелым нажимом врача. И разлетелись бы, если бы не одно «но» — к пациенту неожиданно приехала на свидание мать.

По расчетам психиатра, размягченному нейролептиками больному достаточно было только увидеть родное лицо, как тут же его душу должно было вывернуть наизнанку. Мать — это был именно тот дефицитный катализатор, который в сотни раз ускоряет протекание химической реакции и усиливает взаимодействие реактивов. Реактивов было два — психиатр и пациент. И мать пациента была выбрана на роль катализатора.

Глава 12

Лейтенант милиции Анатолий Сухоручко чувствовал себя хозяином жизни. Причем жизни своей и чужой. За время службы в органах внутренних дел он еще не успел привыкнуть к этому ощущению, потому что в милиции служил без году неделя, но правила игры и некоторые условности при общении с поднадзорным ему людом усвоил твердо. Он абсолютно точно знал, что все люди, которые ему встречаются, во-первых, по своему социальному статусу ниже его и потому обязаны ему подчиняться, лебезить и вообще всячески высказывать свое почтение, а во-вторых, склонны к разного рода правонарушениям, начиная от перехода улицы в неположенном месте, кончая криминалом средней тяжести, а потому нуждаются в контроле и поучении с его стороны. Только небольшая группа людей не входила в число его паствы. Это были очень богатые люди, начальники, местные бандиты и красивые девушки. К последним Толик относился снисходительно, позволяя даже совершать мелкие правонарушения вроде торговли в неположенном месте без лицензии.

День начался для лейтенанта прекрасно. Заглотив перед выходом из дому огнедышащий суп, он бросил матери: «На обед приду часам к двум» — и, нахлобучив на затылок фуражку, вышел из дому. Его ежедневный маршрут не отличался разнообразием: пристанционный рынок, несколько частных магазинчиков, кафе «У Реваза» и дом Ленки Бешеной — местный притон, где по вечерам собирались алкоголики.

После рынка Толик прошелся по магазинчикам. В одном затарился пивом, в другом всласть поболтал с симпатичной продавщицей Олей, у которой, правда, был молодой муж, но разве ж сравнится штатский супруг с работником правоохранительных органов? Поэтому Толик не терял надежды на взаимность.

— Как выручка? — деловито осведомился он.

— Да какая выручка, — вздохнула продавщица. — С утра только одну бутылку водки и продала. И еще пачку соли.

— Водку кому?

— Андрюхе Самойлову.

— Опять вечером будет жену бить, — деловито нахмурился милиционер, прикидывая объем предстоящей вечером работы.

Помолчали. В окно осторожно вполз косой лучик солнца, нащупал на полке стеклянную бутылку и засиял из последних осенних сил на зеркальных гранях.

— Какие новости в мире? — чтобы поддержать разговор, спросила Оля.

— Да никаких, — ответил милиционер, поигрывая брелоком. — Вчера пожар на Речной улице был.

— Что сгорело? — Оля стояла, опершись локтями на прилавок.

— Сарай у Федотьевых.

Таким образом все мировые новости были исчерпаны.

После магазина лейтенант отправился в кафе «У Реваза». От свежего воздуха и активной работы у него вдруг засосало под ложечкой, и он решил, что в кафе можно заморить червячка, а заодно и поболтать со словоохотливым хозяином на общие темы.

Реваз, пожилой кавказец с сединой в смолистых кудрях и смуглым лицом, которое не могли отбелить самые жестокие русские морозы, только что открыл свое злачное заведение. Разноцветные огоньки, которые вечером переливались всеми цветами радуги, сейчас были погашены — для кого им гореть? Посетителей в кафе не было. Пока не было — примерно через час заканчивались занятия в школе неподалеку, и школьники с потрепанными ранцами частенько заходили к Ревазу. Младшие покупали мороженое и сигареты, старшие — сигареты и водку. Никаких ограничений типа «до восемнадцати» Реваз не признавал. Он считал, что мужчина уже в колыбели мужчина и негоже указывать, что и когда мужчине пить.

— Как дела, Реваз? — Милиционер взгромоздился на высокий стул возле стойки бара и положил фуражку рядом с собой.

— Как сажа бела, — буркнул Реваз — очевидно, у него сегодня было совсем не солнечное настроение.

Перед Сухоручко появился стакан пива с махровой пеной, горой вздыбившейся над желтой жидкостью.

— Слюшай, — постепенно распаляясь, начал хозяин. — Вчера у меня санэпидемстанций был, штрафовал меня, как малчик! Шьто я им сделал, не панимаю! Говорят, пачему зелень в одном холодильнике с курами лежит? Не положено! А где же ему еще, по-ихнему, лежать? Верно, да?

Толик принялся за пиво.

— Много взяли? — немного погодя спросил он.

— Нэт, ничего не взяли, — немного осел Реваз. — У нее сын скоро женится, я буду ему свадьба дэлать.

Помолчали.

— У Федотьевых сарай сгорел, — поведал Сухоручко. — Вчера. Почти час горел. Даже пожарка приезжала.

— Вах, вах, вах, — зацокал Реваз языком, покачал головой. — Какая бэда… Слюшай, как это так сгорел, не понимаю!

Негромко стукнула входная дверь. Оба мужчины за стойкой разом оглянулись. В кафе вошла незнакомая девушка в спортивной куртке, джинсах и берете с помпоном.

Сухоручко вопросительно посмотрел на хозяина кафе. Тот молча пожал плечами. Явление незнакомой девицы на подвластной ему территории удивило лейтенанта. Как он мог проворонить такое событие?

Между тем Реваз негромко включил музыку — раз в кафе есть хотя бы один посетитель, то он должен за свои деньги наслаждаться уютом по полной программе. Девушка подошла к стойке.

— Ореховый коржик и чашечку кофе, пожалуйста, — очень вежливо попросила она и стрельнула глазами в сторону милиционера.

— Пожалуйста, — произнес Реваз, выкладывая на стойку кофе и тарелку с сиротливым коржиком.

Пока девушка за своим столом наслаждалась едой, милиционер задумчиво заметил:

— Кто такая, почему не знаю?

— У заместителя райисполкома во дворе ее видел, — негромко поведал Реваз и принялся с ожесточением полировать тряпкой деревянную стойку бара, кассу и охладитель для сока. — Может, подруга дочки?

Чтобы придать себе более солидный, официальный вид, Сухоручко напялил на затылок фуражку, одернул китель и подошел к столику.

— Не занято? — дипломатично начал разговор лейтенант и без разрешения присел на соседний стул. — Приятного аппетита!

— Спасибо. — Девушка смерила его от кончика фуражки до форменных ботинок любопытным взглядом и вновь уставилась в окно.

— А кем Виталию Васильевичу приходитесь? — спросил Сухоручко. В голосе его звучало едва ощутимое почтение, ведь упомянутый товарищ принадлежал к той незначительной части человечества, которая стояла над милиционером, а не под ним.

Глаза девушки округлились.

— Вообще-то никем, — пробормотала она. — А вы откуда…

— Служба такая, — по-приятельски улыбнулся Сухоручко. — Приехали погостить? Надолго? Откуда прибыли? В регистрации нуждаетесь?

— Нет, — ответила девица и, струной вытянувшись на стуле, ехидно осведомилась: — Разрешите доложить? Прибыла из столицы нашей родины города-героя Москвы, в настоящее время проживаю по адресу Парковая, сорок три, под судом и следствием не состою, оружие не ношу, наркотики не употребляю… Еще будут вопросы?

— Вольно. — Закинув ногу на ногу, милиционер развалился на стуле и начал разминать пальцами сигарету. — А вопросы все же имеются. Во-первых, как вас зовут?

В ответ на блестящий жирными разводами полированный стол молча лег паспорт в красной корочке. Милиционер раскрыл его и, пролистав несколько страничек, важно кивнул:

— Очень приятно познакомиться, Татьяна Юрьевна Усик, в браке не состоящая, детей не имеющая… Второй вопросик будет следующий: что вы делаете сегодня вечером?

— По всей видимости, буду умирать со скуки. — Девушка пожала плечами.

— Не надо, — попросил Сухоручко. — В нашем прекрасном городе мы никому не позволим умереть от скуки. Приходите на дискотеку в клуб. У нас бывает очень весело.

— На дискотеку? В незнакомом городе? — Девушка отрицательно помотала головой. — Кажется, это не менее опасно для жизни, чем скука.

— Да бросьте вы! — Как истинный патриот родного города, призванный охранять правопорядок, Сухоручко возмутился. — У нас тут тихо. Бандитов нет. Ну, почти… Хулиганов тоже нет. Почти совсем… У нас никогда ничего не случается!

— Никогда и ничего? Тишь да гладь да Божья благодать, значит?

— Да, вроде того.

— А наркоманы у вас есть?

— Нет, — незамедлительно послышался уверенный ответ. За ним последовало неуверенное: — Почти нет.

— А наркотики можно где-нибудь купить? — внезапно спросила девушка. — Это я так, не подумайте, из чистого любопытства…

— Н-не знаю… — ошеломленно промычал милиционер. — А зачем вам? А какие наркотики? Вы что, наркоманка?

— Я — нет! Просто спросила.

Сухоручко окинул собеседницу внимательным взглядом. На наркоманку вроде не похожа. Кроме того, кто из них в здравом уме и твердой памяти будет интересоваться такими вещами у милиции?

— Что значит «просто»! Просто так не бывает. Ишь, просто… Смотрите у меня, у нас такая статистика в городе, мы ее портить не позволим. У нас нет наркоманов! Ни одного! Алкоголики есть, наркоманов нет.

— А может быть, вы просто не знаете?

— Как это — я не знаю! Я здесь каждую собаку знаю!

— Охотно верю… — Девушка поднялась со стула и принялась натягивать куртку. — Собаку — очень, очень возможно…

Положив на стойку деньги, она вышла из кафе.

Сидя возле окна, Сухоручко наблюдал, как его новая знакомая вышла на улицу, немного постояла, как бы подумав, куда бы ей направиться, поглазела немного на стаю ворон, взвившуюся в белесое небо над монастырской колокольней, и направилась в сторону, противоположную той, куда эта особа должна была, по Толиковым расчетам, пойти.

«Очень подозрительная девица, — решил тот, прокрутив в уме недавний разговор. — Наркотиками интересуется… Очень подозрительная девица! А может быть, это проверка из области?» Обеспокоенный такой тревожной мыслью, Сухоручко поспешил в отделение, чтобы сообщить о своих подозрениях вышестоящему начальству.

Ведь у них никогда ничего не случается!

Мать пациента приехала, как только ей сообщили о возможности свидания с сыном. Это была щуплая немолодая женщина в очках с толстыми стеклами, с благообразной сединой на висках, в бедном платьице со следами аккуратной штопки на локтях и в войлочных ботинках с проржавевшей «молнией» впереди. В руках она сжимала небольшую передачку, в которой угадывались округлые контуры яблок, выглядывали ножки курицы, завернутой в промасленную бумагу. Она неслышно вошла в холл четвертого отделения и, боязливо оглядываясь, встала в дверях.

Толстая нянечка с грохотом захлопнула за ней обитую облезлым дерматином дверь и бросила посетительнице:

— Посидите здесь, сейчас лечащего позову…

Трахиров не заставил долго себя ждать. Он появился в белом несвежем халате, с трехдневной щетиной на щеках.

— Сейчас тихий час, — заявил он, оглядывая женщину так пристально, как будто она была одной из его пациенток и тоже хотела закосить «по шизе». — Пойдемте, мы с вами пока побеседуем.

Беседа продолжалась добрых полтора часа. По коридору мимо кабинета давно уже слышались шаркающие звуки тапочек, и мать с замиранием сердца ждала, что вот-вот распахнется крашенная белой краской дверь кабинета и в комнату войдет ее бедный осунувшийся сынок.

«Похудел, наверное», — думала она, автоматически отвечая на вопросы доктора. Так же автоматически несколько лет назад она отвечала сначала на вопросы следователя, а потом на вопросы комиссии в столичном институте. И эти вопросы ей были давно знакомы, ответы на них были выучены наизусть, и, разбуди ее хоть ночью, всегда последовала бы стереотипная фраза:

— Не знаю, не видела, не замечала…

А ведь на самом деле она знала, видела, замечала… Но разве можно было доверить свои беды и тайны этим людям в белых халатах, которые все, как один, желали зла ее сыночку, ее единственному чадушке, ее Ванечке? Неужели же они на самом деле думают, что она будет выкладывать им как на блюдечке его подноготную? Да если бы ее поджарили на костре, они бы от нее ни слова правды не добились!

Между тем вопросы сыпались как из рога изобилия:

— Когда вы начали замечать изменения в поведении сына?

— Не замечала.

— Стал ли он в последние несколько лет перед совершением правонарушений более раздражительным?

— Не знаю.

— Он делился с вами своими переживаниями?

— Ваня всегда был очень скрытным мальчиком. Характер у него такой…

— Он любил животных в детстве?

— Все дети любят животных.

— У него кто-нибудь был дома?

— Да, однажды мы взяли четырехнедельного щенка.

— И как он относился к нему?

— Очень хорошо. Души в нем не чаял. Кормил, поил, возился с ним целыми днями, даже забывал про уроки…

— Конечно, водил гулять?

— Нет, ведь щенок был маленьким.

— Но ведь он, наверное, вырос!

— Нет, он погиб, прожив у нас только месяц, не больше.

— От чего?

— Не знаю. Просто умер.

— Вы показывали его ветеринару?

— Нет, нам показалось, что в этом нет необходимости. Ведь он был совсем маленький и слабый.

Трахиров что-то записал на листочке бумаги.

— Как реагировал ваш сын?

— Очень плакал. Рыдал целыми днями, взахлеб. Был безутешен. Мы с отцом даже предложили ему взять другого щенка, но он отказался.

— Почему?

— Не знаю… Ничего не знаю. — Посетительница неприязненно посмотрела на врача. Она в который раз оглянулась на дверь и заерзала на стуле, теребя ручки своей дерматиновой сумочки. — Скажите, а скоро?..

Трахиров вздохнул и неожиданно ощутил внутри себя противное бессилие. Примерно такое же ощущение возникнет, если долго долбиться о каменную двухметровую стену и потом осознать, что можно еще сотни миллионов лет биться об нее, раскровенить лоб, обломать ногти, но толку не будет.

Вскоре распахнулась дверь кабинета, и на пороге, робко держа руки за спиной, возник пациент в желтовато-голубой пижаме с фиолетовым больничным клеймом на боку.

— Здравствуй, Ваня, — спокойным и размеренным голосом произнесла посетительница.

Фигура в дверях молчала, замерев.

— Я принесла тебе передачу, — продолжала мать. — Жареная курица с чесноком, как ты любишь. И еще яблоки и виноград. И немного конфет. Твои любимые, «Космические».

Пациент осторожно вошел и, повинуясь протянутой руке врача, сел на свободный стул, опустив стиснутые руки между колен. На мать он почти не смотрел.

— Ванечка, не горбись, пожалуйста, — металлическим голосом произнесла мать, поражая врача своей образцово-ровной осанкой.

Иван послушно распрямился на стуле. Его слезливый взгляд то робко поднимался на родное лицо, то перескакивал на врача и наконец замер, уставившись в видимую только ему точку на поверхности стола.

— Как у тебя дела, Ваня? — строгим невыразительным голосом спросила мать.

Сизые губы медленно разжались, глаза неохотно оторвались от стола.

— Хорошо, — еле слышно прошелестело в воздухе.

Катализатор отчего-то отказывался действовать. Реакция двух веществ в лице пациента и врача не развивалась, как было запланировано, исходя из действия «схемы» и сильных эмоциональных воздействий в лице матери. То ли ошибка в расчетах, то ли некие неизвестные до сих пор свойства исследуемых веществ оказали свое пагубное влияние на этот процесс. Но было совершенно ясно: того, на что рассчитывал Трахиров, так называемого катарсиса, не произойдет.

Трахиров понял, что этот раунд борьбы он проиграл. А был ли тогда смысл играть все остальные?

— Ладно уж, иди, — снисходительно произнесла нянечка, отпирая четвертую палату. — Мать твоя очень уж просила… Только смотри без глупостей, а не то санитаров позову! Трахиров сейчас у главного, совещание у них какое-то… Десять минут у вас.

Слегка покачиваясь после недавнего расслабляющего укола, Иван вышел в коридор и направился вдоль палат в холл, где тускло светилось недреманное око телевизора.

— Ванечка! — Мать обрадованно всплеснула руками.

Подошла, обняла его за плечи, провела рукой по шершавой щеке.

— Я уже уезжаю, вот еле упросила выпустить тебя на несколько минут, попрощаться.

— Что уж, почирикайте, — снисходительно молвила нянечка. — Вреда-то небось нет, раз вчера уже виделись. Значит, сам врач разрешил…

Махнув рукой, она, по-утиному переваливаясь на коротеньких толстеньких ножках, заспешила по своим неотложным делам.

— Ванечка…

Он увидел близко от себя родные прозрачные глаза в ореоле легких, точно карандашные штрихи, морщин и зажмурился. Зажмурился, чтобы не заплакать.

Ласковая твердая рука гладила его голову, нагибала ее к себе, требовательно тянула вниз, лаская. Его лицо прижалось к коленям матери, и из глаз быстро-быстро покатились жидкие горячие капли, оставляя на щеках блестящие полоски влаги.

— Мама, спаси меня, — еле слышно прошептал он. — Мне здесь плохо, так плохо…

— Что нужно сделать, сыночек? — прошептала мать, бессильно кусая свои обесцвеченные временем губы. — Скажи, я все для тебя сделаю… Все-все… Все, что ни попросишь!

И он знал, что для него она сделает все, что бы он ни попросил. Абсолютно все! И он на это рассчитывал…

После короткого дневного моциона я сидела в своей комнате и размышляла над тем, что еще только четыре часа, то есть ровно двадцать два часа с момента моего вступления в новую должность, а я еще не наладила контакт со своей подопечной, ничего толком не выяснила, ни с кем не подружилась. Если исключить того любопытного милиционера в кафе, я вообще сижу здесь в своей комнате как кура на насесте. Пойти, что ли, от безысходности в тренажерный зал, покидать гири?

В уме я стала прикидывать хитроумные комбинации, каким образом можно втереться в доверие к моей «подруге». Попросить Стасика, чтобы он нас запер в одной комнате на пару дней, и тогда проблемы общения будут улажены? Отправиться с ней в туристический поход по предгорьям Кавказа?

И вдруг дверь без стука растворилась, и на пороге застыла нерешительная темная фигура. Это была Маша.

— Слушай, ты меня, кажется, искала, — спросила она, мучительно нахмурив лоб.

— Что-то вроде того, — ответила я. — Только это было еще утром.

— А зачем?

— Просто захотела познакомиться. Как-никак, в соседних комнатах обитаем. Проходи, садись! — пригласила я. Этот был тот великолепный шанс наладить отношения. Шанс, о котором я мечтала.

Маша несмело двинулась вперед, как будто была гостьей в собственном доме.

— Вообще-то утром я была немного не в себе, — колеблясь, начала она. — У меня дико болела голова, и я выпила таблетку снотворного…

— Ну и как, помогло?

— Не очень, — призналась Маша. — Слушай, ты отцу не говори, ладно, а? А то еще будет на ушах стоять, к врачам меня потащит… Он так трясется из-за моего здоровья!

— Ладно. — Я позволила себя уговорить. — Не буду… Слушай, а тут всегда такая скука смертная?

— Скука? — Маша нахмурилась, и ее высокий желтоватый лоб прорезала вертикальная морщинка. — Да, наверное… Я привыкла, не замечаю.

— А чем ты занимаешься?

— В смысле? — Мой вопрос, казалось, привел Машу в недоумение.

— Ну, в смысле, вообще чем занимаешься? Твой отец говорил, что ты вроде закончила институт…

— Да, вообще-то да… Ну так, лежу в своей комнате, иногда слушаю диски, иногда… — Маша запнулась.

Любой, самый невинный вопрос, казалось, приводил ее в замешательство.

— Давай вечером пойдем на дискотеку, — неожиданно даже для себя предложила я. — Мне сказали, здесь можно даже повеселиться.

— Ты что, меня не отпустят без охраны, а с охраной я сама не пойду.

— Зачем нам охрана? — Я сделала вид, что не понимаю. — Ты же будешь со мной. Со мной можно!

— Нет. — Маша отрицательно качнула головой, и длинные волосы упали ей на лицо. — Ты не понимаешь, меня никуда одну не пускают. Боятся.

— Чего?

Маша презрительно дернула узким плечиком и не ответила.

— А с братом отпускают?

— С ним я сама не пойду. Меня тошнит от него. У него на уме одни юбки. И машины. И деньги.

— И ты все время ходишь с этими бугаями? — спросила я.

— Да, — Маша махнула рукой, — все время. Приходится. Делаю вид, что их не замечаю. Даже привыкла, как будто к собственной тени.

— С одним я сегодня познакомилась, — сообщила я. — Кажется, его зовут Валера. Мы с ним отгадывали кроссворд. Вроде бы он ничего…

— Нормальный, — подтвердила Маша.

— А второй? — осторожно спросила я. Отношение моей подопечной к Сергею мне было хорошо известно из ее дневника.

Та пожала плечами.

— Похож на орангутанга, — забросила я удочку. — Наверное, у него и объем мозга соответствующий…

— Внешность обманчива, — задумчиво произнесла Маша. — Если бы ты его знала получше…

Это заявление огорошило меня. А я-то надеялась посплетничать относительно «гориллы», перемыть ему все его косточки и заодно косвенно отомстить злословием за его неджентльменское поведение накануне.

— Если бы не он… — задумчиво продолжала Маша, наматывая на указательный палец длинную прядь волос. — Если бы не он…

Кажется, продолжение этой фразы мне было известно…

Несмотря на недавнее заявление Кати о том, что она со своим мужем больше никогда не поссорится, не прошло и трех дней, как жених и невеста вновь оказались в ссоре.

Братец Гошка был в школе, родители Кати на работе, и ничто не мешало двоим влюбленным наслаждаться друг другом.

Когда у них нашлись силы, чтобы разъединить свои накрепко слитые в единое целое тела, уже наступил полдень.

— В институт безнадежно опоздали, — резюмировал Саня, глядя на часы. — У меня теория вероятностей сейчас…

— А у меня лекция по психологии, — без малейшего сожаления поведала Катя. — Слушай, Сань, давай вместо института пойдем сегодня развлекаться! Сходим в кино, посидим в кафе… А то скоро Гошка заявится из школы, увидит нас, опять будет хихикать! Надо сматываться, пока его нет.

— Давай, — согласился Саня и стал одеваться. Прыгая на одной ноге, он пытался попасть другой в штанину.

Катя влезла в платье, натянула колготки, привычным движением нацепила на шею крестик и принялась расчесываться. Глядя в зеркало на свое бледно-розовое лицо и сияющие голубые глаза, она почувствовала удовлетворение: она сегодня отлично выглядит, с Саней помирилась, и впереди у них будет только все хорошее.

— Если мы поторопимся, то успеем на электричку на 11.50, — сказала Катя. — И тогда мы попадем на двухчасовой сеанс в «Кодак-киномир»…

— А я не хочу в «Кодак-киномир», — неожиданно заявил Саня, ныряя в свитер. — Давай лучше в «Пушкинский».

— Но я еще ни разу не была в «Кодаке», — возразила Катя. — Тем более там сейчас идет «Армагеддон».

— А я его уже смотрел, — сказал Саня. — Второй раз мне это испытание не выдержать.

— Когда? Где ты смотрел? Это же совершенно новый фильм!

— На той неделе, — буркнул Саня и отвел смущенный взгляд.

— На той неделе он еще не шел, я знаю! — Катя пристально уставилась на своего жениха.

— Ну на этой…

— И с кем ты там был?

— Да зашли мы с Петраковой после лекции. У нее билеты были, а подруга заболела…

— С Пе-тра-ко-вой?! — Катя упала на стул, бледная от гнева.

Значит, когда она страдала от их ссоры, не спала по ночам, кусая мокрую от слез подушку, он… Он развлекался с Петраковой! Ходил в кино — это теперь, кажется, так называется… Да у этой Петраковой в кровати уже весь курс перебывал, а теперь она за соседний принялась!

Саня пытался еще кое-как загладить ужас своего признания.

— Да что такого, — недоумевающе оправдывался он. — Подумаешь, в кино, что ли, нельзя сходить…

— Уходи! — заявила Катя. — Иди к своей Петраковой, она, наверное, тебя уже ждет!

— Катя, ну что ты говоришь…

Но Катя была неумолима. Преступление в ее глазах выглядело абсолютно доказанным. Она даже не повернула голову, когда Саня произнес раздраженно-обиженным тоном: «Я ухожу». Но едва за ним пистолетным выстрелом захлопнулась дверь, девушка упала на кровать и зарыдала. Так они поссорились во второй раз…

Возвращаясь поздно вечером домой в этот день, Катя прокручивала в уме утреннюю ссору и с запоздалым раскаянием думала, что надо было дать Сане шанс хотя бы извиниться перед ней. Она смотрела на свое отражение в темном окне электрички и помимо воли любовалась своими глазами, полными невыплаканных слез, автоматически отмечала заинтересованные взгляды попутчиков, особенно вон того черноволосого парня в кожаной куртке с кожаным портфелем в руках, и думала: «Ну хорошо же… Раз Саня развлекается в мое отсутствие с Петраковой, я ему отвечу тем же! Пусть он помучается, когда увидит меня с другим!» Она задумалась, кто бы хорошо подошел на роль этого «другого».

Катя оглядела критическим взглядом вагон пригородной электрички. Вагон был полон. Усталые, измученные люди ехали домой с работы и сонно дремали, при каждом толчке роняя голову на грудь. Другие люди, тоже усталые, но подкрепленные жизнеутверждающей порцией спиртного, громогласно разговаривали, обсуждая последние политические веяния. Третьи, уткнувшись глазами в газету, сомнамбулически покачивались в такт поезду. Ни одного подходящего кандидата для возбуждения ревности в Сане не нашлось. Разве что тот парень с портфелем… Очень симпатичный. И так и буравит ее взглядом!

Электричка подошла к платформе. Все, почти приехали… Катя набросила на плечо ремень сумки и вышла в тамбур. Стоя возле двери вагона, она нечаянно оглянулась назад. Честное слово, она не хотела смотреть, но так получилось… Их глаза встретились. Как ошпаренная Катя выбежала на перрон и поспешила к знакомой тропинке через лес. Еще решит этот тип, что она ему глазки строила. А ведь она не такая!

Тропинка вилась между деревьями. Утром снег прикрыл землю, потом растаял, но к вечеру подморозило, и под ногой в такт быстрым шагам звонко хрустели льдинки: хруп-хруп, хруп-хруп… Стоял предпоследний день октября, а казалось, что уже наступила настоящая зима.

Озябшая рука потянулась в карман и нащупала твердый прямоугольник бумаги. Что это? Катя поднесла ладонь к глазам. Ну и темень, ничего не видно. Хоть глаз выколи! А, вспомнила она, это визитка того парня, что подвозил ее недавно на шикарной машине. О, да это самый лучший кандидат на роль «другого»! Выглядит он ничего, и машина у него — ой-ой-ой! Санька увидит — ахнет! Как этот парень сказал ей на прощанье: «Девушка, если вы когда-нибудь поссоритесь с мужем…» Вот они и поссорились!

Сзади послышались приближающиеся шаги. Катя оглянулась. Между деревьями скользила темная тень.

Бояться нечего, успокаивала она себя, в нашем городке бояться нечего… Здесь никогда ничего не случается… Но на всякий случай она пошла быстрее.

Шаги сзади также ускорились…

Все ближе слышалось тяжелое, угрожающее дыхание. Катя перешла с шага на бег, но ей так мешала тяжелая сумка с книгами на плече…

Чужие шаги звучали в унисон ее движениям, сливались с ее шагами, как будто срастались с ними.

Горло пересохло от холодного воздуха. Сумка больно давила на плечо… Катя споткнулась и чуть было не растянулась на дороге.

Едва удержав равновесие, она разогнулась, как черная ловкая тень подскочила к ней сзади…

Горло сдавил болезненный спазм. Воздух неожиданно кончился в груди, глаза, поднятые к небу, заволокло странным туманом. В воздухе поплыли серебряные искры, похожие на звезды. Настоящие же звезды неподвижно висели в фиолетовом небе и равнодушно взирали на землю.

Катя нелепо взмахнула руками в воздухе (сумка безвольно сползла с ее плеча и упала) и стала медленно заваливаться на бок, уплывая в черную непрозрачную ночь иссиня-черного цвета…

Когда она неподвижно застыла на мерзлой земле, тень склонилась над ней, пристально всматриваясь в лицо с широко раскрытыми в пустоту глазами. Дрожащие руки неуверенно обшарили распростертое тело.

Вдалеке послышались негромкие голоса и чей-то заливистый смех.

Тень взметнулась, напряженно всматриваясь в фиолетовую ночь, потом осторожно переступила лежащее на мерзлой земле тело и исчезла, бесследно растворившись в фиолетовом сумраке.

Веселый смех звучал все ближе и ближе…

Глава 13

С самого утра весь Славгород бурлил как кипящий котел. Последнюю страшную новость передавали, как эстафетную палочку, из уст в уста. Милиция стояла на ушах. В эту ночь Сухоручко спать не ложился — то отдавал бестолковые приказания ошалелым сержантам, то принимал нагоняй от своего начальства.

Содержание новости было страшным: в лесополосе возле станции нашли мертвую девушку, Катю Новикову, дочку продавщицы из овощного магазина и истопника городской ТЭЦ. Еще страшнее были подробности, которые сопровождали это известие. Каждый распространитель этой страшной новости старался добавить от себя какую-нибудь особенно выразительную и впечатляющую деталь, которая могла бы усугубить и без того тяжелое впечатление. Так, некоторые авторитетно утверждали, что девушке выкололи глаза, потому что в них, как на фотографическом портрете, запечатлелась личность убийцы. Другие в один голос твердили, что убийство — дело рук банды торговцев кавказской национальности с пристанционного рынка, которые сначала изнасиловали девушку, а потом удушили ее, чтобы она их не выдала. Третьи уверенно заявляли, что девушка была убита в одном из богатых домов развеселыми юнцами, а потом ее просто вывезли на машине и бросили в лесу.

По месту трагедии целый день бродили орды любопытных, и все те следы, которые милиция не успела огородить и зафиксировать документально, были безвозвратно затоптаны, а вещи, могущие быть уликами, бесследно исчезли с места преступления. За короткий промежуток времени здесь побывал весь город.

Были опрошены пассажиры электрички, в которой возвращалась погибшая, но многие из них не могли толком ничего сообщить. Кто девушку не заметил, а кто и заметил, да не увидел в ее поведении ничего необычного.

К вечеру второго дня был задержан Александр Васин, жених убитой. Он сообщил следствию, что утром у него с Катей Новиковой возникли разногласия на почве личных отношений, которые закончились ссорой, после чего они расстались и более в тот день не виделись. По заключению медэкспертов смерть потерпевшей наступила около девяти часов вечера, а где был Саня в девять часов вечера, с достоверностью установить не удалось. Он утверждал, что дома, но никто не мог засвидетельствовать его алиби — его мать работала в котельной и в вечер трагедии была на дежурстве.

Гибель девушки казалась горожанам событием чрезвычайным и почти невероятным. Возле магазинов, чернея как вороны на снегу, собирались кучки людей и опасливым шепотком обсуждали случившееся. Общественное мнение сходилось к тому, что во всем виновата милиция. Милиция же непрерывно патрулировала улицы, хватала всех, кого ни попадя, и волокла в кутузку. В рекордно короткие сроки были выловлены три залетных бомжа, цыган с местной автозаправки и еще несколько подозрительных личностей южного вида, неизвестно зачем прибывшие в Славгород. Все они в один голос утверждали, что ничего знать не знают и ведать не ведают, но это не освобождало их от ответственности.

У погибшей девушки нашли в сумке кошелек с деньгами, следовательно, это не было банальное ограбление. Отрицательный ответ судмедэкспертизы на вопрос об изнасиловании и отсутствие каких бы то ни было телесных повреждений, кроме следов удушения, также порождали массу вопросов. В первые же часы своего существования «следствие зашло в тупик». Выхода из этого тупика не просматривалось.

Дела мои чем дальше, тем шли, по-видимому, хуже. В том смысле, что они ни на йоту не продвигались вперед. Никто из обитателей особняка с видом на реку не стремился посвящать меня ни в семейные, ни в какие-либо иные тайны. Мною никто, в том числе и хозяин дома, не интересовался (Стасик не в счет, дай ему волю, он целыми днями торчал бы в моей комнате, точно муха, попавшая в блюдце с медом). Я жила в особняке, точно лесник на своей таежной заимке, слушая лишь голоса зверей (собака Стеффи) и птиц (местные вороны), не видя человеческого лица (псевдо-Крупская не в счет) и никого не интересуя.

С одной стороны, можно было сказать, что я жила как у Христа за пазухой — в холе и неге, а с другой стороны, за пазухой оказалось скучновато. Хоть волком вой! Я уже излазала весь городок вдоль и поперек, местные достопримечательности знала до последнего изъяна в штукатурке и в свободное время могла бы вполне подрабатывать гидом. К концу первой недели меня знал в лицо если не весь городок, то изрядная его половина. Местный милиционер по фамилии Сухоручко здоровался со мной за руку и держал в курсе всех местных новостей, начиная с ограбления пристанционного ларька и кончая загадочным убийством неизвестной мне девушки в парке. Последняя новость меня почти не удивила. Удивила скорее бурная реакция на нее и вызванный этим ажиотаж. Однако волна, вызванная чрезвычайным происшествием, постепенно докатилась и до дома под медной крышей…

В один мирный вечер в ворота позвонили три личности в мышиных мундирах и робко попросили Стасика. Тот сидел у меня в комнате — мы проводили вечер воспоминаний с ворохом семейных альбомов в руках. Для меня эти семейные архивы были довольно любопытны, потому что в них фигурировала Маша. Собственно, я и рассматривала-то их только из-за нее.

Стасик аккуратно обходил все мои наводящие вопросы относительно снимков с сестрой типа: «А кто это с ней? А где это они? А что они делают?» — и вместо этого подсовывал мне глянцевые фото своей полуобнаженной персоны на пляже, в спортзале у тренажеров и на вышке для прыжков в воду. Также он тщетно пытался обратить мое внимание на свой правый трицепс и приводил мне такие страшные цифры его диаметра, что, по самым приблизительным подсчетам, они могли бы сделать честь даже великану.

Неожиданно раздался робкий стук в дверь, и в комнату вошла Наталья Ивановна в кухонном фартуке. Ее круглые, потрясенные глаза растерянно оглядывали комнату.

— Станислав Витальевич, — задыхаясь, пробормотала домработница, безуспешно борясь с собственным испугом. — Там… К вам пришли!

Стасик перевернул страницу и равнодушно осведомился:

— Кто?

— Из милиции. — Наталья Ивановна не знала, куда деть мокрые от недавнего мытья посуды руки. — Трое.

Стас махнул рукой, как будто милиция приходила к нему ежедневно и исключительно по трое.

— А, это, наверное, Сухоручко со своими обалдуями… Я ему обещал кассеты дать… Пусть подождет, я щас! — И тут же он обратился ко мне: — А вот это мы в горах, Пиренеи называются…

Наталья Ивановна не уходила.

— Они ждут, — робко настаивала она. — У них рация!

— Ладно, ладно, иду. — Стасик с досадой поднялся с дивана и бросил мне уже в дверях: — Подожди меня, я скоренько…

После этого «скоренько» дома появился он только через два дня.

«Конфиденциально. Отчет за 26 октября 1998 года о проведении наружного наблюдения за объектом, проживающим по адресу: Кутузовский проспект, дом №… квартира №…

Наблюдение проводилось с 7.00 утра до 24.00.

С 7.00 до 12.00 объект из дома не выходил. В 12.14 вышел из подъезда, сел в желтый «мерседес» (номер 222ии 99 RUS) и выехал из двора по Кутузовскому пр. в направлении области. По пути следования объект останавливался в следующих местах:

в супермаркете на Ярцевской улице, где приобрел продукты на сумму пятьсот четырнадцать рублей и емкости для сыпучих продуктов финского производства в виде семи пластмассовых слоников. В магазине контактировал лишь с охранником на предмет сдачи дамской сумки в камеру хранения и с кассиром. Иных контактов не наблюдалось.

На бензоколонке на Осенней улице, где объект заправил машину, контактировал только с обслуживающим персоналом станции по сути их работы. Подал мелочь в сумме приблизительно пяти рублей одноногому нищему на костылях.

Далее проследовал к Соколу через Крылатское, затем по Ленинградскому проспекту до улицы Тверской. Возле магазина «Дары моря» поставил машину на муниципальную парковку и контактировал с работником парковки на предмет оплаты и времени стоянки. В процессе контакта возник незначительный конфликт, выражавшийся в словах: «С какой стати я должна вперед платить?» — «Дама! Не мы порядки устанавливаем!»

Посетил следующие магазины: кофейню Филиппова, где употребил внутрь пирожное «Берлинское», чашечку кофе и мороженое с ананасом в шоколадной глазури (в кафе объект ни с кем не встречался), книжный магазин «Москва», где приобрел более десятка любовных романов в мягкой обложке на сумму сто с лишним рублей, магазин фирмы «Нина Риччи», где приобрел косметики на сумму около полутора тысяч рублей.

В 13.45 объект вернулся на место парковки и после часового стояния в пробке прибыл домой в 15.03.

С 15 до 24 часов никуда не выходил. 24.00 — наблюдение прекращено.

27 октября.

Наблюдение проводилось с 9.00 до 13.50.

В 13.50 объект вышел из дома вместе с заказчиком, поэтому далее наблюдение не проводилось. В квартире его с санкции заказчика была установлена подслушивающая аппаратура.

28 октября.

10.44–12.03. Разговор с подругой по имени Ира. Краткое содержание: обсуждение связи означенной подруги с массажистом из бассейна «Октябрь», несколько неприличных анекдотов, жалобы на невнимание мужа и на усталость от жизни со стороны объекта, обсуждение новых модных фасонов, сопоставительный анализ цен на нижнее белье в различных бутиках столицы (звукозапись при необходимости будет передана заказчику).

12.04–12.08. Разговор с секретаршей фирмы «Фолькстрейдинг» на предмет наличия в офисе заказчика. В связи с отсутствием заказчика, а также его заместителя разговор не состоялся.

12.20–13.23. Судя по звукам льющейся воды в приемном устройстве, объект принимал ванну. В связи с тем, что в ванной комнате подслушивающие приспособления не устанавливались, не удалось зафиксировать наличие разговора по сотовому телефону.

14.32. Объект вышел из дома и на машине направился в район метро «Профсоюзная». Возле дома 36/2 объект припарковал машину и вошел в подъезд номер 1. В результате расследования удалось установить, что он вошел в квартиру номер 14. Путем опроса соседей выяснено, что квартира принадлежит алкоголикам, которые сдают ее на короткие сроки через риэлтерское агентство. Название и адрес агентства установить не удалось. Кто проживает в квартире в настоящее время, также выяснить не удалось. Однако путем подслушивания возле двери был сделан предварительный вывод, что это существо мужского пола. Соседи утверждают, что часто видят машину, принадлежащую объекту, возле своего подъезда.

17.48. Объект вышел из дома 36/2 и отправился в спортклуб «Дана» на улице Кутаисской, где пробыл до 19.30. Контакты его в клубе проследить не удалось, поскольку в помещение без членского пропуска проникнуть нельзя.

19.30. Объект вместе с двумя особами женского пола вышел из спортклуба «Дана», после чего подвез одну даму в норковой шубе с рыжими волосами до метро «Октябрьская», а другую (в песцовом полушубке и кожаной шляпе) на улицу Усиевича, а затем отправился домой.

20.41. В связи с прибытием заказчика дальнейшее наблюдение не проводилось.

29 октября.

По данным прослушивания зафиксированы несколько звонков на неизвестный телефон, не отвечающий на сигнал. Звонки были: три раза с перерывом в одну минуту примерно в 10.30, затем два звонка в 11.47, затем еще два звонка в 12.25.

12.30. Звонок в фирму «Фолькстрейдинг». Объект вначале осведомился о наличии на рабочем месте заказчика, затем о наличии заместителя заказчика, а когда секретарша ответила, что никого из начальства нет на месте, объект потребовал к телефону некоего Артема и спросил, не знает ли он, «где все». Артем ответил, что «все» уехали по делам, он точно не знает куда. Затем объект предложил: «Надо бы встретиться, поговорить по одному делу». Артем ответил: «Нет проблем, но сегодня страшно занят». Объект ответил на это: «Ладно, потом» — и дал отбой. Магнитофонная запись разговора не сохранилась по техническим причинам.

12.47. Объект отправился в салон-парикмахерскую «Наяда» на улице Финской. В салоне контактировал только с персоналом по существу работы. Домой вернулся в 15.10.

16.02. Объект проследовал по Кутузовскому проспекту в сторону области. Примерно в 16.40 его автомобиль был остановлен на Одинцовском посту ГАИ для проверки документов. В районе Лесного городка у машины объекта спустило колесо. В целях конспирации группе наблюдения пришлось съехать на боковую дорогу впереди места останова, и в связи с этим следующие результаты слежения отличаются приблизительностью.

Попытки объекта самостоятельно заменить колесо не увенчались успехом. Усилия остановить идущий в направлении области транспорт для оказания помощи также не привели к результатам — в связи с темным временем суток и престижной маркой машины никто из водителей не желал останавливаться (очевидно, боялись нарваться на крутых). Объектом по мобильному телефону была вызвана служба технической помощи «Ангел». Примерно через час «техничка» (пикап оранжевого цвета с названием фирмы на борту) прибыла, и служащий в форменной одежде поменял спустившее колесо. Номер машины техпомощи и лицо, оказавшее помощь, идентифицировать не удалось в связи с плохой видимостью.

Сразу же после оказания помощи в 18.14 объект прекратил дальнейшее следование в сторону области, развернулся через сплошную полосу и проследовал обратно в город. Цель, с которой он следовал в область, установить не удалось. Возможно, не найдя заказчика по телефону, объект направился для встречи с ним в Славгород, однако возникшая поломка спутала его планы, и он решил вернуться домой (примерно в 19 часов).

Поскольку возле дома в это время была замечена машина заказчика, то наблюдение на этом было завершено.

30 октября.

В 9.40, 10.20, 11.03 зафиксированы звонки на не-отвечающий телефон. Затем передано сообщение на пейджер номер 4340 пейджинговой компании «Теле-ком-связь» следующего содержания: «Срочно позвони. Саша». Свое сообщение объект просил продублировать дважды.

В 13.15 объект вышел из дому и направился на машине по направлению к фирме «Фолькстрейдинг». В фирме он пробыл в течение полутора часов. Чем он там занимался, установить не удалось.

В 14.50 объект вышел из здания «Фолькстрейдинг». Особенно стоит отметить его огорченное лицо и, возможно, заплаканные глаза (свидетельства — расплывшаяся тушь и скомканный носовой платок в руке).

По пути следования домой по Кадашевской набережной объект притормозил возле парапета реки (15.34), вышел из машины и долго смотрел на воду. К нему никто не подходил, и никто с ним не контактировал. После продолжительного стояния он вернулся в машину.

В 16.20 объект остановился возле кафе «Русское бистро», расположенного в Большом Кадашевском переулке. В кафе заказал пирожок с мясом и чай, но есть не стал и, забрав с собой съестное, вернулся в машину. В кафе несколько раз предпринимал безрезультатные попытки связаться с кем-то по телефону. Удалось установить, что номер абонента начинался с цифр «73». В кафе ни с кем не контактировал.

16.34. Объект выехал на своем автомобиле в сторону области. По техническим причинам (несоответствие скоростных данных «мерседеса» и «семерки», имеющейся в распоряжении группы слежения) машина была упущена из поля зрения в районе Можайского шоссе приблизительно в 16.50.

С 16.50 до 18.17 объект находился вне наблюдения.

В 18.17 его машина была обнаружена в городе Славгород на улице Парковой. Самого объекта в машине не было, визуальные попытки отыскать его к результату не привели. Опрос местных жителей показал, что объект был замечен ими примерно в 17.30 движущимся по направлению к железнодорожной станции. Далее в связи с наступлением темного времени суток попытки выяснить, чем он занимался в это время, успеха не принесли.

Только в 21.44 объект появился возле своей машины, выйдя из темного переулка. Судя по некоторым внешним признакам, он был взволнован и очень торопился.

Около 22 часов объект вновь был упущен из поля зрения по вышеуказанной причине (по некоторым признакам скорость его на трассе превышала 150 километров в час). В 23.15 его машина была обнаружена возле дома. В 23.15 наблюдался телефонный контакт с заказчиком, после чего объект никому не звонил и в квартиру никто не входил».

После свидания с матерью Ивана перевели в общую палату, отменили массированную бомбардировку мозга нейролептиками, разрешили выходить в коридор, общаться с соседями по отделению, смотреть телевизор. Трахирову было не до него. В отделении появился более занимательный случай — какой-то тип даже не с раздвоением, а с растроением личности. Этот новенький как-то особенно удачно вписывался в один из разделов диссертации, задуманной Трахировым, и потому полностью завладел вниманием врача.

На Ивана перестали обращать внимание, и ему сразу же стало намного легче. Он почувствовал, что его мозг постепенно высвобождается из многолетнего плена наркотиков и уже начинает первые робкие движения к тому, что называется разумной жизнью. Наблюдая за порядками в отделении, он с удовольствием прогуливался по коридору, подмечал мелочи больничной жизни, старался делать какие-то выводы.

К тому времени собака Найда уже ощенилась второй раз, ее брюхо оттягивали огромные соски, полные молока, а влажные глаза смотрели на людей (для нее психи тоже были люди) жалобно и просительно. Все отделение кормило Найду остатками своего скудного обеда и ласкало ее. Поскольку наступили ранние холода, главврач по просьбе больных разрешил поселить суку со щенками в прихожей, выделив для этих целей картонную коробку из-под одноразовых шприцев. Очевидно, он рассчитывал на большой терапевтический эффект, связанный с общением с животным.

Найда была страшно умной и понимала, что дальше половичка перед входной дверью ей двигаться нельзя, и ни за что не соглашалась пройти в палаты, как ни заманивали ее туда больные. Подросшие щенки были куда более отважными, чем их мудрая мать, и вскоре уже уверенно шлепали по больничному линолеуму, периодически оставляя на нем прозрачные лужицы.

Иван часто подходил к коробке и садился на корточки, наблюдая, как Найда лежит внутри с умиротворенным видом, а крошечные толстолапые кутята тычутся бархатными черными носами в ее розовый живот. Его так и подмывало схватить одного из щенков, изо всей силы прижать его к себе и убежать прочь, бежать, чтобы никто не успел отнять его живую игрушку. Но он не трогал их, он боялся. Он боялся, что одним неумелым движением задушит щенка. Он боялся, что вновь начнется ад, все круги которого он только что прошел: уколы, разговоры, бесконечная химия, плывущая по венам…

К тому же через две недели вновь приехала его мать, и Трахиров разрешил им свидания, теперь уже мало задумываясь над тем, кто является при этом катализатором, а кто реагентом. Лечащий врач больше не изъявлял желания присутствовать при встречах матери с сыном — он был поглощен раскалыванием нового пациента на предмет актуализации его сверхличностных желаний. Новенький пока упорствовал, и эта захватывающая борьба целиком занимала психиатра.

— Как хорошо, что ты приехала, ма… Я так ждал тебя…

Они встретились в холле во время тихого часа. Мать сидела на диванчике, смущенно поджав под себя ноги в стоптанных ботиках, и морщинистой рукой с набухшими венами гладила голову сына. Найда лежала в своей коробке и смотрела понимающим взглядом на сцену родительской нежности. Ее кутята, подчиняясь больничному распорядку, сонно сопели, прижавшись к материнскому теплому боку.

— Я привезла тебе то, что ты просил, — тихо произнесла мать, с болезненной любовью глядя на постаревшее и пожелтевшее лицо сына.

— Да? Где? Дай мне! — Глаза Ивана оживились и стали почти такие же, как раньше, — умные, живые.

— Скушай сначала пирожок, весь вечер перед отъездом пекла. — Мать сунула сыну в руки бумажный сверток. — С капустой, как ты любишь…

Отвыкшие от домашней пищи зубы неуверенно вонзились в хрустящее тесто. Уловив запах съестного, Найда активно задвигала носом, но подходить не стала, чтобы не тревожить щенков.

Затем мать тревожно оглянулась, как бы опасаясь увидеть невидимого соглядатая, и достала из сумочки небольшой серебряный крестик на цепочке.

Иван перестал есть, осторожно взял в огромные лапищи сверкающую безделушку и застыл, жадно пожирая ее взглядом.

— Ты мне расскажешь, как это было? — попросил он, поднося крест к лицу.

Холодный металл коснулся щеки, и кожу свело гримасой, точно пронзило электрическим током.

— Конечно, только покушай сначала…

— Он такой гладкий, — сказал Иван, не отпуская свою новую игрушку, любуясь ею, то взволнованно сжимая ее в кулаке, то поднося к глазам.

— Я все сделала, как ты просил, — тихо произнесла мать. — Надеюсь, тебе от этого станет легче.

— Да, мне уже легче… Намного легче. Мне сейчас хорошо. Очень хорошо. То, что ты привезла в прошлый раз, было совсем другое. Я сразу почувствовал, что оно не то.

— Ну конечно, ведь ее я просто купила в магазине.

— Да, я сразу это понял, — закивал Иван. — Меня не проведешь… От той штуки энергии никакой не было, только один холод, а эта греет, как живая. Я же тебе говорил, что вещи заряжаются от них. Теперь мне совсем будет хорошо. Я буду молиться, глядя на него.

— А надолго тебе ее хватит?

— Не знаю… — Он смотрел на фигурку распятого Христа и его скорбный всепрощающий лик. — Знаешь, я тоже, как и он, распят на кресте. На кресте желаний. Я тоже жду искупления… А сейчас расскажи, как это было… Мне нужно это знать…

— Ты оставишь это себе?

— Конечно. — Иван расплылся в блаженной улыбке. — Я его спрячу… Буду доставать только ночью, когда все спят. Расскажи, как это было…

— Ну слушай, сынок!..

После того как пришли стражи порядка и увели моего верного рыцаря в замок с решетками на окнах, я осталась в одиночестве. Это одиночество нельзя было назвать неприятным, но что-то меня тревожило… Я принялась анализировать возникшее ощущение. Как будто в какой-то миг я заметила нечто странное. Заметила, но не успела отреагировать — раздался резкий стук в дверь. Потом — округленные глаза домработницы, ее испуганные слова: «К вам милиция»… С чего бы это ей так пугаться, а? Подумаешь, милиция… Ну не за ней же это пришли! Кому нужна эта старая грымза?..

А Стас был спокоен как удав… Даже слишком спокоен. Это даже было как-то ненормально, по-моему. Может быть, у него нервы, конечно, капроновые, но даже человек с капроновыми нервами обязан побледнеть и лишиться дара речи, когда на пороге стоят три мордоворота с борцовскими физиономиями и дубинками на боку, а за их спинами приветливо сияет яичной краской и кобальтовыми разводами «уазик» с решетками на окнах. Я бы на его месте точно побледнела…

Нет, тревожное ощущение появилось несколько раньше, когда мы еще только просматривали фотографии. Что-то меня в них зацепило… Но что? Я никак не могла вспомнить. Придется вновь перерыть весь семейный архив… На плотных квадратиках снимков красовались члены приютившего меня семейства, а также их родственники, друзья, знакомые и еще масса какого-то стороннего народа, который невесть как затесался в эти толстые альбомы.

Детские и подростковые снимки Маши сразу же отправились в сторону. Пропустила я также первые годы ее учебы в высшем учебном заведении, как и брачную идиллию их родителей.

Так, а вот это интересно… Маша с подругой на море. Маша с симпатичным юношей стоят, обнявшись, на причале, и за их плечами простирается безбрежная синяя гладь. Я перевернула снимок — 1996 год. Так, это вполне благополучное время пока можно опустить. Насколько можно верить Машиному дневнику, кроме несчастной любви, ничего необыкновенного с ней в то время не происходило. А этот парень в облегающем черном гидрокостюме, наверное, Дэн. Эдакий американизированный бой — светлый чуб, сияющая улыбка…

Снимков с Машей, датированных последними двумя годами, было совсем немного, штук десять. Пара фотографий, сделанных, очевидно, на лекции в институте. Потом возле какого-то памятника с типом вполне заурядной внешности (памятник идентифицировать не удалось — на заднем фоне были видны только чудовищной толщины гранитные ноги в гигантских ботинках). Потом банальная пьянка в тесной, безликой комнате: стол уставлен нехитрой закуской, водка, пара бутылок мартини, руины салата «Оливье», хаотически разбросанные по тарелкам кружки розовой колбасы… Бражничество в общаге, что ли? Похоже…

Маша сидит, тесно прижавшись плечом к какому-то здоровому негру с лоснящейся физиономией и сломанным носом, и напряженно смотрит в камеру. Глаза у нее решительно ненормальные. Под кайфом она, что ли? И что это за чернокожий тип? Неужели он ее однокашник? Вот оно, то самое, вызвавшее беспокойство!

Внешне негр выглядел вполне обыкновенно — приплюснутый нос, слегка искривленный в сторону, типичные африканские губы, курчавые волосы, зубы, сияющие отраженным светом фотовспышки. Ну вылитый дедушка Ганнибал в юности! Другие члены веселой компании выглядели вполне стандартно — правильной формы лица будущих дипработников, прямоугольные очки, вежливые улыбки.

А этот черный тип? Как он попал в рафинированную компанию? Я аккуратно вынула фотографию из альбома и засунула ее в один из детективов, стоящих на полке. Стоит выяснить, кто он такой.

Если бы Стас сейчас был дома, я бы непременно выудила у него, кто это с пылкой африканской нежностью прижимается к его сестрице. Должен же он хоть что-то знать помимо семидесяти любовных поз Камасутры! Но Стасика в моем распоряжении не было, но зато рядом, в соседней комнате, находилась Маша. Кому, как не ей, знать, кто запечатлен на снимке.

Я взяла детектив с фотографией под мышку и вышла из комнаты. Кажется, у нас есть повод поболтать по душам…

Сначала все происходящее с ним, арест и допрос, Станислав Чипанов воспринимал довольно спокойно. Милиции он в общем не боялся, тем более своей, местной. По молодости он частенько попадал в лапы служителей правопорядка за незначительные проделки, и ему обычно удавалось выбираться из передряг без особого вреда для своего здоровья.

«Обыкновенные формальности! — подумал он, когда его старинный приятель Сухоручко привез его в отделение. — Они ничего не могут про меня знать… Они блефуют!» Но на этот раз он ошибся.

Его привели в кабинет начальника милиции городка, допрашивали часа три. Допрашивали, но не били, потому что его отца хорошо знали в городке еще с исполкомовских времен и до сих пор боялись. Ему не делали «слоника» и «самокрутку», не подпиливали зубы и даже не орали на него матом.

— Что можешь сказать по поводу последнего инцидента? — с сильным кавказским акцентом спросил у задержанного начальник местной милиции Васо Цвилидзе.

Это был огромный пузатый мужчина с тремя подбородками и печально обвисшими усами, которые он постоянно теребил, отчего они походили на мокрую мочалку. Васо часто гостил у Чипанова и даже имел с его предприятий кое-какой навар, поэтому с сыном влиятельного человека обращался достаточно вежливо.

— Какого инцидента? — Стасик вел себя, будто ему ничего не угрожает. Он держался потрясающе уверенно. Развалился на стуле, закурил. Он не боялся Васо Цвилидзе, у него была одна идея… — А, насчет той драки… Васо Шалвович, честное слово, они сами первые! Мы же их даже пальцем не… А они…

Он стал описывать недавнюю драку возле кафе «У Реваза», в которой одному из нападавших он сломал челюсть.

— Э, дарагой. — Начальник отделения покачал жирным волосатым пальцем. — Ты мне что говоришь? Ты мне не то говоришь. Я тебя про что спрашиваю? Я тебя спрашиваю, когда и где ты познакомился с потерпевшей… Отвечай, дарагой, по существу…

— По существу… Ну да… — Стасик завозился на стуле, поднимая на начальника милиции невинный взгляд. — Если по существу, то не знаю я этого потерпевшего. Мы шли с приятелем, а они подходят шоблой: закурить, мол, есть? Нет, говорю, не курю… А, говорят, не куришь? Ща мы за это тебя отметелим! А этот чудак… То есть потерпевший, он первый…

— Какой потерпевший, ты что? Ты о чем? — недоуменно пожал плечами Цвилидзе. — Мы о девушке с тобой говорим…

— О девушке? О какой? — удивился Стасик. Действительно, в его жизни было столько девушек, что вопрос нуждался в конкретизации.

— О Кате Новиковой, которую нашли два дня назад в лесополосе возле станции. Что ты, дарагой… то есть гражданин Чипанов, можешь показать по этому поводу?

— По этому поводу? Показать? По поводу Кати Новиковой? — Стасик мучительно нахмурил лоб, точно тщетно пытался припомнить какую-нибудь Катю. — Это такая, с рыжими волосами?

— Нет, у нее не рыжие волосы. Светлые.

— А, ну да, та была Дейнекина… Она уже замуж вышла… Может быть, та блондинка из магазина? А, наверное, та Катя, у которой муж часто в командировки ездит? Нет, не помню…

— Э, какой ты молодой и какой у тебя память никакой… На, посмотри на фотографию, может, вспомнишь.

Стасик взял в руки снимок. Со снимка, довольно мутного и расплывчатого, сделанного любительской «мыльницей», улыбалась симпатичная девушка.

— М-м-м, она ничего. — Стасик повертел в руках фото. — Только я ее не помню!

— Вспоминай.

— Не, точно, я ее никогда не видел.

Начальник отделения вздохнул и достал из стола бумажный пакет. Он вынул оттуда небольшой квадратик белой тисненой бумаги и положил перед задержанным:

— Твоя?

Стасик повертел в руках визитку:

— Ха, конечно моя! О чем речь, ясно моя… Где вы ее взяли?

— Нашли в кармане убитой.

— Да вы что? Правда? А как она туда попала?

— Это мы тебя хотели спросить!

После каждого ответа задержанного Васо Цвилидзе становился все мрачнее и мрачнее. Он понимал, что сына уважаемого в городе человека надолго задерживать нельзя, иначе начнутся неприятности. Однако сделать это совершенно необходимо, иначе его самого обвинят в бездействии. Это же шикарный подозреваемый! Человек, который отрицает знакомство с потерпевшей, чья визитка при этом найдена в ее кармане. Если Цвилидзе не задержит Чипанова-младшего «до выяснения», то вышестоящее начальство его просто не поймет. Посчитает, что не проявил майор достаточного служебного рвения. В каждом уголовном деле должен быть хотя бы один несправедливо задержанный, иначе любой может сказать, что милиция работает спустя рукава.

— Не знаю, — честно признался задержанный, картинно морща лоб. — Честное слово, не знаю… Не понимаю, каким образом она могла очутиться у нее… Не имею ни малейшего понятия! Может, она ее на улице нашла? Подобрала и положила в карман?

Одним отрицательным взмахом головы Цвилидзе отмел эту версию как неправдоподобную.

— Вообще-то у меня такая привычка, — тяжело вздохнул задержанный. — Я вечно свои визитки кому ни попадя раздаю. Иногда даже по пять штук… А уж девушкам — вопросов нет! Только эту девушку я не помню. Ну хоть убейте меня, не помню! Катя… Ерунда какая-то! Ну ладно, как вспомню, сразу сообщу вам, — произнес Стасик, вставая. Всем своим видом он продемонстрировал, что собирается покинуть пределы гостеприимного отделения милиции.

— Послушай, дарагой. — На плечо задержанного, точно пудовый молот, опустилась тяжелая рука и придавила его к креслу. — Ты здесь вспомни, ладно? Мы тебе мешать не будем. Отведем тебя в самую тихую комнату, ты там будешь савсэм один… Только вспоминай побыстрее!

Так Стасик очутился в отдельном кабинете с зарешеченными окнами, который нисколько не напоминал уютный будуар в его отцовском особняке. Понурив голову, он уселся на жесткий топчан и принялся размышлять, что с ним теперь будет…

Глава 14

Маша была у себя — полоска света под дверью и приглушенная музыка указывали, что хозяйка на месте. Я осторожно постучала — тишина в ответ. Дернула ручку двери — заперто. Странно… Может быть, она как раз занимается приемом очередной дозы? Помешать этому я не могу. Может быть, охрана сможет? Кажется, я должна это сделать…

Я спустилась на первый этаж. Сегодня… м-м-м… вроде бы сегодня дежурство Сергея. Конечно, я не выношу этого типа, но придется пойти на контакт.

Дернув ручку, я тупо замерла перед закрытой дверью. Кажется, в комнате охраны никого нет. Куда же все подевались?

Беглый взгляд на кухню — Наталья Ивановна с засученными по локоть рукавами драит пол. Лицо у нее холодное и злое. Не буду ей мешать. Тем более она, мне это яснее ясного, меня терпеть не может. Впрочем, как и остальные восемьдесят процентов обитателей этого убежища для тихопомешанных…

Куда же все подевались?.. Я накинула куртку и вышла во двор. Радостно виляя хвостом, ко мне бросилась Стеффи, намекая, что мы с ней уже часа четыре не целовались и необходимо срочно восполнить этот пробел. Едва отделавшись от нее притворно-строгими криками «фу!», я принялась бороться с гаражной дверью. Все мои расчеты основывались на том, что она не заперта. Она действительно была не заперта, но моих цыплячьих усилий хватило только на то, чтобы приоткрыть ее и сквозь узенькую щелку заглянуть внутрь. Баклажановая «шестерка», на которой разъезжала по своим делам охрана, стояла на месте. Значит, Сергей где-то в доме.

В тренажерном зале его не было. Не было ни в солярии, ни в зимнем саду. Не было его ни в комнате Стаса, ни в одной из трех спален на втором этаже. Еще оставались туалеты и душевые, их я не успела проверить. Ума не приложу, где можно пропадать в течение целого часа. Может, он вышел куда? И оставил боевой пост? Немыслимо!

Ладно, пока охраны нет, позвоню-ка я. своему шефу. Нам надо встретиться — хочу его кое о чем попросить. Не нравятся мне эти частые отлучки Маши в город… Наркотики к ней могут попадать через внешние контакты. Может быть, именно во «внешних контактах» все дело?

Я набрала номер телефона. На другом конце провода через положенные шесть длинных гудков послышался чрезвычайно вежливый голос, в котором я без труда узнала свой собственный. Это был автоответчик: «Вы позвонили в детективное агентство «Янус». Оставьте свое сообщение после звукового сигнала…»

С гневом трубка полетела на рычаг. Телефон жалобно пискнул.

Я решила немедленно двинуть в Москву, чтобы, во-первых, взять кое-какие вещи из дома, совершенно необходимые мне в загородной жизни, а во-вторых — попробовать поймать своего патрона. Перепрыгивая через ступеньку, я поднялась по лестнице — нужно было прихватить ключи от квартиры. Дверь Машиной комнаты по-прежнему светилась, и по-прежнему за ней было тихо.

Когда я, полностью одетая, с сумкой через плечо, в которой покоилась книжка с важной фотографией, спускалась вниз, во дворе послышался скрип отодвигаемых ворот, гул мотора и восторженный лай Стеффи. Я выглянула в лестничное окно — две фары светили прямо в глаза, ослепив на мгновение.

Дверь в комнате наверху хлопнула. Я оглянулась. В просвете коридора мелькнула коренастая фигура Сергея. На ходу заправляя рубашку в джинсы, он заспешил вниз по параллельной лестнице. Меня он, кажется, не заметил. Интересно, где он был? По-моему, его обязанность — встречать нежданных гостей, а он проспал, похоже… И откуда он появился, если я предварительно обшарила все комнаты?

Хлопнули дверцы, погасли фары, две темные фигуры направились по дорожке в дом, причем одна из них была в виде морковки (я сделала вывод, что это был мужчина), а другая напоминала матрешку в сарафане, то есть силуэт в общем-то женский.

Кто бы это мог быть? — подумала я. И тоже поспешила вниз.

А в холл уже входил хозяин дома под руку с моложавой дамой в роскошной шубе. Очевидно, это была его жена, которую я еще ни разу не имела чести видеть.

Супруга моего работодателя, Александра, оказалась женщиной стройной, не первой молодости, весьма ухоженной и, как мне показалось, весьма своенравной. У нее были прекрасные каштановые волосы, которые слегка вились, и миндалевидные глаза, в которых опасно посверкивали молнии. В холле сразу же распространился изысканный запах духов, в котором морозный дух полярного материка неожиданно смешался с душными ароматами Востока.

И еще, кажется, хозяйка обладала весьма специфическими представлениями о приличиях… Небрежным движением плеч сбросив шубу на руки подбежавшей домработницы, она повернула ко мне царственную голову и сверху вниз смерила презрительным взглядом.

— Это что еще за… явление природы… — со сдержанной иронией закончила она фразу. Угрюмо-красные губы гневно поджались, глаза прищурились, а тонкие пальцы с вызывающе длинными вампирскими ногтями угрожающе сжались.

— Александра, ну как не стыдно… — смущенно пробормотал Виталий Васильевич и с примирительным выражением лица произнес: — Знакомьтесь, девочки… Таня, это моя супруга, Александра… Сашенька, это Таня, сестра… то есть дочка… да, дочка моего старинного приятеля. И подруга Машеньки!

— И, очевидно, ближайшая приятельница твоего сына… — в полный голос заявила Александра, продолжая сверлить меня бесстыдно-ненавидящим взглядом.

— Слава Богу, пока нет, и даже не жажду ею стать! — дерзко заявила я и повернулась к Чипанову: — Мне нужно ехать. Если вы, Виталий Васильевич, не возражаете, я эту ночь проведу в городе…

— А где же мой любимый пасынок? — Холеная стервоза оглянулась с деланным изумлением, как бы не обнаружив необходимой мебели в интерьере. — В кои веки я собралась проведать своих детишек, а они даже не изволят встретить свою мамочку!

— Саша, ну зачем ты так… — Хозяин еще пытался в зародыше задушить семейный скандал, но напрасно.

— Зачем?! — Александра всем телом повернулась к нему (по комнате пронеслась новая волна удушливого аромата). — Просто так! Кажется, появление этой особы действует как магнитом на мужскую половину нашей семьи. Ты зачастил сюда по вечерам, дома почти не появляешься, а я прозябаю в одиночестве, умираю от тоски! К тому же твой сынок, насколько я поняла, также предпочитает находиться не на работе, а в приятной близости к новому члену семейства. Может быть, мне и ее удочерить? Что ж, я могу!

— Спасибо, я уже совершеннолетняя! — Я чувствовала себя в эпицентре разрастающегося скандала, отчего становилось неуютно. Я повернулась к Виталию Васильевичу: — Можно я пойду?

— Идите, Таня, — со вздохом облегчения произнес он. — Идите…

— И можете не возвращаться! — добавила хозяйка дома мне вслед. — А где же Стасик? И Маша? — вновь оглянулась она с нервным смешком. — Почему они не спешат расцеловать свою мамочку… Ха-ха!

— В самом деле, а где же Станислав? — спросил Виталий Васильевич, все еще находясь меж двух огней. — Он сегодня не был на работе, у нас сорвалось подписание важного контракта… Я звонил сюда, но мне отвечал только автоответчик. Мы потеряли из-за него большую сумму!

— Станислав в милиции, — произнесла я, зашнуровывая ботинки. — Уже часа три… Думаю, Наталья Ивановна вам все расскажет.

В дверях я обернулась, чтобы попрощаться. Лицо Александры показалось мне подозрительно бледным.

Поскольку Александра находилась подле своего супруга, значит, Михаил закончил на сегодня свою слежку, думала я, спеша на электричку. Мой путь пролегал между тусклыми одноэтажными домами с подслеповатыми, туманно светящимися окнами. Под ногами звонко хрустел ледок. В небе сияли колючие ясные звезды.

Хорошо, что я вовремя сбежала из дома, а то мне пришлось бы целый вечер кусать губы во время семейного скандала. Что ж, будем надеяться, что скандалистка надолго здесь не останется. Пошумит и уедет.

Зачем она заявилась? Соскучилась дома, а когда появилась прекрасная возможность потрепать родственникам нервы, никак не могла ее упустить? Ведь дети ее мужа пылают к ней такой же «любовью», как и она к ним… Или ее так расстроила сорванная сделка?

Я задумалась над ее словами, касавшимися моей персоны… Что это? Банальная ревность? Боязнь, что супруг найдет более молодую кандидатку на звание жены и соблазнится ею? Как все это странно выглядит на фоне того специфического заказа, который дал Михаилу ее муж! Неужели она не знает, что за ту неделю, что я здесь, мне довелось лицезреть хозяина не более двух раз минут по пять? А вот его сына я видела куда чаще, ведь он целыми вечерами торчал в моей комнате.

Участие в семейных сценах — вещь неблагодарная. Лучше их избегать, если есть возможность. Вот я и сбегáю, чтобы ее избежать…

Я шла примерно полчаса. Проходя мимо печально пустых остановок, то и дело оглядывалась — нет ли автобуса, который подбросил бы до станции. Но очевидно, автобусы здесь давно вымерли, как доисторические динозавры…

Вскоре тихая улочка с частными домами сменилась более оживленным проспектом с присутственными учреждениями, магазинами и ярко освещенными кафе. Далее пришлось выбирать между двумя дорогами: короткая сворачивала в сторону, в густой лесок, лежащий между шоссе и железнодорожными путями, а длинная, но более светлая, шла параллельно кромке леса. До электрички оставалось не более семи минут, и поэтому я, нимало не колеблясь, выбрала первый путь.

Тропинка нырнула в черную гущу деревьев. Внезапно стало жутко. Путь указывала только луна, на которую угрожающе надвигалось пушистое брюхо облаков, да редкие огни фонарей на платформе невдалеке. Кстати вспомнилось, что где-то здесь недавно убили девушку. Вот ведь тоже спешила куда-то, а тут ее — бац! И задушили! Да, в такой темноте это просто. Р-раз — и нету! Слабо утешала только мысль, что убитая девушка спешила с электрички, а я, наоборот, на электричку, и этим наши случаи кардинально отличались. Но если посмотреть с другой стороны, она спешила домой, и я сейчас тоже спешу домой, что в общем-то опасно сближает наши случаи…

Я прислушалась — кажется, все тихо. Еще бы, дураков нет шастать по темному лесу со скверной репутацией. Одна я только…

Голый кустарник тянул редкие ветви, цеплялся за куртку, безлистные кроны деревьев угрожающе шумели в вышине. Звонко хрустящая льдом тропинка внезапно ушла куда-то в сторону, и нога ступила на подмерзший ковер травы.

Внезапно ноги подкосились, я споткнулась о какую-то корягу, чуть не распорола носом землю и гневно выразила свое возмущение в черную пустоту: «Черт! Темно как у негра в желудке!»

Черная пустота отозвалась приветливым, почти домашним свистом приближающейся электрички, и я бешено рванула вперед, рискуя на полчаса застрять на пронизываемой ветром платформе.

В электричке я раскрыла детектив, служивший хранилищем бесценной фотографии. Но читать не стала, а вместо этого принялась разглядывать компанию студентов на снимке, которую украшал своим присутствием непонятный негр. Уставившись на лоснящуюся темно-коричневую физиономию со странным носом, я задумалась: странно, когда я споткнулась на пути к станции, мне почему-то вспомнился негр. Я вложила фотографию между страницами и наморщила лоб. Все-таки какое отношение этот тип имеет к Маше?

На загнивающем Западе любят веселиться. Там не жалеют денег, чтобы встряхнуть серые будни и превратить их в сияющий радостными красками праздник. Тем более, что праздник — это блестящая возможность выпустить пар и найти новых друзей. Вряд ли у плешивого старичка, стоящего одной ногой в могиле, еще сохранился какой-либо пар, нуждающийся в выпуске, а вот у молодежи его навалом, того и гляди, лопнет предохранительный клапан! Поэтому в скучной благопристойной Европе так любят устраивать рок-фестивали и фестивали техно-музыки. Музыка «техно» уходит корнями в черную танцевальную музыку Детройта, но со временем она завоевала весь мир, в том числе и малоподвластную ранее музыкальному авангарду одну шестую часть суши, где стала не просто музыкой, а стилем жизни, образом мышления.

У западной молодежи есть Лав-парад (Парад любви) — фестиваль в Германии, проходящий в первую субботу июля в Берлине в квартале Кудамм (Ku’damm). Несколько лет назад этот фестиваль начинался с танцев под дождем в сопровождении музыки, доносящейся из арендованного старого военного грузовика с громкоговорителями. Теперь Лав-парад превратился в пятичасовое шествие десятка грузовиков с мегафонами, из которых несется танцевальная музыка, причем мощность звука создает эффект, когда звуковые колебания воспринимаются уже на уровне вибрации тела и еще более способствуют возбуждению и без того взведенной до предела стотысячной толпы.

Среди веселящейся техно-молодежи можно встретить и нацистского вида бритоголовых молодчиков в килтах (шотландских юбках), и трансвеститов в лайкре, и «белые воротнички». Всем им меньше тридцати, и все они находятся в эйфории — под воздействием алкоголя или наркотиков. И все они танцуют. Продюсеры от музыки засылают для рекламы на фестиваль профессиональных танцоров, чьи движения после шести часов оплаченного «веселья» начинают напоминать заученные движения биороботов. Любопытствующий народ влезает на дорожные знаки, светофоры, на уличные туалеты и от восторга салютует подброшенными вверх пивными бутылками; отдельные экземпляры, не выдерживая напряжения, падают на землю, как созревшие до времени плоды, ломая отдельные части тела. Короче, все скучно и благопристойно чисто, по-европейски, в скромненьких декорациях — дешево и сердито.

Примерно то же самое происходит в Tribal Gathering в местечке Лютон под Лондоном или в Glastonbury: палатки в чистом поле и орущие «техно» динамики. Или взять хоть остров Ибицу, рейв-Мекку Европы. Никакой романтики, пошлая роскошь сытых буржуа!

То ли дело у нас на Казантипе…

Вскоре после того, как дикий полуостров облюбовали серферы и он стал культовым местом «продвинутой» спортивной молодежи, туда случайно занесло попутным ветром первых рейверов, худосочных хлипких мальчиков с фигурами, обтянутыми клепаной черной кожей, и девочек с волосами ядовитых расцветок в вызывающих кислотных одеждах. Солнце, море, дикость здешних мест и индустриальный пейзаж недостроенной Атомной станции сделали свое дело — полуостров стал ежегодным местом проведения фестиваля техно-музыки и местом паломничества постсоветской молодежи.

В институте, где училась Маша, на доске объявлений среди всевозможных «продается старый баян» и «куплю, Боже, что тебе негоже» появилось скромное объявление, гласившее: «Всем, всем, всем! Рейв-рай на Казантипе, август, билеты со студенческой скидкой. Будут все лучшие московские ди-джеи! Скинхедов (неофашистов) просьба не беспокоиться».

Туманное объявление сделало свое дело — заинтригованные поклонники клубной жизни и танцевальной музыки стаями и стадами рванули на юг.

— А помнишь? — многозначительно спросила Машу подруга Наташка, увидев странное объявление.

— Еще бы, — уныло подтвердила Маша. — Может, тряхнем стариной? — предложила нехотя.

И девчонки решили «тряхнуть стариной» и, как в былые годы, прошвырнуться на юга. Они вспомнили свою автостопную авантюру, матерящегося дядю Толю с разбитой головой, компанию фанатичных серферов, море, закатное солнце, поцелуи…

Дэн уехал в Америку. Маша все еще тосковала, предаваясь ностальгическим воспоминаниям, — это и повлияло на ее решение. Ах, как приятно, думала она, побывать в местах, где начиналась ее великая любовь, полюбоваться на белый парус у кромки горизонта, ощутить на своем лице свежее дуновение знаменитого казантипского норд-оста. Да и развеяться в веселой компании.

О главном проекте лета, фестивале «Казантип», начали трубить еще с зимы, помещая красочные рекламные развороты в глянцевых журналах и устраивая презентации на всех промежуточных этапах подготовки культового события модной молодежи. Проект «Казантип» был задуман как «Гигантский фестиваль прогрессивной молодежной культуры, съезд ее ярчайших представителей с круглосуточными пляжными вечеринками, показами известнейших молодежных кутюрье, фестивалем короткометражных фильмов «Атомное кино», чемпионатом по виндсерфингу и гиперкульминацией — глобальным рейвом на недостроенном реакторе Крымской АЭС, эдакий танцевальный смерч в апокалипсических декорациях стоимостью миллиард долларов» (старушка Европа может отдыхать)! Сюрреалистические ощущения, безостановочное двадцатичетырехчасовое движение в танце — десять суток подряд, — много солнца, море и европейский сервис были обещаны доверчивым ребятишкам со всех концов страны. И они полетели на фестиваль, как ночные мотыльки на свет яркой лампы.

За два года, прошедшие после их первой поездки на юг, девочки сильно поумнели, порастеряли щенячий задор и тягу к приключениям, и поэтому вместо романтического автостопа они выбрали вполне банальный способ перемещения в пространстве — поезд. Еще в вагоне подруги перезнакомились с добрым десятком желто-, красно— и зеленоволосых ребятишек в серебристых штанах и виниловых шортах.

— Где жить собираетесь? — с любопытством спросила Маша у одного из беззаботных «индустриальных детей», шлепавших босиком по вагону и в свободное от спанья и выпивки время резавшихся в карты до синих кругов под глазами.

— А, где-нибудь, — легкомысленно махнул рукой кряжистый парень в байкерском прикиде. Этого парня все звали между собой Пламп, что по-английски значит «пухлый», а на самом деле его звали просто Саша. Подумав, Пламп добавил: — Сейчас тепло, на берегу спать можно… В крайнем случае я знаю одного чувака из Кирова — мне его показывали на перроне в Москве, говорят, он собирался взять с собой палатку…

— Если что, мы с тобой, — сказала Маша, проявив тягу к комфорту.

— Заметано! — кивнул патлами Пламп и, внезапно проникнувшись к девушке дружескими чувствами, положил ей руку на бедро.

Когда поезд «Москва — Керчь» прибыл на станцию Семь колодезей, из плацкартного вагона посыпались гроздья разноцветной молодежи с рюкзаками. Маша спрыгнула с подножки и с наслаждением вдохнула жаркий полынный дух нагретой солнцем степи — здорово! Где-то там, вдали, за желтым горбиком земли, покрытым выцветшими пучками травы, должна быть свинцовая полоска моря, расцвеченного белыми парусами.

Парень из Кирова почему-то как сквозь землю провалился. Вспотевший в своей синтетической одежде жирноватый Пламп бегал по платформе и приставал ко всем:

— Тут есть кто-нибудь из Кирова? Из Кирова кто-нибудь есть?

Из Кирова, как назло, никого не было, а может, и были, только эти люди благоразумно молчали, скрывая место своего проживания.

— А тебе зачем? — спросил Плампа высокий патлатый парень с серьгой в ухе, молча наблюдавший за выгрузкой ящиков со звукоаппаратурой из багажного вагона.

— Да вот двух телок московских хотел к нему поселить в палатку, а этот чудак исчез.

— Симпатичные телки? — задумчиво спросил патлатый, меланхолически взирая, как двое парней уронили на землю ящик и из него посыпались провода, шестеренки, микросхемы.

— Да ничего, — одобрил Пламп.

— Покажи.

— Вон они! — Пламп указал жирным потным пальцем на Машу и Наташу в открытых маечках.

— Да, ничего, — одобрительно, но равнодушно отозвался патлатый и предложил: — Давай их сюда, у меня есть свободное место.

Мучительно отдуваясь и насмерть исходя потом, Пламп подбежал к подругам, плавившимся на солнцепеке.

— Короче, я договорился насчет вас! — задыхаясь, произнес он. — Вон, тот парень около восьмого вагона, видите? Идите, он про вас уже знает.

Подруги удивленно пожали плечами и подошли к патлатому.

— У меня коттедж, — равнодушно произнес тот, почти не глядя в сторону девчонок. Глаза у него были темные и пустые. — Точнее, половина. Хотите?

О такой удаче, как коттедж, подруги и мечтать не могли.

— Конечно согласны!

— Стив! — послышался истошный крик откуда-то сверху, из кузова крытого грузовика. — Аппаратуру погрузили, давай!

— Поехали? — небрежно бросил патлатый, направляясь к машине.

Он помог подругам влезть в кузов, где белозубые парни в джинсе и коже посадили девушек на жесткие, грозившие рассыпаться ящики, а сам уселся в кабину, и машина тронулась по грунтовой дороге в степь.

Патлатый оказался известным московским ди-джеем Стивом (в домашнем обиходе Семой Степановым). Он прибыл на фестиваль с грузовиком аппаратуры и верной командой безоговорочно подчинявшихся ему помощников. Помощников распихали где-то по хатам в Щелкино, а их руководитель поселился в отдельных апартаментах с видом на море и даже с горячей водой.

В комнате стояли две узкие односпальные кровати. На трех человек это показалось маловато.

— Как же мы будем спать? — растерянно спросила Маша.

— Ничего, сейчас устроим здесь царское ложе!

Стив сдвинул кровати вплотную друг к другу и с утомленным видом шлепнулся на постель:

— Чур, я посередине!

Подруги переглянулись. Им предстояло спать вповалку. Но деваться было некуда, поэтому они про себя решили, что утро вечера мудренее и нечего заранее бояться, вроде Стив на психа не похож.

К вечеру в их коттедж набилась целая толпа, человек двадцать парней и девчонок. Все они были самыми ближайшими друзьями и соратниками Стива, без которых он не мыслил своего существования, и все боготворили его. Одной рукой обнимая за талию Машу, а другой — Наташу, ди-джей со снисходительным видом принимал знаки поклонения.

— Мои девчонки, — представлял он их каждому вошедшему, — прошу любить и жаловать.

Компания с видимым уважением посматривала на девиц, имеющих непосредственный доступ к телу их культового героя. Особы женского пола откровенно бросали на них завистливые взгляды.

От пестротканой, гудящей, курящей молодежи у Маши зарябило в глазах. Наташка между тем чувствовала себя как рыба в воде и уже громко смеялась чему-то, окруженная неплохо прикинутыми парнями. В комнате стоял густой плотный дым, все присутствующие были как будто немного навеселе, немного под мухой, а между тем ни бутылок со спиртным, ни даже пивных банок не видать. Но этот дым… Казалось, он разъедал внутренности, вплывал в ноздри и уши, проникал в мозг, окутывал голову непрозрачной удушливой пеленой.

С сигаретой в зубах Стив приблизился к Маше и обнял ее за плечи. Его длинные волосы противно защекотали лицо, изо рта несло тухлятиной.

— Скучаешь? — благосклонно прошептал он, прикасаясь губами к ее уху и медленно водя по нему сухими губами.

Глаза у него были абсолютно бездонные. Зрачок едва угадывался в густой страшной темноте.

— Голова что-то болит. От дыма, наверное, — осторожно отстраняясь, сказала Маша.

— Голова? — задумчиво произнес Стив, как будто с трудом припоминая, что может означать это слово. — Рыжий! — громко крикнул он в сторону, перекрывая шум. — У моей девушки болит голова.

— Сделаем, шеф! — мгновенно отозвался парень с лицом землистого цвета и рыжими патлами и тут же исчез.

Через минуту он появился вновь и вручил Маше стакан воды и белую таблетку.

— Что это? — спросила она, морщась от головной боли при каждом звуке.

— Лекарство, — произнес парень. — От головы.

— Пей, — ласково шепнул Стив и снова стал водить губами по ее уху, отчего Маше становилось щекотно и как-то пусто-безразлично.

Маша решилась. Она взяла в рот таблетку и залпом выпила воду.

— Умничка! — зашептал ей на ухо Стив. — Ты мне нравишься все больше и больше. Сейчас пойдем на данс-площадку, у меня здесь работа.

Изрядно обкуренная компания, хохоча и выкрикивая что-то несуразное, вывалилась из коттеджа на улицу. От свежего соленого ветра Маше стало гораздо легче.

На фестивале ежедневно и почти круглосуточно проходили так называемые бич-пати — танцы на берегу. Музыка начинала атаковать барабанные перепонки уже с одиннадцати утра, а к десяти вечера плавно перетекала в какое-нибудь концептуальное действо: птюч-вечеринку «Ренессанс», фестиваль электронных групп — и дальше до шести утра проходила на естественном танцполе, украшенном пальмами, подвесными шалашами-бунгало и тентами из бамбука.

Маша не узнавала некогда дикого и привольного побережья. Ночное небо, волнующееся море и кусочек пляжа перед танцполом пронизывали перекрестные лучи прожектора, высвечивая громадные каменные ступени, пещеры непонятного происхождения (сохранившиеся еще от скифов, что ли?), проржавевший дырявый остов вытащенного на берег баркаса, и все это сливалось в вышине с белой полосой Млечного Пути. Сверкала неоновыми огнями светомузыка, ритмично бухали огромные динамики, сотрясая невероятными децибелами непривычную к разгулу современных техно-стихий степь. На площадке размеренно дергались в танце непонятного пола личности, они содрогались, точно в припадке эпилепсии, и светомузыка бросала на их лица мертвящий отсвет.

Маша оглянулась. Стива около нее уже не было. Подруга Наташа плавно растворилась в волнах окружающего их народа со своими новыми приятелями. Около Маши вертелся только тот рыжий парень, который принес ей таблетку.

— Потанцуем? — небрежно бросил он, перекрикивая музыку, и сразу же задвигался в танце.

— А где Стив? — проорала Маша, изо всех сил напрягая связки, чтобы перекричать музыку.

Рыжий кивнул — вопрос понял, взял ее за руку и, плавно огибая танцующие тела, порой сталкиваясь с ними, повел ее туда, откуда вырывалась эта адская, неземная, космическая музыка.

На небольшом возвышении в проблесках света, в окружении аппаратуры и прожекторов, пританцовывал Стив. Он ни на кого не смотрел, он был глубоко погружен в себя — на голове наушники, кожаная жилетка на голом теле, здоровенная клипса в ухе.

— Стив! — неожиданно для себя изо всех сил заорала Маша, замахала руками и запрыгала, чтобы он ее увидел. — Я здесь!

Но ди-джей не замечал ее, колдуя над аппаратурой.

Маше внезапно стало весело. Она заметила, что головная боль совершенно прошла, тело стало невесомым, захотелось орать, веселиться, содрогаться в танце, удивляя всех своей бесшабашной удалью.

— Здесь классно! — проорала она Рыжему, который танцевал возле нее, нелепо двигая руками.

Тот ничего не понял, не расслышал, но все же согласно закивал.

Внезапно музыка стала тише, тоньше, почти совсем прекратилась и повисла на тоненькой ниточке над пляшущим народом, то и дело грозя оборваться.

— А сейчас, — разнесся в соленом воздухе усиленный во много раз голос Стива, — для вас прозвучит новая музыкальная композиция самой забойной, самой атасной техно-группы «Soarce Time Continuum» «Why you says bye-bye», что в переводе означает «Зачем ты говоришь мне «прощай», — я, ди-джей Стив, дарю ее вам!

Колышущийся обращенными к сцене лицами танцпол заволновался, зашевелился, заорал восторженно «уау!», а потом с первыми аккордами все вновь задвигалось, затанцевало… И вместе со всеми танцевала и веселилась, восторженно кричала «уау!» Маша. Она чувствовала необыкновенную радость и подъем, она была готова выпрыгнуть из кожи, чтобы еще быстрее двигаться, еще быстрее танцевать. Она восторженно трясла головой, и ее длинные волосы то падали на лицо, то отлетали назад, как в рекламе дорогого шампуня. Она хотела быть сексуальной — игриво гладила в танце свои бедра, соблазнительно прикрывалась рукой, задорно выглядывала из-под длинной челки, падавшей на глаза. Ей было так здорово! Рыжий, заметив ее виртуозные па, показал ей большой палец: мол, во даешь!

Потом звучала группа «Chemical Brothers», потом Карл Кокс, потом Голди, потом еще кто-то, и еще, еще и еще… Маша танцевала почти без перерыва, не чувствуя усталости, не замечая времени, не обращая внимания на влажный от пота лоб и взмокшую на спине майку. Она танцевала, даже когда музыка замолкала и в паузах ди-джей бормотал в микрофон что-то английское…

…Вдруг в воцарившейся тишине она внезапно услышала собственное имя, которое микрофон разнес по всему залу:

— …А сейчас обворожительная девушка Маша из Москвы покажет нам настоящий техно-данс! Маша, где ты, ау-у?

Толпа подхватила клич, и по рядам радостно пронесся восторженный вопль: «Ау-у, Маша!»

Как будто сквозь сон Маша почувствовала, как Рыжий подхватил ее руку и помахал ею в воздухе, как рефери, представляющий публике на ринге победившего бойца. Все сгрудились, образовав просторное кольцо, захлопали в ладоши, засвистели, заулюлюкали, кто-то одобряюще заорал: «Машка, давай!» Из динамиков вырвались первые аккорды музыки. Звук становился все громче, все объемнее, будто выплывая из небытия. Звук доходил до нее волнами, гладил ее тело, подталкивал, призывая к танцу. Отдаваясь ему, Маша ритмично задвигалась, подняв руки, затрясла головой. Толпа вокруг расцвела улыбками, заплескала в ладоши, пошла рябью и волнами.

Маша танцевала, чувствуя на себе сотни восторженных глаз: они ласкали ее, они обожали ее, они раздевали ее — и она отдавалась им, чувствуя ответную любовь к ним и благодарность за их обожание. Она казалась себе центром Вселенной. Казалось, лишь специально для нее звучит музыка, танцуют люди, сияют в небе блеклые, по сравнению с неоновым светом, звезды. Она была совершенно счастлива.

Кольцо танцующих внезапно разомкнулось, вопль восхищения пронесся по толпе — но Маша ничего не замечала. Только чуть позже она увидела, что рядом с ней ритмично содрогается в пароксизмах еще одна черная фигура. Но на этот раз это был не Рыжий, это был сам сошедший с небес дискотечный бог, ди-джей Стив.

То, что он спустился в зал для совместного с Машей танца, свидетельствовало об огромном почете и уважении к ней. Сегодня она была как бы королевой дискотеки, особо отмеченной избранницей. Они танцевали вдвоем, друг напротив друга, как бы соревнуясь, кто кого перетанцует, и Маша почти физически чувствовала, как от окружавших ее людей исходит энергия восхищения и зависти…

Так продолжалось почти всю ночь. Только часа в четыре утра Маша и Стив добрались до своей кровати и повалились на нее почти без сил. Ночная эйфория прошла, Маша ощущала разбитость и какую-то странную звенящую пустоту внутри. Эта пустота точно пеленала ее тело, призывала упасть, отдаться ей, запрещала двигаться и шевелиться, убаюкивая ее странным свистящим шепотом, в котором треск ночных цикад мешался с вечным гулом прибоя.

Слабыми руками она стянула с себя одежду и рухнула на постель. Потом по ее телу шарили чьи-то жадные руки, но она уже ничего не чувствовала, провалившись в черную гудящую бездну. Но и в этой бездне не было покоя, и, летя на дно стремительно приближающейся пропасти, она все танцевала, танцевала, танцевала…

Глава 15

Моя ценная идея, которую должен был осуществить Ненашев, заключалась в следующем. Мишка в свободный от прочей работы день должен был проследить за тем, куда ездят Маша и Сергей и где они бывают.

Их частые и дружные отлучки казались мне странными. Почему Маша всюду бывает только с Сергеем, почему не с Валерой? Потому что Виталий Васильевич не доверяет ему? Или она сама ему не доверяет? А ее ежеутренние парения в зимнем саду с наушниками выключенного плейера в ухе? Не после этих ли отлучек появляются у нее наркотики? Но ведь «горилла», то есть Сергей, — стопроцентно верный Чипанову человек, и, судя по Машиному дневнику, свою верность он неоднократно доказывал делом. Ума не приложу, кто из людей, живущих в доме, может поставлять Маше наркотики. Не домработница же!

Я вернулась в Славгород к обеду. С кухни доносился запах чего-то, вызывающего обильное слюноотделение. Комната охраны была приоткрыта, и из нее слышалось знакомое бубнение:

— «Понятие, означающее целостность чего-то по отношению к его части. Хм…»

— Сколько букв? — Я заглянула в комнату.

— Пять, последняя «а».

— «Основа». Но формулировка — бред собачий, я с тобой согласна…

Валера при моем появлении галантно снял ноги со стола.

— Привет! — улыбнулся он. Примерно так мог бы улыбаться каменный идол с острова Пасхи.

— Что новенького?

— А, тебя же не было, наверное, ты ничего не знаешь… Такие события… Стасу дело шьют!

Мои брови поползли вверх.

— Стасику? Какое?

— Убийство той девицы в парке. Слыхала?

— Слыхала… Не может быть! Стасик — и девица? Убийство…

Я хотела сказать «не его профиль», но остановилась. Действительно, Стас и девица были вещи вполне совместимые, а насчет убийства… Неизвестно!

— У той девушки нашли его визитку в кармане, ну, сразу к нему, — охотно рассказал охранник. — Он говорит: знать ничего не знаю, ведать не ведаю… Но потом вспомнил, будто бы однажды ту девицу подвозил на машине. Сейчас ищут свидетелей, которые это видели. Наш шеф сейчас по инстанциям мечется, пытается освободить его под подписку о невыезде или под залог. Районное начальство — ни в какую. Взятку, наверное, ждут…

— А зачем ему надо было ее убивать? — спросила я.

Валера молча пожал плечами:

— А кто его знает… Может, она ему отказала, ну он ее и того…

Я вздрогнула. Вспомнила фотографии Стасика с выпуклыми мышцами и зверским выражением лица в тот момент, когда он дергает трехпудовую штангу. Да, с такой накачкой хрупкая девичья шейка раз — и хрясь! И все же я плохо представляла себе, чтобы Стас мог подкарауливать какую-нибудь девицу, пусть даже и очень ему досадившую, стоя в холодном темном парке. Да он из машины не вылезает! Ему же лень оторваться от сиденья! Он даже за сигаретами в ларек в двух шагах от дома ездит исключительно на тачке. Не то от лени, не то так, для форсу…

Я вспомнила вечер, когда мы мирно сидели за семейными фотографиями и его рука то и дело нежно сползала мне на плечо. А вдруг бы он вот этой рукой… Змеиный холодок пополз по спине.

— …А еще хозяйка приезжала, — между тем продолжал Валера. — Скандал устроила… Твоей особы дело тоже, между прочим, касалось…

— Догадываюсь, что она обо мне наговорила, — уныло произнесла я.

— А как услышала хозяйка, что со Стасом такая беда, — тут охи да ахи начались! Орала, что это поклеп на семью, что это происки врагов и так далее… Мол, она сама во всем разберется. Истерика форменная! Тогда хозяин ее быстро спровадил, чтобы под ногами не мешалась. Серега лично погрузил ее в машину и отвез домой. Пусть охладится в одиночестве. Кажется, она малость не в себе… Серега сказал, что она всю поездку на заднем сиденье проплакала… Чего это она так разнервничалась? Она ведь со Стасом в контрах… При встрече как собаки грызутся, уши вянут.

— Свои собаки грызутся, чужая не приставай… А что Маша? — спросила я, вспомнив о своих планах. — Как она?

— Она? — Валера хмыкнул. — Летает…

Я отыскала Машу в ее комнате. Она лежала на диване и молча размахивала перед собой руками, как будто дирижировала.

— Привет!

Маша вопросительно приоткрыла один глаз, руки упали. В ее зрачках плотной пеленой застыла ненависть.

— А, подруга по найму… — Она расхохоталась мне в лицо. Хохот был неприятный, истеричный, повизгивающий. — Что, пришла проверить, чем я занимаюсь?

— Маша, да ты что? — Я растерялась от неожиданности. Еще вчера все было нормально, мы болтали, как две старинные приятельницы. А что за всплеск эмоций сегодня?

— Сколько тебе заплатили, подруга, а? — продолжала она, хихикая. — Бросили сотенку в зубы, и ты побежала? Думала, я не узнаю? Думала, что подлижешься ко мне, а потом заложишь меня папане? И получишь от него еще немного зеленых? А я тебя раскусила! Все вы сволочи! Продажные твари!

Маша рывком приподнялась и села на диване. Ее волосы были спутаны и небрежно заправлены за ухо, лицо смутно желтело в затененной комнате, руки еле заметно дрожали. На ней были старый растянутый свитер и вельветовые брюки, вытертые на коленях.

— Маша, ты не поняла… — начала было я, но меня прервал истеричный высокий голос:

— О нет, я все поняла прекрасно! Ну садись, рассказывай, что успела вынюхать. — Она похлопала рукой рядом с собой. — И где это, интересно, тебя мой папаша откопал? Неужели из ментовки переманил? А я-то думала, что это ты вокруг меня все вертишься… Не ты ли моего братца сдала куда надо?

— Не я! — буркнула я, теряясь от града обвинений. — И вообще, хватит кричать. Все совсем не так, как ты это себе представляешь…

— А как? Ой, только не надо врать, что все это неправда и ты старая подруга моего отца!

— Я не старая подруга твоего отца. Он действительно нанял меня. Действительно, он заплатил мне деньги. Но только для того, чтобы немного развлечь тебя. Ты же целыми днями сидишь одна, почти никуда не ездишь, тебе скучно… Работать не хочешь… Он подумал, что если рядом с тобой будет девушка твоего возраста… А то вокруг одни мужчины, охранники, и вообще…

— Охранники! — Маша присвистнула. — Да они в сто раз лучше тебя! Они хотя бы честно делают свое дело, не скрывают, не прикидываются друзьями. А ты втируша: мол, давай пойдем туда, давай пойдем сюда, а сама… Убирайся вон из моей комнаты и не смей приближаться ко мне!

— Мы поговорим позже, когда ты будешь в нормальном состоянии, — спокойно произнесла я и закрыла за собой дверь.

Вечером я позвонила Чипанову и объяснила ему, что моя секретная миссия провалена и я прошу освободить меня от дальнейших обязанностей по отношению к его дочери.

— Что опять случилось? — испуганно спросил он.

— У нас «неконтакт», — ответила я. — Кто-то рассказал ей о том, зачем я здесь, и она…

— Но я никому ничего не говорил… Только Саше, и то только сегодня утром. Очень уж она настаивала… Требовала, чтобы вы немедленно убрались из дома, и все такое… Сами понимаете, ревность…

— Может быть, это она рассказала Маше?

— Вряд ли, они почти не общаются… Но я знаю вас, девчонок… Сегодня поссорились — завтра помиритесь. Ничего страшного! Оставайтесь и ничего не бойтесь! Наш договор остается в силе.

— Но я не хочу оставаться в доме, где…

Но трубка уже пикала противными короткими гудками.

Я вздохнула. Положение аховое. Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что. И зачем я здесь?

Все ясно. Конечно, меня заложила эта ухоженная особа в шикарной шубе с оскорбленным видом герцогини в изгнании. Позвонила утром и поспешила сообщить своей падчерице «приятную» новость. Рассчитывала, что та меня вышвырнет в доли секунды.

Но что я ей такого сделала? Неужели все это из-за ревности к престарелому супругу? Но это все равно что ревновать прохожего, который мимоходом бросил фантик на траву, к этой самой траве.

Чтобы развеять грусть-тоску, я оделась и вышла на улицу. День был хмурый, на мерзлую землю падал редкий снег, сырой, пронизывающий ветер шевелил кроны деревьев, задирал полы пальто редких прохожих.

Проходя мимо небольшого бревенчатого теремка, окнами на пустырь за монастырем, я увидела надпись: «Библиотека». Зайти, что ли? Тронула тяжелую, обитую старым дерматином дверь и вошла в сени. Пахнуло запахом мышей, запахом книг, клея — неистребимым библиотечным духом.

В зале было пусто. Шкафы с книгами, несколько желтых конторских столов, стулья. На вешалке за стойкой — старенький плащик, подбитый ватином.

Я села за стол. За окном ветер гнал вдоль улицы шуршащую обертку от картофельных чипсов. Печальная рыжая собака медленно брела по обочине дороги, деловито обнюхивая заборы по пути.

— Что вы хотите? — Негромкий голос донесся откуда-то из глубины библиотечных шкафов.

Я заметила невысокую женщину с пучком седых волос на затылке, похожую на школьную учительницу.

— Я хотела бы записаться в библиотеку. Я здесь не живу, но…

— Простите, а вы откуда? — На меня уставились внимательные темные глаза, сиреневатые, чуть тронутые помадой губы сжались.

— Я гощу у друзей…

— Ах да, знаю, знаю… Вы приехали к Чипановым! Надолго?

— Как получится… — Я протянула свой паспорт.

— Что бы вы хотели взять? У нас в последнее время большие поступления лучших российских детективов, рекомендую.

Я поморщилась. От детективов нынче не продохнуть. И без того вокруг сплошной детектив…

— Дайте мне что-нибудь из классики… Ну хоть Чехова… Рассказы, что ли…

Темные глаза посмотрели на меня благосклоннее. Я внутренне улыбнулась. Как просто завоевать расположение библиотекарши: надо хотя бы раз расписаться в своей любви к столпам отечественной литературы.

— Вот, пожалуйста, распишитесь здесь и здесь… Я уже хотела уйти, но меня остановил неожиданный вопрос:

— Скажите, Танюша, а правда ли, что сыночка Виталия Васильевича арестовали? Все наши читатели только об этом и говорят!

В этом городке, кажется, даже самый мелкий чих не скроется от внимания обывателей.

— Правда, — произнесла я уныло.

— Я вообще-то в городе живу недавно, не всех знаю. А как вы думаете, он действительно мог это сделать?

— Что — это?

— Ну то, что произошло с той девушкой, Катей, она, кстати, тоже часто брала у меня книги… Все говорят, что это он!

— Вряд ли. Я слышала, он только подвозил ее. Подвозил, не больше.

— А знаете, я ведь сама видела, как она садилась в какую-то машину на остановке. И, кажется, через пару дней ее, как бы это выразиться… не стало!

— Вы видели, что убитая садилась к кому-то в машину? Советую вам поведать об этом нашей доблестной милиции… Они ухватятся за ваши показания, как утопающий за соломинку.

— Многие, кроме меня, видели, как она садилась в ту машину, — кивнула библиотекарша. — Но никто!.. Никто не видел, как она выходила из этой машины. Ни единой души!

— Вообще-то это еще ничего не доказывает, — сказала я.

— Конечно, конечно, — часто закивала библиотекарша. — Но нет дыма без огня…

Захватив книги, я вышла из сеней. Сплетни в этом городке распространяются даже раньше событий.

— Ну и как тебе? — спросил Машу Стив утром, когда они почти одновременно проснулись в коттедже на берегу моря.

Светило в окно ласковое солнце, по небу бежали легкие облачка, бросая на землю светлую тень. Где-то, кажется за стенкой, ссорились, и злые слова повисали в медленном, вязком воздухе, потом звучали долго, не затихая и не растворяясь в безмолвии.

Что он имел в виду, было непонятно, то ли прошедшую на танцполе ночь, то ли то, что было после нее… Маша плохо помнила и то и другое и поэтому на всякий случай сказала:

— Нормально.

Она увидела, что лежит на простыне совершенно обнаженная, а Стив с любопытством узнавания рассматривает ее красивое тело, и поймала себя на том, что ей абсолютно все равно. После вчерашнего у нее не было никаких сил, ни физических, ни моральных, чтобы переживать по поводу случившегося.

Стив словно нехотя перенес свою руку с кровати на Машин впалый живот с черной точкой втянутого пупка и равнодушно спросил, спускаясь вниз по нему:

— Ты хочешь?..

Маша даже не шевельнулась, только нехотя разжала губы и пробормотала:

— Не-а!

Стив нехотя убрал руку и признался:

— Знаешь, мне тоже как-то в лом… — и сразу же предложил, почти приказал: — Сбегай-ка, там в холодильнике холодное пиво, Рыжий обещал оставить.

— Не хочу, — равнодушно отозвалась Маша, утомленно закрыв глаза.

Такого ответа Стив, по-видимому, не ожидал. Он привык, что девчонки, которых он снисходительно допускал до своей постели, выполняют все его малейшие прихоти, и был несказанно удивлен, что на этот раз ему попалась такая, которой было абсолютно наплевать на его желания.

Он посмотрел на лицо с закрытыми глазами рядом на подушке и удивился: ничего особенного. Не красавица, но и не уродка. Довольно миленькая, но по сравнению с теми телками, которые были у него до нее, явно проигрывает. И в постели так себе… Вырубилась, как только он до нее дотронулся. Пришлось ему в одиночку пыхтеть над ней.

«Зато я теперь знаю, как это — заниматься некрофилией, — хмыкнул он про себя, глядя на опущенные длинные ресницы и бледное, точно обморочное лицо. — Может, надо было взять себе ту, другую? — подумал он о Наташе. — Может, зря я ее сплавил Попику? Конечно, еще не поздно с ним поменяться…»

Но Стив решил пока оставить Машу себе. Его мужская гордость была задета: кто она такая, эта девица, что позволяет на просьбу самого ди-джея Стива пренебрежительно отзываться «не хочу». Да что она вообще гнет из себя? Что она целку строит? Он подумал, как бы ее расшевелить…

Он расшевелит ее при помощи ласки и наркотиков, а затем, когда она станет покорной и влюбленной, сплавит ее кому-нибудь из своих шестерок, ну хотя бы Рыжему. Он бросит ее, как использованную тряпку. Кажется, Рыжему она немного нравится…

Сквозь полуопущенные ресницы Стив с любопытством наблюдал за девушкой и прикидывал план действий…

А Маша в это время тихо лежала рядом с закрытыми глазами и думала о том, как ей плохо и как ей тоскливо. И как ужасно находиться в одной постели с человеком, к которому абсолютно ничего, ну ничегошеньки не чувствуешь и не хочешь чувствовать!

Наверное, именно тогда в первый раз жизнь показалась ей выброшенной, ненужной тряпкой, которой нет иного применения, кроме как валяться под ногами равнодушных прохожих типа Стива, чтобы те ее походя пинали. Это, наверное, был ее первый шаг в сторону пропасти…

После полудня Маша увидела, что Стив стоит почти одетый в свою дискотечную униформу и пытается расчесать прямые, как солома, патлы. Заметив слабое шевеление на кровати, он произнес не оборачиваясь:

— А, проснулась… Вставай, пошли искупаемся, а потом я покажу тебе одно интересное местечко.

— Я есть хочу, — заявила Маша.

— Перекусим по дороге. Здесь полно всяких забегаловок…

В импровизированном летнем кафе они уселись в тень на пластиковые стулья. Стив заказал себе холодные бутерброды и пиво, а своей спутнице йогурт, пирожное и пепси. Они не были похожи на влюбленных — молча жевали, изредка бросая друг на друга равнодушные взгляды.

При ярком свете дня Маша пыталась наконец рассмотреть человека, с которым провела ночь. Он не вызывал у нее приятных чувств — неопределенного цвета сосульки волос, не то желтые, не то каштановые, темные пронзительные глаза, нездоровая кожа, уже обожженная солнцем, хотя они только что приехали, длинное худое тело с зачаточными комками мускулов возле плеч.

Между тем спокойно поесть им не дали. К Стиву то и дело подходили характерного вида молодые люди, пожимали руки, кидали любопытный взгляд в Машину сторону, о чем-то спрашивали, о чем-то советовались и вскоре уходили, предупредив, чтобы он обязательно зашел на реактор.

— Ладно, ладно, — снисходительно бормотал Стив и бросал им вслед: — Все это фигня, пусть сами без меня помудохаются…

А тем временем он исподтишка наблюдал, как Маша будет реагировать на всеобщее внимание к нему. Маша не реагировала никак.

Они немного повалялись на пляже, Стив был обряжен в суперсексуальные, по его понятиям, плавки, сделанные под кожу и украшенные металлической фурнитурой. Этот наряд смотрелся несколько претенциозно на фоне серо-зеленого неяркого моря и выжженной степи.

— Была когда-нибудь на Атомке? — спросил Стив.

— Нет, — ответила Маша.

— Ладно, давай покажу… Сейчас у Попика тачку возьмем и поедем. Там в гермозоне наши аппаратуру устанавливают для ночного рейва, надо наведаться, проверить.

— Хорошо, — согласилась Маша равнодушно.

Серебристо-серый при ярком солнце реактор недостроенной Атомной станции выглядел внушительно. Стрела башенного крана высилась над ним, точно предупредительно поднятый палец, устремленный в небо. В степи солнце жгло намного сильнее, чем на берегу, и даже ветер не спасал горячую кожу — здесь он был жаркий, липкий, душный.

Гремя запчастями, машина некоего Попика проехала по пыльной грунтовой дороге, миновав цепочку зеленоватых соленых озер, растянувшихся от окраины Щелкина до отнесенного подальше в степь «объекта», и остановилась у валяющейся на земле гигантской ржавой крышки станции. Обойдя ее, молодые люди вошли в машинный зал Атомки. Маша огляделась — ну и помещение! Сюда можно втиснуть не один панельный дом! Огромный ангар угрожающего вида, внутри — какие-то железки, лестницы, ржавые листы, трубы… Идеальное место для техно-шоу! И на всем — следы заброшенности, разрушения, тления…

В машинном зале станции кипела работа. Вокруг сновал народ, яростно пытаясь откачать насосами воду, набравшуюся во время недавних проливных дождей. Блестел огонек сварки — рабочие заваривали многочисленные провалы и щели в полу, уходящие порой метров на десять вниз, в катакомбы, обносили сеткой прямоугольное пространство будущего танцпола, чтобы пляшущий народ, пришедший в неистовство, во время шоу не свалился куда не надо.

Желая продемонстрировать их близость, Стив взял Машу за руку. Она не сопротивлялась, ей было все равно. К ним сразу же подбежал маленький юноша в продранном на коленях комбинезоне:

— Стив, они хотят кабель для аппаратуры под полом пустить! А туда нельзя, там мокро! Сгорит все, на хрен! Иди им скажи!

— Ладно, — бросил через плечо Стив и, нежно обратившись к спутнице, произнес: — Постой минутку, крошка, я сейчас… Не скучай!

Он ушел, и Маша почувствовала себя пылинкой, занесенной ветром в огромный резервуар.

Стив вернулся только через полчаса и обнаружил Машу сидящей на каких-то трубах и грустно подпирающей голову рукой.

— Что, опять голова болит? — спросил он сочувствующим тоном.

Маша пожала плечами. Голова у нее не болела, просто было как-то плохо. Стив достал из кармана уже знакомую таблетку и протянул ее Маше. На этот раз даже воды никакой не было.

Маша привычно открыла рот и, чуть поморщившись, проглотила таблетку:

— А от нее вреда не будет?

— Нет, — улыбаясь произнес Стив. — Нет.

Он был уже немного на взводе. Движения у него сделались странными, координация чуть заметно изменилась.

— Хочешь на крышу атомного блока подняться? — спросил он ее. — Там классно! Пошли!

Они вышли из машинного зала, отыскали хлипкую, трясущуюся под порывами ветра железную лестницу на внешней стороне сооружения и стали карабкаться вверх. Преодолев пролетов двадцать, поднялись на крышу станции. Маша совсем запыхалась, от долгого восхождения сердце противно подпрыгивало в груди, ноги ныли, горло пересохло.

Крыша представляла собой гигантскую, примерно километр на километр, площадку, расположенную на уровне семнадцатого этажа. Поперечные железобетонные балки были кое-как прикрыты ржавыми листами жести. В некоторых местах листы сорвало ветром, и в образовавшиеся дыры было видно, как далеко внизу копошились еле различимые люди-букашки. Листы упруго дрожали, вибрировали под подошвой, грозя вот-вот рассыпаться рыжей трухой и улететь вниз.

— Здорово! — восхищенно прошептала Маша, глядя под ноги, в дыру.

— Конечно здорово! — Стив ловко перепрыгнул через провал — так что у Маши прихватило от неожиданности сердце. — Давай, иди ко мне!

Закрыв глаза, Маша как сомнамбула шагнула вперед, перелетела пропасть и повисла на руке своего гида. Он крепко прижал ее к себе и рассмеялся:

— Посмотри вокруг!

Вокруг действительно было красиво. Свинцовая полоска моря плавно переходила в желтый песчаный пляж, который обрывался степью с блеклой растительностью. Степь шевелилась под порывами ветра, как бескрайнее одеяло, под которым кто-то непрерывно ползал. В другой стороне виднелось Акташское озеро, похожее на каплю живой ртути, пролитую на пол. Смутно белели дома Щелкина, от ветра клонились кроны скудных деревьев в поселке.

Маша рассмеялась. На нее внезапно накатила горячая волна. Ей неожиданно стало легко и весело. Даже настороженность в отношении Стива исчезла и сменилась бесшабашным весельем и желанием выкинуть что-нибудь эдакое, отчаянное, сумасшедшее.

— Лови меня! — неожиданно крикнула она и помчалась по ржавым листам.

Опасно прогибаясь, жесть стонала и гудела под ее ногами. Люди внизу, заслышав грохот на крыше, испуганно задирали головы.

— Стой, дурочка! — Стив в несколько прыжков догнал ее и схватил за руку. Задыхаясь от ветра, Маша застыла, слушая собственное сердцебиение. Прямо перед ней простиралась огромная дыра, метра полтора в диаметре.

Обхватив ее руками, Стив стал осторожно целовать в губы. Ветер дул изо всей силы, грозя снести их с крыши. Одежда надувалась пузырем, спутанные волосы падали на лицо.

— Ну, давай, детка, попробуем здесь, — прохрипел Стив, задирая на ней майку, — здесь я еще не пробовал…

Маша расхохоталась и дугой выгнулась у него в руках. Ей не хотелось заниматься этим, а хотелось бегать и прыгать, но Стив не отпускал ее, расстегивал шорты, мял грудь, лез мокрыми губами в лицо. «Ну и пусть! — неожиданно подумала Маша. — Ну и пусть!»

— А ну, давай! — крикнула она задорно и стала извиваться рядом с ним, изображая страсть.

Они возились, обнявшись, над пропастью глубиной с семнадцатиэтажный дом, Стив уже спускал до колен свои черные джинсы…

Потом опять было то же самое, что и накануне, — бешеные танцы всю ночь, сон до обеда, утренняя усталость и разбитость, ленивое лежание на пляже, таблетка, а то и две на вечер — и вновь бесконечный праздник, бесконечная музыка, бесконечный восторг…

На последний день фестиваля, точнее, на последнюю ночь было запланировано грандиозное рейв-пати в помещении реактора. Это был гвоздь всего фестиваля, вершина казантипского лета. Перед самым рейвом вдруг потянулись томительные слухи о том, что Атомку собирается закрыть правительство Украины по каким-то высокополитическим соображениям. Но дочка финансового магната Лиза Дубровинская, фанатка казантипских празднеств, по каналам своего отца утрясла этот вопрос. Она тоже была большой поклонницей жизни в стиле «техно»… Все ждали последнего дня.

Стив вместе с другими ди-джеями, участвовавшими в организации «потрясного рейва», целый день пропадал на Атомке, нанося заключительные штрихи в планы ночного грандиозного шоу. Маша в это время валялась на пляже и сквозь полусомкнутые глаза следила за парусами, скользившими по водной глади, — соревнования серферов, продолжавшиеся все две недели фестиваля, заканчивались, и серферы проходили заключительную восьмикилометровую дистанцию и слалом. Среди немногих женщин, летавших на доске под парусом, была также Дубровинская, о ней шушукались, на нее показывали как на одну из главных знаменитостей. Стив тоже по возможности вертелся вокруг богатой девицы. Маша это видела, но ей было все равно.

В парне, втиснутом в обтягивающий гидрокостюм, который возился со снаряжением на берегу, она узнала того самого юношу, который был здесь два года назад с Дэном. Но даже подойти к нему, поболтать или попросить прокатиться на доске ей было лень — она испытывала привычную утреннюю депрессию.

— Кончай, Машка, увлекаться таблетками! — предупредила подругу Наташа, в предпоследний день перед отъездом объявившаяся со своим дружком. — Они могут тебя и на иглу посадить.

— Зачем? Кому это надо? — равнодушно спросила ее Маша. — Какое кому до меня дело? Тем более, что все это закончится уже завтра. А потом опять все по новой — осень, дожди, Москва, институт, родители…

Та жизнь, которая ждала ее после возвращения домой, казалась ей до отвращения скучной, невыносимо однообразной. По сравнению с вечным неистовым праздником Казантипа, праздником, который, по словам Хемингуэя, всегда с тобой, та была мертвечиной.

«Но откуда это состояние по утрам? — думала Маша. — Наверное, оттого, что я постоянно не высыпаюсь. Да еще и эти таблетки… Не буду больше их пить, после них так хреново…»

Но в тот же вечер она забыла, что собиралась отказаться от стимулятора — теперь она знала, что он называется «экстази», — и проглотила одну за другой две штуки, а потом еще, через некоторое время, — третью. У нее из головы как-то вдруг выветрилось, что она уже пила их сегодня.

Такой бешеной ночи у нее никогда не было ни до этого, ни после! В зловещих декорациях Атомки, освещенных прожекторами, при оглушительном реве жесткой, бьющей по мозгам музыки Маша, казалось, парила в экстазе над землей, превратившись в фантастическое, необыкновенное существо, содрогающееся от восторга при каждом звуке…

Потом всей компанией, с друзьями Стива и их подружками, они отправились праздновать окончание фестиваля. Ревущая, скандирующая двухтысячная толпа молодежи осталась дожимать последние капли веселья на Атомке, а небольшая группка человек в двадцать вывалилась на свежий воздух, погрузилась вповалку в грузовик и отправилась в коттедж Стива.

По дороге Маша с кем-то целовалась, обнималась, что-то восторженно кричала, хохотала во все горло собственным шуткам, но чем дальше, тем плотнее вокруг нее сгущалась опасная пелена беспамятства. Она то и дело растерянно оглядывалась, как будто пытаясь припомнить, где она и что делает, потом задорно встряхивала головой и снова смеялась неизвестно над чем.

Компания устроилась на берегу перед коттеджем. Разожгли костер, парни притащили купленного у местных рыбаков осетра и принялись делать шашлык. Маша пристально всматривалась в багровые, освещенные зловещими отблесками костра лица и почему-то не могла найти Стива. Зачем он ей был нужен, она сама не знала.

«Где-то запропастился», — отвлеченно подумала она и вновь включилась в общее веселье.

Близился рассвет, и становилось свежо. Песок за ночь остыл, и в короткой юбочке и открытой майке Маше было холодно. Она решила сходить в дом за чем-нибудь теплым.

Двигаясь как плохо сработанный манекен, она поднялась и, ощупью пробираясь через кусты, вошла на веранду. Из комнаты доносилось странное пыхтение и возня.

Вспыхнувший свет лампы осветил знакомую кровать со взбитым комом белья, ставшим серым за десять дней пребывания здесь, голую задницу Стива на кровати, двигавшуюся волнообразно, поднимаясь и опадая, чьи-то светлые волосы, разметавшиеся по подушке, и чьи-то загорелые ноги, обхватившие волосатые ноги Стива.

— Извините, я только кофту возьму, — произнесла она чужим безучастным голосом, схватила первую попавшуюся тряпку и вышла из комнаты, аккуратно выключив за собой свет.

Стив не обратил на нее ровным счетом никакого внимания.

Когда Маша шла к берегу, туда, где сонно мерцал слипшимся глазом догоравший на рассвете костер, ее схватили сзади чьи-то сильные руки и повалили на песок.

Потом она почувствовала внезапный холод — с треском разорванная одежда уже не защищала от ночной свежести. Потом чьи-то незнакомые руки развели в стороны ее колени и цепко держали, не давая сомкнуться. Еще чьи-то ухватистые пальцы держали ее запястья, выкручивая их до хруста в суставах, чтобы она не вырывалась.

Сколько их было, она не помнила… От той ночи у нее осталось только одно, почти обморочное воспоминание: на пороге дома, застегивая брюки, стоял Стив и удовлетворенно улыбался, глядя на Машу, распластанную на земле.

Глава 16

Неожиданно Стасика выпустили. Это случилось через день. Узник прибыл в родные пенаты с трехдневной щетиной на лице, зверски голодный и изрядно похудевший. Настроение у него было не ахти, он напоминал щенка, которому отдавили лапу и отправили отлеживаться в корзинку.

— Стасик! Я так тебя ждала! — неожиданно вырвалось у меня. — Ты как?

— Хреново! — мрачно резюмировал тот и рухнул в кресло. — Хуже некуда, — немного подумав, добавил он, а затем сообщил: — Мне кранты!

— Что такое? — Моя участливость была прямо пропорциональна любопытству. Я кивнула на кровоподтек на скуле: — Тебя били?

— А, — махнул рукой Стасик, — ударился об косяк… Слегка. Если бы не мой отец, все могло быть гораздо хуже… Отвезли бы в Москву, а там… Там для них авторитетов нет.

— А ты правда знал ту девушку?

— Знал не знал… Какая им разница! Ну, подвозил ее один раз. — Он устало прикрыл веки ладонью и принялся массировать глаза. — Я бы еще раньше выкрутился, да приперлась в ментовку какая-то старуха, которая видела, как та девка садилась в мою машину, и начала заливать…

— Что за баба?

— Без понятия… Говорит, что видела, как эту Катю в машину затаскивали какие-то парни. Машину описала, номер назвала, все как положено. И все с моими данными сходится! Ну, тут, понятное дело, менты сразу организовали опознание, то да се… Та сразу показала на меня, говорит: вот этот ее и затаскивал!

— Ну а ты?

— А что я? — Стасик тяжело вздохнул. — Естественно, говорю, мол, я не я и лошадь не моя… Их двое, говорит, было, я видела. А я говорю, как ты, старая дура, могла чего-то видеть, если у моей машины стекла тонированные, и притом тогда было темно. А те говорят, раз знаешь, что тогда было темно, значит, ты там на самом деле был. Проговорился, говорят, каюк тебе. Ну и стали потом меня гонять! Справа налево и наоборот… А она говорит, мол, видела, как насиловали. Что, говорю, ты бредишь, тетка? Да, говорит, она не хотела в вашу машину садиться, а вы ее заставили!

— А с тобой еще кто-то был тогда?

Стасик странно на меня посмотрел, но все же ответил:

— Да так, кореш один. Приятель мой… Ну, ты же понимаешь, я своих друзей не закладываю, да и ни при чем он совершенно… И не фига ему по ментовкам шляться, оправдываться перед мусорами…

— Значит, ты его не заложил?

— Не-а. Не на того напали!

— Как это благородно с твоей стороны! Никогда бы не подумала, что ты из тех, кто готов положить жизнь «за други своя».

— Ничего я не готов! — возмутился Стасик. — Просто он… Ну, одним словом… Короче, так надо.

— Предельно ясно. — Я кивнула. — Так почему же тебя все же отпустили?

— Потому что, кроме визитки, у них улик никаких… Алиби у меня опять-таки. Ну, папа настоял, чтобы Наталья Ивановна заявила, что я в тот вечер из дому вообще не выходил. Ну, ей конечно же заплатили… Менты взяли с меня подписку о невыезде и сказали: гуляй пока.

— А на самом деле где же ты был в тот вечер?

— Да так, в одном месте. — Стасик старательно отводил от меня глаза. — У одного знакомого… то есть знакомой… Нет, у одного приятеля. Впрочем, это никого не касается!

— Я ведь только так, из любопытства…

Стасик, вставая, произнес:

— Ладно, побазарили, и хватит… Пойду я… Надо, наконец, отмыться от этого мерзкого ментовского духа.

— Погоди! — Я достала из книжки заветную фотографию. — Я тут один интересный снимок нашла… Может, объяснишь мне кое-что?

— Что еще? — поморщился мой собеседник.

И я вновь поразилась перемене, произошедшей в нем. Шутка ли, на протяжении всего разговора он ни разу даже не попытался обнять меня! Его было трудно узнать.

Я протянула фотографию Стасику:

— Что это за люди?

— Эти? — Стасик бухнулся на диван, пружины жалобно запищали.

От его одежды действительно пахло не то дохлыми мышами, не то гнилым сеном — провинциальная кутузка явно не могла похвастаться дезодорантами. По привычке я слегка отодвинулась на пионерское расстояние — сказывался выработанный за последние дни стереотип поведения. Но кажется, меры предосторожности были чрезмерны, на мою близость он никак не реагировал.

— Это Машкины друзья, — произнес он и равнодушно отложил фотографию. — Наташка, Толя, Макс… Да я почти никого и не знаю. Ты лучше сама у нее спроси!

— Она… — Я замялась. — Знаешь, она не очень-то со мной в последнее время… Обиделась на что-то…

— Да? — Вопрос прозвучал абсолютно незаинтересованно. — Ладно, слушай… Вот это подружка Машкина, Наталья, это Толик, сын дипломата. Сейчас уехал в Анголу вторым секретарем посольства, это еще кто-то из этих же… Это сынок председателя торгпредства во Франции, Макс. У этой телки папаша какая-то шишка в правительстве…

Его палец обогнул почти все лица, не задерживаясь лишь на лоснящейся фотографическим глянцем шоколадной физиономии с искривленным носом.

— А это кто? — не выдержала я, показав на единственного типа, интересовавшего меня в этой рафинированной дипломатической тусовке.

— Это? — Стасик наморщил лоб. — Это какой-то чувак из «лумумбария», ну института Патриса Лумумбы. Ума не приложу, как он сюда затесался… Не иначе дружок чей-то… Или любовник.

— Скажи, Стас, а Маша могла с ним…

Я даже не договорила, Стасик уже взвился над диваном, как будто в него снизу вонзился известной величины гвоздь.

— Ты что, обалдела?!

— Да ты успокойся… — Моя ладонь мягко легла на его руку. — Ну прости. Ну ляпнула не подумав…

Ладонь моя неожиданно оказала почти магическое действие. Стасик затих, и его рука даже уже сделала первую робкую попытку переползти на мое светившееся из-под короткой юбки колено. Это свидетельствовало о скором выздоровлении, но только пока руки, не хозяина.

— Послушай. Но все-таки как-то странно… Согласись, этот дядя не выглядит сыном африканского дипломата! И что он делает в компании золотой молодежи?

— Да ничего не делает… — легкомысленно хмыкнул Стасик. — Может, просто так приперся, а может, «марафет» на продажу притаранил. Кто его знает… Нигерийцы из «лумумбария» — первые торговцы отравой по Москве. Я, кажись, его однажды видел, когда за Машкой в институт заезжал. Тогда еще подумал, чего здесь эта образина вертится…

Меня как будто кто-то толкнул локтем в бок. Естественно, как я раньше не подумала! Да все газеты пестрят сообщениями о том, что африканские студенты института имени Патриса Лумумбы вовсю занимаются продажей наркотиков! У нигерийской мафии в каждом московском вузе есть свои агенты-распространители, которые торгуют зельем среди студентов. Стоит выяснить, нигериец ли этот тип. Но Стасик этого не знал.

Между тем ожившая рука медленно двинулась в путь вверх по моей коленке. На середине ее странствия она была резко остановлена и мгновенно выдворена за пределы неподвластной ей территории.

— Ладно, спокойной ночи, — торопливо произнесла я, выпроваживая позднего гостя из своей комнаты. — Тебе надо отдохнуть…

— Вместе и отдохнем… — Стасик застыл, не желая сдавать с таким трудом завоеванных позиций. — Ну послушай… Ты мне так нравишься… Это очень серьезно с моей стороны…

— Очень рада это слышать! — произнесла я как можно более металлическим голосом. — Но не могу того же сказать о себе. Поэтому спокойной ночи!

Проговорив это, я неожиданно заметила, что в моем голосе, несмотря на металлический тон, не было былой металлической твердости. Ну не было!..

Дневник Маши Чипановой:

«7.07.1996. Не могу больше ходить в институт — все достали. Вчера был день рождения. Отец подарил золотую цепочку и застольную речь о надеждах, которые он на меня возлагает. Стасик презентовал маечку «Наф-Наф» и флакон таких духов, которые можно употреблять только внутрь, но никак не наружно. Это самый атасный день рождения! Все так ужасно, Дэн не звонит из своей гребаной Америки. Чего бы такого употребить, чтобы забыться… Не водки же — отвратная штука!

22.07.1996. Поехали компанией в Питер. Купили травку. Укурились вникакую. Классно — темно, но все видно. Звуки проезжающих по трассе машин в одном ухе, а потом — в другом. Небо бордовое. Рельсы, как две освещенные дороги в ад, упираются прямо в небо. Вот бы пройтись по ним! До конца. Идиотская улыбка не сходит с лица: начинают болеть скулы, но улыбку не убрать. В голове пусто. Не помню, с кем была. Сначала вроде бы был Сашка на мне, а потом он превратился в гипсовую статую пионера с горном. Очнулась в Приморском парке под деревом. Было холодно.

02.08.1996. Курили гашиш — так накрыло!!! К концу фразы забываешь, что говоришь вначале. И любишь всех. Поймала себя на том, что Дэна больше не вспоминаю. Поняла почему — его больше нет. Это хорошо или плохо? Надеюсь, он умер.

30.08.1996. Классно заниматься этим под кайфом! Такое впечатление, что кончаешь от каждого прикосновения. И приход кайфа похож на оргазм: сначала ничего, потом толчок — и тебя затопляет теплая волна удовольствия. Можно заниматься этим часами, пока волна не уйдет. По сравнению с этим то, что было раньше, — фигня. Иногда, когда очень скучно, мы организуем групешник. Трахаемся как кролики. Кайф — запредельный! Просто полет на Луну!

07.09.1996. Предки достали. Мать зудит над ухом как комар. Звонит в институт, контролирует пропуски занятий. Стасик рылся в моих вещах, я видела. Мать приказала?

08.09.1996. Мне говорят, что я тупею. Между прочим, еще неизвестно, кто тупеет из нас. Кажется, я сейчас знаю то, что до многих допрет еще не скоро.

Хватаю мысль за хвостик, но головы ее не вижу — она просачивается сквозь пальцы. Чтобы не потерять ее, тороплюсь высказаться. При этом стараюсь не упустить другую мысль, приходит третья. Они не кончаются — странно так. Никогда не думала, что у меня столько мыслей. Пока не засну, они все идут и идут стройными рядами, как солдаты на кремлевском параде. Непрестанно болтаю — иначе совсем съедет крыша. Боюсь замолчать. Это как в мифе про нимф, которые наполняли бочку, а вода в ней исчезала. Данаиды, что ли? Или данайцы? За что-то их наказали — за дело. А меня за что? А еще там был Сизиф, который камни волок на ropy, а они скатывались. Это теперь не для моей башки, я такое не могу охватить мозгами.

14.09.1996. Звонила в Сочи, разговаривала с Алкой. Сначала голова была совсем светлая, а потом «пришло» во время разговора. Алка вышла замуж за сына того богатого грека, владельца ресторана, который тогда еще хотел на ней жениться. Старикан рассердился и выгнал их из дома. Они снимают квартиру. Денег нет. Я спросила, как Дэн. А ты не знаешь? Она удивилась. Женился. Жена — чемпионка штата Калифорния по серфингу. Американка. После этого я так долго смеялась в трубку, что Алка обиделась, и разговор прервался.

Американка! Чемпионка!

15.09.1996. Крячин в психушке. У него «передоз». Неужели и у меня так будет? Странно, с этого же дозняка у Валерки было все «хоккей».

16.09.1996. Я боюсь потому, что, взяв бритву и сделав два пореза на пальцах (просто для проверки, чувствую ли я еще что-то?), захотела еще и еще. Вид кровушки, моей кровушки, родной, приносит такой кайф! Она такая красивая! Солнечно-красного цвета, прозрачная, чистая. Трудно себя удержать. Пытаюсь выстроить цепочку в мозгу: «Зачем?» — «Кровь красивая». — «На фиг надо?» — «Не знаю». Будто два голоса поют внутри, какой переспорит. В общем, выбросила бритву. Может, и ручку в окно выбросить, чтобы больше не писать? Или нацедить стаканчик из вены, и как тот поэт, который кровью стихи писал. Кудрявый такой, не помню, как его звали.

18.09.1996. Мать поехала в город и не вернулась. Мы только вечером узнали, что она в больнице. Приехали туда, а там уже все. Белая палата. Лицо у нее все синее. Вся сломанная. Как кукла под одеялом. У меня была такая, немецкая, в детстве.

Зашли попрощаться. Отец рыдал. Вижу вроде бы мать моя, а все как будто мимо меня. Как будто не со мной.

Надо завязывать. Кажется, я бесчувственное бревно, которое можно разрубить и бросить в огонь. Кто бы только взялся за это.

Если захочу, могу всегда уйти. Причем безболезненно, под кайфом — от «передоза».

Все было так давно, и не со мной!

22.09.1996. Были похороны. Все плакали, а я улыбалась. Еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Было так смешно: постные рожи, все в черном, как вороны на снегу, каждый выдавливает из себя слезу, а зачем?

На меня косились люди. Но думали, наверное, это такая реакция на горе. Стасик завел меня за угол и надавал по морде, щека красным горела. А я все равно смеялась. Отцу стало плохо с сердцем. Ну и что? Не в этом дело. Зачем жить — поводов для смерти гораздо больше!

Когда кайф ушел, я все думала: зачем я влезла в эту помойку?

21.04.1997. Посмотрела на себя в зеркало — ну и рожа! Желто-бледная, под глазами — синева, худая, как шпала, сутулые плечи, руки висят как плети.

Накрасилась, подвела глаза, наложила румяна. Пришла в институт, все обрадовались мне. Ничего, хожу как новенькая, все меня пока узнают.

Уже четыре месяца нет месячных. Говорят, такое бывает после определенной дозы. Дисфункция.

4.06.1997. Оказалось, никакая не дисфункция — беременность. Хуже всего, что даже не знаю, когда и от кого. Скрываю, никому не говорю. Пришлось увеличить дозу, стало не хватать. Что-то шевелится внутри, как будто огромный глист, — противно. Аборт, сказали, слишком поздно. Буду рожать. Отец ничего не знает.

7.07.1997. Стасик стал на меня странно коситься. Подозревает что-то. Сказала, что жить пока буду у подруги, от нее ближе ездить в институт.

Денег ужасно не хватает. Сказала отцу, что мне нужен для учебы компьютер, под это он дал денег. На месяц вряд ли хватит, пришлось кое-что продать, материны вещи, кольцо, шубу.

Ушла из дома…

11.12.1997. Последние полгода был сплошной кошмар…

Отец нашел, устроил скандал, приволок домой. Кто-то ему донес, что я лежала в больнице. Он все узнал. Стасик постарался, наверное.

Удрала. Жила по знакомым, денег не хватало. Приходилось продавать таблетки, кое-как выручало. Один раз поймали менты во время облавы, упекли в «обезьянник».

Началась ломка, они передо мной пакетик с порошком выложили. Говорят, если выдашь, у кого «герыч» (героин) на продажу брала, дадим ширнуться. Только то спасло, что с пузом была, — ладно, сказали, иди, все равно скоро опять поймаем.

Кое-как выпустили, потому что товар при мне не нашли, я огромную партию в унитаз спустила — испугалась, когда слух прошел об облаве. Осталась должна кучу денег Свидлеру. Боюсь с ним встречаться, потребует бабки.

Скрывалась от Свидлера по хатам. Двадцать штук баксов, мамочки родные! У отца есть, только он ни за что не даст.

Так переживала из-за всего этого, что у меня началось… А может, просто срок пришел?

Когда доставили в больницу, у меня было все нормально. Потом я куда-то уплыла, меня стали колоть, закололи до одури, так что я двое суток была в отключке.

Когда проснулась, говорят, ребенок умер. Покажите, говорю. Показали. Синий, страшный. У него через шесть часов после родов началась ломка, а они не знали, что ему вколоть. Если бы я была в сознании, сказала бы. Говорят, что надо было признаться до того, тогда все было бы нормально.

А зачем? Кажется, это даже к лучшему.

Не знаю даже, кто это был, мальчик или девочка.

12.04.1998. Три месяца провалялась в клинике «Нарконет». Дурдом настоящий. Больше это не принимаю, только не знаю, надолго ли. Кажется, нет…

Отец запер меня в доме в Славгороде. Нанял охрану — два здоровенных лба. Они все знают. Меня выпускают из дому только с кем-нибудь из них. Одной — ни шагу.

Опять стала ходить в институт. Сдаю долги за пропущенный семестр. Туго дело идет. Такое впечатление, что у меня мозги инеем покрыты. Сижу на зачете с преподом один на один, а за дверью охранник стенку подпирает. Как в первом классе, честное слово!

Когда дела совсем хилые и препод на резьбу встает, отец дает денег на взятку. Не мне. Игорь, охранник, берет деньги, кладет их в зачетку и передает лаборанту на кафедре. Я с жадностью смотрю, как три зеленые бумажки уплывают мимо моего носа и прикидываю, сколько на них можно купить этого.

Отец боится, что я сорвусь… Правильно боится!

Денег у меня нет, да и физически купить я ничего не могу, из дому ни на шаг. Приходится глотать всякие таблетки, которые мне надавали в клинике, немного помогает.

Все равно тоска. Тоска, а в голове как будто немного прояснилось. Точно рассвет забрезжил вдали. И зачем я влезла в эту помойку?

Вот матери уже год нет, а за год я ее дай Боже чтобы один раз вспомнила, когда ее вещи продавала.

06.05.1998. Придумала одну операцию, как раздобыть денег.

Пришла как-то в комнату для охраны, а Игорь видик смотрит. В телике — парочка под душем. Он ко мне повернулся — глаза у него решительно шальные.

Пришла к нему вечером, в одной рубашке, он как раз в душе мылся. Тихонько вошла в ванную, благо в ней пару было как в бане, разделась и под душ встала. Не могу, говорю, хочу позарез… Он, конечно, приторчал от этого. Вижу, готов. Ну, думаю, еще немного, и будут у меня бабки.

Но что случилось потом, я не поняла. После душа он меня аккуратненько так вытер, халатик на меня свой надел и в комнату препроводил. Почему, говорю, неужели я такая страшная стала? Нет, говорит, просто отец твой обещал мне яйца оторвать, если что. Мне, говорит, яйца дороже, чем тридцать секунд удовольствия.

А ты, говорит, еще ничего, не расстраивайся.

Да, думаю, если в темной комнате и с закрытыми глазами… Эх, сорвалось!

14.05.1998. У меня новая идея. Завтра экзамен. Какой предмет — не помню. Я, конечно, нулевая, но на это плевать. Отец выдал Игорю заветные триста баксов на взятку. Тот положил их себе в нагрудный карман.

В институте все прошло как по маслу. Игорь положил в зачетку деньги, отдал лаборантке. Та бросила зачетку в ящик стола. Мы вышли. Ой, говорю, я еще кое-что забыла спросить, насчет курсовой. Ладно, говорит, спроси.

Я тихо вошла, как мышь, подошла к столу, взяла две бумажки (одну оставила преподу) и пулей вылетела обратно. Игорь говорит, что с тобой, сияешь вся. Да так, говорю…

После лекций говорю ему: давай к одному приятелю заскочим, я у него конспекты возьму. Давай, говорит, но все равно в квартиру вместе поднимемся. Нет, говорю, не надо, я раздумала.

Еле дождалась, когда вернулись домой. Закрылась в комнате, взяла телефон. Сотовый у меня забрали, пользуюсь обычным. Позвонила одному приятелю, Кире. Есть дело, говорю. Привези то-то и то-то. Он встал врастопырку. Не хочу, мол, тащиться куда-то к черту на кулички… Не бойся, говорю, я все оплачу. У нас забор, в заборе дырка за домом, со стороны реки. Часов в десять подгребай, я спущусь, бабки тебе передам и три дозы возьму. Договорились.

В десять я спустилась. Ворота на замке, Стеффи по двору ходит, редких прохожих облаивает. Меня увидела, хвостом завиляла. Я к забору, уже темно, ни зги не видно. Киря, говорю, ты здесь? Здесь, шепчет, давай бабки. Только я за деньгами в карман полезла, чувствую — кто-то меня за руку цоп! Кричу, выдираюсь, а это Игорь. А с другой стороны Кирю взял за жабры Валера.

Я не знала, что телефоны во всем доме, оказывается, теперь прослушиваются! Меня к отцу поволокли, а Кирю в милицию сдали прямо с тремя дозами. Он, наверное, теперь долго меня добрым словом поминать будет. На зоне…

Отец мне устроил разнос. Откуда деньги взяла, то да се. Говорю, Игорь пожалел и дал. За то, что я спала с ним!

Отец вызвал Игоря, на том лица нет. Божился, молился, клялся, что денег мне не давал и ничего между нами не было. Отец не поверил.

Да, говорю, а помнишь, как я к тебе в душ пришла? И стала все его тело описывать. Родинка, мол, у него там есть. А там небольшой шрам сантиметра три длиной, а как, говорю, он трахается! И стала описывать все в подробностях! Вот тебе, думаю, сексот несчастный.

Игорек весь побледнел, глаза забегали. Не было этого — на своем стоит.

Все равно его убрали. Другого взяли, Сергея. Этот не такой симпатявый, но надеюсь, сговорчивее будет.

31.05.1998. Кажется, Валерка Сергею все рассказал, что было, так что тот на меня глаза боится поднять. Это хорошо, что боится, значит, можно будет его приручить.

04.06.1998. В первый раз поехала с новеньким в институт. Остановись, говорю, хочу в кафе зайти, посидеть, чашечку кофе выпить. Пойдем, соглашается. Только без тебя, говорю, мне ваши рожи бандитские надоели до чертиков. Не могу, говорит, инструкция. Ах так, говорю, хорошо же!

Взяла платье с себя скинула и трусы тоже, вышла из машины, он даже блокировку двери не успел включить. Иду по улице голая, народ оглядывается. И трех шагов сделать не успела, как он меня скрутил, на заднее сиденье кинул. Потом вместо института привез домой, к отцу, все рассказал.

Отец говорит, это она в кафе наркотики хотела купить. Какой умный, думаю. Кто ж мне их даст без денег. Так, просто хотела испытать парня на прочность.

У Стасика просила денег. Он не дает. Смеется, сволочь. Брательник называется.

В другой раз приехали к своей новой мамаше, мол, с визитом. Пока Серега с ней чаи гонял, я вышла будто бы в туалет, а на самом деле в прихожей карманы ее пальто обшарила, в сумочку залезла, кредитку свистнула, немного мелочи. Так, крохи одни. Кредиткой не воспользуешься незаметно, каждую секунду хвост за мной тащится, а на мелочь ничего не взять.

Надо что-то делать!

05.06.1998. Надо что-то делать, потому что совсем мне хило.

Вообще-то нет, не совсем. Даже интерес какой-то появился: я их или они меня. Спортивный азарт?

Будто шутя предложила Сереге на паях снять деньги с мачехиной кредитки и дернуть вдвоем на юга.

Сказал, что подумает. Думай, говорю.

06.06.1998. Ну надо же! Эта сволочь все доложила отцу!!!

Перерыли все мои вещи, забрали кредитку, кое-какую мелочь, даже телефонную книжку с телефонами изъяли. Гады! Ненавижу всех, особенно этого Серегу! Я с ним когда-нибудь разделаюсь!

Думаю теперь, зря я тогда Игоря подставила, он был намного лучше, чем этот придурок, — только ходит и зырит на меня злобно. А с Игорем можно было хоть похихикать, посплетничать. К тому же я ему нравилась, я это чувствовала. Зря я его тогда так!

Ничего не пожалею, только бы этого узколобика выжить из нашего дома! Скоро он со мной даже в туалет ходить будет.

07.06.1998. Я совсем как будто в тюрьме. Мне ни к кому нельзя, ко мне никому нельзя. Скоро день рождения. Уже четвертак — страшное дело. Чувствую себя на все сто. На сто лет, в смысле.

Неплохой повод повеселиться, но если я даже приглашу кого-нибудь, то гостей так шмонать на входе будут, как будто при встрече с президентом!

Как я и предсказывала, теперь этот тип со мной ходит в туалет! В женский! В институте! Оборзеть можно! Чтобы пописать, я должна у него спросить разрешения. Идет со мной в «дабл», смотрит, чтобы в кабинке никого и ничего не было, причем ему плевать на писк и вопли девчонок, заглядывает в бачок и в мусорную корзинку с использованными прокладками! Нет, кажется, у меня уже и без «ширева» крыша едет!

Интересно, сколько ему платят за такую грязную работу? Наверное, очень много!

Скоро он будет пристегивать меня наручниками к своему запястью, как это делают полицейские.

9.06.1998. Тот день, когда его смена (они с Валеркой дежурят через сутки), для меня автоматически становится черным. Когда смотрю на его гнусную рожу — ужасно невыразительная физиономия, нос свеклой, пористая кожа, следы от давних прыщей, маленькие свинячьи глазки, — меня тошнит! А эта его привычка вечно жевать жвачку! И эта ментоловая вонь изо рта! А его отвратительная привычка, пожевав жвачку, выплевывать ее в бумажку, аккуратно заворачивать и прятать в карман!

Представляю, у него, наверное, полные карманы прожеванных резинок. Может быть, он их оставляет на потом, чтобы дожевать? Бр-р!

11.06.1998. Решила быть с ним любезной. Пригласила к себе. У нас плохие отношения, говорю, так нельзя, давай выпьем, посидим… Не пью, говорит. И не куришь, спрашиваю? И не курю. И с бабами дела не имеешь? Нет, говорит, я голубой.

Черт!

13.06.1998. Заметила, что жизнь обрела для меня особый смысл, когда появился этот тип. Мозги мои, до этого мирно плававшие в дремоте, как куриный пупок в бульоне, стали активно работать, шевелиться. Жить стало намного интереснее. Появился стимул, появилась идея — кто кого. Или я его достану, или он меня. Пока борьба идет с переменным успехом, но еще не вечер. Есть у меня одна соблазнительная мыслишка…

Видела у него пистолет на боку. Интересно, выстрелит он в меня, если что? Я в него — легко. Только не знаю, как стрелять.

Надо проверить, действительно ли он голубой…

27.06.1998. Выписала по каталогу порнофильм для гомиков. Сама просмотрела с большим интересом. Никогда не думала, что у них так все…

Для проверки сначала подсунула кассету Стасику. Говорю, полюбуйся. Не, говорит, забери, не выношу этого блядства.

Бросила кассету на кухне. Интересно, клюнет он на приманку?

29.06.1998. Клюнул! Точно клюнул!

Утром вчера смотрю, кассеты нет. Вчера было Валеркино дежурство, значит, он и взял. Прошла в комнату охраны, смотрю, кассета там валяется. Пленка минут на десять фильма прокручена, значит, Валерка включил, посмотрел, обплевался и вырубил.

А сегодня Серегина смена. Опять прошла в их комнату. Искала, искала кассету, а она в видике торчит! Больше половины прокручено! Значит, по вкусу пришлось!

Интересно, а что он при этом чувствовал? Может, дрочил? Как представила себе эту картину, чуть не сблевала.

01.07.1998. Сказала, что приглашу друзей. Отец озаботился. Просил, чтобы не слишком много и чтобы «не из тех». А где я ему возьму «не из тех»? Пригласила Дюшу Глебовича. Дюша — вот кто мне поможет. Назначила день вечеринки как раз на его дежурство, специально. Если даже ничего не выгорит, то хотя бы поприкалываюсь.

05.07.1998. Вечеринка была, но она мне оказалась не в радость. Маринка по секрету поведала, что Свидлер про меня спрашивал. Сначала он думал, что я сдохла от «передоза» или попалась с товаром, в тюряге сижу, а потом ему ребята из института доложили, что я завязала и теперь в полном порядке.

Он велел передать, что из-под земли достанет, задницу на уши натянет, если я ему двадцать штук баксов не верну. Ну естественно, если я буду и дальше как царевна Несмеяна в своем тереме сидеть — фиг ему, конечно. Не достанет. Но я ведь не собираюсь всю жизнь здесь гнить! Моя цель — вырваться! Любой ценой вырваться!

Надо достать денег. Свидлер ведь может и под нож пустить даже за меньшую сумму, ему это запростяк. Даже хорошо, что, когда я появляюсь на людях, за мной хвостом тащится эта «горилла» с обожженным кирпичом вместо морды. И пушка у него из-под пиджака выразительно выглядывает.

А все равно страшно! Подкинет Свидлер что-нибудь под видом «марафета», на тот свет в три секунды отправишься — никто и концов не найдет. А я ведь не удержусь, если «марафет» увижу. Я ведь себя знаю…

06.07.1998. Хорошо, что закончился этот дурацкий день рождения! С Дюшей полный облом случился. Полнейший!

Нет, сам Дюша был, конечно, в полном порядке. Пришел, такой лапочка, симпатявый такой. Джинсы попку обтягивают, глазки подведенные ресницами хлопают. Он обесцветил волосы, а я и не знала. Он не такой манерный, как другие геи, но на него все сильно клюют, может быть, оттого, что он кажется таким трогательным и нежным…

Были танцы. Моя «горилла» сидела, как ком дерьма на дороге, и наблюдала, как все тащатся во время «медляка». Наверное, вглядывался в полумраке, не сунул ли мне кто-то «ширево» в карман. Я утанцевалась до упаду.

А Макс оказался настоящим другом. Приглашая, он шепнул мне, что принес для меня подарок. Во время танца мы стали с ним целоваться, и он мне незаметно сунул свернутую в трубочку упаковку амфетамина. Потом я украдкой спрятала ее в бюстгальтер и при случае засунула под рассохшуюся паркетину в комнате. Сразу глотать не стала, мне нужна была в тот вечер светлая голова, чтобы окончательно расправиться с «гориллой».

Но ничего не получилось. Дюша сначала кокетливо заявил, что Серега не в его вкусе, но потом согласился поприкалываться и пригласил его на медленный танец. Я за день до этого втихую спрятала видеокамеру на шкаф в комнату охраны, и надо было только нажать кнопку, чтобы зафиксировать интересные кадры. Нажать кнопку записи обещал сам Дюша. Просил потом, если получится, переписать кассету.

Но случился полный облом! Как Дюша ни вился вокруг «гориллы», как ни лез своими девичьими лапками с розовыми ноготками ему под рубашку, все впустую. И весь день рождения впустую, и все мои планы — прахом! «Горилла» сидел с каменной физиономией и только пристально следил за тем, как мы с Максом изображаем из себя бешеную страсть. А мне действительно хотелось, я так давно этим не занималась… Гости были уже достаточно забалдевшие, и мы с Максом решили уединиться. Макс был под кайфом, ему это все тоже было в охотку. Я подумала, что если меня не будет в комнате, то и «горилла» станет посвободнее, и потащила Макса к себе.

Но едва только мы с Максом стали подниматься наверх, как «горилла» отшвырнул Дюшу в сторону, точно дохлого котенка, и направился за нами. Я не успела закрыть дверь, как он просунул ногу в щель. Что, мне уже и потрахаться с парнем нельзя, спросила я.

Тот стушевался, но добросовестно просидел под дверью все полчаса, пока мы с Максом не закончили. Заметив, что я нормальная, не на взводе, он сразу же успокоился. Что, у него из зарплаты вычтут, что ли?

Хотя мне очень хотелось, но на этот раз мне совершенно не понравилось. Как будто вообще впервые в жизни. Макс мерзко хихикал, никак не мог попасть в меня, все промахивался. Ему-то было все равно, я знаю, это после двух доз-то! А я вспоминала то, как это бывало в прежние времена, и мне стало откровенно паршиво. Вместо захватывающего полета в неизвестность — слабая щекотка между ног. Вместо нескольких часов наслаждения — жалкие несколько секунд. Кончилось тем, что я столкнула Макса на пол и стала одеваться. Он так и остался валяться на коврике возле кровати.

Я была злая как сто чертей. Этот тип-узколобик может быть полностью доволен — вечер был безнадежно испорчен.

В комнате тем временем уже царила полная невменяемость. Дюша надрался до положения риз и стал плакать, что его никто не любит. Маринка целовала его в шею и пьяно спрашивала, как его вообще можно любить, если он голубой. Саша с Ольгой откровенно занимались этим на глазах у всех, и им было наплевать. Стасик поочередно кидался на всех девчонок, не в силах остановиться ни на одной. Его приятель Артем (очень странный парень, кстати) от него тоже не отставал. Как это называется? Вакханалия, что ли? Или оргия? А чем они отличаются друг от друга, не знаю. Короче, царила полная и откровенная мерзость. Я даже не предполагала, что все это будет так отвратительно.

Я в одиночестве сидела за столом и думала, как бы их всех выгнать к чертовой матери.

В это время Дюша заметил вернувшегося в комнату «гориллу» и повис у него на шее. Он кричал: «Пойдем танцевать, я тебя хочу, как ни одного мужика на свете!» Тот молча отодрал его от себя и небрежно бросил в угол, как ком грязного белья. Там Дюша, свернувшись калачиком, и заснул до утра. На ресницах у него дрожали крупные, как бриллианты, слезы.

Мне ничего не оставалось, как тихо в одиночестве надраться. Я пила водку, оставаясь трезвой как стеклышко, и только печально думала о том, откуда взять двадцать штук для Свидлера. Если продать хотя бы одну отцовскую машину, хватит с головой. Но кто ж мне даст ее продать?

15.07.1998. Началось нечто ужасное! Звонил Свидлер! Откуда он узнал наш загородный телефон? Сказал, что поставит меня на счетчик и никакая охрана меня не спасет. Грозится, конечно, но все равно неприятно.

Хуже всего то, что разговор, естественно, прослушивался, и в тот же вечер отцу было доложено, что мне кто-то угрожает. Отец, конечно, сразу всполошился, закудахтал, что да как.

Пришлось все ему рассказать. Я попросила денег. Сказала, что лучше отдать. Это такие люди, лучше не нарываться.

Отец сказал — никаких денег! Он не собирается спонсировать наркоторговцев. Еще он нес какую-то фигню насчет того, что он, как отец, понимает тех родителей, дети которых… Он не хочет, чтобы на эти деньги была куплена новая партия наркотиков и переправлена в страну… С какой стати он будет отдавать какому-то неизвестному бандиту Свидлеру честно заработанные деньги. И прочая, и прочая, и прочая…

Ты сам производишь наркотик, говорю. Спирт — это тот же наркотик, только меньшей концентрации. А алкоголики — те же наркоманы. И значит, ты такой же наркоторговец, как и Свидлер. Прямо так и сказала.

А он как взвился, мол, крепкие спиртные напитки не запрещены, а даже поощряются государством.

Ничего себе, говорю… Ну ладно… А вот если бы, говорю, у тебя взяли партию спирта, а деньги за нее не отдали, что бы ты сделал?

Обратился бы в суд, отвечает.

Черта с два, говорю. Потому что через суд неизвестно, получил бы ты свои деньги и когда получил. А на самом деле нанял бы ребят типа «гориллы», дал бы адресок должника и приказал переломать ему кости. А если и после этого не получится — то кости его жены или ребенка. Так вот, и я оказалась в такой же ситуации, как этот виртуальный должник.

Отец замолчал. Подействовало. Все равно, говорит, тебя охраняют, бояться нечего. А если еще будут звонить, заявлю в милицию.

Флаг тебе в руки, говорю, а мне удавку на шею!

Вот и поговорили…

16.07.1998. Всего-то какие-то паршивые двадцать штук!

17.07.1998. Позвонила Маринке, попросила сказать Свидлеру, что отдам, только не сразу.

Вечером она перезвонила. Говорит, что ничего слушать не желает.

20.07.1998. Из дома не выхожу ни с Валерой, ни с «гориллой». Стыдно себе признаться, но боюсь. Никогда не боялась смерти, даже хотела ее, а вот теперь боюсь. Маленький, подленький страх за свою паршивую жизненку.

Кому она нужна?

23.07.1998. К Стасику в офис нагрянули какие-то молодчики, избили его, сломали два ребра, выбили зуб, сказали, что если отец не заплатит в двухдневный срок, то спалят офис и все машины — на сто пятьдесят тысяч долларов.

24.07.1998. Стасик вышел из больницы весь синий от побоев. Смотрит на меня волком.

Отец со мной не разговаривает, Наталья Ивановна помалкивает, Валера глядит мимо меня, тоже небось боится за свою шкуру. Даже «горилла» какой-то не такой. Перестал мне делать замечания, целыми днями смотрит видик и молчит.

Ну и черт с вами всеми!

24.07.1998. Ночь.

Может быть, моя смерть что-нибудь решит? Надоело все, сил больше нет. Прощайте все. Я не могу больше так жить. Папа, прости. Прощай, Стас. Достаю из-под паркета упаковку амфетамина, разом — все. Главное, вся жизнь прошла по-дурацки…»

Машу нашел охранник Сергей, тот самый «горилла». Она лежала на полу своей комнаты в бессознательном состоянии, с почти остановившимся сердцем и зрачками, не реагирующими на свет. Никого не было дома, кроме них двоих. «Горилла» трясущимися руками погрузил девушку в машину и помчался в местный военный госпиталь. Там он чуть ли не на коленях умолял докторов спасти ее и обещал денежную благодарность от ее отца.

Пока врачи вытаскивали Машу с того света, «горилла» сидел под дверью процедурной, сжав голову руками. Его губы беззвучно шевелились. Что он бормотал про себя? Молитвы? Проклятия? Шептал, что больше ее пальцем не тронет и слова поперек не скажет? Он дрожал за ее жизнь? Или трясся за свое высокооплачиваемое место и непыльную работу?

Неизвестно. Никто его об этом не спрашивал, а он никому об этом не рассказывал.

Ей не дали умереть. Ее спасли от «передоза». Только от себя самой никто не мог ее спасти.

Чипанов нанял бандитов, и те вроде бы полюбовно решили дело со Свидлером. По крайней мере, звонки прекратились. У Стасика быстро зажили сломанные ребра, он вставил себе новый металлокерамический зуб за тысячу долларов, который ни за что не отличишь от настоящего. Машу выписали из больницы и вновь водворили в роскошный загородный дом, в уютную комнатку с видом на реку на втором этаже.

Все успокоилось. Звонки с угрозами прекратились. Маша стала тише воды ниже травы. Но ее молчание было похоже на затишье перед бурей…

И вот опять — невидящий взгляд, устремленный в пространство, бездонные зрачки, затопившие глаза, беззвучная музыка, звенящая в ушах. Мог ли ее кто-нибудь спасти от этого? Спасти ее, похоже, было поручено мне.

Глава 17

Посреди ночи я внезапно проснулась от громких криков, доносящихся из соседней комнаты. Перегородки между спальнями были фанерные, и спросонья мне показалось, что свора каких-то ненормальных кричит и спорит аккурат возле моей кровати. А может быть, даже уже и дерется!

Я спустила ноги на пол и села в постели, ежась от холода.

— Дурак! Что ты понимаешь! — провыл из-за стены чей-то высокий голос. — Если хоть вякнешь об этом, я тебя убью!

«Э, ребята, только не здесь», — негромко произнесла я и стала одеваться. Следовало бы пойти и утихомирить не в меру разбушевавшуюся компанию. Я натянула на голое тело длинный свитер, сунула ноги в тапочки и вышла за дверь.

— Если ты хоть слово скажешь отцу про нас, тебе самому станет худо! — В высоком, срывающемся визге я с трудом узнала Машин голос. — Я ему все расскажу!

Я вышла из комнаты и осторожно прокашлялась перед дверью соседней, прежде чем ворваться и испортить ссорящимся всю сладость полуночного скандала.

— Ну что ты расскажешь, что? — В гневно рычащем басе угадывались знакомые Стасиковы интонации.

«Обычные разборки между братцем и сестрицей, — подумала я. — Наверное, «Сникерс» не поделили».

— Все расскажу! Про твои шашни с этой девкой!

«Какая еще «девка»…» Я протянула руку, чтобы открыть дверь, но моя длань застыла на полпути.

— Ну, ну? А еще про что? — послышался насмешливый голос Стасика. — Да что ты знаешь, наркоманка несчастная?

Тут я вспомнила, что со сна, наверное, представляю собой не очень эстетическое зрелище — волосы всклокочены, как будто на моей голове свил гнездо аист, глаза щелками, физиономия помятая, с отпечатками шва от подушки.

— Все знаю про тебя! Ты у меня вот где! — Очевидно, в этот момент к носу взбешенного Стасика поднялся плотно сжатый кулак. — Да я такое про тебя знаю, что…

Послышалось пыхтение, звук упавшего на пол тела, девичий осторожный (поскольку глубокая ночь все же накладывала некоторые ограничения на звуковые диапазоны скандала) визг, утробное мужское рычание.

— Отпусти, дурак, больно!

Я вошла в умывальную и плеснула на лицо холодной водой. Стоит ли вообще вмешиваться в семейные разлады? Свои собаки грызутся — чужая не приставай, говорит народная мудрость, а я что-то в последнее время стала очень чуткой к народной мудрости.

Из комнаты послышался сдавленный злобой голос:

— Ну, что тебе еще про меня известно, что? Говори, с-сука!

— От кобеля слышу! Если я сука, то ты, мой братец, сам знаешь кто…

Я взяла с туалетного столика расческу и провела ею по волосам. Ну так и есть, воронье гнездо, как я и предполагала…

— Говори, что еще знаешь!

— Знаю, что ты решил со своим дружком! Да, вот так! Знаю! И не смотри на меня так! Отпусти, мне больно! Я знаю, что вы с ним задумали! Захочу — и помешаю!

— Откуда ты знаешь, дура? — послышался Стасиков сдавленный хрип.

— Отпусти, сказала! Мне больно!..

Приведя в порядок прическу, я стала обдумывать, входит ли в круг моих обязанностей защита Маши от рукоприкладства со стороны ее излишне горячего братца. После небольшого анализа я пришла к выводу, что, очевидно, внутрисемейные отношения вне моей компетенции и мне здесь более свойственна роль стороннего наблюдателя.

— Откуда знаешь, говори!

— Ты дурак! Телефон-то прослушивается! Неужели ты этого не знаешь!

— Не ври, из своей комнаты ты ничего не могла услышать!

— Мне все рассказали!

— Кто, этот твой дружок? Да я его убью! Вот гад какой!

— Ты отпустишь меня, наконец! Ты мне уже вывихнул руку!

— Да что рука, у тебя мозги наркотиками вывихнуты!

— Это не твое дело!

— Еще как мое! Говори, что он слышал! Все говори!

— Все слышал! Все, что вы собираетесь сделать! Не понимаю, зачем тебе эта дура сдалась!

Тут я задумалась на секунду, о какой, собственно, дуре идет речь. Возможно, речь шла обо мне лично, хотя я себя всегда считала довольно-таки умной, однако в сложившейся ситуации мое мнение не могло иметь решающего значения. Хотя при чем тут я? Может быть, они говорят о какой-нибудь другой особе?

— Зачем надо, затем и сдалась! — прорычал Стас. — С твоим приятелем я сам поговорю, а ты, если еще вякнешь… Жить в этом доме больше не будешь, поняла? Вообще жить не будешь! Ясно?!

— Ой-ой-ой! Напугал! Не пугай, я уже пуганая. Ничего ты мне не сделаешь, не на таковскую напал! А одно мое слово — и все твои планы… Фьюить! Рассыплются прахом! Понял?

— А одно мое слово отцу — и твоего хахаля через минуту здесь не будет! А значит, и ты, милая, останешься без «дури». И никто тебе не поможет!

— А мне плевать! Не он, так другой! Смогу хотя бы и через ту идиотку доставать, которую отец нанял, чтобы за мной присматривала, она и не заметит! Я мно-о-ого могу чего придумать!

Это вот точно речь идет обо мне! Не очень-то приятно, когда тебя за глаза называют идиоткой. Но в глаза еще хуже, не правда ли?

— Ладно, надоело мне с тобой базарить… Я все сказал… Одно твое слово — все! Понимаешь — все!

— А ты понимаешь, что одно мое слово — и тебе все?

— Не дождешься! Поняла, сестрица? Я люблю работать на опережение!

— Посмотрим, кто кого опередит! А что, Стасик, хочется узнать, каково это, когда хрустальная мечта рассыпается прахом? А?

— Я все сказал! А твой хахаль… Я с ним завтра поговорю! И посмотрим, что он мне на все это скажет!

Дверь соседней комнаты заскрипела, открываясь. Наконец-то ночной спор с легкой дракой подошел к концу.

Я встала с края ванны. Слава Богу, моего вмешательства не потребовалось. Нет, но какие были крики — мертвого разбудят! Не думаю, что мое присутствие могло бы многое изменить. Не могла же я закрыть свои уши, чтобы не слышать их откровений. Да и не помогло бы это при такой слышимости.

Я стянула с себя свитер и нырнула под теплое одеяло. Сон навалился на смеженные веки, но что-то мешало мне полностью отдаться нежному объятию Морфея. О какой девке говорила Маша? Может, о той, которую убили недавно? Неужели Стасик ее не только подвозил, а еще кое-что похуже…

Сон все не шел. Я рывком села на постели. Значит, у него рыльце все же в пушку… Я поежилась. Вспомнила его мускулистые руки, его занятия в тренажерном зале… Да, такому качку задушить человека — все равно что мне выпить чашку кофе. Мелочь, а приятно… Вдруг вспомнилось, как накануне вечером мы сидели на диване, как его рука, сильная, мускулистая, поросшая редким пухом, лежала на моей ладони, а потом ласково сползла с нее и осторожно двинулась в путь… А если бы ему захотелось погладить не мои коленки, а мою шею?

Меня всю передернуло. Неужели это правда? А недвусмысленные угрозы сестре? А обещания убить ее, если она проговорится? Далеко ли от сказанных сгоряча слов до настоящего действия? Да нет, только пугает, успокоила я себя. Впрочем, между братьями и сестрами бывают такие темные, запутанные отношения, что лучше в их дела не соваться. Конечно, если Маша узнала что-нибудь такое, он должен ее припугнуть. Я бы и сама, наверное, поступила так на его месте.

Они говорили о Машином хахале… Кто это? Неужели один из охранников? Да больше некому и быть! Больше в доме никого не бывает. Тогда кто из них — Валера или Сергей? Я почесала затылок. Вот тебе на! Не заметить такого потрясающего романа, который разворачивается под моим носом! Нет, кажется, сыщик из меня действительно никудышный. Итак, Валера или Сергей? Скорее всего Валера. У него, правда, не так много извилин, как у орангутанга, но тоже ведь есть кое-что. Может быть, он все же не такой тугодум, каким хочет казаться, вот ведь и кроссворды разгадывает… А это все-таки занятие, требующее интеллекта.

Черт! Дались мне эти кроссворды… А может быть, все же Сергей? Да ведь Маша в своем дневнике писала, что он голубой! А может, притворяется? Тут мне вспомнился вечер, тот самый, когда заявилась жена хозяина и устроила скандал по поводу моего присутствия в загородной резиденции. Тогда я искала Сергея по всему дому и никак не могла найти, а потом он явился как из-под земли. Может быть, в это время он был у Маши? Да нет, ерунда, решила я. Она его ненавидит! Ладно бы она это демонстрировала только на людях, но ведь есть дневник, где она так и пышет ненавистью к этому типу. «Горилла», как она его называет. Что ж, «горилла» — она и есть горилла…

Нет, Сергей исключается. Несовместимость характеров — вот как это называется. Она его терпеть не может — он ее не выносит. Идиосинкразия. Примерно такую же идиосинкразию, наверное, испытывает ко мне жена хозяина Александра, на что я ей отвечаю взаимностью.

Нет, Сергея я вычеркиваю… Тогда остается Валера. Стасик в пылу спора сказал, что это Машин хахаль докладывает ей обо всех телефонных разговорах внутри дома. Ах он жук такой, этот Валера! Заливал мне, что я могу по телефону болтать спокойно, он будет галантно отключаться от прослушивания. А сам, наверное, сразу же доложил Маше, что я никакая не дочка старого приятеля Чипанова, а «подруга по найму».

В сильнейшем гневе я заходила по комнате, для тепла накинув на плечи одеяло. Белый хвост волочился по полу, как край мантии, и сама я, наверное, напоминала древнеримского сенатора. Стоп! Я чуть не налетела лбом на шкаф. Но ведь в тот вечер, когда я так легкомысленно болтала с Мишкой по телефону, дежурил Сергей. Значит, все-таки он?

Голова пухла от мыслей, догадок и сомнений. Нет, ночью способности к аналитическому мышлению стремятся к нулю. Лучше выкинуть из головы все эти дурацкие интриги и попытаться заснуть.

Я рухнула на постель и накрылась с головой одеялом. После небольшого аутотренинга («я сплю, я конечно же сплю, я, несомненно, уже сплю») я действительно заснула, и первое, что приснилось, — это был здоровый толстый негр шоколадно-коричневого цвета с солнечно-белыми зубами. Потом зубы отчего-то отделились от негра и зависли над изголовьем, постепенно превратившись в узкий серп месяца. После чего я сразу же рухнула в черную бездну.

Вот уже несколько дней Елена Катасонова ловила себя на том, что с тревогой и нетерпением ждет окончания рабочего дня. С тревогой — потому что она боялась, вдруг ей подкинут какую-нибудь срочную сверхурочную работу и она не сможет отвертеться от нее, а с нетерпением — потому что внизу, возле здания банка на Воронцовской улице, ее ждала красивая темно-синяя машина с тонированными стеклами и в машине ее ждал… Ну, в общем, ее ждал один юноша, который претендовал на должность самого близкого Елене человека, и претендовал очень успешно…

Их роман начался в общем-то обычно… Она возвращалась домой после зверски напряженного рабочего дня. Настроение было на нуле, а то и ниже. Елена медленно брела по парку домой, а мысли ее крутились вокруг одного сюжета: ее небольшой промах (не вовремя отправила платежку важному клиенту), выговор начальника, ее униженные обещания, что больше этого не повторится… Все это было так ужасно! Все это было так не похоже на первые дни ее работы в этом банке!

Лена Катасонова была высокой и привлекательной девушкой двадцати двух лет. Она жила не в Москве, а в зеленом пригороде столицы, и, возможно, именно поэтому ей удалось сохранить свежий цвет лица, великолепную осанку, которой позавидовала бы даже английская королева, и непосредственность, которая так приятно шла ее легкому румянцу, ослепительно белой коже и длинным темным волосам, спускавшимся много ниже лопаток. Вообще-то Лена никогда не думала заниматься скучными бухгалтерскими делами, нудными валютными операциями и мелкой конторской работой. С детства она мечтала о головокружительной карьере фотомодели!

Внешние данные ей обеспечили беспроблемное поступление в школу моделей при известном женском журнале. Там девочек учили ходить, двигаться, носить одежду, правильно накладывать макияж, а также хорошим манерам. Далее планировалось участие в престижных международных конкурсах, контракт с крупнейшим отечественным модельным агентством «Red stars», съемки для иллюстрированных журналов. Далее — по ситуации. Или удачное замужество за подвернувшегося под руку бизнесмена, или, если карьера покажется ей к тому времени более перспективной, чем скучная материя супружеских отношений, дальнейшее восхождение на модельный Олимп. Еще недавно Елена закрывала глаза и представляла себя на обложке журнала «Vogue», обвешанной бриллиантами, как новогодняя елка, в потрясающем вечернем платье, например от Стеллы Маккартни. «Я смогу», — думала Елена, закрыв глаза. У нее все для этого было: великолепная внешность, холодный ум, расчетливость, желание добиться успеха в жизни.

Это было еще недавно, кажется, почти вчера… А потом все вдруг резко прекратилось. Оказалось, что она переоценила свои силы. Слишком уж полагалась на свой холодный ум, на свою пресловутую расчетливость, которой, как оказалось в итоге, она была лишена напрочь. Все объяснялось просто, очень просто — бедная девочка влюбилась!

Они познакомились на одном из вечеров, который обслуживали девочки из агентства. Начинающих моделей специально нанимали для заключения важных сделок и последующего банкета как красивое оформление, закрепляющее деловые контакты. Там она и познакомилась с Крапаковым. Он был великолепен. В строгом костюме, белоснежной рубашке, в потрясающей красоты галстуке. У него даже носки были такие, как должны быть на мужчине «со вкусом» (во-первых, по цвету подходили к брюкам, а во-вторых, их длина не позволяла видеть волосатую кожу голени, когда он сидел закинув ногу на ногу). Честно говоря, Елена впервые встретила мужчину, который до такой степени соответствовал ее представлениям о настоящем мужчине. И костюм, и галстук, и необыкновенный парфюм, в котором мешался запах сандалового дерева с запахом дорогих сигар и настоящего французского коньяка… И даже носки! Бедняжка тогда еще не знала, что все эти мелочи ему подбирает жена.

Пожалуй, она была бы не прочь выйти за него замуж… И внешне он был тоже очень ничего — волевой подбородок, открытое мужественное лицо, мягкие волосы, с художественной небрежностью закинутые набок… Он сразу же обратил на нее свое внимание. Он отнесся к ней не так, как к постельной девочке или к художественному оформлению зала для приемов, — как к женщине… А это было уже немало!

Он оказался управляющим крупного банка. У них начался роман… Мама Лены, работавшая провизором в славгородской аптеке, конечно же была против их связи. Как только она узнала, что он женат… Что тут началось! Скандалы следовали один за другим.

— Он хочет на мне жениться! — верещала Лена.

— Пусть сначала разведется! — парировала многоопытная мама.

Она оказалась права, ее бедная, мудрая мама… Она оказалась, как всегда, права!

Но тогда Лена не желала ничего слышать. Она ушла из дома.

А потом их отношения совершенно испортились. Поняв, что обещанный брак откладывается на неопределенное время, Лена стала требовать развода. Или — или, сказала она. «Подожди, — ответил он. — Я не могу так сразу, у меня же дети!»

А потом она узнала, что в той командировке в Австрию, куда он ездил без нее, его сопровождала некая Марина из кредитного отдела. Лена давно уже подозревала, что между ними что-то не то… Нет, на самом деле между ними оказалось именно то, о чем она подозревала… Она прямо высказала свои претензии возлюбленному, но тот даже не удостоил ее разговором.

Наступила пора расставаться со своими иллюзиями. Именно в эту пору Лене и пригодилась ее расчетливость, холодный ум и умение просчитывать варианты. Она решила сделать ход конем.

Для этой цели был выбран генеральный директор банка, сорокалетний мужчина кавказского вида. Несколько умелых вздохов, упражнение, которое называется «стрельба глазами», глубокий вырез кофточки, запах духов и волосы, щекочущие щетинистую щеку, когда Лена подавала бумаги на подпись, — и Сурен Карменович отреагировал, как и должен был отреагировать обычный мужчина, да еще восточный…

Потом, когда она уже поправляла юбку, он спросил, все еще тяжело дыша:

— Что ты хочешь?

Но она лишь многозначительно улыбнулась. Она знала, чего хотела.

Лена не рассчитывала на долгую связь с Суреном Карменовичем. Ей не это нужно было от него. Фи, как мерзко быть любовницей типа, у которого даже пальцы-сосиски на руках покрыты жесткой черной шерстью… К тому же он так стар… Гораздо важнее, чтобы об их связи узнали все. Это было очень важно!

Потом, когда Лена окончательно надоела Крапакову, точнее, когда она стала ему мешать, он сказал так: «Или ты сама уходишь по доброй воле, и я тебя пристраиваю на хорошее место у своего приятеля, или…»

Она знала, что означают эти слова. Эти слова означали, что она наскучила ему хуже горькой редьки и он задумал сплавить ее одному из своих друзей. Сделать одолжение за оказанную услугу — любезный ответ партнеру по бизнесу.

— Я не хочу увольняться, — парировала Лена ангельским голоском и рассчитанным движением опустила ресницы. — Мне так нравится здесь работать! Я думаю, Сурен Карменович подыщет мне хорошее место…

Она с удовольствием наблюдала его перекошенное лицо, которое при имени Сурена Карменовича слегка побледнело и покрылось холодным потом.

Так Лена стала обыкновенной операционисткой в валютном отделе на небольшом окладе, едва покрывавшем ее денежные затраты. Она переехала к родителям (теперь ей приходилось добираться на работу почти два часа), перевезла все свои роскошные вещи — подарки Крапакова, сделанные им в лучшие дни их связи, и стала жить на весьма скромную зарплату рядовой служащей банка. Но она не сомневалась, что ее звезда приведет ее к сверкающей вершине, на которой было все: сладкое чувство мести, обеспеченность, уверенность в себе и высокомерное отношение к нему, ползающему в пыли перед ее остроносыми лаковыми туфельками…

Порой они сталкивались в коридорах… Порой она видела, как, торопливо поправляя на ходу юбку, из его кабинета выходит новая секретарша, кудрявая миленькая дурочка, напоминающая резиновую куклу из «Детского мира», в то время как в приемной томился в ожидании очень важный клиент. Недавно и она выбегала такая — восторженная, раскрасневшаяся, счастливая… Уверенная, что именно это и есть любовь…

С холодным удовлетворением она ловила слухи, циркулировавшие среди младшего персонала банка, о новых сексуальных подвигах своего бывшего босса, о том, что та самая Марина, на которую она еще недавно не могла взглянуть без сжатых в ярости кулаков и наворачивающихся от обиды слез, уже метет подолом пороги кадровых агентств, уволенная с «волчьей статьей» — как не справившаяся со своими должностными обязанностями. Когда подошел срок прощаться с красивой должностью Первой Любовницы, недалекая Марина опрометчиво вздумала качать права…

Все бесконечные восемь часов рабочего дня, уносясь в небесную высь от платежек, факсов и отчетных документов, Лена строила в своем воображении несбыточные планы мести. Она мечтала о том, что наступит время, наступит вожделенный миг — и Крапаков будет ползать перед ней на коленях, умоляя о милости. Она не знала, в чем будет заключаться ее месть, но знала, что она будет ужасна. В том, что этот миг рано или поздно наступит, она даже не сомневалась…

Омерзительные вызовы с бумагами в кабинет к Сурену Карменовичу продолжались… И опять склонившиеся волосы щекотали его иссиня-сизую щеку, и опять толстые сосиски, покрытые черными волосами, шарили по ее телу. Такова была расплата за удовольствие остаться на рабочем месте. И она терпела это. Терпела, потому что надеялась с процентами отплатить за все: за унижение, за сексуальные услуги, за посещения полутемного кабинета. Она всегда надеялась на лучшее, но все же иногда отчаяние душной волной подкатывало к горлу, и тогда… тогда ей казалось, что она не выдержит!

Ее удерживало от резкого поступка только то, что визиты к Сурену Карменовичу были достаточно редки. Они происходили лишь в то время, когда личная секретарша директора не могла обслуживать своего шефа в связи с временными недомоганиями. А иначе можно было просто сойти с ума!

После посещения кабинета директора Лена сразу же уходила в женский туалет, там сначала долго плакала, затем тщательно отмывала от отвратительных прикосновений все, что могла отмыть, затем подкрашивалась, чтобы товарки по работе не имели лишнего повода для сплетен, а потом, прямая, независимая, гордая, она шла по коридору на свое рабочее место походкой, которой бы позавидовала даже английская королева… Но разве утаишь шило в мешке? Сплетни о ней были гораздо страшнее действительности.

Потом она встретила наконец его. Правда, он не был важным клиентом банка, не был сотрудником одного из его филиалов, он даже не был крутым бизнесменом. Просто однажды повесив нос она шла домой (склоненная голова, тяжелые мысли, в ушах звучал выговор начальника и ее собственные униженные заверения в том, что это больше никогда не повторится). Ей было так тоскливо! Хотелось броситься на землю и зарыдать, но мешали люди, которые шли за ней по тропинке к автобусной остановке. Да и в автобусе могли бы увидеть ее заплаканное лицо!

Он лихо подкатил к остановке именно в тот момент, когда Лену, отшвырнув от дверей переполненного автобуса, вновь отбросило на тротуар и она чуть не упала. Это был предел неудач и унижений! Слезы защипали глаза, губы обиженно задрожали, как у расстроенного несправедливостью ребенка.

— Девушка! Садитесь, я вас подвезу!

Она оглянулась. Из шикарной, как ей показалось сквозь слезы, машины с лоснящимися боками выглядывал молодой человек в темных очках и приветливо улыбался ей. На мгновение он показался ей посланником чужой планеты, пришельцем, явившимся, чтобы унести ее из этой ужасной жизни. Будь что будет!

Она взяла себя в руки. Слезы мгновенно просохли. Решительным шагом она подошла к машине и рванула переднюю дверцу.

— Меня зовут Лена! — уверенным голосом, в котором не было и малейшего намека на недавнее хлюпанье носом, заявила она. — Не замужем, но телефон свой я никому не даю. Отвезите меня на Привольную, номер 22.

— Информацию принял, — весело отозвался молодой человек и добавил улыбаясь: — Только в ней нет нужды. Я вас знаю!

Так они познакомились.

Сначала Лена встречалась с ним неохотно. Не то чтобы этот юноша ей не нравился, но она так долго ждала принца на белом коне, что разглядеть его в обыкновенном молодом человеке ей было очень трудно. Но зато потом… Как-то внезапно она поверила, что он нужен ей, что она нужна ему… Как-то внезапно она стала надеяться на лучшее…

Обычно он ждал ее после работы возле дверей банка. «Опель» с визгом тормозил прямо напротив вращающихся дверей и ждал, когда зеркальное стекло дрогнет и появится знакомая фигура с королевской осанкой и гордо поднятым подбородком. Неторопливой походкой Лена пересекала набережную, подходила к автомобилю… Небрежным движением откинув волосы и подобрав полы пальто, она садилась на переднее сиденье и краем глаза удовлетворенно наблюдала обращенные в их сторону лица: сослуживцы и сослуживицы горячо обсуждали ее новый роман с шикарным молодым человеком. Единственное, чего ей хотелось в эти минуты, — так это то, чтобы он тоже увидел, как она садится в машину и уезжает, не удостоив его своим царственным взглядом. Но он этого не видел! А если и видел, его это не трогало. Какое ему теперь дело до смазливенькой операционистки, которая его когда-то любила… У него таких операционисток было…

Однажды она столкнулась со своим бывшим возлюбленным в лифте. Лифт томительно долго, будто специально, полз вверх. Или, может, ей только казалось, потому что время растягивалось тогда в бесконечную ленту, как мягкая резинка… Лена старательно изучала рисунок деревянных панелей на стенах кабины, а Крапаков метался глазами по узкому пространству, не зная, на чем остановить взгляд. Они оба испытывали неудобство.

— У тебя, кажется, новый роман… — Он первым нарушил молчание.

— Роман? — Она подняла на него будто бы удивленные глаза и изобразила полнейшее непонимание.

— Тебя по вечерам отвозит какой-то парень…

— А, этот. — Она небрежно махнула рукой. — Нет, это всего лишь шофер… Мой шофер…

— А… — Он понимающе кивнул. — Значит, ты больше не бегаешь к Сурену Карменовичу?

Лена задохнулась от негодования. Дело в том, что к Сурену Карменовичу в кабинет ей по-прежнему приходилось бегать. Это входило в ее должностные обязанности.

Но ей не понадобилось отвечать на этот вопрос. Двери лифта наконец разъехались в стороны, и Лена, еле сдерживая навернувшиеся на глаза слезы, вышла на своем этаже.

Она шла по коридору и кусала губы. Мир вокруг расплывался, словно под водой. Давно заготовленный ответ относительно шофера теперь казался совершенно нелепым. Действительно, девушке, у которой есть личный шофер, нет нужды бегать в кабинет к толстому кавказцу и задирать там юбку. Такая девушка не служит в банке, ну разве что на руководящей должности или для своего удовольствия, чтобы не закиснуть в шикарном особняке. Такая девушка немедленно, одним движением пальчика должна покончить и со всеми кавказцами, и с дурацкой неинтересной работой и раствориться в голубой дали, полная достоинства и царственной небрежности. То, что Лена не могла поступить так, наполняло ее горечью.

И она, сжав до хруста зубы, продолжала ежедневно сталкиваться с ним в коридоре и высокомерно улыбаться. Она продолжала каждый вечер садиться в машину к новому поклоннику. И продолжала царственной походкой вплывать в кабинет к Сурену Карменовичу.

Но она мечтала когда-нибудь одним махом рассчитаться за все.

За все!

Глава 18

Эта девчонка из банка, которую Стасик подцепил, чтобы выманить из нее кое-какую информацию, в общем нравилась ему. Смазливая, без особых материальных претензий, живет поблизости — это очень удобно, нет нужды мотаться к черту на кулички. Их роман был хорошо организован и прост в исполнении. Стасик заезжал за ней после работы, и они шли куда-нибудь перекусить или потанцевать, а потом, в зависимости от обстоятельств, направлялись или к Артему, или к Лене домой, если ее мать в это время была на вечернем дежурстве в аптеке.

Стасик долго не начинал нужного разговора — боялся спугнуть девушку. Кроме того, он не очень четко представлял, что на самом деле ему нужно узнать у нее. Правда, Артем составил подробный перечень интересующих его вопросов, но среди них попадались такие, которые невозможно было точно воспроизвести. Хоть заучивай наизусть! Чего стоил хотя бы вот этот: «Где на сервере банка и в каком формате хранятся dbf-файлы, отвечающие за password-информацию?» Абракадабра какая-то! Попробуй запомни!

Вопросы были заблаговременно записаны на листочке и складированы в кармане брюк. Проблема состояла только в том, что, когда лежишь с девушкой в постели, как-то неудобно доставать из штанов шпаргалку и зачитывать ее. Особенно если хочешь, чтобы девушка ни о чем не догадалась! Можно, конечно, спрятать список под подушку и подсматривать в него одним глазком, улучив минутку… Но ведь были еще и ответы, которые представляли собой совершенно непроизносимую абракадабру, а ведь ее еще надо было как-то запомнить и воспроизвести Артему! Поэтому было решено озвучивать не более одного вопроса в сутки. Но при той интенсивности встреч, что у них была, добыча информации обещала растянуться минимум на пару месяцев.

Наконец, в один длинный осенний вечер, после финального благодарственного поцелуя, означавшего, что программа постельных баталий на сегодняшний вечер выполнена, Стасик решился. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и буравил напряженным взглядом потолок, как будто на нем невидимыми письменами были выведены требуемые вопросы.

Лена лежала, прижавшись щекой к его плечу, и задумчиво наматывала на палец прядь своих длинных волос. Прозвучавший в тишине вопрос вывел ее из задумчивости.

— А как у тебя дела на работе? — спросил Стасик, нежно ероша ее волосы.

Лена удивленно приподняла бровь и внимательно посмотрела на медальный профиль своего приятеля.

— В каком смысле? — спросила она.

— Ну, расскажи хоть, чем занимаешься. Мы с тобой столько встречаемся, а почему-то никогда об этом не говорили.

— Не хватало еще в постели говорить о работе, — хмыкнула Лена. — За целый день она мне и так обрыдает хуже горькой редьки.

— Нет, нет, правда, интересно же… — Стасик не знал, как ему направить разговор в нужное русло. — Может, ты там большая начальница, а я даже и не знаю…

— Начальница… — Лена хмыкнула. — Ниже меня только уборщица. Или охранники, стоящие на входе…

— Ну, охранник в банке — второй человек после директора. А ты тогда, наверное, равна ему?

Лена презрительно сощурилась:

— Конечно, если посадить директора на мое место, он вряд ли осилит мою работу, квалификация не та… А вот я на его месте, думаю, справилась бы! Да он даже не знает, как включается компьютер, который на его столе стоит, что уж говорить о другом!

— А какие у вас стоят компьютеры? — с облегчением выдал Стасик тот вопрос, который в списке Артема значился под номером один.

— Обыкновенные персоналки, соединенные в сеть.

— В какую еще сеть? — Вопрос номер три прямо-таки сам лез к нему в руки! Правда, первый еще оставался пока не вполне ясным.

— В компьютерную сеть, балда! — заявила Лена. — Кажется, ты разбираешься в этом примерно как наш директор.

— Да это и ежу ясно, что сеть компьютерная, а не рыболовная, — мягко парировал Стасик слова подруги. — А называется-то она как?

Лена наморщила лобик, с трудом вспоминая слова, которыми обменивались между собой программисты из системного отдела, когда появлялись в их комнате для настройки оборудования или когда что-то ломалось.

— Кажется, UNIX… — неуверенно произнесла она. — Или это не сеть? Черт, что-то я забыла! Но если тебе так интересно, я узнаю.

— Узнай, пожалуйста, — с облегчением выдохнул Стасик. — Очень интересно…

— А зачем тебе это? — Лена подозрительно посмотрела на своего бойфренда.

— Да просто так… — Стасик не знал, что отвечать. — Слушай, сейчас об этом столько говорят… То один хакер стащит кругленькую сумму, то другой… Вот думаю, как это у них получается…

Лене мгновенно все стало ясно. Оценивающим взглядом она осмотрела своего приятеля, который возлежал рядом с ней, но пока не стала озвучивать свои подозрения. Рано еще. Надо убедиться в том, что ее подозрения небеспочвенны.

— А еще у нас в банке есть сервер, — сказала она, пытаясь честно припомнить все те сведения, которые еще недавно считала абсолютно ненужными и обременительными для себя. — Он находится в отдельной комнате, которая так и называется «серверная». Эта комната всегда закрыта на ключ, в нее никого не пускают.

— Почему?

— Не знаю. — Лена пожала плечами. — Наверное, не зря. Туда заходят только программисты-системщики, да и то не все.

— А кто из них?

— Кому положено, наверное. — Хотя Лена упорно делала вид, что ее не беспокоят настойчивые расспросы, но строить из себя полную дуру тоже было невыгодно, никто не поверит, и поэтому она решилась на каверзный вопрос. — А зачем тебе это все? — спросила она с мнимой прямолинейностью. — Кажется, ты разбираешься в этом деле, как свинья в апельсинах… Между прочим, то, что я тебе рассказываю, — это секретная информация!

— Ну и что? — Физиономия Стасика вытянулась.

— А ты знаешь, что за всеми нами, рядовыми работниками, следят?

— Кто?

— Служба безопасности банка. Проверяют личные контакты, чтобы не было подозрительных связей, прослушивают телефонные разговоры. И не дай Бог, в них прозвучит имя какого-нибудь важного клиента!

— Да ты что, правда? — Стасик был явно озадачен. — А меня не могут это, того… Выследить? Ну мы же встречаемся с тобой, и все такое прочее…

Лена со смехом провела ладонью по его щеке.

— Да кто ты такой! Ты же не работаешь у наших конкурентов и, надеюсь, не связан с мафией… Хотя рано или поздно, можешь не сомневаться, тебя тоже проверят.

Внешне она выглядела легкомысленной, а внутри шла напряженная работа. Девушка прокручивала всевозможные варианты своего поведения и поведения своего партнера, внезапно вышедшего из отведенной ему по сценарию роли не то шофера, не то тайного любовника.

— А что с тобой будет, если тебя все-таки подловят на чем-нибудь важном?

— Что будет? — Лена внимательно посмотрела на него, как бы размышляя над тем, какого ответа он от нее ждет. — Наверное, все зависит от важности выданной информации. Если так, какая-то ерунда, то, наверное, просто вылечу из банка, причем в другой меня никогда уже не возьмут… А если что-нибудь серьезное… — Лена задумалась. — Наверное, можно и крышкой накрыться… Я имею в виду крышку гроба…

— Да ну? — Стасик заметно помрачнел. — Неужели правда?

— Ну, правда не правда… Но… Береженого Бог бережет… Так что давай-ка оставим эти разговоры!

Лена потянулась к тумбочке возле кровати и развернула к себе часы.

— Ого, уже половина одиннадцатого, — сказала она. — Скоро мать с дежурства придет.

Стасик понял ее слова как приказ, покорно встал с постели и принялся натягивать одежду. Лена продолжала лежать, закинув руку за голову. Она о чем-то напряженно размышляла.

За окном надрывалась бухающим лаем собака.

— Что-то Герда сегодня разошлась, — произнесла Лена. — Пойти, что ли, взглянуть, кто там возле дома шарится. Может, бомжи решили что-нибудь стащить… Хотя чего у нас можно стащить…

— Не беспокойся, дорогая, — нежно склоняясь над ней, произнес Стас. — Я выйду и посмотрю, мне все равно уже пора…

— Ладно. — Лена лениво потянулась в постели. — О, черт, завтра опять рано вставать… Как же надоело все! Эта ужасная рабская жизнь, нудная работа, вечные унижения… Бросить бы все!

— Ну бросишь, а что потом? — Стас уже натягивал свитер.

— Брошу все к чертовой матери и завьюсь куда-нибудь на юга… Подцеплю там богатого мужика и поживу в свое удовольствие… Хоть недельку, да поживу!

— Ну, ради одной только недели не стоит так круто менять свою жизнь. Для этого можно съездить в отпуск, например со мной. Я тоже вроде не бедный…

— Ты?.. — Лена с легким презрением оглядела своего приятеля. — Ты, конечно, не нищий… Но по моим меркам, извини… Нет, мне нужно или все, или ничего! На полумеры я не согласна!

— Вообще-то, — криво улыбнулся Стас, зашнуровывая ботинки, — я так думаю, что на всех девушек миллионеров не хватит…

— Что ж, тогда придется самой выкручиваться! — вздохнула Лена.

— Каким образом?

— Заработать миллион! — Лена шаловливо улыбнулась. — Или украсть его! Интересно, что проще? Наверное, и то и другое адски трудно!

— А меньшая сумма тебя не устроит? — иронически хмыкнул Стас, натягивая куртку.

Он задал вопрос так, без всякой мысли, но Лена расценила его слова как предварительную оценку суммы, на которой они смогли бы сойтись.

— Нет, — улыбнулась она. — Не устроит. Я максималистка. Я же тебе сказала, мне нужно все или ничего…

Стас застегнул куртку и открыл дверь на веранду, собираясь уходить.

— Подожди, я тебя провожу. — Лена вспорхнула с кровати и небрежным движением накинула на плечи прозрачный халатик.

Дверь растворилась, с улицы пахнуло холодом.

— Ну пока, — сказал Стас, торопливо целуя ее в дверях.

Он действительно торопился. Уже почти одиннадцать, а ему еще надо сообщить Артему добытые сегодня сведения, пока они не выветрились из его головы. Это было действительно очень важно!

Лена закинула ему руки на шею и прильнула к его теплым губам.

— О, — прошептала она, слегка изгибаясь под его сильными руками, как кошка, которая спрыгнула с теплой лежанки. — Недавно, когда я была в кабинете генерального директора, мне удалось услышать, что наш банк взял на Западе пять миллионов дойчмарок кредита… Скоро эти деньги придут, перед Новым годом…

Стас замер на пороге, переваривая информацию.

— Пять миллионов марок! — промурлыкала Лена, мечтательно щурясь. — Бог мой! Мне хватило бы и половины…

Дверь на улицу захлопнулась.

Спустившись с крыльца, Стас миновал заливающуюся лаем Герду и, не видя ничего вокруг, прошел к своей машине. Цифра в пять миллионов марок прочно засела в его голове. В темноте он не заметил ни мутных очертаний темной «девятки», притаившейся под раскидистым деревом неподалеку, ни призрачных контуров белой «семерки», застывшей в соседнем проулке, ни отогнутого края занавески в темном окне соседнего дома.

Он завел машину и тронулся с места.

Пять миллионов марок! Жаль только, что эта цифра никак не делится на три. Ну никак!

Не будучи дурочкой, Лена Катасонова сразу схватила суть недавнего разговора с приятелем. Не такая уж она безмозглая, чтобы не понять, с чего это вдруг ее дружок стал интересоваться техническим оборудованием банка. Сообщениями о бесшумных взломах банков безвестными русскими хакерами, у которых в распоряжении только компьютер, модем и голова на плечах, в последнее время полны все газеты! В банке их недавно даже инструктировали на предмет информационной безопасности и предупреждали насчет ответственности за утечку сведений, составляющих коммерческую тайну.

А сегодня произошла именно такая утечка. Естественно, она произошла не спонтанно, а с далеко идущим расчетом. Лена все делала с далеко идущим расчетом.

Было бы странно, если бы теперь Стас попытался уверить ее в том, что ничего такого не замышляет! Глухой номер! Ему это не удастся! Но наверняка он действует не один. Как пить дать есть у него какой-нибудь приятель, который сделает за него всю черновую работу. Наверняка есть! А это значит, что тогда их будет уже трое. «Тогда» — это когда парни придут к выводу, что ее тоже нужно взять в дело. Потому что за красивые глазки, за походы в бар или редкие перепихивания в постели она не намерена рисковать своей шкурой! «Все или ничего», — сказала Лена ему. И это было действительно так. Все или ничего!

А это значит, что Стасик — это только передаточное звено между ней и тем неизвестным хакером, который и будет, собственно говоря, пахать за всех троих. Вот если бы ей самой выйти на этого типа! Тогда бы их было всего двое и не нужно было бы делиться с лишним человеком. К тому же пять миллионов марок так неудобно делить на три! Но если все же поделить, то каждому достанется всего по семьсот тысяч долларов. Это так мало! А ей нужно все или ничего!

Она недаром бросила Стасику как приманку слона о пяти миллионах марок, которые вскоре должны поступить на счет банка. Это был бы удобный момент для решающего шага. Один ловкий удар — и банк останется голеньким. Лена улыбнулась, представив Сурена Карменовича, который, растопырив коротенькие пальчики, будет бегать по своему кабинету, хватаясь за голову. Она представила перекошенное лицо Крапакова, его бледность, его взбешенный крик, когда по ее внезапному исчезновению они поймут, кто заварил эту кашу! Ну и достанется тогда его новой секретарше, кажется Инне! Будет стонать, бедная, от гнева своего покровителя! И во веки вечные не дождется Инна ни духов от Шанель, ни одежды от Живанши, ни той самой поездки с шефом на тропический остров, которую он наверняка ей предлагал, когда она колебалась, лечь ли с ним в постель. Не дождется!

И вот тогда придет ослепительный, сияющий, долгожданный миг ее торжества! Вот она, расплата за посещения кабинета Сурена Карменовича, за все пережитые унижения! Лена хихикнула. После этого банк ждет крах! Все служащие потеряют работу! Весь персонал! Потому что тогда банка больше не будет. И охранник, бывший полковник, который еще недавно, когда она была в фаворе, мчался со всех ног распахивать перед ней двери, а теперь, когда она уступила место другой, едва удостаивал ее презрительного взгляда! И эта крыса с баклажановыми волосами из кредитного отдела, которая распускала о ней грязные слухи! И эта дура, ее сослуживица, которая заложила ее начальнику, мол, не вовремя отправила платежку! Все они пойдут на биржу из-за нее! Все превратятся в нуль! И все они еще вспомнят Лену Катасонову!

Хищно прищурившись, Лена сжала руки. И тогда прости-прощай, немытая Россия, и этот гнусный городок, в котором даже мухи мрут со скуки, и высокомерная, заносчивая столица, которая чуть не швырнула ее на панель! Она уедет куда-нибудь в теплую страну и там поселится навеки. Одна, совсем одна! На черта ей сдался этот недоумок Стас? У нее будет все: шикарная машина, бунгало на берегу океана и самые модные шмотки! И мужчины больше не будут выбирать ее. Наступит время, когда она будет выбирать их сама, а потом швырять, как использованную тряпку.

Все это будет, будет, будет! Обязательно будет! Недаром ее девиз: «Все или ничего!»

— Иван! К тебе посетители! — крикнула санитарка, протирая в коридоре линолеум.

Иван нацепил на лицо тупое, покорное выражение и присел на кровать. От слабости противно кружилась голова. Было тревожно. Томительное ощущение непокоя мешало жить, возбуждая где-то глубоко внутри бешеные импульсы. Импульсы, которых он так боялся.

На потертых креслах в холле сидела пожилая женщина, аккуратно сложив руки на коленях. Возле ее ног стояла хозяйственная сумка, от которой, очевидно, распространялись вкусные флюиды, потому что собака Найда, почивавшая в своей коробке возле двери, тревожно завозилась и потянула носом.

— Собачка! Собачка! — Женщина протянула по направлению к псине руку, но та даже не тронулась с места.

— Горюет! — пояснила санитарка, шваркая шваброй по углам. — Как щенят лишилась, так и закисла. Оно понятно, хоть и сука, но мать все-таки…

Наморщив лоб, женщина вспомнила, что действительно в ее прошлый приезд в коридоре возилось трое очаровательных собачат.

— А щенят что, раздали? — спросила она, чтобы поддержать разговор.

— Как же, раздали. — Санитарка со злостью провела шваброй перед ее ногами, задев мокрой тряпкой ботики. — Психи передушили…

— Как «передушили»? Всех?

— Конечно всех. Я тут как-то мыла, смотрю, лежит один, самый маленький… Лежит и не шевелится. Ну, думаю, сдох… Вынесла и закопала. Врачам ничего говорить не стала, думаю, чего их тревожить, коли цуценя сдохло, нам же лучше, меньше грязи. Через день гляжу, еще одно лапки откинуло, лежит… Ну, думаю, инфекция, может, какая, надо сказать Трахирову. Сказала. Еще через день гляжу, уж последнее лежит, еще теплое. Говорят, удушили. А кто ж, как не психи? Некому больше! Да ведь теперь разве у них дознаешься! Молчат, партизаны…

В коридоре показалась серая фигура с сизым, свежеобритым черепом.

— Мама! — На короткий миг Иван прижался подбородком к ее седым волосам, но тут же отпрянул, точно обжегшись.

Мать сдержанно улыбнулась и предостерегающе сжала руку сына — в конце коридора показался белый халат кого-то из медперсонала.

— Ты плохо ешь, Ваня? — спросила она строгим голосом. — Почему ты такой бледный?

Он ткнулся лицом в колени матери. Он нее пахло странным запахом, от которого он давно отвык, преследуемый резкой палатной вонью, химическими ароматами лекарств и дезинфицирующих средств. От нее пахло домом, пирожками, теплой постелью, мягким кошачьим духом, который он пытался, но никак не мог изгнать из памяти.

Он застонал. Застонал так резко и отчетливо, что мать вздрогнула.

— Что такое, Ваня? У тебя что-то болит? — Мягкая ладонь опустилась на гладко выбритую голову сына.

— Болит… Все болит… — Он положил свою широкую руку на впалую грудь, прикрытую выцветшей голубоватой пижамой. — Ты привезла?

— Что — привезла? — Глаза матери стали растерянными.

— То, что я тебя просил…

— Но ведь привозила тебе недавно…

— Это уже не действует! — Его рука достала из кармана пижамы небольшой дешевый крестик на цепочке. — Он уже совершенно бесполезен! Мне от него только хуже! — Голос его звучал капризно и ломко. Рука сорвала крест и со злостью швырнула его в угол, туда, где печально щурила грустные глаза собака Найда. — Я не могу так больше! Я сбегу отсюда!

— Тише, тише, ш-ш-ш! Услышат! — Материнский палец коснулся губ. — Возьми что-нибудь… Хочешь, вот колечко… Смотри, какое оно красивое!

Она сунула ему в ладонь узенькое обручальное кольцо, стянув его с пальца. Его желтоватые руки неуверенно тронули подарок, мимоходом погладили гладкую желтую грань. Глаза на секунду закрылись — Иван как будто прислушивался к таинственным звукам или невидимым токам, исходящим от этой вещи.

— Нет, не годится. — С раздражением он сунул матери в руку кольцо. — У него нет никакой энергии… Абсолютно никакой! Я же тебе говорил, мне нужно, чтобы оно грело! Зачем мне оно, если не греет? Я же тебе говорил…

— Щенки — это твоя работа? — неожиданно спросила мать.

Иван испуганно оглянулся.

— Мне было так плохо, — жалобно заныл он. — Я не знал, что делать… Они были такие пушистые… Они кусали мне палец, я не хотел, их так жалко…

— А других тебе не жалко? Меня тебе не жалко? — спросила мать с болью в голосе.

— Но мне так плохо, — канючил он. — Привези мне… Я буду гладить его, вспоминать твой рассказ, и мне будет легче. А не то они меня заколют до смерти! Они целыми днями следят за мной. Стараются подловить… Я не выдержу еще одного курса терапии… Не выдержу… Не выдержу!

— Хорошо, хорошо, только не плачь. — Мягкая рука отерла его слезы, нежно погладила выпуклый череп. — Я привезу тебе все, что ты хочешь… Тебя освободят, и мы опять заживем как прежде — ты и я…

— Ты и я, — повторил он, точно во сне, и на его глазах мгновенно просохли слезы. — Ты и я…

Он понял, что она действительно сдержит обещание. Мать должна спасти его от врачей, от уколов, от этой ужасной больницы. И она его спасет!

— Я смогу подождать еще неделю. Неделю, но не больше… Один, два, три, четыре, пять, шесть, — считал он, старательно загибая пальцы, — семь…

— Ты сегодня куда? — спросил Артем у своего приятеля в конце рабочего дня.

— Сам понимаешь, — вздохнул Стас и скорчил выразительную гримасу. — Я не был у нее уже черт-те сколько… Как бы она не наделала глупостей.

— Слушай, она еще не достала тебя?

— Не то слово… Уже сам не рад, что связался… Дотерпеть бы хоть до Нового года…

— А там что?

— А там… Концы в воду, и поминай как звали…

В окне офиса точно разлили фиолетовые чернила — осенний сиреневый сумрак постепенно сгущался, и желтые пятна фонарей плыли сквозь туман как огромные светляки.

— С той девицей у тебя есть чего-нибудь новое?

Стас выразительно вздохнул:

— Ни на сантиметр не продвинулся. Уже три свидания коту под хвост. Не хочет ни о чем говорить, переводит разговор на другое. Надоело мне все это. Слушай, друг Артемон, может, все же взять ее в долю?

— Сам понимаешь, в таком деле с бабой связаться хуже некуда. Ляпнет одной подруге, потом другой, глядишь — и полгорода знает! Ты же сам говорил!

— Говорил, ну и что… Но знаешь, она ведь не дура, соображает лучше любого компьютера. Кажется, с первого слова поняла, к чему я клоню. И сразу же мне ясно дала понять, что хочет войти в долю. А ведь мы без нее не справимся!

Артем задумчиво водил мышкой по экрану, вырисовывая замысловатые траектории. Он что-то напряженно соображал.

— Может, хотя бы пообещать, что мы подумаем? — Стас, сгорбившись, сел на краешек стола. — Ну, чтобы она разговорилась. В детали ее посвящать не буду и с тобой ее тоже знакомить не буду, пусть думает, что всем заправляю я один. А когда дело дойдет до решительного шага…

— Плохо, что она уже обо всем догадалась, — произнес Артем, щелкая мышкой. — Это очень плохо!

— Ерунда!

— В принципе я могу, конечно, взломать систему один, но это потребует довольно много времени…

— Сколько?

— Часов десять напряженной работы. Но ФАПСИ, как только засечет первые попытки проникновения в систему, сразу займется активным розыском. С их аппаратурой не составит большого труда определить место, откуда осуществляется взлом. Поэтому-то мне и хотелось добыть побольше сведений через знающего человека, чтобы ускорить работу.

— А может, пронесет? Если мы провернем это дело под праздник… Представь, Новый год, все пьют водку, закупают подарки, и фапсишники в том числе… К тому же квартиру с телефоном снимем на чужое имя, а еще лучше — две квартиры… Или три… Через каждые три часа работы будем перемещаться из одной хаты в другую, в разных частях города. Да они обкакаются нас искать 31 декабря!

— Можно и так, — пожал плечами Артем. — Но какая теперь разница, если эта девица обо всем догадалась? Теперь нам уже деваться некуда, без нее не обойтись, заложит.

— Да брось ты! Я пока буду с ней сюси-пуси разводить, она ничего не станет предпринимать… Или скажу, что передумал этим заниматься, очень уж опасное на поверку дело оказалось.

— Так она тебе и поверит!

— Поверит, никуда не денется. Я баб знаю. Пара фраз типа «я тебя люблю», нежный поцелуй, несколько обещаний — и они твои с потрохами…

— Но не тогда, когда речь идет о деньгах… О больших деньгах!

Стас задумался.

— Все равно, мы и так рискуем. Чуть больше риска, чуть меньше — какая разница?

— Разница в том, что тебя или сразу за яйца повесят, или немного погодя. Согласись, что немного погодя намного лучше.

Помолчали… За окном окончательно стемнело, гул машин на улице стал как будто немного тише — повалил густой снег хлопьями, заглушая вечерние звуки улицы.

— Так что же мне делать с ней? — неуверенным голосом спросил Стасик.

— Сам решай. — Артем продолжал задумчиво смотреть на экран компьютера. — Плохо, что она обо всем догадалась. Очень плохо!

В последние дни Лена Катасонова ходила вся светящаяся от внутренней, тщательно скрываемой радости. Наконец-то она увидела выход из ужасного лабиринта, в котором заблудилась еще несколько лет назад.

Лена спешила домой. Сегодня она задержалась на работе. Один парень из системного отдела допоздна объяснял ей, как работать с новой программой, и, уж будьте уверены, она очень внимательно его слушала! Улучив минутку, она позвонила Стасику и предупредила его, что задержится. И еще намекнула, что у нее есть для него хорошие новости.

Она так и сказала ему:

— У меня есть для тебя сюрприз. Приятный сюрприз!

Стасик не любил слышать от знакомых девушек слова типа «приятный сюрприз», поскольку некоторые из его девиц под этим словосочетанием подразумевали известие о своей наметившейся беременности. Поэтому его голос прозвучал в трубке, как никогда, сухо:

— Ну что еще?

— При встрече расскажу, — хихикнула Лена. — Заходи сегодня вечером после десяти, мать будет на дежурстве.

— Ладно…

Потом был долгий вечер в пустом, притихшем офисе, прыщавый очкарик что-то долдонил ей о каких-то файлах, тайно млея от запаха дорогих духов и волнующей близости. Вскоре речь зашла о паролях и о смене их в конце рабочего дня. У Лены часто-часто забилось сердце. Так часто, что она испугалась, как бы ее сосед не услышал его бешеных частых толчков.

Ее учитель набрал на клавиатуре сложное буквенное сочетание и с гордостью продемонстрировал распахнувшуюся систему перевода денег, полностью готовую к работе.

— И как вы не забываете такие головоломные комбинации! — восхищенно глядя на прыщавого парня, нежно прошелестела Лена. — Я бы со своей памятью сто раз забыла!

— Все очень просто! — Парень слегка опьянел от опасной близости девушки. Его язык быстро развязывался. — Мы назначаем пароли по инициалам сотрудников нашего отдела… Их семь, а дней недели шесть, ведь на выходные остается один и тот же пароль… Получается, что каждый день пароль новый, его легко восстановить, и при этом никто, кроме наших ребят, не сможет знать его. Правда, мы иногда меняем принцип…

— Гениально! — восхищенно прошептала Лена и опустила длинные ресницы, пряча хищный блеск глаз. — Это, наверное, ты сам все придумал?

— Ну… В общем… Да… — Парень был на седьмом небе от счастья. — Но пароли — ерунда, их можно в любой момент сменить. На самом деле проникнуть в нашу систему невозможно. Видишь эту штуковину? — Он развернул системный блок компьютера тыльной стороной и показал маленькую коробочку, прилепившуюся сзади. — Это хасп — электронный ключ. Он не дает «чужаку» проникнуть в систему. Многие полжизни отдали бы, чтобы хоть несколько часов подержать его в руках.

— Почему?

— В нем записаны все ключи, с которыми можно войти на банковский сервер. Считать с хаспа информацию не так уж трудно, были бы мозги, за пару часов можно управиться.

Глаза Лены загорелись. Она вдруг вспорхнула со стула и, заявив, что живет далеко и скоро уходит ее последняя электричка, стала быстро собираться. Парень предложил проводить ее. Пока он гремел ключами в коридоре, девушка выдрала хасп из компьютера, опустила его в карман и пулей вылетела из офиса.

Ей сегодня просто необыкновенно повезло! Она отдаст Стасу эту маленькую штучку на одну ночь, а утром, еще до начала рабочего дня, вернет ее на место. И никто ничего не узнает!

Лена спешила домой по темным, плохо освещенным улицам и не замечала, как полная луна, взошедшая над миром, заливала город мертвенно-белым светом. Она не видела, как черные деревья, отбрасывая мрачные тени, толпились вдоль дороги, не слышала, как лениво брехали собаки за забором, почуяв ее легкие шаги. Она думала только о том, что узнала сегодня, соображала, как половчее обменять добытый хасп на твердые гарантии своего участия в деле.

Одноэтажные домики почти сплошь темнели слепыми стеклами — местные жители рано ложились спать. Скрипел под ногами свежий снег, ветер гнал поземку по замерзшему асфальту, и казалось, что белые змеи то и дело сплетаются под ногами в причудливые клубки.

Звук шагов отдавался эхом, казалось, кто-то крадется следом. Лена оглянулась. Никого — только луна, серые тени, только поземка, быстро заметающая следы. Одинокий фонарь раскачивался на столбе, а вокруг него танцевали таинственные призраки, пугливо прячась в темноту.

Лена вздрогнула. Конечно, она ничего не боится, уж она-то сможет за себя постоять, но… Слава Богу, она уже почти пришла!

Как только ее стройная фигурка показалась в конце улицы, далеко впереди блеснул желтоватый свет фар, и темная машина нырнула в проулок, ведущий к реке.

«Может, это Стас?» — подумала Лена. Ей так нужно его увидеть! В их распоряжении одна ночь. Только одна ночь, чтобы поработать с этой штуковиной! И после этой ночи уже можно не беспокоиться за свое будущее…

Девушка ускорила шаги. Может быть, ей еще удастся поймать Стаса сегодня и поговорить с ним… Она почти бежала. За ней в иссиня-черном небе летела луна, за ней спешили черные тени деревьев, хватая цепкими ветвями за руки, сзади хрустели снегом чьи-то легкие крадущиеся шаги.

Вот уже ее дом. Окна темны… Лена толкнула калитку. Овчарка Герда, зевая, высунула морду из будки и приветливо заскулила, завозилась, но вылезать не стала — холодно. Загремела тяжелая собачья цепь, приглушая металлическим лязгом звук шагов. Лена протянула руку, чтобы погладить свою любимицу.

Калитка за ее спиной внезапно хлопнула. Скрипнул снег. Звякнула цепь. Блеснула луна в окне. Взвился от порыва ветра снег.

Что-то острое впилось в горло, перекрыв доступ холодному морозному воздуху. Лена пыталась закричать, но ее крик мгновенно превратился в слабый хрип, который слился с воем ветра в кронах деревьев. Руки поднялись, чтобы сорвать с шеи что-то тугое, мешающее дышать, но внезапно опустились и безжизненно повисли вдоль тела. Мертвенно-бледная луна расплывалась в глазах бесформенным пятном, пока остановившиеся зрачки не замерли, полные предсмертного ужаса.

Послышался мягкий звук, как будто на землю упало что-то большое и мягкое. Широко раскрытые, будто удивленные, глаза уставились в фиолетовое небо, а чьи-то быстрые руки уже шарили по ее теплому телу, которое даже лежа сохраняло гордую царственную осанку…

Спустя минуту негромко хлопнула калитка, тихие шаги заскрипели по улице.

Озадаченная Герда, заметив, что ее хозяйка почему-то лежит посреди двора и не встает, вылезла из будки. Холодный собачий нос ткнулся в теплую руку, потом в лицо. Собака села на снег и, подняв морду к сияющей полной луне, тоскливо завыла.

Глава 19

…Дом как будто вымер. Ни охраны (кажется, сегодня дежурство Валеры), ни домработницы — никого. Только Стеффи мрачно снует по двору, ее печально опущенный хвост метет снег. Наверное, все уже разбежались по своим делам…

Я оделась, взяла под мышку библиотечные книжки и вышла из дому. Чехова пора сдавать.

В библиотеке было, как всегда, тепло и пустынно. И так тихо, что закладывало уши.

— А, Танечка, это вы! — обрадовалась моему появлению Мария Павловна. — Вот от вас-то я и узнаю последние новости! — сказала она, принимая у меня книгу. Ее лицо показалось мне сероватым и нездоровым, сумрачные тени затаились вокруг глаз, на дне которых плескалась затаенная тревога.

— Какие новости? — мрачно спросила я. — Никаких новостей не знаю. Даже еще ни с кем сегодня не разговаривала.

— Да? А я хотела услышать от вас, как поживает Станислав Витальевич.

— Нормально поживает. Что ему сделается, — буркнула я. У меня не было настроения сплетничать.

— Неужели? А мне сказали, что его арестовали!

— Здрасьте! Его выпустили давно. — Как я ни старалась быть вежливой, но раздражение помимо воли прорвалось в голосе. — Уже с неделю!

— А… Так, наверное, вы действительно ничего не знаете. — Голос библиотекарши прозвучал разочарованно. — Говорят, его сегодня утром опять посадили.

— За что? — Мои брови удивленно поползли вверх. Так вот что означали эти хождения по дому ни свет ни заря и громкие разговоры под дверью!

— За убийство девушки. Неужели вы правда ничего не знаете? Весь город об этом с самого утра говорит! Даже по местному радио передавали, просили откликнуться свидетелей.

— Кого на сей раз убили?

— Да, представьте себе, мою соседку! Очаровательная девушка была, Леночка Катасонова… Умница, красавица… Работала в банке… Говорят, кстати, Станислав собирался на ней жениться. — Небольшие пытливые глаза изучающе уставились на меня. — И вдруг такое!

— Вот не знала, — буркнула я мрачно. Вот уж кто нисколько не напоминал счастливого жениха, так это Стасик! — Ну и что с ней, с этой девушкой?

— Задушили. Вчера вечером. Прямо на пороге собственного дома! Шнурком. Правда ужас?

— Ужас, — вполне искренне подтвердила я. — Ну а Стас-то при чем?

— Как это при чем? Наша милиция ведь просто так человека хватать не станет… Ведь он с ней был в таких отношениях… Ну, вы меня понимаете… Эта современная свобода нравов, я ее всегда не одобряла! Ах, молодежь! Я своего сына воспитывала совершенно не так!..

— Ну так что же Стасик? Он при чем? — повторила я нетерпеливо. Относительно современных нравов я и так все знала. Или почти все.

— Как «при чем»?.. Он бывал у нее часто… И в ту ночь его машину видели около ее дома… — Библиотекарша наклонилась ко мне через стойку, и я ощутила запах ее стариковских духов, пахнущих, как мне показалось в тот момент, могилой. — Я ведь через дом живу… Все слышу, не глухая… Машина подъехала, постояла… А потом через несколько минут собака завыла. Ну, думаю, бывает… Да и луна сегодня, думаю, такая полная, тревожная… А через полчаса слышу жуткий крик на всю улицу — это мать Леночки с дежурства вернулась, дочку свою нашла.

Я наморщила лоб… Надо вспомнить, что было вчера… Сначала мы играли в карты со Стасиком, потом слушали музыку… Он все смотрел на часы, как будто куда-то торопился… Был озабочен, в картах все время ошибался, делал неверные ходы. А потом я сказала, что хочу спать, и выпроводила его из комнаты. Да, а потом Стасик уехал на машине куда-то, но вернулся быстро, минут через десять. Я еще подумала, что, наверное, он за сигаретами в ларек ездил… Так неужели в это время он…

— А вы точно видели, что это его машина была? И номер запомнили? — прервала я поток охов и вздохов.

— Милочка! — Ее надтреснутый голос звучат уверенно и немного даже снисходительно. — Я столько раз слышала звук этого мотора, что, клянусь вам, отличу его из сотни машин.

— Ясно… — сказала я, хотя мне абсолютно ничего не было ясно. — Значит, он арестован?

Библиотекарша кивнула. Я молча выбрала первые попавшиеся книги из стопки и направилась с ними к двери.

— И ведь заметьте, милочка, это не первый случай в городке, не первый случай! — пропел мне вслед старческий голос.

— Действительно, не первый, — механически подтвердила я, обернувшись в дверях. — Ну и что?

Библиотекарша вздохнула и принялась разбирать книги.

— А вдруг не последний? — произнесла она, испуганно округляя глаза.

Я вышла, громко хлопнув дверью. Черт подери!

«Отчет от 15 ноября 1998 года о проведении наружного наблюдения.

В 11.04 объект вышел из дому и на автомобиле проследовал по направлению к фирме «Фолькстрейдинг». В 11.28 подъехал к входу, но выходить из машины не стал и занял пост наблюдения, держа офис в поле зрения. В руках его был замечен некий предмет, издалека напоминающий бинокль.

В 13.55 объект вышел из машины и направился в близлежащее кафе, где пробыл до 16.41. В кафе ни с кем не контактировал. Заказал чашку кофе и пирожное с кремом, затем болгарский салат с помидорами, затем картофельные чипсы и сок. Несколько раз выходил в дамскую комнату, где наблюдение по вполне понятным причинам было затруднено. Попыток разговора по мобильному телефону не наблюдалось.

В 17.23 объект проследовал к зданию фирмы «Фолькстрейдинг» и припарковался у обочины. В 17.55 из офиса вышел заказчик и уехал. В 18.07 из офиса фирмы вышел заместитель заказчика и также уехал, объект продолжал дежурство. В 18.15 вышел неизвестный молодой человек в синей болоньевой куртке, джинсах, ботинках «Доктор Мартин» и драповой кепке. При виде молодого человека объект наблюдения вышел из машины и быстрым шагом догнал его, когда тот следовал по направлению к метро.

Состоялся короткий разговор. Тема неизвестна, так как разговор происходил на открытом пространстве и прохожих вокруг было мало. Также было затруднительно определить по лицам беседующих характер эмоций, которые у них вызывает общение. Вероятнее всего, что объект не состоит в интимных отношениях с вышеупомянутым молодым человеком, возможно, этот юноша является связующим звеном между ним и лицом, интересующим заказчика.

После окончания разговора (он продолжался в течение 12 минут) объект сел в машину и уехал в направлении, противоположном тому, в котором ушел молодой человек. Очевидно, целью объекта во время дежурства у офиса «Фолькстрейдинг» был именно контакт с ним.

В 18.23 наблюдение было прекращено.

17 ноября.

В 16.06 объект вышел из дома, сел в автомобиль «ВАЗ-2109» и выехал со двора в сторону области.

В 17.39 остановился возле дорожного знака перед развилкой на въезде в Славгород и поставил автомобиль в боковой малоиспользуемый проезд — перпендикулярно шоссе — для наблюдения за подъезжающим к городу автотранспортом.

В 18.29 двинулся по шоссе в направлении к городу, следуя за автомобилем «опель-вектра», принадлежащим заместителю заказчика.

В 18.32 преследуемый объектом автомобиль «опель-вектра» остановился на улице Привольной возле дома номер 22. Объект встал неподалеку и продолжал наблюдение из машины. Водитель «опеля-вектры» проследовал в дом, представлявший собой частное владение с коттеджем. На стук из дома вышла девушка на вид лет двадцати трех, высокая, стройная, в свитере и обтягивающих лосинах, с распущенными волосами. Лицо девушки разглядеть не удалось, так как она располагалась в дверном проеме спиной к источнику освещения, а на улице было достаточно темно.

В 18.52 объект стал прогуливаться вдоль забора, пытаясь заглянуть в плотно занавешенные окна дома.

В 22.40 двери коттеджа отворились, в проеме стали видны две целующиеся темные фигуры, одна, без сомнения, принадлежала владельцу автомобиля «опель-вектра». Авто тут же отъехало от дома, за ним последовала «девятка» объекта.

В 22.57 автомобиль «опель-вектра» въехал в ворота дома из красного кирпича на улице Парковой, а объект выехал из Славгорода и отправился по шоссе и сторону Москвы.

В 24.02 объект вернулся домой, и наблюдение за ним было прекращено.

18 ноября.

17.30. Объект выехал со двора на автомашине «ВАЗ-2109», в 18.12 прибыл на улицу Воронцовскую и припарковал автомобиль возле входа на территорию «Прима-банка». В 20.30 он двинулся в направлении Славгородского шоссе.

В 20.58 на КП ГАИ машину группы слежения остановили для проверки документов, и таким образом объект был упущен из поля зрения. В Славгороде объект обнаружить не удалось, поэтому наблюдение за ним было прекращено».

Когда я как неприкаянная бродила по славгородскому пристанционному рынку, прицениваясь к ершику для бутылок или примериваясь к валенкам сорок шестого размера, в глаза бросилась знакомая коренастая фигура в форменном сером бушлате, разгуливавшая между рядами. Это был мой старый знакомый Анатолий Сухоручко — подтянутый, озабоченный и строгий. Он чувствовал себя «при исполнении» и не был расположен к беседе. Зато я была расположена вполне, мне хотелось услышать новости из первых уст. Хмурясь, милиционер беседовал с торговцами, фиксируя их слова в потертом блокноте неофициального вида.

— Нам нужно поговорить, — сказала я, дернув его за рукав.

— Дома будешь? Зайду чуть позже, а сейчас, видишь, занят…

— Ладно! — «Попозже» меня не устраивало, но пришлось смириться.

Сухоручко явился в дом, когда уже смеркалось. У него был утомленный вид, что свидетельствовало о бурно проведенном дне и одновременно о нулевых его результатах.

— Ну что, Татьяна Юрьевна, — произнес он, усаживаясь на кухне и раскрывая блокнот, — вы у нас последняя остались, все ваши домочадцы уже опрошены на предмет… Это… Как это…

— На предмет чего?

— На предмет сведений, составляющих интерес для следствия. — Сухоручко задумчиво почесал карандашом подбородок. — Сами понимаете, спешка, то да се… Вот вы и выпали из поля нашего зрения…

— Заметьте, что я приложила максимум усилий, чтобы вернуться в это поле, и поэтому надеюсь на взаимность. Я ведь ничего не знаю, одни только слухи…

Итак, Татьяна Юрьевна, что имеете сообщить по данному делу?

— Ничего. — Я пожала плечами. — Абсолютно ничего! Собственно говоря, я сама хотела услышать от вас что-нибудь интересное.

— Сведения, составляющие тайну следствия, не могут быть сообщены лицам, заинтересованным в результатах расследования… Поэтому ничего я вам не скажу. А вот вы мне расскажете…

— С удовольствием, только не знаю что.

— Что вы делали вчера вечером?

— С точностью до минуты?

— Можно округлить.

— Ну, сначала, часов с восьми вечера, играла со Стасиком в карты, потом слушала музыку, потом пошла спать.

— Та-ак… Значит, играла с задержанным в карты… Так и запишем. Во сколько пошли спать?

— В одиннадцать. Примерно.

— Заснули сразу?

— Как убитая! — произнесла я и поежилась, вдумавшись в двойной смысл произнесенных слов.

— Ничего не слышали? Ну, там, как машина отъезжала, как кто-нибудь из дома выходил?

— Абсолютно ничего!

— Ну что ж… Об отношениях задержанного с потерпевшей вам что-нибудь известно.

— Ничего, только слухи.

— А что вам известно относительно характера их отношений? Ну, там, были ли между ними факты ревности, ссоры, взаимное недовольство?

— Не имею ни малейшего понятия!

— Очень жаль. — Сухоручко что-то аккуратно вписал в свой блокнот бисерным почерком. Затем он поднялся и собрался уходить.

— Скажите, — спросила я наконец, — а когда его отпустят?

— Задержанного Чипанова? — Сухоручко слегка удивился. — Если удастся доказать его участие в двух эпизодах, то… в лучшем случае лет через пятнадцать. Это в лучшем случае!

— Значит, решили на него все повесить? — как бы утвердительно спросила я.

— Не повесить, а инкриминировать, — поправил меня милиционер. — А я бы, Татьяна Юрьевна, вообще на вашем месте радовался бы, что вышел сухим из воды! Вы с ним, можно сказать, бок о бок жили, на волоске от смерти ходили… Да если б мы его не арестовали, он бы еще знаете сколько бед мог наделать? Может, он вообще, как это, — Сухоручко задумался, припоминая мудреное слово, — серийный убийца!

— А может, это не он? — спросила я со странным упрямством. И правда, адски трудно поверить в то, что человек, с которым ты давеча играла в карты и вообще приятно проводила время в дружеских разговорах, вдруг оказался убийцей. Просто невозможно!

— Ну да, не он. — Сухоручко хмыкнул, поражаясь моей наивности, и с иронией спросил: — А кто же тогда? Папа Римский?

— Хотя бы, — буркнула я упрямо. — А может, их ограбили, а после ограбления решили убить?

— Нет. — Сухоручко отрицательно покачал головой. — При потерпевшей Катасоновой обнаружены деньги, золотые часы, серьги… Только колечко вроде бы пропало, да и то неизвестно, было ли оно на ней в вечер убийства. Мать никак припомнить не может, а дома его пока не нашли.

— Какое колечко?

— Самое обыкновенное, серебряное, в форме змеи. Дешевка! Такие на нашем рынке, как говорится, пучок копейка…

— Вот видите! — Я обрадованно заерзала на стуле. — А может быть, в колечке-то все и дело!

— Ничего, мы же не одни работаем… Конечно, обыск личных вещей и жилища задержанного пока ничего не показал, но мы не теряем надежды… Вот и следователь по особо тяжким из областной прокуратуры сегодня прибыл. Он этим и займется… Ведь здесь не просто неудачная любовь, здесь серией пахнет!

Пока Стасик парился в тюрьме (между прочим, уже второй раз за последний месяц), я времени даром не теряла.

Маша уже совсем редко выплывала из своего наркотического забытья, и я чувствовала долю ответственности за то, что она там, в этом забытье, находится. Мне казалось, что если уж у нас не сложились отношения и я не могу повлиять на нее личным примером, как того хотел Виталий Васильевич, то мне остается только применить всю силу и хитрость ума, чтобы обрубить ту тонкую невидимую нитку, по которой к ней поступали наркотики. Впрочем, у кого в руках находилась эта ниточка, было ясно — это был Валера, хитроумный тип, щелкающий сложные кроссворды, как каленые орешки, и при этом прикидывающийся болваном. Тактика не новая, но, как видно, она приносила неплохие плоды.

Правда, как единицу в уме при сложении, я держала про запас еще и Сергея, но мне казалось, что эта карта была проигрышная. Точнее, я надеялась, что эта карта проигрышная.

Стасик сидел в КПЗ, Чипанов-старший разрывался между работой, своей молодой женой и Машей, которая медленно, но верно валилась на дно невидимой пропасти. Наталья Ивановна продолжала прилежно выполнять обязанности домработницы, а также не забывала собирать передачки для своего бывшего питомца в места не столь отдаленные. Она как-то осунулась, почернела, глаза ее были озабоченные. Ее прохладца в отношении ко мне еще более окрепла и в конце концов превратилась в тонкий ледок.

— Что это с нашей кормилицей? — спросила я однажды у Валеры (во время его дежурства я частенько торчала у него в комнате, надеясь чего-нибудь разведать). — Сама на себя не похожа. На ней лица нет, как будто она сама кого-то убила.

— Переживает, наверное, — пожал плечами Валера.

— Из-за чего?

— Из-за своей крестницы… Ну, этой девушки, Лены… Ведь это она их познакомила!

— Вот как? — удивилась я.

— Вот так! Кажется, она надеялась, что он на ней женится.

— На ком? На Лене? — Я задумалась. — А он хотел жениться?

— Стас? — Валера деланно засмеялся. — Да ты что! Сама не видела, что ли? Ни за что! Ему это как нож острый! Ну да ты сама, наверное, представляешь… Он как маньяк кидался на все, что движется.

— «Маньяк»? — точно во сне повторила я. Но Стасик не похож на маньяка. Скорее любитель клубнички, а что до остального…

Для начала следовало установить, какие наркотики принимает Маша, — надо знать, что искать. У самой Маши я спросить об этом не могла, точнее, она бы мне не ответила. Значит, следовало обратиться к косвенным источникам. Стас в КПЗ, «горилла» Сергей отпал на полуфинале, поскольку мы с ним не разговаривали и заводить более близкие отношения, чем на уровне «привет-привет», не собирались. Оставались домработница и Валера.

— Наталья Ивановна, я давно с вами хотела поговорить. — Такой заготовленной загодя фразой я начала разговор «по душам». — Даже не знаю, как вас и спросить…

— Что такое? — Ее голос звучал вежливо, но холодно. — Обед будет готов, как обычно, к двум.

— Да я не об этом… Знаете, меня волнует Маша. Она такая странная в последнее время…

— «Странная»? Нет, обыкновенная! Странно, что вы это заметили только сейчас!

— А, так вы тоже знаете, — с облегчением выдохнула я. — Так что с ней?

Наталья Ивановна холодно посмотрела на меня и улыбнулась уголком узкого бескровного рта.

— Понятия не имею! — металлическим голосом произнесла она. — Кроме того, когда меня нанимали на работу, одним из непременных условий было отсутствие сплетен. Я не любопытна.

На этом разговор «по душам» закончился.

Но Валера был не прочь обсудить свою подопечную. Но вот сколько процентов в его словах было правды, а сколько лжи…

— Да всякую дрянь в рот тащит, ну прям как малое дитя, — махнул он рукой в ответ на мой вопрос. — Летом какими-то таблетками отравилась, а сейчас даже не знаю, от чего она там торчит… Это в мои обязанности не входит! Контакты ее на стороне я пресекаю, о всех попытках докладываю наверх, сопровождаю, если куда ей надо… А остальное меня не касается, я в чужую жизнь не лезу!

«Так я тебе и поверила!» — чуть было не брякнула я, но вовремя сдержалась. Его позиция была ясна. «Знать ничего не знаю, моя хата с краю», а поди попробуй докажи противное! Докажи, что это он подсовывает своей клиентке наркотики! А для чего? Чтобы Маша была покорна, безропотно подчинялась его власти, чтобы полностью была под его контролем, выполняла любую прихоть? Она ведь примет дозу и балдеет себе потихоньку, никого не трогает, а он кроссворды отгадывает, видак смотрит, отдыхает. Держит ее в руках. Надо ширнуться — вперед, девочка, раздвигай ножки, ведь наркоманы ради дозы готовы на все!

Возможно, чтобы держать ее в своей власти, он и покупает ей наркотики. Да-да, покупает, ведь у самой Маши нет денег, значит, кто-то тратит на нее много, очень много. А зачем?

Маша накануне, по ее словам, обнаружила, что ее зимний гардероб безнадежно устарел и нуждается в срочном обновлении. Она немедленно сообщила об этом отцу.

Чипанов за короткое время осунулся, постарел, посмурнел и выглядел уже не бравым молодцом, любимцем дам бальзаковского возраста, а стариком, уставшим от жизни. Это и понятно, удача не баловала его своим вниманием — жена, похоже, изменяет, сын сидит в тюрьме по ужасному обвинению, дочь-наркоманка. Услышав просьбу, он кивнул:

— Завтра Сергей отвезет тебя куда надо. Я ему скажу…

— А деньги? — Глаза Маши хищно блеснули.

— Сергей получит… Только, прошу тебя, заезжай к доктору… Дай слово, что заедешь!

— Хорошо, папочка. — Маша с лисьей лаской прижалась к серой щеке отца.

На следующий день, как только машина с Машей и Сергеем выехала со двора, я принялась за работу.

В Машиной комнате было темно и тихо. Я зажгла лампу и окинула взглядом донельзя захламленную обитель, раздумывая, где в таком кавардаке могут находиться наркотики. Одежда была небрежно брошена на стуле, тапочки валялись в разных углах комнаты, куча всякого бумажного хлама высилась горой ни столе. Легче найти иголку в стоге сена, чем то, что ищу!

Для начала я прикинула, куда бы я на месте Маши засунула нечто важное. Ну естественно, меня голыми руками не возьмешь. Я прекрасно помню рассказ Эдгара По «Пропавшее письмо», усвоила на всю жизнь, что вещь труднее всего отыскать, когда она валяется у тебя под носом. Однако при поверхностном осмотре ничего похожего на ядовитое зелье я не смогла обнаружить. Пришлось перейти к более детальным поискам.

В одежде, небрежно сваленной на стуле, ничего интересного не было. Также не было ничего любопытного и в одежде, висящей на плечиках в шкафу. В письменном столе было много чего интересного, например записная книжка и журнал «Плейбой», но у меня не было времени рассматривать все это детально. Да и наркотики здесь не спрятаны.

Я пролистала несколько книжек, стоящих на полке, просмотрела пару тетрадей с конспектами, написанными в то время, когда Маша была еще примерной девочкой и посещала лекции без охранника. Ничего!

Под диванной подушкой — ничего. На шкафу — ничего! Между подушкой кресла и спинкой — ничего. Под диваном? Я добросовестно легла на живот и, извиваясь как змея, стала заползать в узкое отверстие между полом и сиденьем. В углу, у самой стенки, среди катышков пыли маячило что-то странное. Я протянула руку к этому странному.

— Что это такое? — послышался ледяной голос у меня над головой. — Что вы там делаете?

У меня было такое ощущение, словно мне за шиворот сунули ледышку. Я узнала этот высокомерный голос. Сжав в руке найденную вещь, я стала пятиться как рак, выползающий из норы, и вскоре моя всклокоченная голова показалась на свет Божий.

Прямо надо мной возвышался скульптурный торс домработницы. В одной руке она сжимала щетку пылесоса, а другой выразительно упиралась в бок.

— Контактная линза закатилась под диван… Еще вчера. — Небесно-голубым невинным взглядом я посмотрела на грозный призрак, напоминающий изображение богини-воительницы Афины с пылесосом в руке.

— Нашли? — Афина Паллада подозрительно смотрела на меня, как будто пыталась насквозь просветить рентгеновским лучом.

— Нет. — Я беспомощно улыбнулась. — Если вы будете пылесосить под диваном, то, может быть, найдете? Там, кстати, очень много пыли.

— Я это вижу по вашей голове… — Домработница взяла на изготовку шланг пылесоса и добавила: — Если ваша линза отыщется, то я отнесу вам ее в комнату.

— Спасибо. — Я мило улыбнулась. — Правда, боюсь, она уже безнадежно испорчена и мне все равно придется заказывать новую пару…

Сжимая в руке свою находку, все с той же младенчески невинной улыбкой, которую только хирург мог убрать с моего лица, я вышла из комнаты. Там я наконец разжала намертво сжатую ладонь.

На ней лежал крошечный полиэтиленовый пакетик со следами белого порошка. Пакетик был абсолютно и безоговорочно пуст. Но это было уже что-то!

Глава 20

С самых юных лет Александра Калитина решила, что не просто так родилась на свет. Особых причин для высокого мнения о себе у нее не было, но, говоря словами Печорина, она отчего-то считала, что «видно, было ей в жизни предназначение высокое, ибо чувствовала в себе силы необъятные».

Александра родилась в маленьком городке в Сибири и с детства возненавидела захолустную размеренную жизнь.

В школе она не блистала успехами, но явно блистала внешними данными, и поэтому в десятом классе было принято решение — только театр! В качестве дальнейшего поприща годилось также и кино.

Но в театральный она не поступила. Пришлось идти работать на завод валяльщицей, потому что там сразу же давали общежитие и была нормальная зарплата. Кроме того, за десять лет работы на заводе давали московскую прописку, а за двадцать — квартиру. Одним словом, Александра, попирая свои недавние мечты о мировой славе, стала обыкновенной лимитчицей.

При знакомстве с молодыми людьми Александра обычно загадочно опускала глаза, когда они спрашивали, чем она занимается. Мимоходом она любила намекнуть, что для творческого человека нет нужды в постоянном месте работы. Такой ответ оставлял у претендентов легкое удивление и еще больше заинтриговывал их. Но все равно случайные кавалеры, будь они в рабочих спецовках, в инженерских сереньких плащиках или в бухгалтерских драповых пальто асфальтового цвета, — все это было не то, о чем она мечтала. Существовать на зарплату, которая и по меркам родного Плюсинска была не очень высокой, она не желала. Ей тоже нужно было все или ничего!

Однако не привлекали ее и такие варианты, как торговцы зеленью и хурмой с Центрального рынка, спекулянты и продавцы военных шапок у интуристовских автобусов. Эти вызывали в ней отвращение. Ей еще грезился галантный принц, целующий ее ручку, внешторгработник, только что вернувшийся из загранки, артист — между «Гамлетом» и «Дядей Ваней» сбивчиво шепчущий о звездах и имеющий деньги с «левых концертов». Да мало ли…

И вот такой редкий шанс ей выпал! На прогулке в парке Горького они с подругой встретили двух лохматых парней странноватого вида, слегка датых, но еще вполне галантных и так бойко сыпавших комплиментами, каламбурами и цитатами, что и на расстоянии в них угадывались интеллектуалы. Молодые люди познакомились. Александра поняла, что ей выпал даже не шанс, а целых два шанса, и оба уникальные.

Молодые люди были студентами Литературного института, кажется четвертого курса. За четыре года они уже достаточно пресытились и богемной жизнью, и подругами, с готовностью предлагающими себя еще до того, как их об этом попросят. Им понравились скромные девушки без претензий, восхищенно ловящие каждое их слово. Задачей-минимум было очаровать подружек нехитрой трепотней, задачей-максимум — увезти их на родительскую дачу и устроить там небольшой сабантуйчик на воле.

Один из молодых людей, Кирилл Абросимов, оказался сыном известного советского писателя, который среди великих столпов соцреализма считался небольшим, но крепким «столбиком». Он жил в шикарной, по меркам лимитчиц, квартире в престижном доме литераторов, правда (что являлось безусловным минусом) отягощенной наличием родителей и младшей сестренки. Кирилл славился еще густой шевелюрой и полным отсутствием способностей к литературной деятельности. Папа его круглогодично обретался в разных домах творчества писателей, рассредоточенных по всей стране, — начиная от Подмосковья и кончая Прибалтикой и Крымом, а мама, как верный ординарец, следовала за ним с пишущей машинкой в одной руке и с папкой бумаги в другой. Младшая сестренка проживала у бабушки и поэтому особенных претензий со стороны Александры не вызывала.

Это был хороший вариант, один из самых лучших, но, увы, не идеальный! Иметь мужа с претензиями на гениальность и не обладающего таковой даже в малейшей степени — тяжко, а еще тяжелее всю жизнь поддерживать в нем уверенность в собственных силах. Пока папа-соцреалист был в полном здравии и его связи в редакциях толстых журналов были на высоте, Кирилл изредка печатал то рассказик, то подборку умело сляпанных стишков и получал неплохие гонорары — от трехсот рублей до тысячи за публикацию, в зависимости от числа строк. Но долго ли могло так продолжаться? Папа-Абросимов (Александра видела его фотографию в газетах) был весьма тщедушного вида человечек. На такого дунешь — и душа вон. А что потом делать без папы?

Второй парень, Алексей Шипилин, был под стать ей самой — выходец из провинции, без связей и квартиры. Хотя, по отзывам общежитских друзей-товарищей (кстати, весьма щедрых на заглазные хулы и скупых на похвалу), был невообразимо, фантастически талантлив. Правда, Алеша страдал чрезмерным пристрастием к алкоголю, что немного настораживало, но кто у нас абсолютно свободен от этого порока? Он был перспективен — вот в чем была его основная привлекательность для Александры.

Перед ней встала дилемма: кто же? У того квартира в Москве, дача в Переделкине, а у другого — койка в общаге, еще более вонючей, чем ее заводское общежитие. Талант? Вон сколько молодых и подающих надежды прозябают в полной безвестности, а книги их пылятся на магазинных полках… Что же тогда — койка в общежитии на всю оставшуюся жизнь или бесславное возвращение в родной Плюсинск с горестно поникшей головой?

Мнение самих молодых людей ее нисколько не интересовало. Она знала, что молода, красива, не глупа, обладает мертвой хваткой и если уж что-то решит, то в лепешку разобьется, если даже ради цели нужно пойти по трупам или давить крыс зубами.

На внутреннем «военном совете», после многих колебаний и всестороннего анализа ситуации, она приняла решение сделать ставку на сына писателя.

— А там видно будет! — легкомысленно махнула Александра рукой (так она поступала в первый раз). — Если не получится, так и развестись не долго… Даже в худшем случае у меня останется столичная прописка и кое-какое имущество.

Военный план был разработан, войска построены и мобилизованы.

Стол на даче в Переделкине, куда Александра добилась приглашения без подруги (в ней она видела потенциальную соперницу), был уставлен бутылками и редким по тем временам товарного голода разнообразием закуски.

Компания быстро надралась и расползлась парочками по комнатам, благо их в переделкинском доме было вполне достаточно. Александра с Кириллом оказалась в спальне, где торжественно возвышалась широкая двуспальная кровать — идеальное место для начала сексуального приключения.

Кирилл, пьяно сопя, полез было девушке под юбку, но Александра сделала круглые испуганные глаза, взглянула на него с мольбой (она умела так смотреть, хлопая длинными ресницами) и прошептала:

— Я… Я не могу…

— Почему? — ошалел Кирилл, которого долгое «томление в духовке» и алкоголь возбудили донельзя. — У тебя «праздники», что ли?

В его голосе явственно слышалось разочарование, а этого Александра никак не могла допустить.

— Нет, что ты, ничего такого… Я… — Она смущенно потупилась. — Дело в том, что… Понимаешь, я никогда еще этим не занималась…

— Так, может, не надо? — робко спросил он, икая.

— Но я так люблю и так хочу тебя, — прошептала Александра, прижимаясь к нему всем телом. — Я хочу быть с тобой всегда, всю жизнь…

Последние слова Кирилл пропустил мимо ушей. Он был сейчас занят осмыслением предстоящего действа: чем грозят ему особенности анатомического строения девственницы — и не обратил на ее слова внимания. И, как выяснилось потом, совершенно зря…

На следующее утро, проснувшись голова к голове с мирно сопящей девушкой, он так страдал от похмелья, что ему было абсолютно все равно, кто рядом с ним. Он, конечно, помнил: ночью что-то было — и даже догадывался, что конкретно, но как все это происходило, он совершенно не помнил.

Между тем Александра, расплескав по подушке крупные локоны волос, сияла любовью и нежностью.

— Кирюша, милый, — прошептала она, положив руку на грудь своего любимого, — когда мы расскажем всем?

— О чем? — слабо пробормотал Кирюша.

Любое маломальское шевеление, равно как и произнесение звуков, было для него пыткой похуже инквизиторского испанского сапога.

— О нас с тобой…

Кирюша поморщился. Казалось, что любые звуки, кроме бульканья огуречного рассола, были для него мучительны.

— Зря я вчера портвейн после водки пил, — прошептал он, бледнея.

— Тебе плохо? — засуетилась Александра, спрыгивая с кровати. Она-то чувствовала себя великолепно. Во-первых, потому, что она вчера ничего не пила, так, самую малость, а во-вторых, явно не зря растратила дарованный ей природой капитал — свою девственность.

— Принести тебе попить? Что ты хочешь?

Кирилл ответил благодарным стоном.

Когда он крупными жадными глотками хлебал огуречный рассол, оставшийся в банке, Александра, присев на краешек кровати, спросила ангельским голоском:

— А когда ты скажешь родителям?

— А что я им должен сказать? — спросил Кирилл, начиная ощущать благотворное действие рассола.

— Ну, о том, что между нами было.

— А зачем? — Господи, да если бы он сообщал отцу о всех своих партнершах, то бедный папа давно бы отбросил коньки.

— Как зачем? — Брови Александры медленно поползли вверх. — Мы же любим друг друга и хотим быть всегда вместе… Ты сам мне это говорил сегодня ночью! И обещал жениться…

— Я? Говорил?! — взвился Кирилл, мгновенно забыв про свою головную боль. — Ты ошиблась, детка. — Голос Кирилла звучал снисходительно. — Даже под страхом смертной казни, как бы я ни был пьян, я никому и никогда ничего не обещаю.

— Но ты говорил! — Губы Александры задрожали. — Ты сказал, что раз ты у меня первый, то… — Она умело зарделась.

— А что, я у тебя первый? — задумчиво спросил Кирилл.

— Конечно! — Александра залилась слезами. — Ты же должен помнить, были несомненные признаки… Кроме того, я не хотела, а ты меня заставил… Сказал, что любишь, хочешь жениться… Я подумала, что если мы все равно поженимся, то тогда можно… А то бы я никогда… — Она выразительно захлюпала носом.

Кирилл задумался. Безусловно, от такого факта невозможно было отмахнуться. Черт знает эту девчонку! Еще напишет заявление об изнасиловании, потом не оправдаешься. А что в институте начнется!.. Папа, может быть, его, в конце концов, отмоет, но шуму будет! Надо с ней поосторожнее…

— Ладно, потом посмотрим, — туманно пообещал он.

«Может, все утрясется, успокоится, забудется», — подумал Кирилл. Но он не знал, что Александра ничего и никогда не забывает. Более того, охотница за женихом повела умелое и тонкое наступление. При встречах с Кириллом она озабоченно намекала ему на некое, известное только им одним обстоятельство:

— Ты знаешь, я все боялась, что забеременею после той ночи… Кажется, так и случилось…

Кирилла от таких слов бросало то в жар, то в холод.

— Аборт ни за что не буду делать, так и знай! — затягивала она петлю на шее.

Или еще:

— Как мы назовем нашего мальчика? Как твоего папу, то есть его дедушку? А вдруг девочка? Тогда, наверное, как маму…

Когда прошли все сроки, а «беременная» так и не поправилась ни на грамм, Кирилл почувствовал себя значительно свободнее. Он даже подключил к контратаке своих родителей. В Александре они вполне справедливо угадали претендентку на роскошную квартиру в писательском доме и часть дачи в Переделкине. Девушка была вызвана перед светлые очи Абросимова-старшего, и ей было объявлено, что ее происки бессмысленны, ибо их сыночек Кирюша, как это ни прискорбно, уже женат. И даже дите у него имеется! В доказательство ей был предъявлен паспорт Кирилла с характерным штампом в графе «Семейное положение».

Оказалось, что Кирилл был женат на своей однокурснице, а штамп в паспорте появился потому, что наивный юноша полагал: близкие отношения с женщиной возможны лишь при наличии юридического оформления. Жена отбыла по месту жительства на Украину, но брак так и не был расторгнут.

Александра поняла, что жестоко просчиталась. Устраивать грандиозный скандал с криками об изнасиловании было уже поздно. Свидетелей не было, а жертва была жената…

Александра умела проигрывать. Она отступила. Отступила, но не сдалась.

На следующий день я сказала, что у меня срочные дела в городе, и отправилась домой. С каким наслаждением я вступила на перрон Белорусского вокзала, окунулась в толчею метро, поварилась в кипящем огне автобусных баталий. Только теперь я поняла, как мне не хватало всей этой суеты в тихом благословенном Славгороде, где даже все уличные кошки знали меня в лицо.

Как ни странно, Михаил оказался в конторе.

— Через час выезжаю на дежурство, — сказал он. — Надеюсь, последнее. Осточертело все! Я уже видеть не могу эту дамочку, которая мается дурью от безделья…

— Выяснил, с кем она встречается? — спросила я сочувственным тоном.

— Кое-какие догадки есть на этот счет… Но догадок моих мало, нужны доказательства. — Мишкин голос звучал кисло. — Давно бы все выяснил, да аппаратура подвела… А ты чего вернулась домой?

— Мне надо с тобой посоветоваться, — сказала я. — Сейчас приеду.

Через полчаса я уже сидела за родным столом, а возле моих ног, изгибаясь, словно восточная танцовщица, струился блестящей шкуркой Мамай, выпрашивая лакомый кусочек.

— Этот вымогатель появляется, как только моя машина въезжает во двор, — констатировал Ненашев, поглаживая своего любимца. — А в остальное время ведет свободную половую жизнь… Ну что там у тебя?

Я выложила на стол пустой полиэтиленовый пакетик.

— Вот… Ты можешь отдать эту штуковину на экспертизу? Хотелось бы знать, что за гадость там была.

Михаил молча раскрыл пакетик, сунул в него палец, провел им по стенкам. Белый порошок лег тончайшим слоем на кожу.

— И отдавать никуда не надо, я и так знаю, — уверенным голосом произнес он. — Кокаин… Скорее всего, кокаин, — добавил он уже менее уверенно. — Откуда откопала?

— Под диваном нашла, — сказала я мрачно. — Вот теперь думаю, как бы мне отыскать человека, который занимается распространением этой гадости.

— Зачем?

— Как зачем? Излагаю вкратце: я его найду, сдам в милицию, его посадят, накроется источник, из которого к Маше поступают наркотики.

— Твоей Маше от этого лучше не будет… Кроме того, не пройдет и двух дней, как она найдет другого продавца. Свято место не бывает пусто…

— Все равно, — упрямо сказала я. — Должна же я хоть что-то сделать!..

Глава 21

Хотя я громогласно заявила, что должна что-то сделать, однако что именно надо совершить, я не знала. В голове имелось лишь туманное представление о том, что надо пойти куда-то, спросить кого-то о чем-то таком (причем вряд ли мне ответят), а в кармане лежала пресловутая фотография, с которой мне в лицо по-прежнему скалился белозубый негр со сломанным носом.

Как мне было известно из газет, в туалетах МГИМО, в общаге, в ночных клубах, где развлекалась золотая молодежь, за сходную цену можно купить что угодно — девочку или мальчика на час, презервативы, бутылку, престижный скорострельный пистолет «зиг-зауэр» и любую наркоту: от кислых голландских «промокашек» с портретом (ЛСД) до галлюциногенных грибков. После дискотек в общежитии весь пол обычно усеян использованными шприцами. Правда, для студентов колоться считалось не престижно: остаются следы на локтевых сгибах, да и возни слишком много — шприцы, уколы… То ли дело «колеса» — от таблетки «экстази» можно всю ночь веселиться до упаду, танцевать, не зная усталости, а от «промокашки», пропитанной ЛСД, на добрых полдня отключаешься от убогой действительности, уплывая в сказочную даль.

Поэтому мне пришла в голову идея потолкаться среди хохочущей, возбужденной массы студентов МГИМО. Я надела короткую легкомысленную курточку, потрепанные джинсы, кепку, в сумку бросила бутерброд и записную книжку.

Мне без труда удалось проникнуть сквозь кордон, охранявший alma mater отечественной дипломатии. Обширный холл института гремел, бурлил, светился белозубыми улыбками, точно в рекламе жвачки. Было пиковое время, перерыв между парами, и плотность человеческой массы в самом горячем месте здания, в гардеробе, упорно стремилась к максимуму. Близилась сессионная пора, по этому поводу среди студентов наблюдался некоторый ажиотаж. С солидностью авианосцев, начиненных ядерными боеголовками, молодежный океан бороздили фигуры преподавателей. В толпе я чувствовала себя вполне уютно.

Минут через пятнадцать бурлящий студенческий поток начал потихоньку иссякать. Я еще потолкалась среди народа, затем забрела в местную столовку, где чуть не подавилась сухим и твердым, как подошва, пирожком. На меня никто не обращал внимания. Никаких негров в окрестностях не наблюдалось. Наконец часа через два организм, изнеженный сытой жизнью на лоне природы, не выдержал. Закружилась голова. Появилось чувство апатии, захотелось лечь возле стенки и утомленно закрыть глаза.

Я прислонилась к гардеробной стойке в холле, зевнула. Взгляд наткнулся на крупную надпись: «Ответственный за противопожарную безопасность — Сухонина Марта Ивановна». Я задумалась над тем, кто такая Марта Ивановна и отчего именно она является ответственной за противопожарную безопасность. Но появилась уверенность, что она должна была знать куда больше, чем о пожарах.

— Никак ждешь кого, дочка? — На деревянный прилавок облокотилась благообразная старушка в синем форменном халате с ясным взглядом выцветших глаз.

— Да вот Марту Ивановну жду… — легкомысленно соврала я, не задумываясь, зачем это делаю. Примерно вот так же легко и естественно человек перепрыгивает через лужи или заносит ногу на ступеньку.

— Марту? — Старушка удивилась. — Уволилась она. Еще летом…

Черт! Оказывается, не всегда спонтанное вранье является удачным.

— Она мне так нужна, — вздохнула я. — Хотела у нее спросить кое-что…

Рука потянулась в карман за снимком. Фотография, мне казалось, должна служить переходным этапом между банальной болтовней и разговором о продаже наркотиков в помещениях института.

— Кого-нибудь из них знаете? — спросила я без особой надежды.

Старушка надела на нос толстые очки и, отставив подальше руку, стала внимательно разглядывать фото.

— Нет, — с сожалением сказала она, возвращая мне фото. — Не знаю… Столько народу за день проходит, что…

— А негра тоже не знаете? — спросила я с гаснущей надеждой.

— Этого черномазенького? — Старушка залюбовалась на сияющую, точно нагуталиненную физиономию. — Да бывает тут какой-то… Вертится! Не знаю, тот не тот… Они все похожие. Встречается с одним пареньком. Тот рыжий такой… Кучерявый, приметный…

— Покажете мне его? — Сердце учащенно забилось. А вдруг?..

— Ладно, — кивнула старушка. — Скоро студенты с пары пойдут, я тебе покажу, если, конечно, увижу. Он тут целыми днями крутится.

Минут через сорок, когда я уже стала клевать носом, засыпая, одним боком прижавшись к теплой песцовой шубе, а другим — к холодной болоньевой куртке, последовал чувствительный тычок в спину.

Неподалеку от выхода стоял рыжий, как апельсин, парень с торчащими в разные стороны волосами. Он весело болтал с чернявой девчонкой с рюкзаком. Я кивком поблагодарила старушку и вышла в свободное плавание.

Рыжий что-то обсудил с чернявой, потом дружески положил ей руку на талию, и они мирно побрели по коридору. Я двинулась за ними. Чернявая что-то быстро и тихо говорила рыжему, а тот с пренебрежительным видом пожимал плечами и отрицательно мотал головой. Внезапно парочка свернула налево и нырнула в проем в стене. Это был женский туалет. Пока я раздумывала, войти мне или лучше не входить, чтобы не помешать каким-то важным, возможно даже эротическим, делам, как вдруг дверь туалета распахнулась. Чернявая и рыжий пулей вылетели в коридор и разлетелись в разные стороны, как одноименные заряды, которые, как известно, отталкиваются. От неожиданности я захлопала глазами. Чернявая, как я могла заметить, что-то прятала на бегу в карман джинсов, и ее глаза возбужденно блестели, а Рыжий сжимал в кулаке нечто бумажное. Естественно, я рванула вслед за рыжим.

За поворотом коридора тот притормозил, повернувшись ко мне спиной. Из-за его плеча я разглядела, что у него в руках внушительная пачка денег. Там были и доллары, и отечественные купюры разного достоинства. Заметив шевеление за своей спиной, рыжий сунул пачку в штаны и, бросив на меня невнимательный взгляд, прошествовал к выходу. Надо ли говорить, что я следовала за ним, как Гамлет за тенью отца.

Выйдя из здания института, рыжий перешел улицу, свернул во двор жилого дома и медленно побрел по тропинке вдоль «ракушек». Внезапно он оглянулся — я сделала вид, что являюсь одной из мамаш, гуляющих с младенцами возле песочницы, и даже стала поправлять шарфик какому-то малышу. Вдруг рыжий резко наклонился, что-то не то положил, не то достал из-под железного листа, прикрывающего большую щель между стенкой «ракушки» и асфальтом, и затем быстрым шагом направился к выходу со двора. Прежде чем я успела включить четвертую скорость, он прыгнул в подошедший к остановке автобус — и был таков.

Расстроенная неудачей, я присела на лавочку. Целый день коту под хвост! Еле напав на след, я его потеряла! Нос зашмыгал, глаза противно защипало. Чтобы утешиться, я достала аварийный бутерброд и стала его грызть, пристально глядя на ту самую «ракушку», к которой оказался неравнодушен рыжий.

Смеркалось. Дети и мамаши стали постепенно расходиться по домам, пошел легкий снежок, стало совсем холодно. Дожевав бутерброд, я решительным движением стряхнула крошки и двинулась к «ракушке». Не стоило большого труда отодвинуть ржавый лист и просунуть руку в образовавшуюся нишу. Рука нащупала что-то шелестящее. Я сжала это что-то и вытянула на свет Божий. Что? В тусклом свете фонаря я увидела полиэтиленовый пакет, через который просвечивалась упаковка таблеток, два пакетика с чем-то белым, еще какие-то бумажки с разводами, напоминающими кляксу. Сунув все это на место, я быстрым шагом отошла в сторону и задумалась. Что бы это значило?

Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: я нашла тайник, в котором хранятся наркотики, а рыжий — продавец, который берет оттуда товар и толкает его студентам в институте. Остальные неясности прояснил всеведущий Ненашев.

— Проще пареной репы, — снисходительно заметил он, когда я поведала ему о своих приключениях. — Продавец никогда не имеет при себе больше двух доз, чтобы не попасть под статью о хранении и распространении наркотиков. Вот он и организовал себе тайник поблизости от места торговли, чтобы понемногу черпать оттуда товар.

После таких сведений я решила последить за рыжим и его тайником. Чтобы не мерзнуть понапрасну, следующий день я провела в подъезде напротив. Оттуда превосходно просматривалась «ракушка», которую за ночь завалило снегом. Мне стоило большого труда попасть в подъезд, охраняемый домофоном и бдительными старушками. Пришлось соврать, что я из общества милосердия, пришла делать укол дедуле с седьмого этажа, а тот не отзывается, может, заснул?

За весь день рыжий раз пять наведывался к тайнику. Технология забора товара у него была отработана до механизма — один быстрый наклон (со стороны казалось, что он просто нагнулся поправить штанину или завязать шнурок), и отоваренный продавец улепетывает со двора никем, кроме меня, не замеченный. По моим расчетам, содержимое тайника должно было уже порядком истощиться. Я мучительно раздумывала, идти ли домой или наблюдать дальше за тайником, как вдруг в темнеющем сумраке, окрасившем небо в фиолетовые оттенки, развязной походкой во двор вошел темный человек и прогулочным шагом направился к «ракушке». Фонари еще не включали, и дальний угол двора был темен и глух. Я прилипла к стеклу.

Человек чернильным пятном выделялся на белом снегу. Лицо у него было черное. Это был африканец. Негр на несколько секунд задержался возле «ракушки», нагнулся, как обычно это делал рыжий, и, быстро выпрямившись, заспешил к выходу со двора. За дальностью расстояния не было видно, что он делал возле тайника.

Я кубарем скатилась с лестницы и со всех ног бросилась на улицу, сбив по пути какую-то женщину с пудовыми сумками. Вслед мне понеслась брань, местами нецензурная. Негр уже стоял на остановке, смешавшись с толпой пассажиров, ожидавших автобус. В зыбком свете фонарей было трудно различить черты его лица, но он мне показался более худым, чем тот глянцевый тип с группового снимка.

Подошел автобус. Я загрузилась в него вместе с негром, стараясь не слишком пристально его разглядывать.

Вскоре африканец вывалился вместе с толпой пассажиров и направился к входу в метро. Мгновение — и он исчез в черном жерле метрополитена вместе с серо-коричневой толпой на эскалаторе. У меня не было магнитной карточки, а покупать ее было некогда, поэтому я прижалась спиной к какому-то военному, из тех, что удачно рифмуется со словом «здоровенный», и просочилась через турникет за его спиной. Вслед мне раздался свист бдительной охраны, но, перепрыгивая через три ступеньки, я уже мчалась вниз.

Слава Богу, мой негр никуда не делся. Он стоял на перроне как миленький и добросовестно ждал меня. Подошел поезд, и распахнувшиеся двери вагона с готовностью приняли пассажиров в свое тесное чрево.

Мы вышли на «Академической». Было совсем темно. Искрясь и дробясь на свежем снегу, светили фонари. Пахло сыростью и Новым годом. В темноте риск быть замеченной уменьшался, и я не боялась намозолить своему объекту глаза.

Через пять минут прогулки по заснеженным улицам негр вступил на подвальную лестницу под вывеской «Тропикана», на которой неоновые огни изображали пальму и лазурное море, и через секунду его спина исчезла за резной дверью небольшого пивбара.

Надо было на что-то решаться. И я решилась. Через минуту передо мной уже красовались большая кружка, украшенная пышной бородой пены, и тарелка с нехитрой закуской.

В это время входная дверь в очередной раз хлопнула, и в зал вошла новая парочка посетителей. Я лениво оглянулась. Оглянулась — и сонная усталость мгновенно покинула меня. Глаза широко раскрылись и захлопали, точно на веко попала соринка. Затем я быстро ткнулась носом в тарелку, чтобы меня не заметили. Мое поведение объяснялось просто — в вошедшем в пивной зал человеке я узнала того самого глянцево-черного негра с фотографии!

Сомнений не было, это был он! Правда, негр изрядно потолстел с тех пор, но черты остались те же: приплюснутый, слегка искривленный нос, толстые губы, короткие курчавые волосы. И еще двойной подбородок. На нем были пальто, оставлявшее впечатление очень дорогого, изящные ботинки, в электрическом свете галстучная булавка холодно блеснула бриллиантом.

Негр был не один. С ним была очаровательная мулатка с жесткими волосами, кокетливо заплетенными в многочисленные косички. Великолепная кожа, точно после трехмесячного черноморского загара, точеная фигурка, пухлые губы. Хороша! Ее спутник производил менее приятное впечатление. И прежде всего — своим высокомерием. Под руку со своей спутницей развязной походкой он подошел к столику, за которым парился первый негр, и плюхнулся на стул рядом с ним. Шоколадная компания что-то громко защебетала на своем языке. Естественно, я все слышала, но ничего не понимала.

Теперь меня интересовал уже не тот негр, за которым я хвостиком ходила чуть ли не полдня, а тип с фотографии. Я приблизилась к стойке бара, чтобы расплатиться, — вдруг кто-нибудь из гоп-компании снимется с места и отправится к выходу.

— Что-нибудь еще? — спросил меня бармен, высокий парень с банданой на голове и равнодушным взглядом.

— Нет, я хотела бы расплатиться.

— С вас сто шестьдесят, — кивнул бармен.

Я положила на стол две сотенные бумажки. Сдачи не последовало. Тогда я решила, что на сдачу мне полагается кое-какая информация.

— Здесь очень уютно, — улыбнулась я. — Мне нравится!

Бармен не реагировал.

— И народу немного… Хочу еще раз к вам наведаться…

— Милости просим, — хмуро приветствовал мои благие намерения бармен.

Внезапно двери бара распахнулись, и в зал ввалилась толпа человек в десять. Почти все люди — с темно-шоколадным цветом кожи. Остальные — желтолицые, очень смуглые.

— Откуда их столько? — задумчиво произнесла я.

— Здесь же «лумумбарий» рядом, ихние общаги, — поведал бармен. — Они раньше в «Копокабане» собирались, а когда там лавочку прикрыли, сюда перебрались.

— Почему прикрыли?

— «Почему, почему», — мрачно пробормотал бармен. — Потому что «герычем» там по нахалке торговали… Их закрыли, а Свидлер у моего хозяина эту забегаловку откупил… Прислуживай теперь черномазым!

— Свидлер! — У меня перехватило дыхание. А торговали героином…

Свидлер! Это тот самый, которому Маша должна осталась уйму денег за спущенные во время облавы в унитаз наркотики! Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, как скользкая косточка от маслины.

— Где-то я слышала это имя, Свидлер… — промямлила я равнодушным тоном.

Бармен выразительно молчал. Стало ясно, что лимит информации в размере недоданной сдачи уже исчерпан. Тогда я достала из кармана еще одну бумажку и положила ее на тарелку для денег:

— Еще орешков, пожалуйста.

На стойке бара мгновенно появилось блюдце с фисташками.

— Так, значит, Свидлер купил, — как ни в чем не бывало продолжала я. — А кто он такой, этот Свидлер? Вообще-то я кое-что о нем слышала…

— Да вот он сидит. — Бармен кивнул в сторону столика, за которым галдела знакомая мне черная компания.

— Тот, что потолще, или который потоньше? — быстро спросила я.

— Толстый.

— Значит, это он ваш хозяин?

— Он. — Бармен мрачно сплюнул на пол.

— И часто он тут бывает?

— Табличку на двери видела? — спросил меня бармен. — Ну, расписание работы заведения и все такое? Подгребай в эти часы, не ошибешься. Это у него время приема. Сидит тут целыми днями, бабки считает… Образина чертова из Нигерии… Вообще-то мы тут через неделю все увольняемся, он на работу своих берет, так что мне уже все по барабану…

В этот момент поступил заказ на десять «дринков» текилы, и бармен отвлекся. Я во все глаза смотрела на Свидлера. Действительно, он производил впечатление человека с достатком, а его подружка была разодета дорого и безвкусно, как какаду, — норковая шубка лазурного цвета, алые сапоги-ботфорты и зеленый пушистый шарф. Так вот что за тип затесался на ту рафинированную вечеринку будущих дипломатов…

В это время негр, что привел меня в это заведение, достал из кармана сверток из газеты и положил на стол перед Свидлером. Тот лениво отогнул край, провел пальцем по ребру свертка (так пролистывают пачку денег, чтобы убедиться, что это не «кукла»), важно кивнул и сунул его в карман. По его виду было ясно, что он ничего и никого здесь не боится. Здесь он полновластный и единоличный хозяин.

В ответ спутница Свидлера выложила на стол другой сверток из своей крошечной сумочки. Первый негр сунул его за пазуху и немедленно откланялся. Я осталась.

За вечер еще несколько типов разного цвета кожи и разной комплекции присаживались за столик к Свидлеру, обменивались с ним свертками или болтали о чем-то, а затем исчезали.

Наконец к полуночи заведение опустело. Спутница Свидлера, перегнувшись через стойку, болтала о чем-то с барменом, а ее кавалер, выпятив и без того толстые губы, сосредоточенно подсчитывал что-то на бумаге. Я решила рискнуть и подошла к столику:

— Привет, Свидлер! Как дела? Узнаешь меня? А я весь вечер думала, ты это или не ты…

— Нет, не узнаю, — пробормотал Свидлер, напряженно буравя мое лицо маленькими глазками.

— Ну ты даешь! — возмутилась я. — Так не пойдет, старых друзей забывать! Ты что, не помнишь, что мы на вечеринке у… у Наташки вытворяли… — произнесла я внезапно всплывшее в памяти имя. — Вот, посмотри…

Я достала снимок, с которым не расставалась несколько дней.

— Вот видишь, — сказала я. — Вот ты, а вот я, сзади тебя стою… Только моя голова немного не поместилась в кадре, обрезали… Помнишь? — И поскольку Свидлер продолжал напряженно морщить лоб, я добавила: — Недавно Наташку встретила… Поболтали… О тебе вспоминали как раз.

— А разве она не умерла? — спросил Свидлер с сильным акцентом.

— От чего? — удивилась я.

— От «передоза».

— Ну, наверное, это была не та Наташа, о которой я говорю… Я говорю о другой… — начала я бестолково пояснять.

— Слушай, — внезапно произнес Свидлер, тыкнув толстым, неожиданно светлым пальцем в снимок. — А вот эту девчонку ты давно видела? Она мне позарез нужна… Она мне должна кучу денег!

Его палец тыкал прямо в Машино лицо. Я испуганно замерла. Мозги лихорадочно соображали, что бы соврать…

— Нет, нет… Она… Ее давно здесь нет… Она сейчас за границей…

— Надо ее найти, — задумчиво пробормотал Свидлер. — Если узнаешь, где она, дай знать, я тебе заплачу… Впрочем, — произнес, он, возвращая мне фотографию, — я ее и сам найду… Обязательно найду…

Его толстые алые губы растянулись в отвратительной улыбке.

«Отчет от 19 ноября.

В 13.20 зафиксирован разговор объекта по телефону с неизвестным лицом. Магнитофонную запись осуществить не удалось в связи с плохой слышимостью, вызванной активными радиопомехами из неизвестного источника. При изложении используется конспективная версия беседы. Разговор был следующего содержания:

«— Привет!

— А, это ты…

— Ты что, не рад?

— Рад, конечно. (Звук тщательно скрываемого зевка.)

— Чем занимаешься?

— Да вот, жду звонка клиента…

— (Обидчиво.) А, все ясно, это к тому, чтобы я не занимала линию…

— Это к тому, что мне действительно должны звонить…

Молчание в течение десяти секунд.

— Чем занимался позавчера?

— Так, слушал музыку, читал…

— А мне сказали, что ты был в баре…

— Кто? Курчавый, что ли, наболтал?

— А потом подцепили трех девиц и отправились к ним на хату…

— Врет он все!

— Не думаю…

— Да я клянусь своей мамой!

— Это мной, что ли?

— Саш, да брось ты!

— Бросила бы, да вот почему-то все не могу…

— Да я клянусь…

— Лучше не клянись!

— Клянусь, что это было в последний раз… Да они сами на нашу голову навязались! Курчавый меня уломал, давай, мол, за компанию. Клянусь, что между нами ничего не было!

— Зная тебя, в это невозможно поверить!

— Лучше скажи, ты вечером свободна?

— Нет.

— А завтра?

— Вряд ли.

(Вздох непонятного происхождения у абонента, но похоже на вздох облегчения.)

— Ну тогда я позвоню тебе послезавтра, ладушки?

— Не надо.

Короткие гудки.

Через минуту новый звонок. Разговор с тем же самым абонентом.

— Ты что, обиделась?

Молчание.

— Клянусь, что кроме тебя, у меня никого нет. А те девки были так, случайно…

Молчание в ответ.

— Ну послушай!.. Да говорю ж тебе, что у меня с ними ничего не было! И вообще, я же не устраиваю тебе скандалов, когда он остается у тебя на ночь!

— Еще бы ты устраивал мне скандалы! Ведь ты прекрасно знаешь, что я не свободна!

— Ну ладно, давай прекратим этот беспредметный разговор!

— Ничего себе беспредметный! Ты соблазнил меня! А теперь клеишься к каждой юбке и со мной встречаешься только раз в месяц!

— Ну, во-первых, еще неизвестно, кто кого соблазнил… А во-вторых, сама понимаешь, мы не можем чаще встречаться…

— Тогда я разведусь с ним!

— Послушай… Подумай, прежде чем решишься на такой шаг. Ведь он так тебя любит…

— А! Ты просто не хочешь на мне жениться!

— Но послушай, киска… Если он узнает, что ты уходишь от него, то ни тебе, ни мне лучше от этого не станет… Ты останешься без копейки, да и у меня ситуация будет не лучше… На что мы будем жить? Ты ведь привыкла к хорошим условиям, к дорогим шмоткам… Надо думать не только о любви, но и о материальной стороне жизни.

— Ну я ведь раньше работала бухгалтером… Да и ты…

— Нет уж, уволь! Надо сначала прочно встать ногами на землю, а уж потом… Знаешь, рыбка, скажу тебе по секрету… Только ты никому не говори, ладно? Я сейчас планирую одну операцию, после которой можно будет на все забить болт, — у меня будет куча бабок! Когда у меня все получится, мы с тобой кинем старика и уедем в теплые страны. Вдвоем!

— А что ты собираешься сделать?

— Это секрет!

— Но ты не причинишь ему никакого вреда?

— Его это не касается…

Тяжелое молчание, прерывистый вздох.

— А ту патлатую шпалу в черном пальто это касается? К которой ты клеился?

— К-к-какую шпалу?

— Ту самую! Из банка! Не прикидывайся дурачком! Да, представь, я знаю и это тоже!

— Отк-к-куда?

— От верблюда. Не переживай, я за тобой не слежу! И друзей твоих не допрашиваю! У меня свои источники! Так что у тебя с ней?

— Ничего, так…

— Опять скажешь «ничего не было»?

— Ну правда, ничего… Понимаешь, она мне нужна для того дела… Ну, того самого… Я не могу тебе обо всем рассказать. Понимаешь, не могу. Кроме того, это не только мой секрет…

— А чей еще, той шпалы?

— Нет… Не важно… Короче, я с ней встречался только для деловых целей. Клянусь!

— Твои клятвы я уже знаю наизусть… А с той коротконожкой в обтерханной курточке, которую ты приглашал покататься на машине? Ты тоже собирался крутить какие-то дела?

— С к-какой коротконожкой? Ты что?

— А то!.. И не ерзай, пупсик, передо мной, как будто у тебя под задницей сто ежей, и все ползают! Я все про тебя знаю, понял? И учти, если так все будет продолжаться, и тебе, и твоим подружкам будет плохо! Очень плохо! Отвратительно! Это я тебе со всей ответственностью заявляю! Я с ними разделаюсь! Одним ударом! И с тобой тоже, ясно? Я расскажу все мужу, и будь спок — тебе придется несладко! Скажу, что ты изнасиловал меня, а потом пригрозил разоблачением, и я боялась говорить! Вот тогда посмотрим, кому из нас станет хуже!

— Тихо, тихо, Сашенька, птичка моя, лапулечка, успокойся… Что-то мы с тобой уже далеко зашли… Да ты что, подумай сама! Я же люблю тебя, киска моя, я же все делаю для того, чтобы мы с тобой остались вместе на всю жизнь. Ну зачем же так скандалить, а? Зачем кричать? Я же по-прежнему люблю тебя, крошка… Просто сейчас трудные времена пошли, надо крутиться-вертеться, надо как-то нашу совместную жизнь устраивать… Это же все не в один день делается! Я понимаю, тебе тяжело, ты целыми днями одна… Но потерпи еще немножечко, ладно?

— Ладно… Но если ты меня обманываешь…

— Да ты что! Да никогда!.. Ты же мой самый любимый пупсик, и я жду не дождусь, когда мы с тобой встретимся… Кстати, наш последний вечер был незабываем…

— Правда? Тебе понравилось?

— О да! Я буду теперь почаще звонить тебе, чтобы моя лапуленька не скучала, ладно? Ну, вытри слезки… Вытерла? Молодец! А я тебе завтра позвоню, о’кей? Может быть, завтра у меня даже найдется свободная минутка, чтобы заскочить к тебе…

— Хорошо…

— Ну пока, моя кошечка…

— Пока, мой котик…

— Не плачь больше, а то у тебя будут красные глазки.

— Хорошо, не буду… Приезжай завтра, ладно?

— Обязательно, рыбка моя… Ну ладно, пока… Целую!

— И я тебя! До завтра!»

Короткие гудки.

В оставшееся время до приезда заказчика (17.23) объект из дома не выходил и по телефону не разговаривал. В 17.23 наблюдение было прекращено».

Глава 22

Сын встретил ее со всегдашним нетерпеливым ожиданием. С порога он спросил, да так громко, что она вздрогнула — могли услышать чужие:

— Ты привезла?

— Иван! — строго произнесла мать. — Что за дурные манеры! Бросаешься, кричишь… Ты как ребенок…

Иван покорно кивнул и шмыгнул носом. Они сели в кресло под картиной Шишкина «Утро в сосновом бору». На картине лежал толстый слой пыли. Иван нетерпеливо ерзал, косясь на черную дерматиновую сумку матери.

— Привезла? — спросил он уже тише.

— Я же привозила тебе в прошлый раз! Тебе же понравился мой подарок!

— У меня его украли. — Иван демонстративно захлюпал носом. — Я положил его под матрас. Это была такая интересная штучка, я такой никогда не видел… Точно помню, что положил под матрас, а его украли! Я проснулся после обеда — его там нет!

— Может быть, ты в какое-то другое место его спрятал?

— Нет, я точно помню! Я знаю, это лысый украл!

— Какой еще лысый?

— Из соседней палаты, его недавно к нам в отделение положили… Это он, я знаю! Я его убью!

Мать вздрогнула. Ровным голосом она произнесла:

— Что за глупости, Ваня! Попроси, и он тебе отдаст!

— Он сказал, что у него ничего нет! А я не могу без этого!

— Тише! Тише! — Она испуганно оглянулась. — Тебе нельзя кричать! Если врачи заметят, они не станут тебя выписывать… Ну ладно, хорошо… Я привезу тебе в другой раз…

— Правда привезешь? — Его слезы и гнев мгновенно испарились.

— Конечно! Раз я обещала… Только смотри, веди себя молодцом, не наделай глупостей. Потерпи еще неделю.

— Семь дней?

Мать тяжело вздохнула:

— Хорошо, семь дней…

Пока я собирала пыль под диванами, возбуждая подозрения у и без того недоверчивой домработницы, мой шеф времени не терял. Он подкараулил сладкую парочку, Машу с Сергеем, когда они выехали по делам, и целый день висел у них на хвосте.

Чтобы оговорить кое-какие детали, мы встретились накануне. «Семерка» Ненашева была припаркована в соседнем переулке.

— Если откопаешь что-нибудь интересное — снимай, — сказала я. — Пора уже представить свидетельства моей деятельности… То есть нашей деятельности, — поправилась я.

Ненашев молча записал номер автомобиля, на котором должна была выехать Маша. Во взгляде моего шефа читалась сложная гамма чувств. Спектр ее оттенков был богат, простираясь от неприкрытого негодования до сожаления, что с его подачи заварилась каша, которую теперь нужно расхлебывать. Однако вслух он ничего не сказал, лишь мрачно буркнул:

— Ладно… Сообщу, если что-нибудь раскопаю.

— По телефону нельзя, — напомнила я. — Каждое слово будет зафиксировано, осмыслено и передано наверх, то есть Маше. Боюсь, будет скандал, если она узнает, что за ней следили.

— Хорошо, — вздохнул Мишка. — Давай так… Ты мне сама позвонишь вечером, и, если я тебе скажу: «Есть партия хорошего товара», значит, я нашел кое-что интересное, и мы договоримся о встрече. Если скажу: «Товар еще не прибыл», значит, у этих ребят все чисто.

— Отлично! — сказала я. — Конспирация — как у большевиков-подпольщиков… Надеюсь только, твой отчет будет написан не молоком по бумаге, а обычными чернилами!

На этом мы расстались.

Вечером я позвонила в контору и, задыхаясь от предчувствия удачи, услышала (в трубке присутствовали посторонние хрипы, которые ясно говорили о том, что нас прилежно подслушивают):

— Есть много очень интересного товара! Очень много. Можешь приезжать.

Мне не терпелось узнать, что он откопал, но спросить я не решалась.

— Какого качества товар?

— Высшего. — В трубке иронически хмыкнули, только было не совсем ясно, кто хмыкнул, Михаил или тот, кто нас подслушивал. — Самой высшей очистки! — добавил он, явно издеваясь надо мной.

— Накладные в порядке?

— В полном! Прикажешь изготовить копии в трех экземплярах?

— В двух будет вполне достаточно.

— Ладно, договорились. Давай, жду…

— Пока! — Со счастливым выражением на лице я повесила трубку. Нет, сегодня ночью я никак не засну, все буду думать, что же он узнал!

Путь Александры к ее нынешнему счастью был долгий и тернистый. Она не могла так просто оставить то, что было завоевано потом и кровью…

Алексей Шипилин, второй кандидат в мужья, оставленный предусмотрительной девушкой про запас вместо Абросимова, был в полном порядке и даже шел в гору. У него то и дело появлялись публикации в газетах и журналах, готовилась к изданию книга избранной прозы, критики единогласно пели ему дифирамбы. Шипилина избрали от института в горком комсомола, правда, к тому времени (начало девяностых) находящийся на последнем издыхании, но еще достаточно влиятельный. В то же время Алеша продолжал занимать узкую коечку в общежитии и транжирить свои гонорары в компании охочих до халявы друзей-литераторов.

И Александра решила сделать ставку на него. Она помнила, что год назад, во время их первого знакомства, она ему, кажется, очень нравилась. «Если нравилась тогда, — подумала она, — значит, нравлюсь и теперь».

Умело выбрав нужный момент для атаки, она прибежала в общежитие и бросилась на грудь милому, доверчивому Алеше.

— Шипилин, спаси меня! Я погибаю! — прошептала она в лучших традициях «Бесприданницы» Островского и умело зарыдала.

Доброму Алеше только и оставалось, что гладить бывшую подругу своего приятеля по плечу и вытирать ее непрерывно катящиеся, крупные, как горох, слезы.

— Что случилось? — спрашивал он, осторожно гладя по спине рыдающую девушку.

Александра не отвечала. Что она могла ему сказать? Что ее план не удался? Что ее бросили, как использованный бумажный пакет?..

Однако Алеша понял все сам.

— Это из-за него? — понимающе спросил он.

— Эт-то он, — заикаясь от слез, произнесла Александра. — Он меня из… из… изна-асиловал то-огда… А теперь бро-осил…

— Но каков подлец! — сочувствующе поддержал ее Шипилин и предложил: — Выпить хочешь?

Русские люди любят обиженных и скорбящих. Добрый Алеша Шипилин предложил бедной девушке свою посильную помощь, свой карман, в котором иногда трепыхалось что-то, похожее на деньги, а в конце концов, под нажимом Александры, и свою руку и сердце.

Они поженились. Молодоженам выделили комнату в общежитии, однако члену горкома комсомола светило в скором будущем и нечто более приятное. Единственное, о чем молилась теперь Александра, — это чтобы комсомол не развалился раньше, чем достроят их дом в Выхине и не пройдет распределение квартир.

Между тем супруг, вылезающий из запоя только для того, чтобы плавно войти в новый, еще более крутой загул, нуждался в жестком контроле и твердой направляющей руке. Но ведь за всем не уследишь… Хотя Саша, как ей казалось, и устроила надежный тайник, где хранила спасенные от загульного мужа гонорары.

Однажды Алеша (в трезвом состоянии вполне добродушный, но буйный «под мухой») в поисках случайно завалявшегося «чирика» на опохмелку отыскал заначку своей супруги. Был устроен громкий скандал с криками «сука!» и традиционным мордобитием. Все общежитие с интересом наблюдало за перипетиями семейной ссоры.

С криками «Помогите, спасите!» Александра бегала по коридорам, но никто ей не пришел на помощь. Ее здесь недолюбливали за скупость и гонор.

И хотя утром следующего дня Алеша, ползая на коленях, вымаливал прощение у своей жены, она его не простила. Александра затаила обиду. Она решила, что ни за что не останется жить с Шипилиным, а уйдет от него сразу же, как только они получат квартиру. Отдавать квартиру она, естественно, была не намерена, в ее планы входило «уйти из нее» своего супруга, раз ему так нравится общажная разгульная жизнь.

И квартиру им дали. Однако к тому времени, когда нужно было получать ордер, Алеша внезапно исчез. Он пребывал в страшном запое и вышел из него только тогда, когда Александра отыскала его в бессознательном состоянии на квартире друзей — отлила водой и оттерла снегом. Почти насильно натянув на непутевого супруга одежду, она повела его в горком за ордером.

— Не надо мне ничего! — кричал Шипилин и угрожающе размахивал руками. — Е… я ваш комсомол и вашу партию! Они мой талант покупают! Придворным борзописцем хотят сделать! А я не буду! Потому что не же-ла-ю! — И он сунул под нос первому секретарю горкома комсомола тугую фигу и еще раз повторил: — Не же-ла-ю!

И далее еще непечатное…

Услышав гневный голос секретаря, который взревел: «Вон, сволочь, отсюда!» — Александра поняла — квартиры не будет. Поэтому, наступив на горло собственной гордости, она упала в ноги секретарю с горестным воплем:

— Товарищ Недыбайло! Спасите! Ради ребенка, который еще только должен явиться на свет, сжальтесь! Дурак он, Лешка, пьяный он… Спаивают его общежитские… Погибнет он в общаге!

Недыбайло посмотрел на симпатичную девушку, валявшуюся перед ним на полу, крякнул и произнес подобревшим голосом:

— Факт наличия ребенка отражен в документах?

— Не отражен еще! — зарыдала Александра, поднимая на Недыбайло свои лучистые пронзительные глаза. — Он еще только…

И она умело покраснела.

Покраснел и Недыбайло. Он смущенно опустил глаза и снисходительно произнес:

— Ладно уж… Вашего мужа мы хорошо знаем… Подающий надежды товарищ… Но то, что он здесь устроил, — это недопустимо! И если повторится…

— Не повторится, конечно не повторится, — забормотала Александра, кокетливо поглядывая на интересного и влиятельного комсомольского начальника.

— Ладно, где ваше заявление? — Шумно дыша, Недыбайло осел на стул и расслабил узел галстука. — Давайте его сюда… Но только ради вас!

— Вот оно! — Александра даже сделала неумелый книксен…

Полученная квартира вскоре после заселения была мгновенно разменяна на две комнаты в диаметрально противоположных районах Москвы. И пьяница Шипилин навсегда исчез с горизонта Александры.

Ей в то время было двадцать два года. Она была красива, молода, умна, обладала пропиской, каким-никаким жильем и кое-каким жизненным опытом. Значит, надо снова ждать свою судьбу.

А ждать она умела!

В конторе шефом и не пахло, не стоило тащиться в такую даль. Вздохнув, я присела к столу. На нем лежал листок бумаги с текстом, отпечатанным на компьютере. Заголовок этого опуса, выделенный жирным шрифтом, гласил: «Отчет о наблюдении за объектом номер 2 и сопровождающим его лицом от 23.11.1998 г. Конфиденциально».

Далее шел текст. Бегло пробежав его глазами, я чуть не заплясала от радости. Вот оно! Вот он, долгожданный результат! Ну, дело пошло!

Потом я выдвинула ящик стола и увидела оранжевый конверт, из тех, что выдают в фотолабораториях. На стол легли четыре снимка.

Снимки были ужасные! Мутные, фиолетово-зеленые, нерезкие! Но это уже было что-то. Мало того, это было то, что нужно. Вот она, цепочка, по которой в Машины руки плывут наркотики, — она у меня в руках!

Отчет гласил следующее:

«В 10.32 объект в сопровождении охраны выехал за границы населенного пункта Славгород и двинулся по Славгородскому шоссе по направлению к Москве.

Они проследовали в сторону проспекта Вернадского. Возле главного здания МГИМО автомобиль был припаркован на стоянке, объект наблюдения остался в машине, а охранник направился в здание института.

Телохранитель вошел в главный корпус, махнув на входе красной корочкой, и остановился в холле. Там он пробыл около получаса, очевидно, кого-то искал. Затем поднялся на второй этаж, по пути заглянул в несколько аудиторий, на кафедру, побывал в буфете, посетил мужской туалет. После этого он спустился на первый этаж и вышел из института. В общем, он отсутствовал менее часа.

При возвращении охранника объект наблюдения вышел из автомобиля ему навстречу. Телохранитель отрицательно покачал головой и развел руками. Судя по выражению лица, объект был расстроен. Его вид выражал высочайшую степень огорчения и тревоги. Тогда охранник принялся утешать объект наблюдения посредством ласкового оглаживания по плечам и спине, затем посредством нежных поцелуев. Имеется документальное свидетельство имевшего место факта (фотоснимок). После чего объект принялся о чем-то спорить на повышенных тонах, причем наблюдалась форменная истерика. После долгих переговоров они сели в машину и продолжали ожидание.

Объект и охранник провели в машине около полутора часов. В течение этих полутора часов телохранитель несколько раз выходил из автомобиля, прогуливался возле входа в институт, в холле. Объект из автомобиля не выходил.

Примерно в 16.15 охранник внезапно бросился через дорогу, варварски пренебрегая правилами уличного движения, в связи с чем чуть было не был раздавлен автомашиной «КамАЗ», номерной знак к 452ме. Перебежав улицу, он нагнал неизвестного парня — синяя куртка, черные джинсы, рыжеватые волосы, прикрытые спортивной шапкой. Они о чем-то поговорили, после чего вышеуказанный парень согласно кивнул, настороженно оглянулся и быстро отошел в сторону (снимок во время разговора прилагается).

Далее парень и телохранитель двинулись вдоль по улице порознь, но в одном направлении, делая вид, что они не знакомы. Охранник шел чуть позади. Войдя в подъезд жилого дома, они короткое время продолжали оставаться вне наблюдения. После непродолжительного раздумья группой слежения (мною) было принято решение проникнуть в подъезд под видом нетрезвого гражданина. Однако в подъезде никого обнаружить не удалось. Очевидно, они вместе сели в лифт.

Через три минуты из подъезда выбежал парень в синей куртке. Настороженно оглядываясь, он быстрым шагом заспешил прочь. Еще две минуты спустя из подъезда вышел охранник и направился в сторону, противоположную той, куда проследовал парень.

При приближении телохранителя к машине объект наблюдения в нетерпении вышел ему навстречу. Находясь в непосредственной близости от места контакта, удалось уловить слова: «Давай скорее!» — «Да подожди ты, не здесь! Полно народу, надо отъехать…» — «Сколько взял?» — «Четыре!» — «Четыре?! Почему так мало?» — «Хватит пока! Не то ты все одним махом…» — «Ну, Сереженька, ну, пожалуйста, милый, дай». — «Потом! Погоди!»

Заметив поблизости стороннего наблюдателя, объект и его охранник резко прервали диалог, погрузились в машину и отъехали с места парковки.

Автомобиль проследовал в направлении Славгородского шоссе. В 17.03 он въехал на территорию города Славгород, где наблюдение было прекращено в связи с окончанием целей наблюдения».

К отчету прилагалось пять соответствующих сюжету фотографий.

Я задумалась. После восторга наступило некоторое отрезвление. Что ж, кажется, цель моего пребывания в Славгороде выполнена, цепочка (правда, состоящая всего из двух человек, рыжего и Сергея) выявлена. А если еще присовокупить негра, который пополняет запасы «дури» в «ракушке», его контакты с небезызвестным Свидлером… Тогда можно класть отчет на стол и уходить! Конечно, мне не удалось повлиять на Машину жизнь… Но все же кое-что я сделала. Сделала все, что могла!

Что будет после того, как отец прочитает этот отчет? Нетрудно предположить: Сергей со свистом вылетит со своей работы. Естественно, ведь он нарушил целых два табу — вступил в интимные отношения с объектом охраны (теперь мне было ясно, где он находился в тот вечер, когда я искала его по всему дому!), а во-вторых, снабжал этот самый объект наркотиками. Как бы его еще не посадили после этого! Чипанов может это сделать, ведь у него деньги, связи… Стоит только вспомнить, как ловко он отмазал Стасика от тюрьмы, когда того загребли в первый раз!

Кстати, о Стасике! Он знает про отношения своей сестры с Сергеем! Знает, но предпочитает молчать. Он молчит, потому что Маша тоже знает про него кое-что… Что-то такое, о чем Стасик не хочет, чтобы узнал кто-нибудь еще. Может, о его отношениях с двумя убитыми девушками?

Я махнула рукой. В конце концов, какое мне дело до Стасика и до того, что знает Маша о своем брате. Это к делу не относится! Лучше подумать о том, что случится, если фотографии и отчет попадут к ее отцу. Яснее ясного: увольнение Сергея, для Маши — закрытая клиника для наркоманов, в которой порядки покруче тюрьмы… А что потом? Что будет с ней? Стать причиной чужого горя мне не хотелось. Но молчать и дальше, зная, что с каждым днем доза Маши будет увеличиваться, а пропасть, куда она стремится, углубляться, я тоже не могла.

Я не знала, как поступить. На всякий случай перепечатала отчет, смягчив в нем некоторые моменты. Вся правда — это слишком много правды. Лучше сначала намекнуть Чипанову, что я кое-что знаю, но пока еще не уверена… Убедить его, что нельзя и дальше держать Машу взаперти в четырех стенах, уговорить отправить ее куда-нибудь подальше и от дома, и от Сергея, и от возможности купить наркотики. Может быть, даже поехать вместе с ней…

Я набрала номер телефона московской квартиры Чипанова. Трубку взяла его жена. Осведомившись, кто это звонит ее супругу, она выразительно зашипела, как будто бы кто-то наступил сапогом на гадюку. Вскоре в трубке послышался усталый мужской голос.

— Нам надо поговорить, — сказала я. — Нам надо срочно поговорить!

— Да, нам надо поговорить, — неожиданно произнес он голосом, в котором сквозила отчетливая, ничем не прикрытая ненависть. — Нам давно уже надо поговорить… Завтра буду!

Ошеломленная, я положила трубку на рычаг. Может быть, я ошиблась, может быть, мне послышалось? Может быть, его голос изменен дальностью расстояния, качеством связи?

Но дальнейшее показало, что со слухом у меня все в порядке. Я не ошиблась, и со связью у нас в стране все тоже в полном порядке…

Глава 23

После вконец спившегося литератора Алексея Шипилина Александра встречалась с директором обойной фабрики из Белоруссии, преподавателем высшей математики, доктором наук из университета, с аспирантом оттуда же и еще со многими, многими, многими… Но все они не соответствовали ее требованиям.

Молодость проходила в безрезультатных поисках выгодной партии. «А любовь, а любовь-то когда?» — думала она и не находила ответа на этот вопрос. «Никакой любви нет» — к такому выводу она пришла со временем, поскольку примеры людей, окружавших ее, убедительно показывали, что любовь без материального достатка заканчивается в течение нескольких лет пшиком, а вот материальный достаток без любви в этом плане внушает сдержанный оптимизм.

— Сашка, чего тянешь, почему замуж не выходишь? — спрашивали ее подруги, давно уже обзаведшиеся мужьями, крикливыми отпрысками, шестью сотками в дальнем Подмосковье, изрядно побледневшие и расплывшиеся от семейного благополучия.

— А что, разве меня зовут? — отвечала Александра, но с таким видом, что всем было яснее ясного — зовут, но я сама не иду, пока выбираю.

Между тем Александра и сама чувствовала, что годы уходят, что некогда сияющая белизной кожа покрывается сеткой первых, едва заметных морщин, носогубная складка грубеет, глаза постепенно тускнеют, а роскошные каштановые кудри кажутся куда менее роскошными, чем раньше. И тогда она сказала себе: «Хватит выбирать! Если уж я сама не могу выбрать подходящий вариант, пусть выберут меня. И будь что будет!»

Немного поколебавшись и поспрашивав знакомых, она решила обратиться в брачное агентство, которое обещало милым девушкам абсолютно бесплатный выбор обеспеченных господ.

Нельзя сказать, что она пользовалась бешеной популярностью у женихов, но все же и на нее «западали». Первый кандидат на звание супруга, явившийся из агентства, оказался низеньким якутом с плохими зубами, директором алмазодобывающего предприятия. Он сказал ей, что увезет ее в Республику Соха и покажет небо в алмазах. Несмотря на такое заманчивое предложение, Александра отказалась уезжать из Москвы.

Второй кандидат оказался лысым и почти нетранспортабельным директором крупной чаеразвесочной фабрики с холодными руками и сальным взглядом. Александра сделала все, чтобы не обижать его отказом, и при этом приложила максимум усилий, чтобы не понравиться.

Третий кандидат в мужья поведал, что любит женщин с большой грудью, как у Джины Лоллобриджиды или Памелы Андерсон, и поэтому, если она действительно собирается за него замуж, ей придется увеличить грудь силиконом. Поскольку Александра операций панически боялась и свою грудь считала вполне пропорциональной для своего облика, она решительно отказалась.

Потом был еще кто-то, и еще кто-то, и еще… Все женихи были немолодые, некрасивые, заносчивые и считали, что кандидатки обязаны перед ними пластаться в благодарность за то, что на них обратили высочайшее внимание. Женихи моложе сорока попадались чрезвычайно редко, но и те требовали себе манекенщиц не ниже ста семидесяти ростом и с классическими параметрами — 90–60—90. Только один из них, с особым вкусом, претендовал на параметры — 120— 60–90. Но Александра и им не соответствовала.

Наконец в один прекрасный день ей позвонила «сваха» и с дрожью в голосе сообщила, что Александру выбрал по каталогу один оч-чень, оч-чень респектабельный иностранец.

И тут появился он. Не слишком худой и не слишком толстый, хотя и в летах. У него были совсем взрослые дети, не нуждавшиеся в заботах матери, большой капитал и уверенность в завтрашнем дне. Он не тащил ее сразу в постель, не требовал изменить внешность и не давал несбыточных обещаний. Он, как Александра, верил в свою звезду. К тому же она ему тоже понравилась, это было видно.

Его не волновали ее предыдущие браки, и он не требовал немедленного заведения потомства. Он вряд ли потребовал бы этого и в обозримом будущем — своей отцовской ролью он был сыт по горло. На свадьбу он подарил ей небольшой двухместный «мерседес».

Свадьба была скромная, всего человек на пятьдесят, и проходила она в ресторане отеля «Савой». Дети жениха с неприязнью посматривали на свою новую мамочку в белом платье с кринолином и двухметровым шлейфом, видя в ней коварную посягательницу на семейные капиталы. Александре было на это глубоко начхать, она ухватила за хвост свой шанс и теперь ни за что не отказалась бы от него.

Потом, когда все выпили и слегка расслабились, когда поток шампанского подыссяк, а поток водки, наоборот, изрядно усилился, сын жениха пригласил ее на танец. Она хотела сначала отказаться, ожидая от него каверзы, но пересилила себя.

— Я рад, что у меня появилась такая очаровательная мамочка, — заявил он, глядя пьяными шальными глазами на нее, и тут же ущипнул за бок. — Повеселимся как-нибудь? — спросил он, покачиваясь. Очевидно, наглец, он забыл, с кем разговаривает.

— Знаешь что, сыночек, — прошипела она, испытывая огромную многотонную усталость от долгой и утомительной свадебной церемонии, — если не хочешь получить от меня по яйцам, угомонись!

— О, мамуля, оказывается, умеет кусаться, — пробормотал Стасик, восхищенно заглядывая за декольте невесты. Затем он пробормотал как бы в задумчивости: — Какая грудь… Хотел бы я быть младенцем, чтобы припасть к такой груди…

После первой брачной ночи, вполне благопристойной, молодые уехали в свадебное путешествие по Европе, а после их возвращения установилась тихая, размеренная, спокойная жизнь. От жены не требовалось ничего экстравагантного. Мужа вполне удовлетворяли встречи с ней раза два-три в неделю, ровные супружеские отношения, лишенные юношеской романтичной страстности, спокойная приветливость и нетребовательность.

Судьбу свою Александра устроила прочно и основательно. Оставалось только устроить свои сердечные дела.

После многих лет погони за синей птицей Александра позволила себе расслабиться. С одной стороны, она была благодарна своему супругу за вполне комфортную жизнь, но с другой — через год такой жизни она завыла от тоски, боясь признаться себе самой, что мечты о золотой клетке ее завели в тупик. Надо было срочно искать отдушину — то есть любовника.

Вечером я сидела у Ненашевых дома за рюмкой чаю и рассказывала о том, что удалось узнать о рыжем, о негре, подсовывающем наркотики в «ракушку», и нигерийском предпринимателе Свидлере.

Мы разговаривали на важные темы, а Юрик пароходной сиреной заливался в соседней комнате. Настроение было ниже среднего. Мне казалось, что своим неосторожным поступком я навлекла на Машу беду.

— Чего ты боишься? — спросил меня Михаил. — Что он вспомнил про старый должок и теперь потребует его? Так это вряд ли… Тем более у твоей Маши охрана будь здоров, и все такое…

— Если бы не та фотография, — простонала я.

— А зачем ты ее вообще доставала?

— Хотела войти к Свидлеру в доверие… Потом я думала показать ему фото Валеры или Сергея и узнать, имел ли он с ними дело… Я ведь тогда не знала, через кого Сергей добывает наркотики!

— Твой Свидлер достаточно крупная фигура, вряд ли он знаком с мелкими «шестерками», которые работают с рядовыми «нарками».

— И еще я надеялась, что смогу доложить Чипанову, что нашла человека, который, собственно, и довел его дочь до такого состояния… Кроме того, рассчитывала, что, в конце концов, мы сможем сдать всю сеть торговцев милиции…

— Какое благородное начинание! — хмыкнул шеф. — В твоем возрасте пора бы излечиться от голубой юношеской романтики… Хотя, если подумать… Тайник возле «ракушки» покажешь? И кабак на «Академической»?

— А тебе-то зачем? — удивленно спросила я.

— Да не мне, свет моих очей, не мне… Попробую эти данные передать кому надо. Может, и удастся, в конце концов, попарить твоего Свидлера на нарах. Есть у меня один приятель… Он сейчас в подразделении по борьбе с наркотиками работает. Может, его твоя информация и заинтересует. Не обещаю, но…

— Отлично! — Я просто расцвела от такого известия. — Вообще-то это проще пареной репы. У них там все шито белыми нитками… А у тебя-то как дела? Нашел, с кем путается эта стервозная особа, Александра?

— А ты не догадываешься? — Мишкины глазки хитро заблестели. — Ну, напряги извилины!

— Я его знаю?

— Причем очень хорошо!

— Сейчас попробую угадать… Наверное, кто-нибудь из охраны? Может, Валера? О нет, нет, конечно же нет… Тогда Сергей? Нет, что это я… Сергей же, как бы помягче выразиться, состоит в интимных отношениях с Машей, значит, с Александрой он не может встречаться… Хотя как на это посмотреть… С другой стороны — вполне! Вот Стасик, например, встречался одновременно с двумя, пока их не убил… то есть пока их не убили… Да еще и мне в это время мозги вкручивал… Неужели все же Валера?

— Холодно. — Ненашев отрицательно покачал головой. Его глаза все еще довольно блестели.

— Тогда Сергей? Знаешь, мне всегда что-то в нем не то казалось… Такой скользкий тип…

— Холодно!

Я задумалась. От мозгового штурма у меня даже заныла голова. Кто же у нас остается… А остается у нас…

— Последняя попытка!

Я напряглась. Вздохнула. Потерла лоб. Потом сказала:

— Хоть убей, но я не понимаю, как тебе удалось разоблачить Стасика, если он сейчас сидит в тюрьме. Или я опять ошиблась?

Мишка откинулся на спинку стула и довольно прищурился на свет. По его лицу блуждала смутная улыбочка.

— Попытка засчитана… Ты проворонила потрясающие новости, детка… Его уже выпустили! Он на свободе.

— Как это?! Почему?! Он же…

— Его отпустили, потому что улик против него нет, прокурор отказался продлить срок задержания. Думаю, сделали свое дело связи Чипанова, а может, и взятка… Короче, Стас сейчас дома, наслаждается уютом домашнего очага. Первое, что он сделал… Как ты думаешь, что?

— Что?!

— Ты думаешь, он стал стонать и метаться, не обнаружив тебя в своих покоях? Черта с два! Он позвонил своей возлюбленной — мачехе. Правда, это так редко, когда мачеха является возлюбленной? Так вот первым делом он утешил мамочку и пообещал вскоре с ней встретиться. «О, милый, я так боялась за тебя! — фальцетом пропел Мишка, подражая женскому голосу. — Я чуть с ума не сошла, когда узнала, что тебя опять схватили… Я не выдержу, если с тобой что-то случится!» Там, кстати, и о тебе речь шла.

— Обо мне?

Мишка протянул мне листок со стенограммой телефонного разговора.

— Как раз перед твоим приходом строчил. — Он сладостно потянулся и довольно прищурил глаза. — О, если бы ты знала, как осточертели мне эти дежурства в холодной машине и бесконечные погони по городу за вздорной бабенкой! Теперь все, дело сделано… Завтра перепечатаю и отправлю заказчику полный отчет. Пусть полюбуется на проделки своей жены и своего сыночка…

Пробежав первую страницу стенограммы, я пропустила ее, а на второй сразу же наткнулась на знакомое имя, жирно выведенное чернилами.

«— Когда ты приедешь ко мне, я расцелую тебя с ног до головы… Это будет незабываемая ночь!

— Боюсь, не получится… Я должен быть дома. В любую минуту может позвонить следователь со своими идиотскими вопросами. Да и отец тоже удивится, если ночью меня не будет дома.

— Я отправлю его куда-нибудь… Я что-нибудь придумаю… Я не могу без тебя… Я не могу без тебя жить, Стас!

— Я понимаю, киска… Но пойми, что мне тоже несладко.

— Это ты сам во всем виноват! Если бы ты не волочился за всеми бабами подряд, то… Я ничего не хочу знать ни о каких других женщинах! Я же говорила, что не потерплю измены! А если я узнаю про твои шашни с этой девкой, которая крутится у вас дома, то… Я не знаю, что я сделаю!

— Да пойми ты, у меня с ней ничего не было! Мы просто друзья!

— …Я убью тебя!.. Нет, я убью себя! Нет, я убью ее!»

Я отложила в сторону листок и задала глупый вопрос:

— Ты читал это?

— Естественно! — Мишка наслаждался сигаретой, изящно стряхивая пепел прямо в тарелку с недоеденной курицей. — Ведь я же это писал.

— Извини, я не сообразила… Ты обратил внимание?..

— На что? А, это… Кажется, ты кое-кому стала поперек горла… Не переживай, это только угрозы. Обычные бабские угрозы! Блеф!

— Тебе хорошо так говорить, ведь тебя не собираются убивать!.. Слушай, а у тебя есть еще отчеты о ее перемещениях за последнее время? Ну, может быть, копии? Очень хочется почитать.

— Есть, но я собирался завтра положить их на стол вместе с данными о расходовании средств.

— Дай их мне, — попросила я. — Я все равно завтра возвращаюсь в Славгород, заодно и передам их заказчику.

— Но я хотел сам, и вообще… Это же моя работа!

— Надеюсь, мы в одной связке, приятель? Не так ли?

Подхватив целую кипу бумаг, я вышла в коридор и стала одеваться, пока шеф не отобрал у меня драгоценные записи.

— Ты, что же, думаешь, что это она Стасиковых девиц валила направо и налево? — спросил Мишка, задумчивым изваянием возвышаясь надо мной.

— Не знаю, — сказала я, натягивая куртку. — Пока не знаю… Но сам понимаешь, мне очень не хочется оказаться на их месте!

Глава 24

Из истории болезни пациента Ивана Ш.

«Испытуемый Ш., 26 лет, обвиняется по статье 102 УК РСФСР в убийствах.

Роды матери испытуемого протекали тяжело, имела место родовая травма, в дальнейшем он находился на искусственном вскармливании. В детском возрасте неоднократно переносил ангины, простудные заболевания, трижды — воспаление легких. По словам испытуемого, поздно начал ходить и говорить, до шестилетнего возраста плохо выговаривал букву «р», к логопеду не обращались. Общался как с мальчиками, так и с девочками, к которым скорее «тянуло из любопытства». Он любил играть с куклой, которую ему подарила бабушка. Примерно в 5—6-летнем возрасте в детском саду целовался с девочками, было интересно, так как это напоминало игру.

Отец употреблял спиртные напитки, по характеру вспыльчивый. Мать милосердная, добрая, справедливая, но эмоционально сдержанная. С ней общался больше, чем с отцом. По показаниям матери, сын не был жестоким, любил животных, никогда не грубил, с уважением относился к родным.

По словам испытуемого, в детстве его многие любили — сначала воспитатели в детском саду, затем учителя. Родственники и друзья прочили ему счастливое и красивое будущее. В школе начал обучение своевременно, успевал в основном на «хорошо». Особенно ему нравилась математика, его отмечали как «очень способного» ученика. Охотно занимался спортивной гимнастикой, шахматами, во 2—3-м классе посещал танцевальный кружок, но после того, как услышал от руководителя, что толку от его занятий не будет, кружок оставил.

В 1979 г. весной (в возрасте 10 лет), после инфекции с неясной этиологией, протекавшей в течение двух дней с повышением температуры, ночным потом, слабостью, у испытуемого появились непроизвольные движения рук, мышц лица, в связи с чем изменился почерк, возникла насильственная улыбка с искривлением губ в левую сторону. В 1980 г. в весеннее время к указанным расстройствам присоединились непроизвольные звуки в виде покашливания. 02.06.81 г. он поступил на лечение в детский медицинский центр в г. Москве в связи с жалобами на непроизвольные движения мышц лица, верхних конечностей, слабость. В отделении предъявлял жалобы на периодические головные боли в левой височной области, гиперкинезы головы, проявлявшиеся в подергивании головы вправо одновременно с движением правой руки.

09.06.81 г. ему было проведено ЭХО-энцефалографическое исследование, было обнаружено расщепление верхушки комплекса М-эха. В процессе проведенного лечения гиперкинезы уменьшились. 17.06.81 г. испытуемый был выписан из больницы с диагнозом «невроз навязчивых движений». Однако, по показаниям матери испытуемого, гиперкинезы после лечения не исчезли. В 7-м классе начал заниматься велоспортом.

Примерно в этот же период неоднократно перенес ушибы головы без потери сознания, за медицинской помощью не обращался. В 8-м классе испытуемый перешел в спортивную школу, где проучился полтора года. Но якобы и там его признали неперспективным, и он продолжил учебу в обычной школе. Учился и вел себя примерно. Охотно и много читал. Помогал в доме по хозяйству, убирал квартиру, иногда узнавал рецепты понравившихся блюд, с удовольствием готовил их сам.

Когда ходил с друзьями в походы, его назначали поваром. По его словам, нравилось смотреть на костер в походах, наблюдать за тем, как в «его недрах зарождаются ручейки пламени, переплетаются, сливаются воедино и гаснут». Огонь отвлекал его от суеты, при виде пламени возникало чувство легкости. По словам испытуемого, он всегда старался выработать обо всем собственное мнение, если не мог его отстоять, раздражался, старался уединиться, побродить в одиночестве. Не понимал шуток, намеков, поэтому часто был огорчен, разочарован, появлялось чувство «жестоко обманутого человека».

Примерно в 9-м классе, по его словам, начал разделять девушек на различные категории: для духовного общения и для физического, на тех, с которыми приятно отдохнуть на вечеринках, и тех, с кем можно просто молча сидеть рядом и спокойно думать о своем; которые не боятся трудностей и могут идти в поход и с которыми можно жизнь прожить; которыми можно восхищаться и которые никакого впечатления на него не производили. Руководствовался этими категориями для построения отношений с той или иной девушкой. О своей матери отзывается очень хорошо, относит ее к той категории людей, с которой можно «жизнь прожить».

После окончания 10-го класса поступил в Московский станкостроительный институт на машиностроительный факультет. Отслужил в армии, в ракетных войсках. После службы вновь продолжил учебу в институте. Стал увлекаться фотографией, ему нравилось фотографировать природу, знакомых людей. Пробовал вязать на машинке. Одна из его знакомых по студенческому стройотряду сообщила, что испытуемый казался ей «странным парнем». Так, он мог есть пряники с солеными огурцами, ходил по лагерю в «трусах и калошах». Почему-то ночевал отдельно от других и спал в кабине трактора. По его словам, там же, в лагере, получилось так, что он себя «загипнотизировал». Внушал себе, что может пролежать на стульях несколько минут, а когда на него сверху еще посадили ребенка, то не почувствовал его веса. После этого длительное время не мог открыть глаза, хотя слышал окружающие звуки.

С третьего курса был отчислен из института за академическую задолженность. Вдруг потеряв интерес к учебе, поступил в качестве наставника оператора в учебно-производственный цех завода «Промстроймаш». Был технически грамотен, административных взысканий не имел. Через год был восстановлен на четвертый курс вечернего отделения того же факультета. Успевал на «отлично» и «хорошо», экзаменационные сессии сдавал вовремя. Одна его знакомая, К., говорила, что он всегда был спокоен, уравновешен, по натуре — оптимист. Любил музыку, поэзию, особенно нравились ему сонеты Шекспира.

Когда К. лежала в больнице, он часто приходил к ней, оказывал знаки внимания. Она сообщила, что у нее с испытуемым были «интимные, близкие отношения», он нравился ей как мужчина. По ее мнению, он был «обыкновенным человеком», никаких странностей в поведении она не замечала.

На учете у психиатра и нарколога не состоит. Ш. обвиняется в том, что 5.12.1992 г. около 20 часов в парке за зданием кинотеатра «Варшава» в г. Москве совершил убийство гр. Хвостовой (1974 г. р.). Кроме того, он обвиняется в том, что 15.02.1993 г. около 19 часов, находясь в квартире дома в г. Москве по Малому Гнездниковскому переулку, совершил убийство гр. Чмуровой (1964 г. р.).

Как следует из протокола осмотра места происшествия, 5.12.1992 г. за трансформаторной будкой был обнаружен труп молодой женщины. Тело лежало на спине, ноги вытянуты прямо. Шея потерпевшей была туго затянута веревкой. Нижняя одежда и обувь на трупе отсутствовали. По результатам судебно-медицинского исследования трупа гр. Хвостовой смерть наступила от механической асфиксии в результате удавления жесткой петлей. При исследовании тампонов с содержимым из влагалища, прямой кишки, полости рта сперматозоиды обнаружены не были.

По данному факту испытуемый 8.07.1993 г. написал чистосердечное признание. Он сообщил, что в тот день случайно познакомился с потерпевшей на остановке — по его словам, его внимание привлекло ее меховое пальто. Некоторое время они гуляли, заходили в магазин. Затем решили пойти в кино, где в буфете «немного выпили». По показаниям испытуемого, они не досмотрели до конца фильм, и, когда вышли из кинозала, потерпевшая предложила «сделать» ему «хорошо». Испытуемый сообщил, что у них был «секс» (что противоречит результатам судебно-медицинского исследования), после чего он начал ее душить. Затем он забрал себе из сумки пудреницу фирмы «Ланком», как объясняет, «на память» и потому что «хорошо пахла».

В дальнейшем испытуемый дополнил свои показания, сообщив, что после совершения с потерпевшей полового акта у него появилось желание убить ее путем удушения. Посмотрев по сторонам и убедившись, что никого рядом нет, он правой рукой схватил ее за шею. Она вырывалась, испытуемый удерживал ее. Кроме того, он пояснил, что когда был с потерпевшей в кинотеатре, то к нему подошла женщина и сказала, что с такой особой стыдно ходить. Ему тоже казалось, что потерпевшая была похожа на «женщину легкого поведения, от которого общество будет только страдать». Других причин для убийства якобы не было. Испытуемый также говорил, что само желание задушить эту женщину у него возникло значительно раньше — когда они ехали в троллейбусе и он обнимал ее за шею, тогда и явилась мысль об «устранении».

По показаниям матери испытуемого, как-то во время уборки квартиры она обнаружила пудреницу, завалившуюся за диван. Она спросила у сына, была ли в квартире какая-нибудь девушка, в ответ на что он кивнул в знак согласия.

28.07.1993 г. испытуемый также написал чистосердечное признание, где сообщил, что в 1991 г. он познакомился с Чмуровой по пути в Москву из Саратова, где отдыхал в санатории по путевке. Затем она приезжала к родственникам в Москву, а он заходил к ней «поболтать». Говорил, что в день совершения преступления он также заходил к ней и просидел около двух часов. Собирался уже уходить, но вдруг начал ее душить. По его показаниям, когда она была уже мертва, открыл входную дверь и сказал соседям, чтобы они вызвали милицию. Затем закрыл дверь и добавил, что, пока сотрудники милиции не приедут, он открывать не будет. Потом закурил, будто бы «взял с кухни нож и два раза проткнул им потерпевшую» (не подтверждается результатами медэкспертизы).

Испытуемый пояснил, что причин убийства у него будто бы не было. Допускал, что ему просто хотелось узнать — сможет он это совершить или нет. Сообщил, что в половую связь с ней не вступал, а «просто так» дружил и встречался. Отмечал, что психически больным себя не считает. При судебно-медицинском исследовании трупа гр. Чмуровой было установлено, что ее смерть наступила от механической асфиксии вследствие сдавления органов шеи.

В период следствия испытуемый написал еще одно чистосердечное признание, в котором сообщил, что 14.07.90 г. он совершил убийство гр. Дранковой. Рассказал, что пригласил ее к себе домой, какое-то время они сидели и разговаривали, затем он пригласил ее на прогулку в парк. Там он набросился на нее сзади. Когда она была уже мертва, снял с шеи золотую цепочку. Он говорил, что когда через некоторое время его вызвали в прокуратуру как знавшего потерпевшую, то о случившемся он ничего не рассказал. Он пояснил, что после убийства не переживал и не раскаивался. Потерпевшую он знал давно, учился с ней в институте. Мысль об убийстве возникла во время разговора с ней — при взгляде на пушистые завитки волос.

По показаниям матери, однажды в ванной она обнаружила золотую цепочку. Испытуемый пояснил ей, что ее оставила его знакомая девушка, которая мылась в ванной. Мать сообщила, что она знала Дранкову, та часто звонила сыну, посещала с ним математические курсы. По показаниям друга испытуемого, Старостина, однажды в разговоре с ним тот сказал, что убил Дранкову. При этом был спокоен, говорил без «какого-либо волнения, даже с улыбкой». Друг не поверил ему. Через несколько дней испытуемый вновь вернулся к разговору о потерпевшей и рассказал, что сначала пригласил ее к себе домой, а потом в парке убил. Он показал ему и место, где душил ее. Старостин вновь не поверил испытуемому, думал, что тот просто шутит, поэтому в милицию не заявлял.

14.08.93 г. сделал еще одно чистосердечное признание, рассказав о двух эпизодах. В марте 1993 года около 23 часов, возвращаясь из гостей, заметил на улице молодую женщину в шубе и последовал за ней. Когда женщина проходила лесополосу вдоль шоссе, он настиг ее, набросил на шею узкую веревку, которую с недавних пор носил в кармане. По его словам, женщина упала на землю, не сопротивлялась, «только смотрела жалобно». После этого он сорвал с шеи кулон, после чего сразу же ушел, поняв, что его могут увидеть случайные прохожие.

В апреле того же года, когда у испытуемого было плохое настроение, вызванное недавней ссорой с матерью, он вышел «погулять» в три часа ночи и на пустыре между домами-новостройками встретил женщину средних лет в нетрезвом состоянии, одетую в меховую куртку. Достав из кармана веревку, он набросился на нее сзади. Сразу же после совершения преступления мгновенно успокоился, повеселел и, придя домой, заснул «как убитый».

Испытуемый также сообщил, что его мать догадывалась, что с ним «что-то не то», и даже принимала меры, чтобы исправить дело. Так, например, она неоднократно предпринимала попытки познакомить его с девушками в целях возможной женитьбы. А перед самым арестом сделала попытку обменять квартиру, «чтобы изменить обстановку дома».

По словам матери испытуемого, она никогда ни о чем не догадывалась, разве что порой замечала резкие перепады настроения у сына, а недавний обмен квартир объясняла тем, что ей далеко добираться до места работы, а «годы уже не те». На найденную у ее сына коллекцию женских безделушек она не обращала внимания, думала, что это подарки на память его знакомых девушек. Говорила, что иногда замечала сына за разглядыванием какой-то из вещиц, думала, что он просто вспоминает о своей девушке. Часто находила эти вещи в карманах его одежды, в постели. Вопросов не задавала, так как «боялась обидеть».

Во время проведения амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы испытуемый на вопросы отвечал по существу. О правонарушениях рассказывал подробно, но не всегда последовательно. Комиссия экспертных вопросов не решила.

В состоянии его здоровья никаких особых дефектов и отклонений не выявлено. Незначительные отклонения в невралгическом статусе объясняются «последствиями патологии раннего периода развития, перенесенной нейроинфекцией и повторными травмами головы». В сексологическом состоянии отмечается расстройство половой идентичности, выраженная задержка соматосексуального развития.

Ш. рассказывает, что к женщинам испытывает двойственное чувство: с одной стороны — «нежность», потому что они «такие хрупкие и беззащитные», а с другой — ненависть, так как считает, что отношения между мужчиной и женщиной строятся на обмане и лжи. Поясняет, что сильной привязанности к женщинам у него никогда не возникало.

Поясняет, что его возмущало, когда женщины в ответ на мужские ухаживания вели себя таким образом, словно их это не волнует, и его раздражало, что перед ними нужно было по-всякому «распинаться». Стал представлять себе, как душит женщин. Обычно подобные сцены возникали в вечернее время перед сном, в своих фантазиях видел в основном абстрактных девушек, ровесниц, иногда встречаемых на улице.

Отмечает, что подобные мысли появлялись непроизвольно, примерно два-три раза в месяц; чтобы избавиться от них, нужна была какая-нибудь физическая нагрузка, отвлекал телевизор. Утверждает, что сексуального возбуждения во время фантазий не возникало. Говорит, что уже спустя три-четыре месяца после возникновения этих сцен рассматривал девушек на улице как потенциальные жертвы, неоднократно пытался воплощать свои фантазии в реальность, но не было подходящей ситуации.

О правонарушениях рассказывает подробно и последовательно. Рассказывает, что когда душил потерпевшую Дранкову, то «все происходящее вокруг замерло, остановилось», хотя слышал, как она хрипела. Казалось, что кисти его рук будто бы «парализованы». Подчеркивает, что на следующий день удивлялся, что никаких эмоций по поводу содеянного не возникало, поэтому даже решил поделиться о происшедшем с друзьями.

Вспоминает, что после совершения правонарушений любил вспоминать о них, рассматривать следы борьбы, перебирать в памяти детали совершенного деяния, любоваться предметами, отобранными у женщин, говоря, что они «несут в себе заряд энергии» и «помогают ему сдерживаться». С сожалением говорит, что «заряд» с отобранных предметов быстро терялся и переставал удовлетворять его, поэтому ему приходилось через некоторое время вновь прибегать к насилию.

В отделении вел себя спокойно, общался с другими испытуемыми, играл в настольные игры, помогал медперсоналу, режим не нарушал. Мышление испытуемого конкретного типа. Эмоциональные проявления незрелые, инфантильные. Критика по отношению к своему состоянию и сложившейся ситуации отсутствует.

Рекомендовано считать его ограниченно вменяемым и направить на принудительное лечение в психиатрическую больницу со строгим наблюдением. 12.09.1993 г.».

Когда электричка прибыла в Славгород, было уже темно. Очень хотелось поскорее добраться до теплого дома, и я храбро припустила через темную лесополосу, чтобы срезать путь. От снега казалось, что в лесу светло, темные ели истуканами загораживали путь. Призрачные тени мчались, шепча за спиной, а может быть, это деревья шушукались с ветром? Стало жутко, и я припустилась бегом туда, где в розоватом свете фонарей по шоссе плыли машины.

Первой, кото я увидела в доме, была домработница. Она смерила меня холодным изучающим взглядом и изрекла: «Вас уже ждут». Ее вид наглядно демонстрировал, что мои дни в этом доме сочтены. Однако она приняла у меня куртку, повесила ее на вешалку в холле и повелительным жестом указала путь в зал, как будто бы я не знала, где он находится.

Чипанов размашистыми шагами мерил комнату, сцепив руки за спиной. На его лице читалось сильное раздражение и озабоченность. Отчего-то я заволновалась. О чем он хочет говорить со мной, неизвестно, но кажется, наш разговор не предвещает ничего хорошего.

— Можно? — Я застыла в дверях, словно бы ожидала приема у стоматолога.

— А, это вы… — Хозяин смерил меня откровенно ненавидящим взглядом.

Я молча села в кресло и прижала к себе сумку, в которой находились фотографии и отчеты. Хозяин выразительно откашлялся. Кажется, он волновался.

— Когда полтора месяца назад, — начал он, — я нанимал вас на работу, я полагал, что совершаю верный шаг. Мне казалось, что я даю моей дочери верную подругу, которая сможет защитить ее и от болезни, и от разных жизненных неудач. Но оказалось, что я ошибался. Да, я ошибался!

Я что-то протестующе пискнула, но он властно поднял руку, отметая реплики, и продолжал:

— Я молчал, когда понял, что Маша вас не приняла. Я молчал, когда понял, что даже к Сергею, которого моя дочь ненавидит, она относится лучше, чем к вам. Я молчал, даже когда видел, что вы заводите шашни с моим сыном… Да-да, молчите, пожалуйста! — Я снова сделала попытку защитить себя. — Мне все известно! Я молчал, хотя это вызывало известное напряжение в семье и некоторые трения даже между мной и моей супругой… Но я даже в самом страшном сне не предполагал, что я впустил в дом человека, который делает все, чтобы засадить в тюрьму моего сына, а кроме всего, сам занимается продажей наркотиков!

Мне показалось, что я ослышалась. Мне показалось, что это говорят не про меня.

— Что я сделала?!

— Что вы сделали? Вы еще спрашиваете? — Грозный бас пророкотал где-то над головой. — Вы, попирая все законы этики, предоставили милиции сведения, из-за которых эти тупоумные придурки засадили Станислава в тюрьму. Вы науськали библиотекаршу, чтобы она сообщила о том, что видела, как девушку затаскивают в его машину! Вы…

— Все было не так! — запротестовала я. — Я просто сказала, что если она что-то знает, то нужно сообщить следствию… Я не знала, что именно она расскажет! А кроме того, я никогда не заводила шашни с вашим сыном. Наоборот, это он…

— Не надо сочинять! Весь дом знает о вас обоих! Вся охрана! Мне сказали об этом несколько человек, независимо друг от друга! А своим работникам я привык верить, я знаю их гораздо дольше, чем вас! Гораздо дольше! Сергей неоднократно видел, как Станислав выходил из вашей комнаты поздно ночью! Наталья Ивановна поведала мне, что вы сами вешались ему на шею. О ваших отношениях знали все! Все, кроме меня… Да, Александра мне давно твердила, что не надо впускать в дом незнакомого человека, которого нашли по объявлению в газете. Она была права… Как она была права! Конечно, вы не употребляете наркотики, как моя дочь… Не употребляете, потому что вы заняты гораздо более прибыльным делом. Вы их продаете! — Указующий перст пригвоздил меня к стулу.

— Что? — От такого заявления у меня зашевелились волосы на голове.

— Да! К счастью, Сергей мне вовремя открыл глаза. И я ему за это благодарен.

— Сергей? — Я растерялась.

— Да! Вы, наверное, захотите документального подтверждения? — В его голосе звучал неприкрытый сарказм. — Вы его получите! Сергей, прошу вас! — крикнул Чипанов в сторону коридора.

Через несколько секунд в просторной комнате сразу стало как будто тесно — огромная шкафообразная фигура втиснулась в узкие двери. В руках эта фигура сжимала магнитофон. Ни слова не произнося, охранник воткнул шнур в розетку и вопросительно взглянул на своего патрона. Тот молча кивнул ему. Я растерянно молчала.

Раздалось шипение, журчание, короткое «алло», а потом раздался сильно измененный телефоном голос:

«Есть много очень интересного товара… Очень много. Можешь приезжать». — «Какого качества товар?» — «Высшего, самой высшей очистки». — «Накладные в порядке?» — «В полном. Прикажешь изготовить копии в трех экземплярах?» — «В двух будет вполне достаточно». — «Ладно, договорились. Давай, жду…» — «Пока!»

Потом запись прервалась, и Сергей молча ткнул пальцем кнопку «стоп».

— Ну и что? — через секунду спросила я. — Что тут такого?

Чипанов и охранник переглянулись, точно два авгура. Потом напряженную тишину прорезал голос, который мне удалось услышать всего раз или два, не больше, — и это за полтора месяца, проведенные бок о бок!

— «Товар» — это наркотик. «Самой высшей очистки» — речь скорее всего идет о героине. «Три экземпляра» — это три дозы, — пояснил Сергей.

— Вы хотели продать наркотик моей дочери! — заявил Чипанов.

— Чушь! — резко ответила я. Медленно, но верно я приходила в себя. — Абсолютная и полная чушь! Тем более, что Маше не нужны мои услуги, у нее есть верный и очень галантный поставщик… Позвольте, я объясню!

— Мне не нужны ваши объяснения! Вы уволены! — сообщил Чипанов.

Сергей угрожающе возвышался за его спиной.

— Хорошо, не буду ничего объяснять, — кивнула я. — Сейчас я соберу вещи и уеду… Но сначала…

— Боюсь, что вам не надо никуда торопиться, за вами уже едут, — с любезной ехидностью прервал меня Чипанов. — Из милиции!

Сергей удовлетворенно хрюкнул.

— Ах, из милиции… За что же они меня арестуют?

— За торговлю наркотиками?

— Отлично! — сказала я. — Тогда оставлю вам на память вот это! — Вынутый из сумки пакет с фотографиями тяжело шлепнулся на стол. — Чтобы вы любовались на досуге…

Чипанов с удивлением уставился на пакет. Потом развернул его и достал снимки. Перебрал их и молча аккуратно сложил обратно. (Сергей усиленно вытягивал голову, тщетно пытаясь разглядеть, но снимки были не очень четкие, да и стоял он слишком далеко — возле двери). Напряженно сглотнул слюну. Снова достал из пакета. Перетасовал — его губы подпрыгивали, а руки дрожали. Ровным, тусклым голосом произнес, обращаясь неизвестно к кому:

— Что это такое?

Это было начало капитуляции.

— Вот видите, без объяснений нам не обойтись…

— Что это такое? — потерянно повторил он.

Пришлось рассказать все, что было известно. Не слишком-то приятно было чувствовать себя в роли хирурга, решившегося на болезненную операцию без наркоза. Но мне угрожали, я защищалась…

На охранника было страшно смотреть. Он молчал, но крупные желваки ходили на скулах, глаза сузились от ненависти. Казалось, еще чуть-чуть — и пудовые кулаки оставят от меня мокрое место.

Но Чипанов не смотрел в его сторону. Он зачарованно смотрел на снимки.

— …А что касается записанного на пленку разговора, — закончила я, — то это вполне безобидная шутка. Речь идет об этих самых документах. «Товар» — это компромат. «Высшей очистки» — достаточно убедительный, «три экземпляра» — это три копии документов, обычная практика. Документы готовятся в нескольких экземплярах, чтобы подстраховаться на случай потери… Вот и все!

— Понятно, — тихим голосом произнес Чипанов, продолжая глядеть на фотографии. — Понятно…

Я замолчала, чувствуя, как гора свалилась с моих плеч. Зато, кажется, эта гора сразу взгромоздилась на другие плечи. Впрочем, они были такие мощные, что их было ничуть не жаль…

— Сергей, позовите Машу, — промолвил Чипанов все так же тихо. Но потом встал: — Нет, пожалуй, я сам…

Он подошел к двери, забыв про звонок, которым в любой момент можно было вызвать домработницу.

— Наталья Ивановна, — послышался его глухой голос в коридоре. — Позовите, пожалуйста. Машу.

Он вернулся в кресло и обессиленно опустился в него, понурив голову. Только теперь я заметила, какой он на самом деле старый и седой.

Потянулись долгие минуты ожидания. Было тихо, слышно только, как в висках упруго пульсирует кровь.

Через несколько минут паркет в коридоре слабо скрипнул, и на пороге комнаты появилась сухая фигура домработницы. Ее глаза смотрели, как всегда, холодно и спокойно.

— Маши нигде нет, — произнесла она. — Ее нет в комнатах.

— Как это нет? — удивился Чипанов. — Посмотрите в ванной, в зимнем саду… Может быть, она в солярии?

— Ее нет нигде!

Мы растерянно переглянулись.

— Спросите у Станислава, может быть, он знает?

— Станислав Витальевич уехал еще час назад, — строго поджав губы, произнесла Наталья Ивановна. — Сказал, у него срочные дела.

— Какие еще дела?..

В комнате воцарилась напряженная тишина.

— Где же она?

Больше мы Машу никогда не видели. Я имею в виду, живой…

Глава 25

Для нее тот день складывался так удачно… У нее была одна доза и еще те две, которые купил Сергей у Сударика. На самом деле она знала, что, конечно, он купил больше, чем сказал, надеясь, что это сдержит ее хоть немного. Теперь с каждым днем ей нужно было все больше и больше, а он не позволял ей увеличивать дозу, постоянно напоминая, что летом она едва не погибла от «передоза».

— Ну пожалуйста, — капризно канючила она. — Ну Сереженька, ну дай… Ты же знаешь, как мне плохо!

Он смотрел на нее, и боль плескалась в его глазах, грозя рано или поздно затопить все вокруг.

— Нет, Маша, нет! — Он был тверд. Он знал, что с ней нельзя быть мягким.

Иногда, чтобы выбить из него еще одну лишнюю дозу, она пускалась на хитрости. Бросалась на пол, каталась, тряслась, будто в припадке эпилепсии, припрятанным за щекой кусочком мыла изображала пену изо рта. Она знала, что у него не хватит сил смотреть, как она мучается. Он не сможет безучастно наблюдать, как его любимая корчится на полу, тонко подвывая от боли. Она знала, что рано или поздно он встанет, выйдет из комнаты, потом вернется и обязательно отдаст ей заветный пакетик, припасенный на черный день. Правда, потом Сергей непременно заведет обязательную лабуду о том, что так жить нельзя, что надо прекратить все это, что надо лечиться, надо надолго лечь в клинику, а потом уехать отсюда навсегда, чтобы полностью распрощаться с прошлым… Потом он ее опять потащит к доктору, будет умолять его сделать хоть что-то…

— Как же я смогу, — скажет врач, разводя руками. — Прежде всего сам больной должен хотеть вылечиться. Без сотрудничества с ним все наши усилия бесполезны.

Приняв свою обычную ежедневную дозу, она успокаивалась. Сворачивалась калачиком возле его могучей груди — такая маленькая, он мог поднять ее одной рукой, — мурлыкала ему на ухо что-то ласковое, летала в полуснах, в полуяви, а потом через несколько часов нехотя возвращалась в действительность. С каждым днем периоды забытья становились все бесцветнее и короче, принятая доза перестала приносить удовольствие, а оказывалась только избавлением от мук абстиненции. Увеличивать дозу Сергей отказывался. Вот она и хитрила…

Но вскоре он раскусил ее хитрость — увидел кусочек мыла в ванной со следами ее зубов. Или почувствовал мыльный вкус во время поцелуя. Со временем он научился понимать, когда ей действительно плохо, а когда она притворяется, чтобы выманить лишнюю дозу.

Он такой нежный, такой внимательный… Он ее любит… Он готов для нее на все, даже на самое страшное… Он готов спасти ее от любого, кто готовится напасть на нее, но не может защитить от нее самой… Беда была там, внутри, и победу нельзя было вырвать силой. Сергей еще надеялся, что его любовь поможет Маше… Напрасно надеялся! Он уступал ее недугу все больше и больше… Он все больше и больше отступал с ней к той пропасти, из которой нет выхода. И готов был сгинуть вместе с ней на самом дне ее…

Когда раздался телефонный звонок, Маша была одна. Немного поморщившись — кто бы это мог быть? — взяла трубку. Выслушала сообщение с каменным лицом, потом долго стояла с тревожно попискивающей трубкой в руках. Она не знала, что делать. Ей казалось, что она давно забыла этот голос…

Это был Свидлер! Столько времени прошло… Маша думала, что все давно кончилось. Но он опять вспомнил о старом долге. Она-то, дура, надеялась, что отец все тогда уладил. Оказывается, нет! Оказывается, Свидлер только ждал, когда шумиха уляжется, чтобы снова напомнить о себе.

— Как поживаешь, Маша? — спросил он лживо-приветливым тоном.

Она сразу узнала голос с еле уловимым акцентом, даже десять лет жизни в России не смогли вытравить из него этот акцент. Маша представила себе, как растягиваются в противной улыбке его губы, как хитро щурятся маленькие глазки, глубоко утопленные в черепе.

— Ты не забыла про свой должок? — спросил он. — А вот я не забыл… Недавно одну твою подружку встретил… Если поторопишься, еще сможешь застать ее живой… А если не поторопишься, то получишь ее голову в мешке… А потом и твоя очередь настанет! Я же знаю, у кого ты берешь «марафет»! Подсуну порошок с сахарной пудрой, и ты сдохнешь, не успеешь и глазом моргнуть. Или нет, сначала твоего дружка я за ребро подвешу, мне Сударик рассказывал, где он трется, а потом за тебя возьмусь. Как без дозы останешься, быстро сама на всех парах прискачешь! Выбирай, что тебе дороже, деньги или твой дружок! Ты у нас девочка богатая, сможешь расплатиться!

Маша стояла оглушенная. В ушах все еще продолжал журчать вкрадчивый голос. Что делать?

Она задрожала. Села на кровать. Обхватила голову руками, попробовала заплакать. Не получилось.

Сейчас придет Сергей. Слава Богу, сегодня его дежурство — если бы на его месте был Валерка, он бы сразу доложил отцу о разговоре. Слава Богу, что сегодня Сергей! Сейчас он придет, и они решат, что делать…

Но Сергей не шел. Маша напрасно ждала, что скрипнет лестница и в дверях появится его массивная фигура. Она знает, он такой угрюмый и суровый внешне, но такой нежный и ласковый внутри. Он ей поможет.

Сергей не шел долго, и Маша решила сама спуститься к нему… В гостиной она услышала громкие голоса, среди них знакомый женский. Голоса становились все оживленнее. А!.. Это отец разбирается с этой девицей, несостоявшейся «подругой по найму», которая у них обитала в последнее время. Маша сама предложила Сергею «открыть глаза» отцу на нее. Слишком уж она много стала знать…

Позавчера Сергей рассказал ей, какой забавный у этой девицы получился разговор по телефону, явно шифрованный. Маша сразу же направила идею в нужное русло. А перед этим, когда они ездили за «марафетом», Сергею почудилось, что за ними кто-то следит.

«Показалось!» — предположила она.

«Нет, — произнес Сергей уверенно. — Когда мы ехали домой, на хвосте висела белая «семерка». Да еще и тот странный тип. Мне показалось, что он вертелся и возле института. Что-то не нравится мне все это! Сначала эта девица к тебе в доверие втирается, а потом этот тип… Может, одна шайка?»

А после телефонного разговора Татьяны они решили действовать. Сегодня «подруге по найму» не поздоровится! Конечно, отец поверит Сергею, а не ей. Он так ему доверяет! Безоговорочно.

В комнате охраны Сергея не оказалось. Наверное, он там, с отцом… На кухне Наталья Ивановна гремела посудой, оставшейся после ужина. Стасик куда-то запропал некстати. Вообще-то у него можно попросить необходимую сумму денег, правда, только теоретически — все равно не даст!

Но где же взять денег? Черт подери, где? Украсть? У кого?..

Маша поднялась к себе и вновь задумалась. О какой подруге говорил Свидлер? Наташка умерла… Или ей кажется, что она умерла? Не важно! Ей нет никакого дела до подруг! Абсолютно никакого! А вот его слова насчет Сергея… Если его убьют, кто ей тогда будет покупать «марафет»? Отец сразу же запрет ее в клинику, где можно тронуться умом от душеспасительных бесед!

Маша нервно сжала кулаки. Потом поднесла кулак к лицу и укусила тонкую кожу на запястье. Боли она не почувствовала, но остался красноватый след зубов. «Думай, думай скорее, — твердила она себе. — Думай, ну что же ты!»

Может быть, Свидлер согласится подождать пару дней, пока она попробует раздобыть хотя бы половину суммы? Отец, безусловно, не даст. В лучшем случае заявит в милицию. В худшем — наймет бандитов, как в прошлый раз… А кто знает, какой из случаев лучший, а какой худший?

Она подошла к окну. Под окном стоял роскошный «шевроле-блейзер». «Куча денег стоит и ржавеет!» — с раздражением подумала Маша.

А что, если предложить отцовскую тачку Свидлеру, чтобы он на время оставил ее в покое? Согласится ли он? Машина с лихвой покрывает весь ее долг. Может быть, он возьмет ее как залог? А потом она найдет деньги и вернет машину отцу!

Глаза Маши обрадованно заблестели. Отличная идея! Надо срочно позвонить Свидлеру, предложить этот вариант. Здорово придумано! Отец наверняка останется здесь ночевать, на ночь глядя вряд ли он решит отправиться к своей жене. Вон какой снег идет, липкий, мягкий… Трасса сейчас не ахти. Часа в три ночи она встанет, Сергей тихо откроет ей ворота, и она выедет на машине. Они спрячут джип в ближайшем лесу (снег сейчас кстати, быстро заметет колею), а утром пригонят ее Свидлеру. Сергей согласится на это, обязательно согласится, ведь он все сделает для нее! Ведь она это делает только для него, чтобы его не убили! В основном для него и только чуть-чуть для себя…

Итак, надо срочно звонить Свидлеру. Маша взяла трубку в руки, задумалась. Ее разговор будет немедленно записан на пленку. Нет, так не годится. Они, конечно, могут потом уничтожить запись, но мало ли… Нет, такие дела делаются втайне!

Придумала! Она сейчас тихонько оденется и выйдет к уличному телефону-автомату. Сергей и отец сейчас заняты разборками с этой девицей, Стасик неизвестно где, Наталья Ивановна на кухне. Маша незаметно выйдет и так же незаметно вернется. Телефон-автомат — вот стопроцентная гарантия, что ее никто не услышит!

Натянув джинсы и свитер, Маша бесшумно спустилась вниз по лестнице, ни одна паркетина не скрипнула под ее легкими шагами.

В холле она остановилась возле вешалки и быстро сунула ноги в ботинки. Руки потянулись к дубленке. А вдруг отец выйдет в коридор и заметит, что ее одежда пропала? Сразу догадаются, что она вышла, бросятся искать… Это ей ни к чему. Ага, вот висит куртка этой девицы. Отлично! Если Машу хватятся, то подумают, что раз одежда на месте, то она где-то в доме.

Накинув куртку на плечи, она осторожно протиснулась в дверь и, обогнув стоящую возле крыльца машину, поспешила к воротам. В руке она сжимала записную книжку. Стеффи только удивленно посмотрела ей вслед, но из будки не стала вылезать.

На улице было пустынно. Во влажном воздухе метался крупный снег, как будто кто-то наверху просеивал муку через крупное сито. С томительным скрипом раскачивался фонарь на вершине столба. Снежинки защекотали лицо, холод забрался под натянутый прямо на голое тело свитер, стало вдруг прохладно и весело! Сегодня она сама справится с ситуацией!

По улице проехала легковая машина, ослепила Машу на мгновение светом фар и скрылась в темном туннеле улицы. Возле телефона-автомата было пусто. Маша вошла внутрь стеклянного короба и прижала к уху трубку. В связи с последними распоряжениями местного мэра таксофоны в городе были бесплатными, и это сейчас было как нельзя кстати.

Прижимая плечом холодную трубку, Маша одной рукой держала записную книжку, а другой крутила диск.

— Алло, Свидлер! — сказала она. — Это я… Я утром приеду и…

Внезапно дверь будки за ее спиной осторожно скрипнула. Маша даже не успела оглянуться. Больно сдавило горло, слова застряли где-то внутри, и наружу вырвалось только слабое сипение, какое бывает, когда из неплотно завязанного воздушного шарика выходит воздух.

Она выронила из рук книжку, пытаясь тонкими пальцами оторвать от горла удушливое кольцо. Но кольцо затягивалось все сильнее и сильнее… Маша извернулась, отдирая от горла удавку. Со странным удивлением ее широко раскрытые глаза уставились на знакомое лицо, смутно белевшее в темноте.

— Это вы… — прохрипела она.

Кольцо сжалось сильнее. Руки обмякли, глаза закатились, и Маша упала лицом вниз на свежий, чуть притоптанный снег.

Чьи-то руки осторожно, как будто стараясь не разбудить, перевернули ее на спину. Те же руки подобрали записную книжку, задумчиво повертели ее, сунули в карман пальто.

Негромкий скрип шагов быстро затих во мраке среди засыпанных снегом домов, как будто обложенных ватой.

На остывающее бледное лицо падали снежинки… Сначала они быстро таяли и стекали по щекам талой водой — казалось, девушка беззвучно плачет, глядя на небо, расчерченное белыми стрелами. Потом они уже не таяли, их покров становился все гуще и гуще, пока не превратился в гипсовую маску, закрывшую лицо. Вокруг было по-прежнему тихо.

Едва Станислава Чипанова выпустили под подписку о невыезде (отец постарался, внес крупный залог), он сразу же понял — дальше ждать нельзя. Нужно срочно проворачивать дело, к которому они готовились почти полгода, и драпать из страны. Слава Богу, сегодня пятница, и у них есть шанс, что за два дня выходных никто не обнаружит проникновения в сетевую файловую систему банка (NFS). Артем сказал, что взлом лучше делать под праздники или в выходные дни — меньше шансов, что присутствие «чужого» в системе обнаружат бдительные служащие конторы (ФАПСИ) и примут меры.

В латвийском «Капитал-банке» был загодя открыт счет на имя Артема Тер-Карапетянца. И еще один, дублирующий, счет на самого Станислава. План операции был таков. Сначала переводятся деньги в латвийский банк — по сведениям, раздобытым от Лены Катасоновой, московский «Прима-банк» поддерживал активные деловые контакты с этим почти зарубежным банком. Далее, как только деньги будут отправлены на зарубежные счета, приятели немедленно выедут в Ригу. У них в запасе целых два дня — суббота и воскресенье. Можно добраться до столицы Латвии хоть поездом, хоть самолетом, хоть на машине… Однако была выбрана машина как наиболее мобильное средство передвижения.

В понедельник утром надо было дождаться начала рабочего дня в рижском «Капитал-банке». Проблема была в том, что между отделившейся республикой и Москвой существует разница времени в целый час. То есть когда в Риге едва будет девять, в Москве — десять, и уже целый час, как там тревожно мигают мониторы компьютеров и шуршат бумажками служащие «Прима-банка». «Проклятые прибалты! — бессильно ругался Стасик, когда узнал об этой закавыке. — За час в «Прима-банке» могут заметить передвижение крупных денежных средств на зарубежные счета!» Но все-таки кто не рискует, тот не пьет шампанское… Надо рисковать!

Приятели затягивали задуманное мероприятие, надеясь дождаться Нового года и таким образом еще больше обезопасить себя. К тому же за это время Артем обещал накропать небольшую вирусную программку, которая должна запороть имена системных файлов, лежащих на сервере банка, и внести сумятицу в стройные ряды противника. Вскоре программа была создана и в качестве испытательного полигона запущена по сети в полуразвалившийся «Стройимпексбанк», чем и подтолкнула его в послекризисную пропасть. Артем довольно потирал руки. Стасик в то время обрабатывал Лену на предмет паролей, и дело катилось к своему блестящему финалу, как вдруг, точно снег за шиворот, свалилась неожиданная беда — «генератор идей» компьютерного синдиката загремел в ментовку.

Еще в августе в качестве летнего отдыха и массированной подготовки к «налету» Стасик побывал на затерянном в теплом Карибском море острове Сент-Люсия, входящем в состав Антильского архипелага. Официальная цель его приезда была банальна — туризм и отдых на воде. Конечно, Стасик и отдыхал на солнечно-зеленом острове, и загорал, и занимался дайвингом (нырянием с аквалангом), рассматривая в глубинах океана чудесных тропических рыбок, радующих глаз яркой палитрой красок, и фотографировался с местными обворожительными туземками шоколадного цвета, и совсем по-русски накачивался в барах пинаколадой… Но во время бурного отдыха он все же не забыл побывать в Национальном коммерческом банке Сент-Люсии и открыть там счет на собственное имя, на имя своего приятеля и на имя еще одной девушки по имени Лена. Так, на всякий случай…

После перекачки денег в «Капитал-банк» взломщики намеревались перевести всю сумму на Сент-Люсию, разбросав ее по счетам. А там, на далеком теплом острове, можно было творить с такими деньжищами что угодно — обналичить, перевести в любой из надежнейших швейцарских банков, вложить в недвижимость… Там, на далеком теплом острове, их никогда и ни за что не найдут — во-первых, у Латвии с Россией отношения не ахти, и пока будут выяснять, каким образом деньги со счета «Прима-банка» уплыли в Латвию и куда делись потом, будет уже поздно. А во-вторых… Во-вторых, Сент-Люсия — это край света. Или где-то около него. Далеко не все знают, где находится этот Богом забытый остров…

В сентябре приятели сняли квартиру с телефоном. Купили новый компьютер, модем, нашли малоизвестного провайдера и оплатили выход в Интернет. Друзья уже подыскивали еще одну надежную хату, куда можно будет переместиться, чтобы запутать следы, если взлом затянется, как вдруг Стасика по совершенно невероятному обвинению заточили в КПЗ. Дело, о котором приятели так долго мечтали и к которому так долго готовились, отодвигалось на неопределенный срок. Сидя на жестких нарах, Станислав волновался только из-за того, что, пока он здесь «парится», деньги зарубежного кредита из «Прима-банка» могут бесследно раствориться. За свою судьбу он мало беспокоился — в связи своего отца он верил больше, чем в себя.

Поэтому, как только многомудрый адвокат принес в клюве решение прокурора об освобождении под залог, он решил: дальше медлить нельзя.

…Прямо из своей комнаты Станислав позвонил Артему. Слава Богу, тот был на месте.

— Ты откуда звонишь? — В голосе приятеля прозвучало удивление. Кажется, он не ожидал услышать своего друга.

— Из дому. — Стасик был не расположен обсуждать собственные невзгоды. — Слушай, давай сегодня начнем. Кажется, жареным запахло… Ты готов?

— Как пионер! — Голос Артема звучал спокойно, как будто ему предстояла скучная осточертевшая работа, а не захватывающее мероприятие по личному обогащению. — Только знаешь что…

— Ну?

— В общем-то это довольно опасно… Может, подождем еще недельку? Работы на целую ночь, опасно пахать все время только на одной хате… Кроме того, мы так и не купили «глушилку», генератор «белого шума». Без него работать рискованно!

— Через недельку меня может и не быть… Я имею в виду, через недельку меня запросто могут упрятать в каталажку, а ты один не вытянешь дело. Все номера счетов и коды к ним у меня в голове. Ну так что ты решил?

— Ладно, — тяжело вздохнул Артем. — Вообще-то я хотел подождать до зарплаты… Если мы уедем, мои денежки накроются. Не пропадать же им!

— Ты соображаешь, о чем говоришь! — взвился Стасик. — Речь идет о миллионных суммах, а ты… — Тут же он прикусил язык, вспомнив, что разговор в их доме может прослушиваться. И наверняка прослушивается! — Ладно, выезжаю, на месте поговорим, — добавил он. — Через час жди.

Станислав побросал кое-какие вещи в сумку, положил туда темные очки, не совсем уместные в серенький зимний день, собрал документы, всю наличность спрятал в нагрудный карман пиджака.

Внезапно зазвонил телефон. Когда Стас брал трубку, руки у него еле заметно дрожали.

— Ну кто это еще! — нервничал он.

В ответ на его «алло» трубка зажурчала нежным голосом. Стас ответил резко и отрывисто:

— Нет, сейчас нет… Нет, не могу… Я сказал же, что не могу!..

Трубка настаивала на своем.

— Слушай, я тебе русским языком сказал, что не могу! Все… Потом… Когда? Черт его знает. — В его голосе сквозило открытое раздражение. Он был просто и откровенно груб. — Все, мне некогда базарить… Пока…

Он дал «отбой», но через секунду телефон сразу же взорвался новой пронзительной трелью.

Стас прижал трубку к уху.

Трубка что-то верещала истерически сорванным голосом.

— Кто тебе это сказал? — спросил он через несколько секунд. — Машка? — Он искусственно засмеялся. — Да слушай ее больше… Это у нее глюки… Да нет, ерунда это все! Никуда я не денусь! Да брось ты…

Трубка продолжала настаивать на своем.

— Я этой наркоманке мозги, наконец, вправлю, — со злостью закончил Стас и с оттяжкой, в сердцах произнес: — С-сука!

Трубка полетела в угол комнаты и жалобно пискнула, захлебнувшись чьей-то горячей, сбивчивой речью.

Осторожно скрипнув ступенями лестницы, Станислав стал спускаться вниз. В его руке болтались ключи от машины.

Как назло, навстречу ему попалась домработница. Она с опрыскивателем в руках шла в зимний сад поливать цветы.

— Вы уезжаете? — спросила она, как всегда, холодным и равнодушным тоном.

— Да, — легко, с улыбкой произнес Станислав, чтобы не вызвать подозрений. — Срочные дела…

Внизу в гостиной расхаживал тяжелым шагом отец. Стас прошмыгнул мимо полуотворенной двери и вышел на улицу. Ах да, он так и не попрощался с Татьяной. Жаль, конечно… У них бы получился неплохой роман, она ему действительно нравилась, только очень уж острая на язык… Ничего, он позвонит ей с Сент-Люсии, не так уж велик земной шарик. Когда она узнает, что он стал миллионером, она посмотрит на него совсем не так пренебрежительно…

Через минуту машина, тихо урча мотором, выехала со двора. Пошел снег. Крупные хлопья тяжело падали на землю…

Начал падать крупными хлопьями тяжелый, мокрый снег… Свет фонарей за окном стал мягче и таинственней, а звуки машин приглушенней и тише. Деревья стояли навытяжку, как новобранцы — ни один сучок не шелохнется! — и покорно ожидали, когда снегопад оденет их в белые одежды.

А Александра все сидела с телефоном в руке, переживая недавний разговор. На ее глазах закипали горячие слезы обиды.

Этот мальчишка! Да как он смел! Она отдала ему все: свою любовь, нежность, преданность… Из-за него она изменила мужу, человеку, который ее так верно любит… Из-за него она… она…

Александра всхлипнула и закрыла рукой лицо. Что произошло? Почему он так к ней относится? Ведь еще недавно был так нежен и ласков… Ведь она для него такое сделала!..

Александра рухнула на постель и зарыдала в голос. Она выла, как раненое животное, корчилась на постели и, казалось, наслаждалась своим горем. Как хорошо, что она сейчас одна, можно не сдерживать свои эмоции… Как жаль, что сейчас она одна, вот бы рассказать супругу о проделках его обожаемого сыночка…

А что, это отличная идея! Слезы мгновенно высохли. Александра села на постели, поправила прическу, отерла тыльной стороной ладони влажные глаза (вокруг них расплылись темные круги туши). Стасик ее бросил, в этом нет сомнения. Все ее изощренные способы удержать его возле себя не помогли, а она ведь решалась на такое… Хорошо же… Тогда она совершит то, после чего он будет век ее помнить! Она готова на все! Абсолютно на все! Она давно уже решилась на самое страшное, и теперь ей абсолютно все равно, что с ней будет! Пусть ее убьют, распнут, выгонят из дома, посадят в тюрьму — все равно! Пусть ей будет плохо, очень плохо, но она отомстит ему!

Как пить дать все это произошло из-за той пронырливой девицы, которая недавно поселилась в их доме. Это она заманила ее возлюбленного в свои сети, это она отваживает его от нее! Она одна из тех женщин, которые пытались отнять его у нее! Но этот номер у нее не пройдет! Как не прошел он и у тех, остальных…

Александра оделась, хлопнула дверью квартиры. Ее план был прост. Одним махом она разрубит гордиев узел запутанных внутрисемейных отношений — докажет преступные намерения коварной девицы, раскроет глаза своему мужу, отцу ее возлюбленного, на «безобидные» проделки его сыночка, уничтожит соперницу, остановит любимого! Ей плевать, что с ней теперь будет! Она расскажет все! Пусть все узнают о том, что Станислав задумал!

Ей удалось проведать об этом почти случайно. Несколько ласковых слов его полоумной сестренке, обещание подарить крупную сумму на собственные расходы на Новый год — и та все выложила ей на тарелочке с голубой каемочкой. С братцем отношения у нее в последнее время были не ахти… Услышав рассказ своей падчерицы, Александра обомлела — она не подозревала, насколько реален и близок шанс потерять Стаса. Была еще, правда, надежда, что его надежды и планы несбыточны, нереальны… Но беда в том, что она никак не участвует в его надеждах и планах! Она лишняя!

А теперь ей плевать, если муж узнает обо всем! Она сейчас точно с цепи сорвалась! Ей все равно, что будет дальше! Ее жизнь кончена.

Сев в машину, Александра достала сотовый телефон. Ах да, она чуть не забыла…

— Телефон доверия ФСБ? — прошелестела она нежным голосом в трубку. — Мне известно, что в ближайшие дни готовится проникновение в компьютерную сеть «Прима-банка»…

Приметный желтый «мерседес» выехал на Кутузовский проспект. Снег усилился. Он прилипал к лобовому стеклу, «дворники» едва успевали с ним справляться. Фары встречных машин расплывались в тумане и казались призрачными тусклыми солнцами, медленно плывущими навстречу. Слезы застилали глаза, губы дрожали, еле сдерживая рвущиеся наружу рыдания. Попутные машины ехали слишком медленно, тащились как черепахи, и Александра, ожесточенно прикусив губу, сигналила им с требованием уступить дорогу.

Пустите, она так спешит! Теперь ее черед сделать решительный шаг!

Глава 26

В комнате воцарилась тяжелая тишина, нарушаемая только свистом ветра в оконных щелях. Минут пятнадцать мы ждали, что Маша вернется. Потом Наталья Ивановна поднялась в ее комнату, осмотрела вещи и доложила, что сумка на месте, дубленка висит на вешалке, обуви нет.

Шло время, а Маша не возвращалась…

Наведавшись в комнату охраны, Сергей сообщил, что ворота разблокированы — наверное, Станислав забыл их закрыть, когда уезжал.

— Надо искать, — хмурясь, добавил он. — Она не могла далеко уйти.

— Может, рванула в Москву? — предположила я.

— Сергей, вы на машине езжайте на станцию, а мы пока у соседей поспрашиваем, — распорядился Чипанов.

О выяснении отношений речи уже не шло. Как-то одновременно мы ощутили в себе предчувствие надвигающейся беды, и это неожиданно примирило нас друг с другом.

— Где же моя куртка? — задумчиво пробормотала я, выйдя в холл. Моей куртки на вешалке не было. Но не было также и времени выяснять, куда она могла подеваться. Поэтому я молча натянула на себя телогрейку, в которой Наталья Ивановна по утрам чистила снег возле крыльца, и вышла на улицу.

Во дворе мела метель, быстро засыпая пушистым снегом черные следы, ведущие к воротам. Сергей на машине уже выезжал со двора. Я стояла возле крыльца. Заметив нездоровое оживление во дворе, ленивица Стеффи нехотя вылезла из будки и, фыркая оттого, что снежинки щекотали ее черный клеенчатый нос, вопросительно приблизилась ко мне.

Хлопнула дверь дома. Чипанов с ярким фонарем появился на крыльце. Через минуту мы стояли на улице и растерянно оглядывались по сторонам, не зная, куда идти. А весь мир вокруг был таким белым… Ослепительно белым даже в кромешной тьме. Резкие очертания предметов сглаживались упавшим снегом. Плавные контуры крыш, заборов, деревьев точно парили на фоне чернильного неба. Опушенные белым деревья подступали со всех сторон, делая мир уютнее, тише, молчаливей…

На часах было около десяти вечера. Станислав задерживался, и Артем решил пока начинать без него. Все равно приятель ему нужен сейчас примерно так же, как щучке зонтик, — в компьютерах и системах взлома он ничего не смыслил, осуществлял всегда только общее руководство.

Артем включил сетевое питание, по экрану монитора побежали строки загрузки и тестирования системы… Что ж, Стасик, наверное, прав, надо валить отсюда, пока есть возможность. Кажется, здесь действительно становится горячо. Конечно, с его мозгами он в любой стране мира без проблем найдет работу, но вот язык… Язык у него не очень хорош, технический английский, на котором люди никогда не разговаривают. На нем только пишут документацию и составляют «help», то есть программную помощь. После того, что он намерен сегодня совершить, перед ним будут гостеприимно распахнуты только двери стран третьего мира… Ему не нужно искать работу. Ему не нужно работать…

Зажурчал модем, на экране мелькнуло сообщение о регистрации в Интернете, проверке пароля и имени пользователя.

— Та-ак, для начала залезем в доменную систему имен, может быть, удастся откопать в ней парочку «компов», принадлежащих «Прима-банку»…

В доменной системе имен обычно хранятся имена зарегистрированных в системе компьютеров и их числовые адреса. Артем набрал запрос зонной информации. На экран вывалился длинный список имен. Пролистав его, Артем выбрал наиболее подходящие ему объекты, использующие операционную систему UNIX и сетевое программное обеспечение BSD.

Следующий шаг — вход в систему. Для входа требовалось два имени — имя пользователя и пароль. Имена пользователей Артем получил, используя информационную утилиту «Ruser». Перед ним появился список пользователей, имеющих право доступа в систему. Не мудрствуя лукаво Артем выбрал себе имя, обладающее привилегиями администратора, и попробовал войти. Удача!.. Однако после ввода имени пользователя система запросила пароль. Набор инициалов руководителя системного отдела «Прима-банка» не прошел, система выдала «incorrect password». Две следующие попытки также не увенчались успехом. Система выбросила его назад. Первая попытка проникновения в святая святых коммерческого банка закончилась полным провалом.

— Отлично! — прокомментировал свою неудачу Артем. — Кое-что о них мы уже знаем…

Загремел замок входной двери. В квартиру, посверкивая снежинками на плечах, ввалился Стас.

— Ты уже начал? — озабоченно спросил он, увидев темную фигуру возле экрана. — Как дела?

— Ты что так долго? — недовольно произнес Артем. — Неохота одному колупаться.

— Да ладно, брось ты… Как успехи?

— Работаю…

Не снимая куртки, Стасик прошел в комнату и плюхнулся на продавленный диван, который хозяйка сдавала как бесплатное приложение к квартире.

— Заправил полный бак, — сообщил он. — Как только все получится, сразу выезжаем.

Артем работал молча. Его пальцы летали над клавиатурой, изредка замирая, когда система очень уж задерживала с ответом. Изредка щелкала мышка, менялись картинки на экране.

— Слушай, ты бы хоть рассказал мне, что делаешь, а то скучно сидеть, — попросил Стасик.

— Да чего рассказывать… — обронил Артем. — Дела не ахти. Они используют систему теневых паролей. Хитрая штучка! Пока удалось открыть только теневой файл без зашифрованных паролей. Он легкодоступен, но информация в нем туфтовая. Однако попробуем кое-что выжать из него… Надо дать необходимые привилегии порту, тогда, может, прорвусь…

Стасик выразительно зевнул.

— Слушай, я пока, пожалуй, посплю, — произнес он, вытягивая ноги в ботинках вдоль дивана. — Устал очень… Несколько дней в КПЗ, такое напряжение, такие нервы… Разбуди, если я тебе понадоблюсь.

— Ты мне вряд ли понадобишься, — усмехнулся Артем. — Скорее мне понадобятся номера счетов в «Капитал-банке» и коды к ним…

— Когда до этого дойдет, я, наверное, уже высплюсь, — парировал Стас, закрывая глаза. Кажется, он не очень-то верил своему другу. — Сам посуди, мне же потом чуть ли не сутки машину вести! Да еще по такой дороге… Снег идет уже несколько часов.

— Ладно, покемарь пока, я тебя разбужу, — согласился Артем и вновь принялся за работу.

С его словами Станислав провалился в темную бездну, полную тревожных снов и угрожающих видений…

Он долго плавал в ней, тревожно вздрагивая и постанывая.

Когда его кто-то осторожно тронул за плечо, Стас испуганно вскинулся и сел на диване.

— А? Что? — спросонья пробормотал он, не соображая, где находится. — Опять на допрос?

— Почти все готово, — сообщил Артем, потирая красные воспаленные глаза. — Уже думал, что все, хана, не получится… Давай номера счетов и коды…

— Сейчас! — Стасик наморщил лоб.

— Какую сумму тебе переводить? — спросил Артем.

— Естественно, чем больше, тем лучше! — Стас расплылся в широкой счастливой улыбке. Ему еще не верилось, что волшебный миг, которого он ждал столько времени, наступил.

— Слушай, мне не до шуток! — От усталости Артем стал раздражительным.

— Как и договаривались, половину тебе, половину мне… Это два миллиона пятьсот тысяч марок, если не ошибаюсь.

— Может, оставим на счету хоть миллион? Точнее, не миллион, а, например, миллион сто восемьдесят девять тысяч двести пятьдесят шесть. Чтобы их запутать. Круглые суммы всегда очень подозрительны. А так они подумают, что деньги переведены на какие-то цели. Пока будут разбираться…

— Гони все! — махнул рукой Стасик. — Какая нам теперь разница! — Он посмотрел на часы. — Ого! Уже пять утра. Слушай, успеем, а? Говорят, фапсишники любят рано вставать…

— Чистой работы еще минуты на две, — произнес Артем. — Это только если перевести деньги… А еще надо замести следы — изменить или удалить файлы-протоколы системы и так далее.

— Зачем? — недоуменно спросил Стасик. — Да брось ты! Перевели бабки, и надо драпать! Давай, я спускаюсь к машине, а ты тут заканчивай…

— Да как ты не понимаешь! — взвился Артем. — По протоколу они в два счета определят, куда ушли деньги, и блокируют наши счета! Это нужно сделать позарез!

— А это долго?

— Еще минут сорок. И потом надо еще запустить вирусную программку на сервер «Прима-банка», чтобы запутать их. Это еще, как минимум, час.

— Слишком долго. Будет уже семь. Опасное время! Ребята из ФАПСИ уже протирают глазки, идут умываться…

— Что делать! Все было бы гораздо быстрее, если бы нам удалось вытянуть пароли из той девчонки.

— Увы, — промолвил Стасик, — не вышло… Она от нас смоталась…

— К тому же с ней надо было делиться, да? — хмыкнул Артем.

— Ладно, я подожду тебя в машине. — Голос Стасика звучал сдержанно. Воспоминания о девице, кажется, не возбудили в нем особых чувств.

Артем оглянулся на своего приятеля:

— Надеюсь, тебе не надо напоминать, что мы в одной лодке и не в твоих интересах ее раскачивать?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, чтобы ты не пытался уехать без меня…

— О чем ты говоришь, дружище Артемон?

Хлопнула входная дверь, а через минуту послышалось тихое рычание мотора во дворе — Станислав грел машину, чтобы сорваться с места, как только дело будет сделано…

…Артем устало коснулся рукой лба. Еще минут пятнадцать работы… Он уже «почистил» все файлы, которые могли бы выдать информацию о несанкционированном доступе в систему, и теперь искал на диске пространство, куда лучше записать вирус.

Пару раз он подходил к окну. Под одним из фонарей застыл темный «опель», облепленный снегом. Из его выхлопной трубы вырывался сизый дымок — Стасик грелся в ожидании приятеля. Удирать он, по-видимому, и не думал.

Снег за окном прекратился, и краем глаза Артем увидел за окном ясные, пронзительно-прекрасные звезды. Еще немного, подумал он, еще чуть-чуть…

Он не заметил, как во двор, еще темный и безлюдный субботним утром, въехала неприметная легковушка. Дом был черен, и в нем светилось одно-единственное окно на шестом этаже, за которым мерцал голубоватый экран монитора.

Машина остановилась возле дальнего подъезда, и из нее вышли несколько молодых людей в масках. Другая легковушка остановилась с противоположной стороны дома, и из нее также вышли несколько парней в камуфляжной форме. Но Артем не видел этого, он работал.

Зато это хорошо видел Стасик. Когда подъехала первая тачка, он испуганно вжался в сиденье и пригнул голову, моля, чтобы его не заметили. Он не знал, что делать — то ли подать знак Артему, что происходит нечто подозрительное, то ли драпать самому. И то и другое было одинаково опасно.

Пока он решался, молодые люди в камуфляжной форме и с оружием в руках, войдя в подъезд с черного хода, уже ломали дверь квартиры, которой принадлежало то единственное светящееся окно.

Занятый лихорадочным заметанием следов на сервере банка, Артем не понял, отчего входная дверь внезапно разлетелась в щепы. Он не понял, почему послышался сильнейший шум в прихожей. Он не понял, откуда в комнате явились люди в пятнистой форме с оружием наперевес и черных масках. Он вообще быстро перестал понимать и воспринимать все происходящее, потому что, отключенный умелым ударом в солнечное сплетение, уже корчился на полу и в его глазах плыла, светясь и моргая, страшная кровавая луна…

Станислав сообразил, что происходит, лишь когда окровавленного Артема пронесли мимо него в подоспевший милицейский «газик». Он понял и испугался. Потом тихонько завел двигатель, осторожно сдал задом и тихо выкатился со двора, пока парни в камуфляже утрамбовывали в машине бесчувственное тело друга.

Через несколько минут он уже мчался по направлению к Ленинградскому шоссе, чтобы быстрее выбраться из города.

Он не знал, что в это время его уже ищет милиция, чтобы допросить по делу об убийстве его родной сестры Марии Чипановой.

Закрыв лицо руками, Александра отошла от присыпанного снегом тела… Сознание помутилось. Ее тошнило. Она прижалась горячим лбом к холодному автомобильному металлу, и ей стало чуть лучше.

В пучке света от включенных фар бешено вертелись в хороводе снежинки.

«Еще заметят…» — подумала Александра.

Справившись с первым волнением, она села в машину, выключила фары, потом осторожно сдала задним ходом в узкий переулок. Низко опущенные над дорогой ветки яблонь чиркнули по крыше машины, по стеклу. Небольшой сугробик свалился с ветки на капот — Александра вздрогнула.

На всякий случай она заглушила мотор. Сразу стало тихо, как в бункере. На снегу чернели следы от ее острых каблуков.

«Ничего, — подумала она. — Это не страшно. Если что… Такая метель… Все следы мигом занесет…»

Она отерла дрожащими пальцами разгоряченное лицо.

…Это случилось… Да, случилось… Она увидела эти волосы, разметавшиеся по снегу, куртку с пушистым меховым воротником… Она узнала их! Ничего страшного! Ничего… Оказывается, в смерти нет ничего страшного… А она-то думала… Это просто лежащее на обочине дороги тело, которое прямо на глазах заносит косо летящим снегом…

Надо взять себя в руки, успокоиться… Она должна появиться перед всеми как ни в чем не бывало. Спросить равнодушным тоном, где она… Ей в ответ только пожмут плечами. Или, может, лучше удивиться с высокомерной улыбкой на лице? А когда все станет известно — изобразить изумление и горе. Хотя какое у нее может быть горе по этому поводу…

Александра приоткрыла дверцу машины. Сжала между пальцами щепотку снега, приложила ко лбу, к пылающим щекам. Досчитала до пятидесяти… Ну все, хватит! Как бы ее не увидели здесь…

Глухо рыча мотором, машина развернулась, чуть не задев крылом заснеженный забор.

— Черт! Ничего не видно, — сквозь зубы прошептала Александра, но включать фары не стала. Так без света и выехала на дорогу, ведущую к реке.

Перед воротами знакомого дома метались темные тени. Сквозь метель большой переносной фонарь слабо светился желтым, будто тусклая рассветная луна.

Автомобиль затормозил перед распахнутыми настежь воротами.

— Александра! Ты откуда? — К ней бросилась темная фигура с фонарем, в которой она с трудом узнала собственного мужа. В ответ на ее хладнокровный вопрос, в чем дело, муж ответил: — Маша пропала, вот ищем…

В это время вторая фигура в нелепом ватнике с поднятым от ветра воротником приветственно кивнула ей.

Александра смотрела на эту фигуру во все глаза и не верила себе… А когда поверила, со злости стиснула зубы и обессиленно опустила набухшие от недавних слез веки. Она ее узнала!

Но если то была не она… То кто же?

Утро было мрачным и тягостным. В доме царила такая глухая тишина, будто все умерли. Снегопад прекратился, в окне серело низкое тяжелое небо. Выбравшись из кровати, я спустилась вниз. После внушительной дозы транквилизаторов голова гудела, как паровоз, на всех парах летящий к станции. Передо мной всю ночь стояло мертвенно-бледное лицо Маши, заметенное снегом. Оно и теперь витало передо мной в дымке сумрачного утра…

Завтрак стоял на столе, как обычно. Как всегда, йогурт и ореховые коржики из кафе. Я присела на стул. Отломила кусочек, отправила в рот. Сморщилась оттого, что коржик застрял в горле — организм не был настроен принимать витамины, углеводы и калории.

Домработница, аккуратная и сдержанная, как всегда, возникла в дверях, точно безмолвное привидение.

— Виталий Васильевич и Сергей в морге, — доложила она. — Хотите кофе?

— Нет, — сказала я. — А где…

Я замолкла на полуслове.

— Александра Леонидовна? В спальне, отдыхает. Она всю ночь не спала, плакала. Кто бы мог подумать, что она так любит Машу…

— Любила, — поправила я.

— Да, любила…

Мы помолчали. Наталья Ивановна стояла возле холодильника, скрестив руки на груди. Я тщательно пережевывала коржик, надеясь, что рано или поздно у меня найдутся силы протолкнуть его в пищевод.

— Кстати, вашу одежду обещали доставить из морга не раньше обеда, — произнесла домработница металлическим тоном. — Ее должны еще обработать эксперты-криминалисты.

Я поежилась.

— Ничего страшного, я надену что-нибудь другое. — Невозможно было даже помыслить, что придется надеть куртку, которая была в тот вечер на убитой.

Домработница не уходила.

— А Стас не появлялся? — спросила я — молчать было неудобно.

— Нет! И вряд ли он скоро здесь покажется… Я имею в виду, его вновь ищет милиция…

— Неужели его опять хотят обвинить в случившемся?

— Кого же, как не его! — Тон ее ответа был странным.

— Похоже, вы его в чем-то обвиняете?

— Как хорошо, что его мать умерла и не дожила до этого ужасного дня! — вздохнула Наталья Ивановна и лицемерно воздела глаза к небу.

— Если бы он был вашим сыном, вы бы так не думали… Вы бы до последнего верили в него!

— Слава Богу, мой сын далеко, и он не дает мне поводов для беспокойства… Кстати, я хотела сегодня навестить его, но боюсь, придется отложить поездку, вдруг я понадоблюсь здесь.

— Вряд ли… — сказала я. — Обязательно поезжайте. В этом доме так тяжело находиться… Думаю, вас сможет полностью заменить Александра Леонидовна.

Честно говоря, я надеялась, если домработница уедет, у меня будет больше возможностей для маневра.

После завтрака я позвонила Ненашеву. Он был в конторе. Его голос был свеж и удовлетворенно журчал в трубке — очевидно, он был доволен и своей жизнью, и собой, и людьми.

— У меня хорошая новость! — сказал он. — Отгадай с трех раз какая!

— А у меня плохая новость, отгадай с трех раз какая… — мрачно ответила я.

— О плохом позже… Сначала о хорошем. Твои сведения о продаже наркотиков взяли в разработку. За этим черным типом уже давно охотятся, только материала на него мало. Если все получится, то скоро твой драгоценный Тхан Мгомбо Свидлер сядет на скамью подсудимых…

— Слишком поздно, — вздохнула я. — Слишком поздно…

В двух словах я рассказала, что случилось.

Мишка удивленно присвистнул.

— Насколько я понимаю, — произнес он серьезным тоном, — нам в это дело мешаться не стоит. Не наш профиль!

— Угу, — согласилась я.

— Принеси наши соболезнования хозяину и езжай домой. Тебе там больше делать нечего, не стоит понапрасну людям глаза мозолить.

— Угу.

— Хоть подозревают кого? — спросил Михаил. — Что слышно?

— Наверное, опять Стасика. — Я пожала плечами. — Его до сих пор нет. Всю ночь где-то пропадал.

— А ты что думаешь?

— Кажется, я сегодня потеряла способность думать. Может быть, даже надолго… Но вот о чем я тебя попрошу… Попробуй узнать, где был Свидлер вчера в районе от десяти тридцати до одиннадцати тридцати. Сможешь?

— Попробую! — Мишка согласился подозрительно легко. Через секунду он добавил: — Ты что же, думаешь, что это он? Поперся в такую даль, чтобы припугнуть бедную наркоманку, которая задолжала ему денег?

— Во-первых, наркоманка не бедная, во-вторых, сумма денег очень крупная, в-третьих, он мне сам сказал, что найдет ее…

И, как видно, он сдержал свое слово!

Ненашев был прав — здесь мне больше нечего делать, пора уезжать. Надо попрощаться со всеми и собрать вещи.

Вещей было немного. Я свернула клубком свитер, бросила его в сумку. Взяла в ванной зубную щетку, расческу. Окинула взглядом комнату. На письменном столе высилась стопка книг. Ах да… Если вечером уезжать, то сейчас самое время рассчитаться с долгами.

Взяв книги под мышку, я вышла из комнаты. Внизу послышался цокот острых каблуков, мелькнули каштановые кудри, рассыпанные по плечам, — навстречу по лестнице поднималась Александра. Она выглядела отвратительно. Припухшие веки, желтоватая кожа, одутловатое, точно после долгих слез, лицо — все изъяны не смог скрыть даже густой макияж. Она внезапно подняла голову, и меня остановил ее ненавидящий взгляд.

— Что вы здесь делаете? — резко спросила она меня.

— На лестнице или вообще? — осведомилась я.

— Не смейте хамить мне! — Она неожиданно зашлась истерическим криком. — Убирайтесь отсюда! Все произошло из-за вас! Вы принесли этому дому столько несчастья! И не смейте здесь больше появляться!

— Не вы меня приглашали сюда, не вам меня гнать, — произнесла я максимально спокойным голосом, хотя внутри все бурлило и клокотало.

— Это вы его довели! Вы довели его до этого! — наступала на меня Александра, шипя, как рассерженная гюрза. — Это из-за вас он сбежал! Он не смог вынести вас!

Я удивленно вскинула брови, но у меня был заготовлен контрудар.

— Неужели? А я думала, скорее вас…

— Что? — Она задохнулась от бешенства. — Что вы сказали?!

— Только то, что вы услышали… — И, продолжая изучать лицо, мгновенно покрывшееся красными пятнами, я добавила: — Хотите документальных свидетельств? Они у меня есть! И то, как вы за ним следили, и описание ваших тайных поездок на чужой машине сюда, в Славгород. И фонограммы ваших телефонных разговоров с любимым пасынком… И вот что интересно…

Я вплотную придвинулась к Александре, так что она вынуждена была опуститься на ступеньку ниже. Губы у нее дрожали, а глаза затравленно смотрели на меня — очевидно, она не подозревала до этой минуты, что кому-то известны ее похождения. В зрачках ее застыл ужас. И испепеляющая ненависть.

— И вот что интересно! Как только вы тайно появлялись в городе, здесь сразу же кого-то убивали… Причем очень интеллигентным, женским способом, без крови, без шума — шнурком! Вам не кажется это странным?

Ее горло напряженно дернулось — Александра сглотнула.

— Чушь! — севшим голосом, но вполне решительно произнесла она. Ее лицо приняло холодно-презрительное выражение. — Ерунда! Вы это придумали, чтобы поссорить меня с мужем!

— Чушь? — спросила я, потом задумчиво протянула: — Не знаю, не знаю… Если не верите, приходите-ка через час ко мне в комнату. Мы с вами по минутам проследим, как замечательно совпадает с убийствами время, когда вы появлялись здесь. Не исключая вчерашний день… Да-да, не исключая!

Бросив эти слова, я плавно обогнула ее и стала спускаться вниз по лестнице. «После этих слов она точно должна меня убить, — решила я. — Непременно должна!»

Оглянувшись, я увидела перекошенное бледное лицо, на котором темными грозовыми облаками застыли огромные глаза, заметила крупные руки, поднятые, точно для удара. Сильные, мускулистые руки. Руки женщины, регулярно занимавшейся силовыми упражнениями в спортклубе «Дана» на Кутаисской улице.

Я вспомнила события страшного вечера накануне. Уж не меня ли она искала? Приехала взволнованная, запыхавшаяся… А увидев мою фигуру возле своего мужа, была в шоке. Настолько, что отказалась вместе с нами продолжить поиски Маши, заявив, что страшно устала и у нее болит голова. Не обозналась ли она, приняв Машу за меня по моей приметной куртке с пушистой меховой оторочкой? Ведь мы с Машей примерно одного возраста, роста, веса… Точнее, были одного…

Неужели произошла досадная ошибка с ее стороны? Но как же тогда Свидлер? Как тогда две другие погибшие девушки?

После такого многозначительного заявления она непременно разделается со мной! Что ж, морально я к этому готова…

В библиотеке было, как всегда, пусто и тихо. При моем появлении седая голова с благообразным пучком на затылке чуть приподнялась над стойкой.

— Как хорошо, что вы успели до закрытия! — приветствовал меня тихий голос. — Я сегодня работаю только до обеда.

— Предпраздничный день?

— Нет, уезжаю на выходные… Хотите что-нибудь взять еще?

— Нет, спасибо… Я тоже уезжаю. Насовсем.

— Что так? — Темные глаза пристально уставились на меня. — Ах да, понимаю… Ваша подруга погибла… Сегодня с утра весь город только об этом и говорит! Ходят слухи, что в окрестностях появился какой-то маньяк. Теперь даже занятия в школах заканчиваются раньше обычного, чтобы дети могли добраться домой засветло… Ах, если бы я знала Виталия Васильевича поближе, я непременно пришла высказать ему свои соболезнования… Но к сожалению, я живу здесь не так долго и потому… Как, кстати, он себя чувствует?

— А как бы вы чувствовали себя на его месте? — ответила я вопросом на вопрос.

— Ох, не говорите, это все ужасно! Если бы что-то подобное случилось с моим сыном… Но ведь у него еще остались дети?

— Да, — сказала я. — Наверное, остались…

— Помню, помню его сыночка! Такой приятный молодой человек, он еще подвозил ту девушку, которую убили первой. И еще он встречался с другой погибшей… С моей соседкой, ее тоже нашли задушенной. И вот теперь его сестра… Не правда ли, странно?

— Ничего странного! — Меня раздражало это сладострастное перемывание косточек. — Абсолютно ничего! Тем более, что это не он!

— А кто же? — На меня уставились удивленные глаза. — Кто же, по-вашему? Это же ясно как Божий день!

— Это не он. Он не имеет к случившемуся никакого отношения, — твердо заявила я. — Ни малейшего! Это бред! И вообще мужчины не имеют к этому отношения…

— Вот как? Что вы говорите?!

— Да! — твердо заявила я. — Я знаю точно. Это дело рук женщины!

— Да что вы! Какая новость! И вы знаете, кого именно? Неужели?

— Догадываюсь, — многозначительно заявила я и, нагнувшись к самому уху в завитках седых волос, тоскливо пахнущих лавандой, прошептала: — И уж будьте уверены, эта дама от меня не уйдет!..

Глава 27

Столицу Латвии скрывала влажная туманная дымка. В облаках, волочащихся брюхом по земле, плавали острые шпили старинных соборов и красноватые черепичные крыши. Весь город напоминал собой один мрачный средневековый замок, затаивший в своем чреве что-то тревожное, угрожающее.

Проспав весь воскресный день, Стас вечером выбрался в город. Поменял припасенные в Москве доллары на местную валюту, немного посидел в уютном баре. Движимый скорее привычкой, чем влечением, он даже похлопал какую-то разбитную местную девицу по пышному заду, а затем в одиночестве отправился спать. От долгой дороги и нервного напряжения сильно трещала голова. Следовало хорошо отдохнуть, завтра ему предстоит тяжелый день.

В понедельник утром Станислав встал бодрым и полностью готовым к боевым действиям. От его давешней тревоги не осталось следа — почти. Почти — потому что где-то глубоко внутри его продолжал грызть противный маленький червячок неуверенности.

Для начала он съездил в аэропорт и взял билет в Париж. Берлинский рейс уходил вечером, лондонский — только на следующий день, а на римский ему вряд ли удалось бы успеть. Еще оставались небольшие европейские города, но оттуда вряд ли отправляются регулярные рейсы на экзотические Антильские острова. Кроме того, Стас надеялся, что в большом городе ему удастся легко затеряться — мало ли всякого русскоязычного сброда шатается, например, в Париже? Нет, самый опасный этап сейчас здесь, в Риге.

Даже хорошо, что он сейчас один. Одному легче запутать следы, исчезнуть… Один он вызовет меньше подозрений.

После аэропорта Станислав вернулся в гостиницу и сел на телефон. На часах было ровно девять. Номер «Капитал-банка» мгновенно отозвался по-латышски приветливым девичьим голосом.

— Простите, с кем я могу поговорить по-русски? — спросил Стас.

— Пожалуйста, говорите со мной. — Девушка сразу переключилась на его родной язык.

— Я хотел бы перевести деньги со счета в вашем банке в Национальный коммерческий банк Сент-Люсии. Это можно сделать?

— У вас кодированный счет?

— Да.

— Пожалуйста! Назовите номер и код. Станислав назвал. В трубке послышалось щелканье клавиатуры — очевидно, девушка проверяла наличие денег на счете.

— Какую сумму вы хотите перевести?

— Всю. И закрыть счет.

— Но это очень крупная сумма! — воскликнула девушка.

Стасик облегченно выдохнул — значит, деньги действительно пришли. Значит, Артем сделал все правильно. Значит, московский банк еще не обнаружил, куда испарились его денежки. Значит, Артем не подвел своего приятеля, не раскололся. Теперь у него куча денег! Стас едва не запрыгал возле телефона. Еще чуть-чуть — и он будет обеспечен на всю жизнь!

От радости он чуть было не пропустил мимо ушей, что извиняющимся тоном говорила ему служащая банка:

— …Это последнее постановление правительства, господин Чипанов… Требуется ваше личное присутствие и подпись под документом, удостоверяющим законность перемещения средств для иностранных клиентов. Ведь речь идет об очень крупной сумме…

— Что же так? — Стасик нахмурился.

— О, это займет у вас не более пяти минут. Одна только ваша подпись, господин Чипанов!

— Но я и так опаздываю на самолет в… — Он прикусил язык, сочтя неблагоразумным выдавать место, куда собирался лететь. — Когда я открывал у вас счет, мне сказали, что проблем не будет! Это безобразие!

— Но мы не виноваты, господин Чипанов. Это распоряжение правительства. Если мы его не выполним, наш банк лишат лицензии.

— А мне плевать! — взвился Стасик, совершенно забыв о сдержанности. — Вы мне обещали, а теперь, оказывается, вы обманули меня!

— Господин, если вы недовольны, я соединю вас с менеджером банка.

— Какой, к черту, менеджер! — Стасик попытался взять себя в руки. — Хорошо, а если я переведу только часть суммы?

— Нет, господин Чипанов, все равно требуется ваше личное присутствие, вы же подданный другого государства!

— Черт подери! — Стасик со злостью швырнул трубку.

Придется ехать… Он посмотрел на часы. Времени до рейса у него вполне достаточно, но кто знает, что ждет его в банке. Надо быть архиосторожным!

— Добрый день, — приветствовал его охранник на входе. — Чем я могу вам помочь?

— Меня уже ждут, я должен подписать кое-какие бумаги.

— Пройдите к пятому окну, — на ломаном русском языке ответил тот.

Возле окна с номером 5 висела надпись: «Здесь говорят по-русски». Милая белокурая девушка приветливо улыбнулась посетителю и с готовностью закивала, когда хорошо одетый господин сказал ей, что приехал подписать бумаги по переводу денег и что он очень торопится.

— Хорошо, хорошо! — Блондинка одарила его белозубой улыбкой и незаметно нажала кнопку под столом.

Девушка ему понравилась, и Стас подумал, что если бы он подольше задержался в Риге, то непременно пригласил бы эту особу в ресторан — отметить получение кругленькой суммы.

На стол перед ним легли бланки бумаг, которые ему предлагалось заполнить. Ручка заскрипела, выводя жирную подпись, девушка напротив приветливо улыбалась ему.

— Господин Чипанов? — внезапно раздался за спиной голос без прибалтийского акцента. — Пройдемте со мной!

Станислав оглянулся. Перед ним стоял плечистый мужчина в сером костюме и тонких металлических очках. За ним высились еще две внушительные фигуры в аналогичных костюмах.

В долю мгновения Стас все понял. Он напряг мускулы для удара, рванулся, намереваясь бежать, но сильные пальцы мертвой хваткой сжали руку выше локтя. В голове мелькнула тоскливая мысль — «слишком поздно».

— Чипанов Станислав Витальевич, вы обвиняетесь по статье 272 Уголовного кодекса Российской Федерации в неправомерном доступе к компьютерной информации. Пройдемте со мной!

Только тогда Станислав окончательно понял, что проиграл.

Как и обещала сыну, она приехала к нему через неделю.

Мать долго шла пешком от поселка Петелино и очень устала — еле передвигала ноги, из последних сил прижимала к себе сумочку, как будто боясь, что кто-то вдруг отнимет ее…

Лечащий врач столкнулся с ней в холле… Кажется, у него было хорошее настроение — его диссертация пополнилась отличным материалом. Эта научная работа была шансом вернуться в столицу, к прелестям цивилизации, к розоватым фонарям на Арбате, к шуму и гаму столичных улиц, вернуться в науку. Жаль только, что в отделении нынче не хватает мест — новые больные поступают чуть ли не каждую неделю, а выписываются раз в три месяца. И среди поступающих есть оч-чень, оч-чень интересные экземпляры… Чего стоит, например, тот тип, что бросался на всех мало-мальски похожих на него людей, обвиняя их в том, что они украли его лицо. Очень любопытный случай! Нет, пора срочно освобождать места для новых, перспективных больных.

Иван был Трахирову уже неинтересен. Как раз недавно лечащий врач вспомнил, что настало время комиссии для пересмотра вопроса о его вменяемости и назначении нового срока лечения. Под этим соусом можно от него избавиться… Ничего, будет наблюдаться в районном ПНД (психоневрологическом диспансере), пить таблетки горстями — и все будет нормально. Тем более, что у него есть мать — приличная женщина, весьма интеллигентного вида, уж она-то последит за тем, чтобы ее сынок не сошел «с резьбы». На нее можно положиться!

— Спешу вас обрадовать, — сообщил Трахиров, встретив женщину в холле. — Уже назначена комиссия на предмет выписки вашего сына под амбулаторное наблюдение. Конечно, окончательное решение останется за судьей, но я думаю, проблем не будет… Поведение у него примерное, интенсивная терапия дала положительные результаты, да и столько лет прошло!

— Ах, Боже ты мой! — Пожилая женщина бросилась к врачу, одной рукой прижимая к себе сумочку, а другой униженно ловя ладонь доктора. — Уж и не знаю, как вас благодарить! Вот уж радость какая! Дай Боже вам доброго здоровья!

Если бы Трахиров не спрятал свою руку за спину, она бы непременно поцеловала ее. В ее радости было столько раболепия, что врач даже подумал:

«Переигрывает! — но тут же про себя добавил: — Да, впрочем, пожилые, они все такие… Последствия тоталитарной системы… Рабство в крови! Должно смениться минимум четыре поколения, чтобы вытравить эту вечную униженность из сознания. Кстати, можно будет написать по этому поводу статью в центральную прессу. А что, «Рабство как психиатрический диагноз»… Неплохо!»

И довольный своими аналитическими заключениями, Трахиров ушел.

А мать, устало шаркая ногами, побрела в отделение…

Ваня обрадованно бросился ей навстречу и приник лицом к материнскому плечу. Ласковая рука осторожно гладила жесткий ежик отрастающих волос.

— Доктор сказал, что тебя скоро выпишут, — прошептала она, гладя сына по голове. Иван не реагировал. — Веди себя хорошо. Еще месяц-другой, и мы уедем домой. Будем жить вдвоем с тобой, и все будет хорошо… Мы купим собаку и…

— Ты привезла мне? — перебил он ее.

— Да! — Она похлопала рукой по сумке и бдительно оглянулась.

Иван протянул руку и дотронулся до жирно блестевшего дерматина.

— Греет! — произнес он и глуповато улыбнулся. — Я чувствую, греет! Что там?

Мать расстегнула «молнию» и достала небольшую записную книжку. Желтые узловатые пальцы бережно тронули кожаный переплет.

— Она горячая! — счастливо улыбаясь, произнес сын. — Сколько в ней букв! Они такие красивые… Она сама писала?

— Конечно! — Мать с улыбкой глядела на свое дитя. — А кто же еще!

— Я выучу их все наизусть… — Сын жадно гладил страницы, ласкал их, переворачивая, как будто ласкал живое существо… — Расскажи мне, как это было!

— Ну слушай…

Перед отъездом я решила выложить все, что знаю, местной милиции. У меня была папка. В папке лежал точный хронометраж тайных посещений городка некой дамой, до мелочей совпадавший с датами и временем убийств.

Конечно, меня терзали сомнения! Вправе ли я обнародовать конфиденциальную информацию, которая касается непосредственно моего клиента? Дают ли мне право на это три трупа, числящиеся в сводке происшествий по городу за последние два месяца, наряду с поджогом дровяного сарая и кражей подержанных валенок на рынке? Ответа на этот вопрос я не знала, а посоветоваться мне было не с кем. К убитому гибелью дочери и пропажей сына хозяину дома трудно было подступиться, а Михаил в ответ на мои сомнения только пожал плечами и произнес:

— Бред!

— Что — бред? — спросила я.

— Все бред! Ты что, думаешь, все это могла сделать Чипанова? Очень ей надо пачкаться! И кроме того, зачем ей убирать свою падчерицу? Конечно, отношения между ними были не ахти, но не до такой же степени!

— Понимаешь, она не в Машу целилась!

— А в кого? — иронически хмыкнул шеф.

— В меня! На Маше была моя куртка, мы одного роста, и в темноте ее легко было спутать со мной.

— У тебя начинается мания преследования, голубка. Столкновение с темными сторонами действительности не прошло для тебя бесследно. Но если тебе так хочется думать — думай.

— А я думаю, как ты запоешь, когда обнаружишь мой хладный труп! — со злостью проговорила я и бросила трубку.

Кое в чем Ненашев был все же прав… Я сидела возле телефона, мрачно подперев голову рукой, и размышляла. Картина происшедшего в тот страшный буранный вечер была ясна. Или почти ясна.

Маша надела мою куртку и вышла из дому. Там возле телефона-автомата ее уже поджидал(а) убийца. Маша стояла к нему (к ней) спиной, лица ее не было видно, а со спины она — вылитая я! Удавка на шею — и дело сделано. Убийца удаляется, удовлетворенно потирая руки…

Потом он (она) садится в машину и едет. Возле дома встречает Чипанова вместе со мной и сильно удивляется, обнаружив меня в полном здравии. И решает немного подождать, чтобы попозже, когда уляжется вся эта суматоха, окончательно расправиться со мной. С этим все ясно!

А вот зачем Маша решилась выйти из дому? Видимо, она собиралась звонить кому-то — трубка автомата болталась, пикая короткими гудками, когда мы нашли засыпанное снегом тело. Тогда на это мы как-то не обратили внимания, а зря… Итак, она звонила. Кому, зачем? Наверное, кому-то близкому, тому, кого хорошо знала, чей номер помнила наизусть, потому что при ней не было ни листочка с телефоном, ни записной книжки. Может быть, она как раз звонила своей мачехе?

А вдруг ее специально выманили из дому? Возможно, события развивались так: Маше кто-то позвонил, и, поскольку разговор был конфиденциальный, она решила продолжить его из автомата. Маша знала, что все телефонные звонки в доме записываются на магнитофон. Это идея! Я даже подпрыгнула на стуле. Надо прослушать все записи за последние несколько дней, может быть, это прояснит ситуацию.

Отперев дверь (всю ночь я провела запершись из опасения гнева Александры), я спустилась вниз, в комнату охраны. Там было пусто. Конечно, ведь теперь некого охранять… Клиентка телохранителей лежала в морге, обработанная судмедэкспертом, и ждала момента, когда ее опустят в холодную мерзлую землю…

Магнитофон был на месте и через минуту покорно зашипел, выдавая записи телефонных разговоров:

«— Ты не забыла про свой должок? — вдруг услышала я. Сердце болезненно ёкнуло. Голос был знакомый… характерный, с легким иностранным акцентом… — Недавно одну твою подружку встретил… Если поторопишься, еще сможешь застать ее живой… А если не поспешишь, то получишь ее голову в мешке… А потом и твоя очередь настанет! Я же знаю, у кого ты берешь порошок!..»

Так и есть, это Тхан Мгомбо Свидлер! Я продолжала слушать… Запись закончилась. Я нажала кнопку «стоп».

Интересно, какую подругу он имеет в виду? Кто-то из старых Машиных знакомых? Я представила толстогубую лоснящуюся физиономию, обрамленную короткими курчавыми волосами, сломанный нос, снежно-белые зубы, которым тесно во рту, атлетический разворот плеч. Да, такой задушит и не поморщится… Хотя зачем ему это делать самому? У него куча подручных, только свистни…

На какую подругу он намекал? Маша ведь давно уже ни с кем не поддерживает дружеских отношений. Точнее, не поддерживала…

Вдруг меня точно окатило холодной водой. Подруга — это же я сама! Это из-за меня он вспомнил о Маше! Это я тогда подошла к нему в «Тропикане» и представилась подругой Маши. «Если не поторопишься, получишь ее голову в мешке…» О, ужас! Неужели Свидлер вчера вечером охотился за мной? Я вытерла капли холодного пота, выступившие на лбу. Черт знает что!

В этом случае картина складывается иная. Свидлер позвонил с угрозами и одновременно дал добро своим подручным припугнуть Машу. Для этой цели они выследили меня, не сомневаясь, что Маша — это и есть я… Поскольку исполнители имели лишь мои приблизительные приметы, в том числе и описание одежды, нас оказалось легко спутать! Они обознались!

Неужели дело действительно было так? Бандиты — негры в крошечном городке, разве такое возможно? И как тогда связать этот случай с другими двумя убийствами? Все три эпизода похожи как близнецы… Сходится все: способ убийства, орудие… Выбор жертв, наконец! Голова пошла кругом. Чтобы немного привести ее в норму, я продолжила слушать телефонные записи.

И еще один любопытный разговор… Судя по голосам, это диалог сгинувшего в неизвестном направлении Стасика и его подпольной любовницы, одновременно являющейся мачехой. Послушаем!

«— Мне нужно с тобой срочно поговорить! — Медовый голос Александры сам лез в уши.

— Ну что еще?

— Приезжай ко мне, я сегодня одна…»

Все ясно, воркование двух голубков. Точнее, одного. Потому что второй, кажется, совсем не расположен к любовным излияниям…

Короткие гудки… Он бросил трубку. Но каков нахал! Ну, теперь Александра ему всыплет!

Я не ошиблась. Тут же последовал новый диалог:

«— Не смей так со мной разговаривать! Я знаю, что ты задумал! Я не хотела, но ты сам меня заставил… Ты хочешь взломать банк и удрать за границу. Без меня!

— Кто тебе это сказал? — Стасик явно не в восторге от ее сведений. — Машка, что ли?

— Да… Она подслушала один твой разговор с приятелем, как его… Артемом… Так получилось, она все рассказала мне… Ты не бойся, я ничего никому не скажу! Только давай уедем вместе! Я больше не буду тебя ревновать! Если бы знала раньше, что за той девушкой ты ухаживал, только чтобы… Тогда бы я…

— Ерунда! — Голос Стасика звучит наигранно бодро. И тут же злая фраза брошена в сторону: — Я этой наркоманке мозги наконец вправлю! С-сука!»

Интересно… Очень интересно! Что за банк? Почему банк? Ах да, вторая погибшая девушка работала в банке. И этот банк Стасик решил «взломать»? Но он совершенно не похож на «медвежатника». Бред какой-то… Или не бред? Может, именно в этом ключ к разгадке?

Итак, вторую жертву могли отправить на тот свет за то, что она слишком много знала. Кто? Например, тот же Стасик. Если бы девушка стала ему мешать или требовать слишком много. А потом за ней отправилась и Маша… За то, что случайно узнала слишком много. Ее братец в тот последний вечер на нее был страшно зол. Неужели убийства — дело рук Стасика? Тем более, что его ищут, а он как в воду канул. Но при чем тут тогда моя куртка и я сама? Значит, в тот вечер охотились не за мной? Выходит, что нет… Ну и слава Богу!

Последнее умозаключение меня, с одной стороны, расстроило (рушилась стройная пирамида виновности Александры, основанная на том, что она обозналась), а с другой стороны, утешило: значит, я вне опасности. Но каким боком тогда причастен к убийству пресловутый Свидлер? Ведь против него работает такой мощный аргумент, как угрозы по телефону…

Чем больше я думала, тем больше начинала понимать — все три происшествия связаны между собой единой нитью. Во-первых, способ преступления — удушение, во-вторых, метод — удушение узким шнуром. В-третьих, сходные объекты преступления — молодые девушки. Вряд ли внезапно в Богом забытом городишке появилось сразу трое убийц, использующих один и то же способ, метод и объект преступления…

Но тогда Свидлер отпадает! Я нахмурилась. Как это он отпадает? У него, правда, нет алиби, но какой железный у него мотив! Железобетонный! Деньги — что может быть лучше для мотива… Александра на фоне этого мотива выглядела довольно бледно — подумаешь, какая-то банальная ревность… Несколько лучше смотрелся Стасик. Стасик совсем хорошо смотрелся! Конечно, если он что-то задумал в отношении безвестного банка, то ему, наверное, неприятно было узнать, что в его тайну посвящен кто-то посторонний. А может, Маша знала еще кое-что важное, например, про убитых им девушек, и шантажировала его этим? Я вспомнила ночной разговор на повышенных тонах в соседней комнате, угрозы…

Но зато Александра, движимая этим самым скучным мотивом, регулярно приезжала в городок, тратя на это уйму времени и сил, и, как правило, после ее появлений здесь находили свеженький труп… И еще одна важная деталь: она следила за Стасом, брала у подруги машину… В день убийства Маши появилась очень поздно, взволнованная, — с чего бы это ей вдруг тащиться на ночь глядя по плохой погоде в такую даль? И как она изумилась, когда увидела меня возле дома! Но удивленный взгляд в папку не положишь, к делу не подошьешь…

С каждым часом голова все больше пухла. Нет, одной мне вовек в этом не разобраться! Пора обратиться в компетентные органы. Тогда совесть будет чиста, а профессиональный долг (о котором, правда, я имею весьма смутное представление) выполнен. Пусть сами разбираются, а я умываю руки. Как ни неприятно будет Виталию Васильевичу узнать о проделках своей супруги, но как там у латинян: «Нерон мне друг, но истина дороже!»?

Я сложила в папку протоколы наблюдений за Александрой, достала из магнитофона кассету и отправила ее туда же, затем прикрыла все сверху листком бумаги с собственными умозаключениями и вышла из дома.

Все, иду сдаваться!

Глава 28

Вокруг тихого городка на берегу скованной льдом Москвы-реки, укрытого белым пуховым одеялом, сгущались тучи. Казалось, свинцовое небо, нависшее над домами, таило в себе неведомую угрозу.

По вечерам улицы города словно вымирали. Даже собаки притихли, придавленные, как и люди, страхом перед неведомым. Стоило лишь щелкнуть кнопкой телевизора, и в комнату врывался тревожный голос. Это был местный мэр. Он говорил:

«— В связи с последними событиями администрация города и отдел внутренних дел убедительно просят граждан избегать появления на улице в вечерние часы. Не выпускайте детей на прогулки! Не передвигайтесь по улицам города в одиночку, собирайтесь группами по нескольку человек! Избегайте посещения пустынных и неосвещенных мест. Не забывайте запирать двери квартир и не открывайте их незнакомым людям. Родители, пожалуйста, встречайте своих детей из школы, контролируйте их возвращение домой! Уважаемые жители города! В связи с напряженной криминальной обстановкой изменен график работы общественных учреждений, школ, детских садов и больниц. Временно работа в них будет заканчиваться не позднее шестнадцати часов».

Далее мэр города исчезал, и на первый план выступал начальник отделения милиции городка. Усатый человек вещал с экрана, тщательно вглядываясь в текст, лежащий перед ним:

«— Уважаемые жители города! В городе появился опасный преступник, нападающий на женщин. В связи с этим сотрудники отделения милиции призывают вас соблюдать необходимые меры предосторожности. Помните, ваша безопасность — в ваших руках. Немедленно сообщайте в органы внутренних дел о появлении в городе подозрительных личностей. Милиции уже известны приметы преступника. Это мужчина невысокого роста, физически развитый, возможно, без определенного места жительства или ведущий асоциальный образ жизни. Сейчас в городе работает опытная бригада следователей из областной прокуратуры. Уже есть данные, которые помогут нам изобличить преступника. Граждан, которые могут указать на человека, соответствующего этим приметам, просят обратиться в органы внутренних дел или в администрацию города. Мы со всей решительностью заявляем: преступник обязательно будет найден и понесет наказание!»

Начиналась массовая истерия. Люди вечером боялись выходить на улицы. Даже днем прохожие подозрительно оглядывались, как будто каждую секунду ожидали нападения сзади. Милиция хватала всех без разбору. Сначала загремели в каталажку торговцы с юга, приезжающие разжиться трудовой копейкой на рынке. Затем пересажали всех алкоголиков и бомжей, которые гостили в доме у местной королевы улицы алкоголички Ленки Бешеной. Приходящие из столицы электрички встречал мощный заградительный кордон милиции. Пассажиров пропускали сквозь строй молодцев в мышиных шинелях, хватали подозрительных типов и под белы руки волокли в отделение. Там их трясли, словно боксер грушу, но чаще всего отпускали с миром. Окрестные бомжи отныне разлюбили тихий городок, всегда служивший им гостеприимным пристанищем. Улицы патрулировали усиленные наряды милиции.

Но все было бесполезно. Преступник не то затаился, ожидая, когда уляжется шумиха, не то насытился своими жертвами. А может быть, его просто уже не было в городе?

В местной газете каждый день появлялись заметки типа «Джек Потрошитель ждет!» и «Кто будет следующей жертвой?». Заметки были полны неприкрытой иронии по отношению к органам, но вместе с тем в них сквозил животный страх, завуалированный иронией. Каждый день в номере газеты «Славгородские вести», поначалу обрадованной таким обилием материала, а теперь боявшейся вместе со всеми каждого шороха, появлялись отчеты начальника отделения милиции, где тот с занудным постоянством рапортовал, что работа продолжается. Работа, мол, не стоит на месте, следствие идет вперед, но преступник пока не найден.

Потом появилась заметка, рассказывающая о том, что корреспондент откопал какую-то девочку, которая поведала всем еще одну историю: она шла из школы домой, ее догнал какой-то дядя и так пристально посмотрел ей в лицо, что она испугалась. Девочка немедленно попала в разработку к следователю. После нескольких часов беседы с ней был выдан на-гора фоторобот предполагаемого преступника. С карандашного рисунка злобно щурился мощный детина с челюстью убийцы — наглядное свидетельство торжества ломброзианства. Раскрасневшаяся и довольная общим вниманием, девочка принимала поздравления в том, что счастливо избежала участи предыдущих жертв, и в тот же день была отправлена родителями в соседний город к родственникам.

Массовый психоз набирал обороты. Люди шарахались друг от друга, а вечером закрывались на все замки в своих домах и квартирах и, держа под кроватью топор, с испугом ждали, когда в их дверь постучится страшный маньяк.

Только я ничего не боялась. Правда, я тоже, как и все ополоумевшие от страха местные обитатели, запирала дверь своей спальни на ключ и держала под подушкой огромный нож, прихваченный на кухне. Но, в отличие от всех, я не боялась ходить по плохо освещенным улицам и даже делала это с некоторой бравадой.

Чего мне было бояться? Ведь я знала страшного убийцу в лицо. Каждую секунду я ждала нападения сзади и в то же время не верила в возможность этого. Фоторобот убийцы, напечатанный в газете, я со смехом порвала и выбросила в мусор. Я знала наизусть каждую черточку его лица! Мало того, я даже жила с ним в одном доме…

Жила или сейчас живу — какая в общем-то разница?..

— Вы надолго уходите? — поинтересовалась Наталья Ивановна, заметив, что я натягиваю на себя ее телогрейку.

— Как получится, — сказала я. — Может быть, со мной совсем не захотят разговаривать в милиции.

— Вы идете в милицию? — спросила она. В ее голосе сквозило удивление. — Вас вызывали?

— Нет, но у меня есть кое-какие соображения, хочу ими поделиться… — Я бодро щелкнула ногтем по пухлой папке. — Думаю, после моих слов следствие пойдет совсем по другому пути…

— Вот как? — вежливо удивилась домработница. — Вон оно что!..

Она проводила меня долгим изучающим взглядом.

Выйдя из дома, я окунулась в яркий, пахнущий морозом день. Тускло светило низкое солнце, его косые лучи серебрили ветки деревьев, укутанные инеем. Розоватая дымка укрыла застывший в низине город.

Начальник отделения Васо Цвилидзе был занят. Когда ему доложили, что с ним хочет поговорить по известному делу не известная никому особа, он недовольно загудел из-за двери:

— Пусть с ней следователь разговаривает, панимаешь… Панимаешь, мне некогда, отчет надо писать…

Но никого из следственной бригады не было на месте. В конце концов я попала в руки своего старого знакомого, лейтенанта Сухоручко.

— А, это вы! — приветствовал он меня. — Вы еще здесь? Знаете, я бы посоветовал вам уехать… Всем симпатичным молодым девушкам я бы советовал уехать подальше отсюда. Если, конечно, им жизнь дорога…

— Несомненно, мне моя жизнь дорога, — ответила я. — Несомненно, я отсюда уеду как можно быстрее… Вот только выполню до конца свой гражданский долг.

— А у вас есть такой? — удивился лейтенант. А потом, округлив и без того круглые глаза, раскрыл папку: — Что это?

— Протоколы, аудиозаписи телефонных переговоров, мои соображения по поводу последних событий. Ознакомьтесь, пожалуйста. Если у вас будут вопросы, я постараюсь на них ответить.

На ознакомление с предоставленным материалом ушло не менее часа. За это время я успела выпить чашку плохого чая из мутного граненого стакана, пару раз взвизгнуть, оказавшись в непосредственной близости от мыши, которая облюбовала местечко у моих ног, слегка вздремнуть и вдоволь налюбоваться прекрасным видом из окна заднего двора, где ржавела пара-тройка разбитых до состояния металлолома машин. Попутно я отвечала на вопросы и даже пыталась задавать свои, на что мне было сообщено, что сведения, составляющие тайну следствия, не подлежат разглашению. По тону, каким было сделано заявление, мне стало ясно, что никакими особенными сведениями следствие не располагает. Так, мелочь, о которой еще не успели пронюхать местные репортеры…

— И что это вас в детективы потянуло? — иронически осведомился Сухоручко, держа в руках довольно пухлую папку.

— Профессия обязывает, — туманно заявила я, но не стала уточнять, в чем именно состоит моя профессия. Я справедливо полагала, что милиция должна недолюбливать частных сыщиков, которые отбирают у нее хлеб. И спешно добавила: — Кроме того, у меня есть основания полагать, что следующей жертвой могу быть я…

Сухоручко уставил на меня свои выпуклые глаза и удивленно пробормотал:

— С какой стати?

— А с такой! — И я начала рассказ о тех запутанных отношениях в семейном клане Чипановых, невольной свидетельницей и невольной причиной которых я стала. Пришлось также затронуть скользкую тему наркотиков и в двух словах дать понять лейтенанту, кто такой Тхан Мгомбо Свидлер и чем он опасен.

— Очень уж точно совпадают по времени разговор со Свидлером и убийство Маши… — задумчиво протянула я. — Вам не кажется?

Я ждала моральной поддержки и обсуждения ситуации. Но дальнейшее показало, как жестоко я ошиблась в своих ожиданиях.

— Ерунда все это! — со вздохом ответил Сухоручко. — К сожалению, красивая, но ерунда…

— Что «ерунда»?! — опешила я.

— Да все! — Он небрежным жестом отодвинул папку. — Вот это все… Про сына Чипанова мы и так все знаем, а все остальное… Бред! — заключил он.

— Как «бред»? — растерялась я. — Почему?

— Потому что личность преступника в общих чертах следствию уже известна… Составлен его психологический портрет, фоторобот… Над этим делом уже две недели работают специалисты по серийным убийствам. Ни один из подозреваемых вами людей не вписывается в картину. Вот, посмотрите… — Лейтенант протянул мне отпечатанный листок бумаги.

— Что это?

— Это так называемый розыскной профиль, то есть характеристики серийных сексуальных убийц, полученные психиатрами путем изучения уголовных дел.

Я прочитала содержимое листка.

Из него следовало, что среди «душителей» не выявлено, в каком возрасте совершается первое или последнее преступление. Среди них высок процент лиц без определенного места жительства. Образование у них чаще всего неполное среднее, они не работали и не служили в армии в связи с соматическими заболеваниями. Ранее находились на иждивении, проявляют склонность к частым конфликтам с окружающими. Возможен какой-либо психофизический дефект.

Об их детстве известно следующее: воспитывались часто без отца, отношения с матерью были враждебные, вплоть до применения физического наказания. Или, напротив, носили характер тотальной гиперопеки. В играх и контактах они выбирали лиц моложе себя, занимая в отношениях с ними доминирующую роль.

Преступления совершались в любое время года. Две трети обследуемых не принимали мер по сокрытию трупа. После преступления иногда меняют место жительства.

Этот так называемый розыскной профиль серийных убийц составил Антонович Ю.А., заслуженный деятель науки России, доктор юридических наук, профессор.

— Ну? — спросил меня Сухоручко.

— Что «ну»? — парировала я. — Это статистика! Теория. А как сказал старикан Гёте: «Суха, мой друг, теория везде, а древо жизни пышно зеленеет…»

— Я не знаю, что там сказал Гёте, — с видимым усилием скрывая раздражение, произнес Сухоручко. — Вот передо мной лежит фоторобот. А вот составленные на основании розыскного профиля вероятностные характеристики преступника. — Он принялся читать: — «Вероятно, женат, возможно, имеет детей. Мужчина скорее всего до 30 лет, хотя может быть и среднего возраста». Понимаете? Мужчина! Подчеркиваю, муж-чи-на! Ясно?.. Далее… «Скорее всего без высшего образования, занят малоквалифицированным трудом, возможно, без определенного места жительства. Часто конфликтует с окружающими его людьми, ведет уединенный образ жизни, возможен физический недостаток». Нам даже лекцию недавно прочитал профессор из института имени Сербского!

— Ну и что он сказал, ваш профессор? — иронически хмыкнула я. — Поведал, кто убийца?

— Нет, — Сухоручко не обратил внимания на иронию, — но рассказал много интересного. Представьте себе, в среде серийных убийц тоже существует четкая квалификация. Например, они делятся на «душителей» и… — он раскрыл тетрадку, лежавшую на столе, — на «потрошителей», то есть лиц, совершающих повреждения. В свою очередь, «душители» делятся на укрывающих жертву и не укрывающих. «Потрошители» — на повреждающих внеполовые органы (лицо, глаза и пр.) и повреждающих половую сферу. Они также делятся на скрывающих труп и не скрывающих. Теперь понятно, что «наш» преступник является «душителем», не укрывающим жертву, склонным к фетишизму, — у убитых были похищены кое-какие личные вещи. Вот по этим вещам, изъятым у потерпевших, мы его и возьмем. Вот от чего стоит плясать!

— А что еще интересного рассказал вам ваш психиатр?

— Ну, много чего… Рассказал, что в основной массе случаев способ убийства остается неизменным на протяжении всей преступной деятельности, так как он, так же как и выбор жертвы, и характер нанесения повреждений, наиболее тесно связан с личностью преступника. То, что жертвы в процессе удушения не были изнасилованы, говорит об одном. Понимаешь, он, как сказано в розыскном профиле, скорее всего импотент, поэтому удовлетворяет себя таким специфическим способом.

— Ну, тогда это не Стасик! — задумчиво произнесла я. — Кажется, у него с этим все в порядке…

— В том-то и дело! — горячо воскликнул Сухоручко. — Насколько я его знаю (а я знаю его уже лет пятнадцать), он никогда отклонениями не страдал. Девушек у него всегда было навалом… К тому же у Чипанова какое-никакое высшее образование, есть определенное место жительства, он не сидел, не псих… И образ жизни, который он ведет, никак нельзя назвать уединенным… Нет, не вписывается он в розыскной профиль! Никак не вписывается!

— Значит, я его вычеркиваю, — произнесла я.

— Подожди, рано еще… Что-то он исчез уж очень быстро и прямо перед гибелью своей сестры… Вот если он хотя бы был шизофреник! Жалко, у нас в городке шизофреников-то раз-два и обчелся… Уже всех проверили, никто не подходит! Кстати, профессор рассказал, что несколько лет назад в Москве был один такой серийник, тоже любил душить свои жертвы шнурком. Почерк похож, сходится даже в мелочах. В основном работал в осеннее и зимнее время, выбирал жертвы в меховых шубах или в одежде с пушистым воротником, всегда забирал у них на память маленький сувенир… Их, жертв этих, у него было пять или шесть…

— На Маше в тот вечер была моя куртка с меховым воротником… — Кровь отхлынула от моего лица. — Может быть, он?

— А? Да? — Сухоручко пожал плечами. — Ну и что? Первые две жертвы, Новикова и Катасонова, тоже были одеты в одежду с меховыми элементами. Это и понятно — сейчас мода такая, да и зима на дворе…

— А может быть, это все же он? — Сердце мое учащенно билось. — Может быть, он объявился в здешних краях.

— Кто — он? Шнурок, что ли? Его следователи прозвали Шнурок. По способу убийства, — пояснил он. — Если бы он не сидел сейчас в психушке, можно было бы процентов на восемьдесят сказать, что это он. Но, увы… — Сухоручко развел руками — Шнурок сейчас лечится в спецбольнице, и не может быть он одновременно в двух местах.

— А вдруг он сбежал?

— Оттуда не сбежишь! — хмыкнул лейтенант. — Это тебе не дом отдыха. Это спецучреждение! Нет, это другой… Но с этими данными, — он уверенно похлопал по листку с фотороботом, — мы его быстро отыщем! Так что, Татьяна, спасибо за помощь! Не волнуйтесь, езжайте домой. Дня через два-три он у нас непременно сядет!

— Хорошо, коли так, — неохотно признала я. — А что, если этот случай попадает как раз в те, не установленные статистикой проценты? — И я выразительно похлопала по своей папке с документами. — «Суха, мой друг, теория везде…»

— Возвращайтесь к нам через недельку-другую, за это время мы его непременно поймаем!

— Верится с трудом…

— Открою небольшую тайну. — Сухоручко заговорщически подмигнул мне. — Как коллега коллеге… На днях рыбка попадется в расставленные сети!

— Какие сети?

— Наши сети! Ну, раз вы собираетесь уезжать и никому о нашем разговоре не скажете…

— Конечно нет! А что такое?

— С сегодняшнего дня каждый вечер на улицы будут выходить несколько специальным образом одетых сотрудниц милиции из числа владеющих приемами борьбы. Рыбка непременно клюнет на нашу наживку!

— Вашими бы устами… — пробормотала я, вставая. — Ну, раз вас моя информация не заинтересовала…

— Очень заинтересовала! — Мой собеседник расплылся в улыбке. — В качестве сплетен — очень, очень заинтересовала…

Обиженно хлопнув дверью, я вышла из отделения. На улице смеркалось. Небо постепенно утратило свой белесый цвет и стало густо-фиолетовым. Редкие звезды висели над землей, запутавшись в заснеженных кронах деревьев. Тускло светились окна домов. На улице было пустынно и тихо.

— Поеду-ка я домой, — сказала я себе, натягивая на руки перчатки. — Хватит уже играть в сыщиков! Тем более, что это у меня не слишком хорошо получается…

Я подняла воротник, сунула папку под мышку и быстро зашагала по улице, туда, где над застывшим берегом реки высилась мрачная громада кирпичного особняка. Сухоручко удалось сделать то, что доселе удавалось немногим, — поколебать мою уверенность в собственной правоте. Я уже не так твердо верила в незыблемость собственных аргументов. Подозрения в виновности Александры теперь казались призрачными и почти нереальными. Стройная пирамида обвинений рассыпалась в прах.

Чудесно скрипел снежок под ногами, мороз щипал нос, от холодного воздуха, схватывавшего лицо ледяной маской, слезились глаза. Но куда все-таки делся Стас, думала я? Что это за фраза «взлом банка», услышанная в телефонном разговоре? В наше время это словосочетание кажется анахронизмом… Я представила Стасика во главе шайки бандитов с черными вязаными масками на лицах и улыбнулась… Дикость какая-то!

В тихом воздухе звук шагов раздавался так же громко, как и стук колес поезда, несущегося в туннеле. Городок, казалось, вымер. Я поежилась — все-таки жутковато идти одной, зная, что где-то неподалеку бродит некто со шнурком в кармане и поджидает свою припозднившуюся жертву. Правда, одно утешение — сегодня я не вписываюсь в его идеал! На мне одежда без малейших признаков меха. Остается уповать только на обилие милицейских патрулей в городе и неведомых сотрудниц милиции, которые, несомненно, составят мне сильную конкуренцию…

Невдалеке показались светящиеся желтым домашним светом окна жилого дома, а за ним — черные окна особняка. Он выглядел пустым и угрюмым. Хозяин в городе вместе с Александрой, занимается организацией похорон, назначенных на послезавтра. Охранники больше не нужны, Стасик в бегах. Одна Наталья Ивановна продолжает выполнять свои обязанности домработницы, — выходит, лишь для меня одной. Но и я сегодня уезжаю. Дом, некогда полный людей, совсем опустеет…

Но какая ночь, как морозно хрустит снег! Холодные звезды напоминают рассыпанную по черному бархату крупнозернистую соль…

Любуясь красотами, я не заметила черной тени, неслышно отделившейся от осыпанного снегом куста калины с заледеневшими гроздьями алых ягод…

Снег под ногами размеренно скрипел — хруп-хруп, хруп-хруп! Темный дом был совсем близко… Калитка с металлическим лязгом послушно раскрылась. Все понятно. Система наружной охраны после смерти Маши отключена, заходи кто хочет… Я сделала шаг вперед. Глаза мои смотрели на конек крыши, над которым застыла тонкая скобка серебряного месяца.

И вдруг раздался какой-то свист и шею стянуло что-то душное и горячее. Папка выпала из рук, я схватилась за горло и из последних сил вытолкнула из груди в черную звенящую ночь предсмертный крик…

Залаяла встревоженная Стеффи, вылетев из конуры. Задыхаясь, я вертелась ужом, стремясь освободиться от удушающего объятия. В глазах дробился на мириады хрустальных брызг тонкий месяц, и мир вокруг постепенно погружался в красный насыщенный цвет, в котором навстречу мне медленно плыли страшные концентрические кольца… Затем раздался оглушающий взрыв — и все стихло.

Кажется, сразу после взрыва я упала на снег…

Глава 29

Стасика доставили в Москву обыкновенным пассажирским рейсом. Его сопровождали одинаковые, точно однояйцовые близнецы, сотрудники правоохранительных органов в одинаковых же костюмах и очках и со стрижками, сделанными явно одной и той же рукой по стандарту. Эти ребята были предельно вежливы с ним. Они были так любезны, что в самолете прикрыли курткой его руки, скованные наручниками, — чтобы не привлекать удивленные взгляды пассажиров.

В столице милицейский «уазик» с зарешеченными окнами доставил Станислава в изолятор временного содержания «Петры». Через несколько часов неудачливый «медвежатник» уже сидел перед следователем, который предъявил ему обвинение по 272-й статье УК РФ («Неправомерный доступ к компьютерной информации»), часть вторая. Этот следователь как две капли был похож на тех однояйцовых, которые взяли его в «Капитал-банке». Он подкрепил обвинение протоколами технических служб ФСБ и ФАПСИ и показаниями задержанного Артема Тер-Карапетянца, который признался в существовании организованной группы из двух человек и в факте перевода денег на личные счета в иностранный банк.

Оказалось, что попытка проникнуть в банковский сервер была зарегистрирована уже на начальном этапе работы. Сыщики же только того и ждали, когда вся сумма уйдет за рубеж, чтобы инкриминировать задержанным хищение средств в особо крупных размерах и засадить их на полную катушку. После исчезновения хаспа из «Прима-банка» они несколько недель подкарауливали преступников, ожидая проникновения в компьютерную сеть. И дождались.

— Но меня в тот момент даже не было в той квартире! — слабо оправдывался Стасик, стараясь облегчить себе приговор.

— Зато вы были в латвийском банке и попытались перевести украденную сумму в Сент-Люсию, — парировал следователь и монотонным голосом принялся зачитывать ему соответствующую выдержку из Уголовного кодекса. До сознания Стасика доносились обрывочные фразы: «…деяние, совершенное группой лиц по предварительному сговору или организованной группой… наказывается штрафом в размере от пятисот до восьмисот минимальных окладов… либо арестом на срок от трех до шести месяцев, либо лишением свободы на срок до пяти лет…»

— До пяти лет! — ахнул Станислав и обреченно опустил голову.

— Суд учтет вашу добровольную помощь следствию, — внимательно заглядывая ему в глаза, промолвил следователь. — Но к вам еще есть кое-какие вопросы у представителей областной прокуратуры… По поводу кражи электронного ключа из «Прима-банка» гражданкой Катасоновой и связанной с кражей ее гибелью. И нам неясно, почему, имея электронный ключ, вы при взломе не воспользовались им…

— Какой-какой ключ? — удивился Стасик. Он знал только автомобильные ключи.

— …А также вопрос по поводу смерти вашей сестры.

— Моей сестры? — удивленно поднял голову Стасик. — Машки, что ли? А что с ней? Она умерла?

— К сожалению…

— Когда, от чего? А, могу предположить… Отравилась наркотиками! Какой-нибудь банальный «передоз»… Этого и следовало ожидать! Рано или поздно это случилось бы.

— У вас есть что-либо сообщить по этому факту? — осведомился следователь.

Чуть помедлив, Станислав отрицательно покачал головой:

— Ничего… Абсолютно ничего!

Я очнулась от резкого аммиачного запаха, бьющего в нос. Стопудовые веки с трудом поднялись. Яркий свет расплывался в глазах молочными потеками. Черные тени таились по бокам. Мало-помалу я смогла различать склоненные надо мной лица.

— Как вы себя чувствуете?

Идиотский вопрос! Я с трудом разжала пересохшие губы:

— Как на том свете…

Отчего-то страшно болело горло.

— Вы помните, что с вами произошло?

«Неужели со мной наконец что-то произошло?» — подумала я и свела брови, напряженно вспоминая. Но память лишь услужливо рисовала луну на коньке крыши, лиловое небо и засыпанный снегом куст калины. Я отрицательно качнула головой.

— На вас напали. Вы помните лицо нападавшего?

— Откуда… — ответила я и просипела через силу: — Я пока не обзавелась глазами на спине…

Врач вновь склонился надо мной… Оказывается, мой крик и лай Стеффи услышали в соседнем доме. Вооружившись двустволкой, хозяин вышел на крыльцо, выстрелил в воздух и спугнул преступника, за что я была ему очень благодарна.

— У вас повреждена гортань, — сказал врач. — Ничего страшного. Мы наложим вам лангетку.

Через несколько минут на мою шею, которая отныне стала казаться мне такой беззащитной и хрупкой, наложили гипс. Я посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна — казалось, что на мне надет белый свитер под самый подбородок. Правда, вращать головой я отныне не могла, зато желающие могли бы меня душить совершенно безуспешно.

После этого меня отпустили с миром. Я села в милицейскую машину, и меня с помпой повезли домой, то есть домой к Чипанову.

— Вы первая, кому удалось выдержать нападение Шнурка, — с уважением произнес незнакомый мне темноволосый мужчина лет тридцати, сидевший на переднем сиденье.

— Это был Шнурок? — спросила я, как можно осторожнее вдыхая и выдыхая воздух.

— Да, мы так его прозвали, — отозвался тот. — Работает шнурком или чем-то вроде этого. Может быть, тонкой веревкой. На вашем горле осталась четкая странгуляционная полоса. Мы ее осмотрели, она полностью совпадает со странгуляционными полосами, оставленными на телах предыдущих жертв!

— Приятно слышать, — отозвалась я.

— Характер направления ворсинок и узор плетения говорит о том, что…

— Постойте! — перебила я его. — А где же моя папка?

— Какая папка?

— Ну, папка с компроматом… Протоколы слежки, кассета, мои идеи… Где она?

— Она была с вами?

— Естественно! Я с ней не расставалась ни на секунду!

— Рядом с вашим телом ничего не было обнаружено.

— Спасибо, что не сказали, что рядом с моим трупом, — мрачно пошутила я. — Может быть, кто-нибудь из ваших ребят взял?

— Нет! Мне бы немедленно доложили. Я следователь. Веду это дело.

— Приятно познакомиться, а я жертва… Значит, папку стащил Шнурок. Или тот, кто выдает себя за него. — Я задумалась. Потом захотела повернуть голову и посмотреть в окно, но не смогла, пришлось поворачиваться всем корпусом. Как рыцарь, закованный в латы. — Кажется, я догадываюсь, кто это…

Едва милиция оставила меня в покое, я набрала номер телефона Ненашева. Шеф был дома и наслаждался семейным миром и покоем.

— Можешь меня поздравить, — сказала я. — Он на меня напал.

— Кто?

— Шнурок! — Я лучилась гордостью. — То есть тот, кого называют Шнурком. Я же тебе говорила, что она (или он) метит в меня! Моя система подтвердилась! Один тонкий намек — и спровоцировано нападение.

— Ты жива? — В голосе шефа звучала неприкрытая озабоченность. Как же, потерять единственного ценного работника в фирме — это не шутка!

— А как бы иначе я тебе позвонила? Слушай, он (или она) похитил у меня папку со всеми сведениями. Она знает, что я что-то знаю! И она знает, что я знаю, что она знает! Как пить дать — еще раз попробует совершить на меня нападение!

— Слушай, поберегись, а? Ты же понимаешь, это не шутка!

— Какие уж тут шутки! Послушай, у меня есть один план!

Я вкратце изложила суть дела.

— Может, не надо? — осторожно спросил шеф. — Все-таки опасно… Пусть этим занимается милиция. Все-таки ты не профессионал…

— Я не профессионал?! — произнесла я со всем сарказмом, на который была способна. — Так ты что, отказываешься? Боишься?

— Я? — В голосе шефа звучала неуверенность. — Вообще-то… Но я знаю твое ослиное упрямство и знаю, что если не я, то кто же…

— Тогда жду тебя завтра… И не забудь свой газовый пистолет!

— О’кей, — сказал Михаил. — Буду.

На следующий день я до мельчайших подробностей повторила маршрут предыдущего дня. Мою загипсованную шею изящно прикрывал пушистый платок. Для разгона я посетила местный рынок, поболталась среди торговцев. Там ввязалась в разговор двух каких-то обалдуев, которым с таинственным видом заявила, что убийцу на днях или позже схватят. И что я лично знаю, кто он, то есть она, но никому не скажу! Два подозрительных типа с опаской покосились на меня и быстро зашагали по направлению к выходу.

Потом я еще чуток попетляла по городу, вступая в разговор с кем надо и с кем не надо. Заглянула к местной сплетнице номер 1, библиотекарше. С торжествующим видом сообщила, что никуда не уезжаю, потому что следствие заинтересовано в моей помощи и на сегодняшний вечер мне назначено рандеву со следователем.

— Утром у них какая-то оперативка, — таинственно поведала я.

— Неужели вы действительно что-то знаете? — удивилась старушка.

— И очень много! — бодро ответила я. — Иногда мне даже кажется, что слишком много!

Потом я позвонила Чипанову. Трубку взяла Александра.

— А, это вы! — прошипела она.

— Я! И причем в полном здравии, — дерзко отрапортовала я. — Слышали последние новости?

Жалко, я не видела ее лица, когда рассказывала о произошедшем, зато ее голос открыл мне много. Очень много!

— Его нашли? — напряженно спросила она. В голосе Александры сквозила тревога, только не знаю за кого — за собственную персону или за своего возлюбленного.

— Нет! Но мы с милицией трудимся рука об руку. Скоро мы его поймаем! — И я положила трубку.

Потом я наведалась в местную больничку, покрасовалась там своей гипсовой шеей, пожаловалась на то, что трудно глотать.

— Пройдет! — успокоил меня доктор. — Меньше гулять по ночам надо!

В довершение всего я заглянула в отделение милиции с вопросом, как дела и не нашли ли мою папку. Дела были на том же уровне, а папку не нашли.

— Забегу к вам еще вечером! — пообещала я и двинулась в обратный путь.

Возвращаясь, я заметила неподалеку от дома белую «семерку», припорошенную снегом, — мой верный друг уже занял свой пост.

— Отлично! — прошептала я и вошла в дом.

Наталья Ивановна хлопотала на кухне.

— Вас вчера не было дома, — сказала я, — а меня чуть не убили!

— Неужели? — вежливо осведомилась она, но ее голос не выражал ни удивления, ни сочувствия. — И кто же это был?

— Неизвестно. Пока неизвестно. Зато я раздобыла новые улики против преступника! Завтра я их обнародую. Уж после этого его точно схватят! Точнее, ее…

— Рада за вас! — произнесла она бесцветным голосом. — Но Машу уже не вернешь…

— Зато можно спасти еще нескольких человек!

Домработница не ответила, занявшись посудой. Я заметила, ее сильные руки слегка дрожали.

По мере того как тени деревьев удлинялись и багрово-красное солнце опускалось за синеватую дымку над черным лесом, мой оптимизм постепенно терял свой высокий градус. Вместо него меня затопило жутковатое чувство неуверенности. До начала часа «икс» оставалось не более получаса, а меня пробирала чувствительная дрожь. Я еще никогда в своей жизни так не нервничала, даже на экзаменах!

Чтобы успокоиться, я то и дело подходила к окну, в густом сумраке пытаясь различить светлую машину, сливавшуюся с засыпанным снегом забором. Не могу сказать, что мне от этого становилось легче, но все же… Дверь комнаты была закрыта на замок. В целом доме я была одна — домработница, выполнив свою работу, ушла. Но спасет ли меня замок, даже самый крепкий, если кто-нибудь твердо решился отправить меня к праотцам?

Наступил час «икс». Я оделась, замотала горло шарфом, сунула в карман кухонный нож и спустилась вниз. В доме было тихо, только поскрипывал рассохшийся паркет да еле заметно колыхались занавески на окнах.

К вечеру мороз на улице усилился. Стеффи лениво выползла из будки и ткнулась носом в мою перчатку.

— Хорошая собачка! — произнесла я. — Не забудь залаять, если что!

Мне показалось, что она согласно кивнула.

Затворив за собой калитку, я вышла на улицу. Разворот туловища налево (голова не поворачивалась!) — никого. Направо — тоже пусто. Белая «семерка» стоит в переулке как неживая. «А вдруг Мишка заснул, — испугалась я. — Замерз и заснул!» Однако из соображений конспирации проверить степень его боеготовности я не могла.

Напевая «Вышли мы на дело, я и Рабинович», чтобы успокоить нервы, я двинулась в путь. Параллельно улице над темными домами бежала луна. Кровь африканским там-тамом билась в висках.

«А вдруг Мишка не успеет?» — думала я, двигаясь по направлению к отделению милиции. В этом случае оставалась последняя надежда — на мой громкий голос. Слабо утешала мысль, что в школе у меня была пятерка по пению.

Пройдя квартала два, я прищурилась — навстречу двигалась темная фигура.

Я остановилась. Потом сделала шаг назад. Потом снова шагнула вперед и замерла.

Фигура медленно приближалась. Я стояла как вкопанная, не зная, что делать. Внутри зрело желание развернуться и убежать куда глаза глядят. Но усилием воли я подавила это желание.

— Таня, это вы? — послышался дребезжащий голос.

— Я! — Страх мгновенно ушел, и осталось разочарование.

— А я уж испугалась. — Небольшие черные глаза настороженно блеснули из-под большого оренбургского платка.

— Вам-то чего бояться, — обронила я.

— Ну как чего, времена-то ныне неспокойные! А вы куда идете?

— В милицию, конечно! Ну ладно, я пойду, меня там ждут.

— Постойте! Давайте пойдем вместе, не так страшно…

— Нет, я лучше одна! — И я ускорила шаг.

— Подождите, Таня… Так что же вы все-таки узнали? Это же так интересно!

— Все, что я узнала, при мне. — Я выразительно похлопала себя по карману куртки (там было пусто). — А вам я ничего не скажу! Тайна следствия! До свидания!

— До свидания, — послышался за спиной сдавленный голос.

Я отвернулась и пошла по направлению к отделению милиции, уютно светившемуся окнами. В голове пульсировала только одна тревожная мысль: эта пожилая сплетница, наверное, спугнула настоящего убийцу, и теперь весь мой план летит в тартарары.

Скрип снега, встревоженный лай дворовых собак вдалеке… Я была уже так близко, что видела следы на заснеженном крыльце… И вдруг что-то узкое захлестнуло мою шею. Сильный рывок задрал вверх подбородок. Удавка сдавила жесткие стенки гипсовой лангетки, и стало больно. Я еще не осознала, что произошло, но из горла уже вырвался сдавленный хрип.

Удавка не отпускала, тянула назад, мешала дышать… Я попыталась извернуться, чтобы схватить убийцу за руки, но вместо этого поскользнулась на накатанной дорожке и грохнулась оземь. Падая, боковым углом зрения я увидела: за моей спиной возвышается огромная черная фигура и в ее руках подстреленной птицей бьется чье-то легкое тело.

— Мишка! Держи его! — закричала я, глотнув кислорода. — Хватай!

Из отделения выскочили люди, на ходу расстегивая кобуры.

Я сидела на снегу и, потирая гипсовую шею, счастливо улыбалась.

Все-таки мы поймали его. То есть, конечно, ее!

— Не понимаю, как она решилась на такое? — сказала я, когда подписывала протокол собственного допроса в милиции. — Такая приличная женщина с виду… Зачем ей надо было это делать?

— Ну, зачем ей надо было на вас нападать, это ясно, — сказал следователь, принимая от меня исписанные листы. — Вы же носились по всему городу и кричали, что у вас есть бесценные сведения, которые помогут изобличить преступника. Вот она и испугалась. Решила совместить приятное с полезным. Устранить вас как опасного свидетеля, который много знает, и выполнить свое дело.

— А зачем? — все еще недоумевала я. — Зачем? Целых три жертвы? Она сказала?

— Сказала… Сказала, что захотела испытать то, что испытывал ее сын. И отомстить за него всему женскому роду. Для этого выбирала особ, которые, как ей казалось, вели недостаточно целомудренный образ жизни.

— А кто ее сын?

— Небезызвестный Шнурок. Знаменитый «душитель» девяностых годов, признан невменяемым. Сейчас лечится в спецучреждении.

— А она сама, того… нормальная?

— Вопрос вне моей компетенции. Это выяснит психиатрическая экспертиза.

— Может быть, все же ее целью было ограбление? Трудно все-таки поверить в такое. Вещи потерпевших пропадали же!

— Брала она их просто так, по инерции, а когда началась эта шумиха с поисками преступника, быстро избавилась от них. Выбросила в полынью на реке. Проверить невозможно! Жертв присматривала загодя, рассчитывала все до мелочей, чтобы преступление приписали кому-нибудь другому. Поэтому-то исправно давала показания на Чипанова-младшего, обвиняя его то в одном, то в другом. Придумала, например, что он силой затащил девушку в машину. Уже потом мы отыскали свидетелей, которые опровергли ее показания…

— Чему я рада, так это тому, что Стас оказался совершенно ни при чем. Надеюсь, когда он узнает, что настоящий преступник схвачен, то объявится…

— Вряд ли, — отрицательно качнул головой следователь. — Он, кажется, надолго сел…

— Как «сел»? За что?

— За взлом компьютерной сети банка. Статья предусматривает наказание до пяти лет.

— Стасик — и компьютерная сеть? Невероятно! — Я была поражена.

Чего только не бывает на свете! Стасик совсем не тянул на технически подкованного гиганта мысли. Ну что ж, значит, не судьба нам еще свидеться.

— Знаете, — сказала я, — а я была уверена, что все убийства дело рук женщины! Но подозревала жену хозяина. Думала, ревнует… А все оказалось гораздо проще… Или гораздо сложнее? Значит, Шнурок тоже жил здесь, в Славгороде?

— Нет, до ареста вместе с матерью он жил в столице. Незадолго до того, как его поймали, мать затеяла продажу квартиры и перебралась сюда, чтобы избежать морального прессинга на работе и осуждения соседей. Устроилась работать, жила тихо-мирно, по выходным ездила на свидания к сыну в Тульскую область, никто про нее так ничего толком и не знал. Она не афишировала свою личную жизнь.

— И все же я так и не поняла, зачем она делала это… — задумчиво сказала я. — Этот вопрос еще долго не даст мне покоя. Ну зачем? А?

И правда, зачем?

Иван доживал в четвертом отделении свои последние дни. Он уже знал, что заключение комиссии положительное и на столе завотделением лежит готовое направление для судьи, в котором ему рекомендовано амбулаторное лечение по месту жительства.

— Сообщил твоей матери телеграммой, — сказал Трахиров, снисходительно похлопав больного по плечу. — Жди, завтра приедет! Собирай вещички.

Глаза Ивана обрадованно блеснули, но он постарался подавить свою радость — ведь ему нужно выглядеть тупым и забитым, никто не должен догадаться, что внутри у него еще тлеет живая искра.

В назначенный день с раннего утра, собрав в узелок свои немногие вещи, он сел в холле и уставился на обитую потрепанным дерматином дверь, ожидая, что она распахнется и на пороге возникнет мать со строгим взглядом любящих глаз.

При его появлении собака Найда, сидевшая в коробке, настороженно зарычала и закрыла телом своих щенков. Из пяти кутят нового помета у нее оставалось только два. Еще три, как говорили в отделении, умерли от какой-то неведомой собачьей болезни…

…Наступил полдень. В отделении запахло больничной едой. Иван все еще сидел в холле, аккуратно сложив руки на коленях и опустив глаза. Он ждал…

…Закончился обед. Больные потянулись в палаты…

…Наступил тихий час. Иван сидел в одной и той же позе, но его глаза, разглядывающие узор линолеума, были тревожны.

— Все сидишь? — спросила его нянечка, размазывая шваброй грязную воду у него под ногами. — Ну-ну, жди…

…Тихий час закончился, и больные потянулись в холл к телевизору…

…Наступило время вечерних процедур. Иван все сидел и ждал, и его руки были прилежно сложены на коленях.

— Иди брат, в палату, — посоветовал Трахиров, уходя домой. — Сегодня уж точно не приедет. А Иван все сидел и ждал…

Затем больные стали укладываться спать, и больница наполнилась такими знакомыми вечерними звуками… Он все сидел и ждал.

— Иди ложись, — грубо сказала ему нянечка. — Нечего здесь всю ночь торчать… Сейчас помои вынесу и уж буду двери запирать.

А он все ждал…

…Когда оплывшая фигура нянечки скрылась в коридоре, Иван встал и, сжимая узелок, неслышно прокрался к двери. Отодвинул тяжелый засов, сделал шаг вперед. В лицо ему ударил упругий холодный воздух.

Он закрыл за собой дверь и двинулся вперед — через разрушенный забор, мимо спящей в будке охранницы, через поле, через притихшую деревню. Он шел и не замечал холода, не чувствовал мороза, не понимал бессмысленности своего поступка.

Он шел вперед, навстречу новой жизни.

Эпилог

Весна врывалась в окна особенным, яростным шумом улиц, оголтелой капелью, запахом талого снега и оживавшей земли. Солнечные лучи продирались сквозь пыльные после зимы стекла. Сидеть в помещении и принимать звонки от капризных и требовательных клиентов совершенно не хотелось. Хотелось гулять по улицам и млеть от весенней пьянящей радости.

Я вошла в контору и бросила сумку на стул. Стул внезапно ожил и взорвался протестующим воплем — с него вскочила рыжая молния и сиганула в раскрытую форточку. Кажется, Мамай на меня обиделся…

— Ну слушай, женщина необыкновенной красоты… Глаза, волосы, все такое… — донеслось до меня на этот раз с кухни. Оттуда же тянуло запахом кофе и табачным дымом. — И вот, как только я развязал ей руки, она поднимает на меня свои небесно-синие глаза и говорит: «Вы меня спасли! Я никогда этого не забуду». Потом она падает в обморок и…

«Что-то новенькое, — решила я. — Про обморок я еще не слышала».

— Эй! Мне никто не звонил? — крикнула я в душную тишину квартиры.

Телефон обиженно звякнул, и в дверях немедленно появился мой шеф (точнее, мой компаньон) с дымящейся сигаретой в руках.

— Вечно ты прокрадываешься, как кошка, — недовольно буркнул он. — Тебе звонили по тому делу о пропавших изумрудных сережках.

— А… Я откопала их в комиссионке. Скорее всего это внучок-подросток решил поправить свои денежные дела за счет бабушки. Еще что-нибудь есть?

— Больше ничего, — сказал Мишка.

— Ну, тогда ты свободен на сегодня.

— Ах да, тебе еще звонили…

— Кто?

— Мужской голос.

— По делу?

— Не сказал. Обещал перезвонить.

— Ладно…

Я занялась составлением отчетов для клиента по делу о телефонных угрозах. Терпеть не могу эти отчеты! Отнимают уйму времени. Давно пора нанять мне секретаршу… Я улыбнулась — тогда у Ненашева появится новый персонаж для его бесконечного телефонно-эротического романа…

Звонок требовательно прозвенел, подтвердив мои соображения.

Да и на телефонные звонки должен же кто-нибудь отвечать вместо меня!

— Детективное агентство «Янус» слушает!

— Привет! — отозвалась трубка знакомым голосом. — Узнаешь?

— Узнаю, — нерешительно проговорила я. — Это ты… Ты откуда?

— Из дома.

— Тебя уже выпустили?

— Да, дали три года условно… Понимаешь, у меня был чертовски хороший адвокат, обвинению не удалось мне приписать организацию группы. Артему повезло меньше — он сейчас «на химии». Пишет программы в заводоуправлении.

— Поздравляю! — сказала я и растерянно замолчала. Трубка тоже молчала.

— Слушай, — зажурчала она вновь. — Ты чем занимаешься?

— Работаю.

— Может быть, встретимся, а?..

Я не ответила, задумчиво накручивая на палец прядь волос. Потом перелистала откидной календарь на столе. В нем почти не было свободного места.

— Ну, так как? — с надеждой спросила трубка. И повторила: — Может быть, сегодня?

— Может быть, — сказала я. — Очень даже может быть…

1998

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Светлана Успенская
Какого цвета ночь?

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Эпилог