Инна Брюсова

Королевская охота

Я с тем большей готовностью выпускаю в свет плоды моих причуд, что, хотя они являются моим порождением и ни с кого не списаны, я все же убежден, что нечто подобное найдется у какого-нибудь древнего автора, и тогда, наверное, кто-нибудь скажет: «Вот откуда он почерпнул их!»

Мишель Монтень. Опыты. Кн. 2, гл. 12

(Апология Раймунда Сабундского)

Глава 1

НАЧАЛО ВСЕХ НАЧАЛ…

День был так себе — влажный, ветреный, настоящий день поздней осени, с мчащимися по серому небу облаками, облетевшими деревьями и ранними тоскливыми сумерками.

Телефон взорвался резким, «леденящим кровь в жилах», визгом, и молодая женщина, сидевшая за письменным столом, издав привычное «Ах!», протянула руку к трубке, пробормотав:

— Не забыть убрать звук. — Громко и отчетливо, обращаясь к невидимому собеседнику, она проговорила: — «Королевская охота» слушает!

— Добрый день, — сказал приятный мужской голос, — это та самая «Королевская охота»? — Слова «та самая» мужчина выговорил с нажимом и слегка насмешливо.

— Да, та самая, — ответила женщина, подумав про себя, что ни за что не спросит, почему «та самая».

— Я могу попросить к телефону Екатерину Васильевну Берест?

— Екатерина Васильевна Берест слушает!

— Вас беспокоит следователь районной прокуратуры Кузнецов Леонид Максимович. Дело к вам, Екатерина Васильевна, есть важное. В помощи не откажете?

— Дело ко мне лично или к «Королевской охоте»?

— К вам обеим. — Мужчина слегка хохотнул, словно обрадовавшись удачной фразе. — Поговорить нужно, и чем раньше, тем лучше. Мне не хотелось бы вызывать вас повесткой, официально… Вы как, располагаете временем для дружеской беседы, скажем, сегодня?

«Просьба следователя — закон», — вспомнила Екатерина слова одного из «королевских охотников». — Или «приказ»?

— Даже не знаю, — начала она, мысленно одергивая себя за неуверенные нотки, прозвучавшие в голосе, — я сегодня допоздна…

— Допоздна — это до скольких?

— До семи-восьми, я думаю.

— Детское время, — нарочито пренебрежительно сказал Леонид Максимович. — Вот мы тут действительно допоздна засиживаемся. Если вы не против, я буду вас ждать часикам к восьми. Сумеете?

— Сумею.

— Ну вот и славненько. Тогда до встречи? Адрес наш знаете?

— Знаю. До встречи, — ответила Екатерина и, спохватившись, спросила: — А в чем, собственно, дело?

— А когда увидимся, тогда и узнаете, а то скажи вам сейчас, так и не придете, пожалуй. Или сказать? — Он помедлил и, не дождавшись ответа, разочарованно закончил: — А вот и не скажу!

«Шутник, — сказала Екатерина сама себе, — демократ! «Если вы не против»… Как же, будешь тут против! Шутник-демократ. Друг народа. Впрочем, «друг народа» — это демагог, а не демократ. Значит так, с сего дня будете вы у нас, Леонид Максимович, шутник-демагог. Причем не просто так, не какой-нибудь там ничтожненький шутник-демагог, а Шутник-Демагог с большой буквы. Даже где-то Шутнище-Демагогище и вообще… Стоп, — приказала она себе, — успокойся. Ничего страшного не произошло. Павел ни в чем не виноват, это же доказано, и свидетель есть… Неужели снова начинают? И почему другой следователь, этот Леонид Максимович? Не помню такого… Неужели что-то новое всплыло?»

Екатерина уже пожалела, что придется ждать до восьми. «Нет, все правильно, — решила она наконец, — пусть не думает, что стоило только позвонить следователю, как все тут сразу до смерти перепугались».

Екатерина постучала в дверь с чертовой дюжиной на эмалированной табличке.

— Войдите! — разрешил знакомый голос.

Вздохнув и не ожидая ничего хорошего, она нажала на дверную ручку.

— Какие люди! — радостно приветствовал ее поднявшийся со своего места мужчина, протягивая руку для пожатия. — Прошу вас, — продолжал он, жестом указывая на стул рядом со столом, — какая точность!

Она села, и они некоторое время рассматривали друг друга. Не без удовольствия, надо сказать. Леонид Максимович был видным мужчиной между сорока и пятьюдесятью, ближе к пятидесяти, пожалуй. Вся атрибутика внешности следователя из криминального романа, а также его кабинета была налицо — усталые, но тем не менее, проницательные глаза, легкая, слегка печальная усмешка человека, знающего о жизни многое такое, что другим и не снилось, остывший чай с лимоном в тонком стакане, а также неизменная кипа бумажных папок, черный, видавший виды телефон на столе и пепельница, полная окурков…

А Леонид Максимович, в свою очередь, смотрел на молодую темноволосую женщину, сидящую перед ним на краю стула, и думал о том, что же заставило ее выбрать себе такое неженское занятие, и о том, что времена, видимо, действительно переменились, раз такая славная женщина все-таки выбрала именно это занятие.

— А скажите мне, пожалуйста, Екатерина Васильевна, — начал он, — почему ваше…

— …бюро называется «Королевская охота»? — подхватила она, и оба расхохотались.

— Умение читать чужие мысли — непременное качество всякого уважающего себя детектива, это мне ясно. И все-таки почему детективное бюро «Королевская охота»?

— Да нипочему, просто для красоты. Знаете, хочется чего-нибудь возвышенного. Незаурядного. Всякие там названия вроде «Щит и меч», «Надежная охрана», «Следопыт» не будоражат воображения. Тем более «Арго», «Вагриусы» и «Ренолты». То ли дело «Королевская охота»! Дух рыцарства, звук победных труб в честь героя турнира… Кроме того, нувориши, или нуворюссы, любят блестящие вещи и блестящие названия.

— Я бы сказал, название довольно дамское! Сами придумали?

— Сама.

— И от клиентов отбоя нет?

— Я, конечно, не могу сказать, что к нам стоит очередь, но репутация у нас солидная, и есть свой круг заказчиков, довольно обширный.

— Как вам пришло в голову заняться сыщицкой работой? У вас юридическое образование?

— Нет, я учитель английского языка. И я вовсе не занимаюсь сыщицкой работой. «Королевская охота» — не детективное бюро, а я не детектив. Мы предоставляем личную охрану, телохранителей.

— Я всегда думал, что те, кого нужно защищать, имеют свою личную постоянную охрану и наемная им ни к чему.

— Ошибаетесь. Можно иметь свою личную охрану и тем не менее прибегать к услугам наемной.

— Это когда же, например?

— Когда вам предстоит сверхважная встреча и вы боитесь утечки информации через вашу личную охрану или просто не хотите свидетелей этой самой встречи. Мы готовы прийти на помощь и предложить вам самых лучших людей, которых можно получить за деньги. Людей, владеющих различными приемами борьбы, умеющих пользоваться огнестрельным оружием. Имеющих лицензии, разумеется, — прибавила Екатерина, вспомнив о том, кто ее собеседник, — и умеющих держать язык за зубами. Впрочем, как правило, они и не знают ничего, так как детали предстоящей работы — где, когда и с кем в группе они работают — им сообщают буквально за час до операции. И никаких имен, заказчик абсолютно анонимен. Заказы принимаются по телефону за несколько дней, причем называются только дата, время и количество «охотников». Деньги за услуги переводятся на наш счет в банке. О месте сообщается по телефону за два часа до встречи.

— И это все придумали вы сами? Учительница английского языка?

— Это все, или почти все, придумал прежний владелец бюро, Андрей Николаевич Скобелев, всю жизнь проработавший в органах милиции. — И, предупреждая возможный вопрос, Екатерина добавила: — Его уже нет, умер от сердечного приступа два года назад…

— И вы купили бизнес у его вдовы?

— Нет, он мне достался по наследству. Андрей Николаевич был мой дядя, брат мамы.

— А как же ваше заведение называлось при жизни дяди?

— «Щит и меч». — Екатерина с трудом сдержала улыбку. — А как же еще?

— Понятно. Очень интересно. Хотя вы и обрисовали деятельность, то есть работу бюро, лишь схематично. Воображаю, насколько интересны детали! Надеюсь, когда-нибудь мы их обсудим поподробнее…

— Леонид Максимович, а вам знакомо понятие «коммерческая тайна»? Так что детали, если придется, будем обсуждать в присутствии моего адвоката.

— Устал я от адвокатов… Давайте поговорим о чем-нибудь другом. О ваших знакомых, например.

— О моих знакомых? — удивилась Екатерина. — О ком именно?

— Ну, например, о Елене Владимировне Ситниковой.

— О Елене Владимировне Ситниковой? У меня нет такой знакомой!

— А вы не спешите, подумайте, я вас не тороплю. Вы могли знать ее в школе, в институте, а может, и раньше. Правда, под другим именем. Ее девичья фамилия Горностай.

— Я никогда в жизни не встречала человека по фамилии Горностай!

— Не торопитесь. Знаете, недавно мне позвонил некто, представившийся Петром Клыком. А я, представьте, абсолютно не помню никакого Петра Клыка. Да разве ж такое имя забудешь? А оказывается, случился такой в моей жизни лет двадцать тому назад. Проходил свидетелем по одному делу. Тогда думал, век его не забуду, так он меня достал своим ослиным упрямством, способностью забывать собственные показания, данные накануне, и другими, не менее «приятными» чертами характера. Но встретились, знаете ли, как старинные приятели, посидели у меня дома, поговорили… Так что не торопитесь, подумайте!

Воцарилось молчание. Екатерина задумалась, перебирая в памяти разные периоды своей жизни.

— Нет, — сказала она наконец, — не знаю я никакой Ситниковой-Горностай. Не случилось такой в моей жизни.

— Жаль, — вздохнул Леонид Максимович, — ну что ж, бывает. Отрицательный результат тоже результат. А на этих фотографиях знакомых никого нет? — Из папки, лежавшей перед ним, он достал несколько фотографий и разложил на столе перед Екатериной.

Она придвинулась ближе к столу, с любопытством рассматривая фотографии молодых женщин. В изображениях человеческих лиц есть своеобразная магия. Они — застывший слепок мгновения, которое больше никогда не повторится. И с каждой новой секундой они все дальше и дальше уходят от оригинала, пока связь между ними не порвется совсем… Такие разные лица — улыбающиеся, серьезные, безразличные, одинаковые лишь в своей чужести. Впрочем, постойте!

— Я не уверена, — сказала наконец Екатерина, дотрагиваясь пальцем до второй справа фотографии, — но мне кажется, я ее знаю. Ее зовут Диана.

— Откуда вы ее знаете?

— Я виделась с ней совсем недавно, недели две или три назад. Правда, здесь она выглядит по-другому, если это, конечно, она. Я не совсем уверена…

— А в чем разница?

— Здесь она какая-то сонная, я имею в виду спокойная, а та была… — Екатерина запнулась, подыскивая слова, — экзальтированная, истеричная, дерганая, что ли…

— А можно поподробнее о вашей встрече?

— Можно. Она позвонила, как и вы, под вечер, спросила главного детектива. Это было, сейчас вспомню, кажется, двадцатого октября или нет, двадцать второго, ну да, двадцать второго, в четверг, у нас еще тогда… — Она вовремя спохватилась, подумав, что вовсе не обязательно говорить все, что знаешь, — правило номер один из «заповедей», преподанных ей дядей.

Леонид Максимович сделал вид, что не заметил ее запинки, во всяком случае, ни о чем не спросил и сидел молча, ожидая продолжения.

— Она хотела поговорить с ним об «очень важном деле». Я попыталась объяснить ей, что мы не детективное агентство в обычном смысле этого слова и вряд ли сможем ей помочь, но она, даже не выслушав меня, стала говорить, что ей непременно нужно поговорить с надежным человеком и все ему рассказать, что речь идет о жизни и смерти, а потом начала плакать. И все это так бессвязно, как в бреду, заикаясь, глотая слова, а потом еще и всхлипывая. Я просто не знала, что делать, и чтобы хоть что-то сказать, спросила, где она находится. «Тут, рядом с вами, — ответила она, — через дорогу, в скверике». И, словно почувствовав мои колебания, сказала каким-то жутким голосом: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, спасите живую душу!» Я пригласила ее к себе, но она наотрез отказалась, за ней якобы следят, и снова горячечный бред, чуть ли не стоны. Я подумала, не вызвать ли мне милицию или, может, «скорую», но любопытство мое она все-таки задела. И я вышла к ней. Она ожидала меня на скамейке — вот эта самая женщина с фотографии, в дорогом костюме и шляпке с вуалью, в облаке тяжелых пряных духов, с кружевным носовым платочком, которым она то и дело промакивала заплаканные глаза. — Екатерина замолчала, уставясь в пространство, словно заново переживая ту сцену.

— Она назвала себя?

— Да. Сказала, что ее зовут Диана.

— Диана, — повторил следователь, — а фамилия?

— Она не назвала фамилию. Только имя — Диана.

— Чего же она хотела?

— Понять было трудно. Она снова рыдала, хватала меня за руки, говорила о грозящей опасности, о том, что ей нельзя оставаться одной, что ее все время должен сопровождать телохранитель.

— Телохранитель — это по вашей части, не так ли?

— Так. Но… что-то все-таки было не так. Все преувеличенно, с надрывом, и ничего по существу. Я даже подумала, что она пьяна, но от нее не пахло алкоголем, может, наркотики…

— И что же было дальше?

— Ничего. Минут через пятнадцать этого бреда она, словно по команде, вдруг перестала плакать, спрятала носовой платочек в сумочку, протянула мне руку, сказала, что рада была познакомиться и что еще позвонит… Знаете, будто ее выключили. Даже улыбнулась. И ушла. Я потом уже подумала, что ей нужен не столько детектив, сколько психиатр. Больше она не звонила. Пока. Наверное, все в порядке.

— Не совсем. Вернее, совсем не в порядке. Она умерла.

— Как — умерла? Не может быть! Почему?

— Предполагается самоубийство. Во всяком случае, выглядит как самоубийство. Вы же понимаете, мы прорабатываем все версии.

— Но как? Каким образом?

— Яд. Стрихнин.

— А как вы узнали обо мне?

— Нашли ваш номер телефона в ее сумочке.

— С ума сойти… Никогда бы не подумала, что она способна на такое…

— Но вы же сами сказали, что у нее с психикой не все в порядке, разве нет?

— Да, конечно, но… нет, я думаю, с психикой у нее проблем не было. Понимаете, если бы она не ушла так… так… деловито, что ли, после слез, истерики…

— От людей с расстроенной психикой можно ожидать всего, чего угодно.

— Я понимаю… А когда это случилось?

— Семнадцатого ноября, почти две недели назад.

— Кто ее обнаружил? Родные?

— Нет, соседка. Шестнадцатого ноября утром ее муж, Ситников Александр Павлович, улетал в командировку в Германию. В аэропорту они были вместе, она его провожала. Около четырех она вернулась домой, ее видели соседи, и больше, видимо, не выходила. Муж позвонил ей на другой день, семнадцатого, из Франкфурта, но не застал. Вернее, она уже была мертва к тому времени, так как умерла в ночь с шестнадцатого на семнадцатое, скорее всего около полуночи. Он позвонил домой еще несколько раз, а потом перезвонил соседке и попросил сходить к Елене. Та, не достучавшись, позвонила участковому. Дверь взломали и обнаружили ее в постели мертвой. Никаких следов чужого присутствия, никаких окурков, остатков ужина на двоих, чашек с ядом, а также следов взлома или отмычки. Все чисто. Стакан сока на тумбочке у кровати — тоже чистый, отпечатки пальцев ее собственные. Так что, очень может быть, что самоубийство.

Помолчали.

— А… — начала было Екатерина, но, взглянув на Леонида Максимовича, так ничего и не сказала.

— Можете спрашивать, — разрешил тот, — вам можно, мы ведь почти коллеги. Кроме того, я глубоко верю в женскую интуицию и логику. В известной степени.

— Я просто подумала, — не обиделась Екатерина, — что яд должен был где-то храниться…

— Совсем забыл сказать, что в одной из ее сумочек был найден обрывок листка из блокнота со следами стрихнина. Блокнот ее собственный, мы даже нашли место, откуда этот листок был вырван. Что еще вас интересует?

— Не знаю. Может… А что говорит муж?

— Муж не говорит ничего такого, что могло бы объяснить эту смерть. Молодая, красивая, хорошо обеспеченная женщина тридцати двух лет. Никаких тайных хворей. Никаких явных врагов или неприятностей на работе, хотя бы потому, что последние три года она не работала. Вся жизнь на виду.

— А ее психика? Может, депрессия? Муж должен был бы знать об этом.

— Он не упоминал ни о чем подобном. Равно как и другие — соседи, друзья и знакомые. Правда, полтора года назад она пережила потрясение, вызванное гибелью сестры, с которой была очень близка. Но, согласитесь, кончать самоубийством из-за этого спустя столько времени… Я еще понял бы, если б сразу… да нет, впрочем, и сразу — тоже сомнительно. Не кончают самоубийством, потеряв сестру или брата, даже самых любимых. Вы согласны?

— Согласна. А что случилось с ее сестрой?

— Сбила машина. В мае прошлого года, недалеко от дома, где она жила, по улице Гоголя. Были очевидцы, они-то и вызвали «скорую» и милицию. Она скончалась, не приходя в сознание, по дороге в больницу. Машину, сбившую ее, так и не нашли. Такие вот дела. Что-то я заболтался сегодня, — спохватился вдруг Леонид Максимович, — все тайны следствия выдал! Что значит красивая женщина, так и хочется произвести впечатление! — Он посмотрел на часы: — Ого, половина десятого уже. Давно пора отпустить вас домой, Екатерина Васильевна, но вы же знаете, какие мы все здесь бюрократы. Вот вам бумага, ручка, располагайтесь удобнее, а я тут еще пару дел просмотрю.

Минут через сорок, провожая ее к двери, он говорил: «Не пропадайте, Екатерина Васильевна, звоните, телефон мой у вас есть. Просто так звоните, узнать, как мы тут живы-здоровы. Приятно было познакомиться. Жаль, времени мало, а то мы бы с вами еще и о женской логике поговорили».

Выйдя на улицу, Екатерина глубоко вдохнула холодный и сырой ночной воздух. Домой, скорее домой! Крепкого чаю и в постель — вот и все, что ей сейчас нужно!

Ей посчастливилось поймать такси, и через двадцать минут она поднималась на крыльцо собственного дома, нашаривая в сумочке ключ от двери.

За полгода до смерти Андрей Николаевич спросил, что ей больше нравится: его городская квартира или дача?

— Конечно, дача, — не задумываясь, ответила Екатерина.

— Значит, тебе оставлю, — постановил старик. — А квартиру — Кольке!

Колька был ее двоюродным братом, сыном младшей из двух сестер, и единственным племянником Андрея Николаевича. Как чувствовал старик…

Дачу он строил своими руками, долго, не торопясь, с наслаждением пригоняя каждую доску. Сам сложил печку. Когда-то большой дачный поселок усох до трех-четырех десятков домиков, которые все грозились снести, чтобы освободить место новостройкам, да, видимо, потеряли из виду, окружив многоэтажками. Дом был невелик — две комнаты, кухня и веранда. И кусочек земли, где умещались три яблони, молодой орех и персик, который красиво цвел весной, но плодов не давал.

За два года Екатерина так и не привыкла к своей собственности. Дом был для нее неиссякаемым источником радости. Слова «иду домой», «дома», «мой дом» приобрели совсем новый смысл. Даже звучали по-другому.

Она достала из холодильника пакет с молоком, из шкафа — хлеб и любимое абрикосовое варенье и присела к столу, уставившись в пространство. Мысли ее были путаными, бессвязными, и если выразить в двух словах их смысл, то получилось бы: «Что же делать?» Не допив молоко, пошла в комнату, включила и выключила телевизор, взяла книгу, начатую накануне, отложила. Подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Скрипел, мотаясь на ураганном ветру, жестяной фонарь с полумертвой лампочкой, место которому было в краеведческом музее, в разделе «Родной город на рубеже веков», гнулись тонкие стволы деревьев, крупные капли дождя тяжело плюхались на подоконник. Улица напоминала гротескные театральные декорации и была абсолютно пуста.

«— Хочешь ввязаться? — спросил внутренний голос.

— Не знаю еще.

— Почему? Тебе ее жалко?

— Да!

— Но не только поэтому?

— Нет.

— Чувствуешь себя виноватой?

— А что я могла сделать?

— Ты не ответила!

— Не знаю. Впрочем, нет, знаю. Да, чувствую себя виноватой. Признаю себя виновной.

— В чем?

— Я могла попытаться узнать о ней побольше, расспросить, успокоить, пообещать помощь… Может, она бы осталась жива…

— Ты веришь, что сумела бы сделать это? Веришь?

— Не знаю. Нет, не верю. Я не верю, что ей действительно нужна была помощь! Что-то было не так. Все было не так! Плачущий голос, отчаянные всхлипывания, кружевной платочек, все, как полагается, но словно понарошку, не в жизни, а в кино, фальшь была какая-то, что ли!

— А ты не пытаешься оправдаться? Ведь она мертва. Значит, причина просить помощи у нее все-таки была.

— Но в том-то и дело, что она ни о чем не просила.

— Почему? Человек звонит, умоляет о встрече, плачет, и что дальше?

— Дальше — ничего. Поднимается и, чуть ли не с улыбкой, уходит. Обещает перезвонить.

— Но тогда в чем же твоя вина?

— Ни в чем, наверное.

— Так, значит, не чувство вины. А может, просто любопытство? Что же там на самом деле случилось? Самоубийство или… нет?

— Я устала и хочу спать.

— А может…

— Хватит! Поговорим завтра!

— Нет, дослушай, пожалуйста. Ты прекрасно знаешь, о чем я. Хочется продемонстрировать замечательную женскую интуицию! Найти то, чего никто не заметил, на что не обратили внимания, не поняли, не истолковали надлежащим образом. Ну признайся. Хочется?

— Ладно. Да, хочется.

— Так бы и говорила! Спокойной ночи!»

Глава 2

СИТНИКОВ И ДРУГИЕ

Утро было спокойное и мягкое, мир был чисто вымыт ночным дождем. Тучи, освободившись ночью от лишней влаги, превратились в ослепительно белые облака, парусниками мчащиеся по синему небу. Ночной ураган сорвал последние листья с деревьев, и, если притвориться, что не замечаешь пестрого ковра под ногами, их обнаженные ветки выглядели вполне по-весеннему.

Восемь утра. Радиостанция «Народный маяк» пожелала своим слушателям доброго утра и, напомнив о прямом эфире, пригласила звонить. Слушатели не заставили себя долго ждать. Раздалась мелодичная трель телефонного звонка.

«— Нам звонит Светлана Николаевна, — бодро сообщил ведущий. — Алло, Светлана Николаевна, говорите, вы уже в эфире.

— Здравствуйте, уважаемая передача. Я давно собиралась позвонить вам, — начал смущенный женский голос, и наступила пауза.

— Смелее, Светлана Николаевна, — подбодрил ведущий.

— Да, я сейчас… я вот что хочу сказать… вот тут предыдущий выступатель говорил, что… если… эта…»

Екатерина выключила приемник, в очередной раз дав себе слово записывать речевые перлы радиослушателей. Сейчас ей было не до этого. Тонко засвистел чайник. Она машинально достала из буфета банку растворимого кофе, сахар, намазала хлеб маслом и села было завтракать. Но вдруг поднялась и направилась в комнату. Вернулась на кухню с телефонным справочником, полистала его, остановилась на букве «С». Так. Ситников А.В., не тот, А.И., еще один, А.Н. и, наконец, А.П. — а вот это может быть он!

Услышав длинный гудок, подумала, что не очень хорошо представляет себе, что собирается сказать. Может, еще не поздно положить трубку и прорепетировать хотя бы первую фразу? Поздно, так как на том конце уже откликнулись.

— Да! — Голос был довольно жесткий.

— Доброе утро, — поздоровалась Екатерина.

— Кто это? — потребовал представиться жесткий голос.

— Меня зовут Екатерина Васильевна Берест, и мне нужно с вами поговорить.

— О чем?

Она вдруг с ужасом подумала, что это может оказаться совсем другой человек, но отступать было некуда…

— Я виделась с вашей женой три недели назад и…

— Кто вы такая? Что вам нужно? — перебил мужчина.

— Нам нужно встретиться, я вам все расскажу при встрече. — Она с отвращением прислушивалась к своему торопливому, какому-то чужому, голосу и умоляющим, тоже чужим, интонациям.

— Вы из милиции?

— Нет! Я все объясню вам при встрече.

Наступило молчание.

— Хорошо, — сказал наконец мужчина, — сегодня в семь. Адрес мой знаете? Записывайте…

День выдался на редкость спокойный. Екатерина, то и дело поглядывая на часы, переделала массу работы: привела в порядок архив, заполнила все текущие финансовые документы — случай в истории бюро небывалый. Выпила кофе, съела подаренную Витенькой Павленко шоколадку и просмотрела газеты.

Погода была замечательная — легкий утренний туман давно исчез, и неяркое, умиротворенное, какое-то даже философски-снисходительное светило мягко объяло мир своим золотистым светом. Через окно были видны прозрачный парк с темными, беззащитными в наготе своей деревьями и скамейка, та самая, на которой совсем недавно женщина по имени Диана-Елена ожидала Екатерину. Сейчас на ней сидела полная молодая мамочка с книгой на коленях, поминутно заглядывая в коляску со спящим младенцем.

Время от времени звонил телефон. Звонили новые клиенты, которые в отличие от старых ничего или почти ничего не знали о «Королевской охоте», но, увидев объявление в газете, очень хотели узнать как можно больше, и Екатерина добросовестно отвечала на их вопросы. Позвонил мужчина, спросил, можно ли у них нанять сыщика, чтобы выследить супругу, которая, судя по всему, с кем-то спуталась. Позвонила женщина и сообщила о пропавшей собаке, добермане по кличке Кайзер. Она плакала, так как «эти люди будут кормить собаку чем попало, а у нее очень нежный желудок, потом не восстановишь…».

И так далее, и тому подобное. Звонили также солидные люди с уверенными голосами, знающие чего хотят, и Екатерина оформила два заказа. В обоих случаях попросили тех же ребят, которые дежурили в известном месте четырнадцатого и двадцатого октября, что было не по правилам. Но Екатерина закрыла глаза на подобное нарушение, так как знала звонивших.

Но все на свете рано или поздно кончается. Пришел к концу и этот день. В начале седьмого она подходила к многоэтажному дому, удачно расположенному в тупичке, вдали от городского шума, и вместе с тем рукой подать до центра. Екатерина намеренно пришла раньше, чтобы не спеша осмотреться.

На скамейке у второго («Кажется, тот, что нужен!») подъезда сидел красивый, библейского вида старик с закрытыми глазами, скрестив кисти рук на собачьей голове — набалдашнике массивной, темного дерева, трости. Казалось, он дремлет или внимательно прислушивается к голосам, доступным только ему. Екатерина осторожно опустилась рядом. Старик, не открывая глаз, сказал звучным приятным голосом, чуть подвывая:

Если встретишь меня, не узнаешь!

Назовут — едва ли припомнишь!

Только раз говорил я с тобою,

Только раз целовал твои руки…[1]

После этого он открыл глаза и с улыбкой посмотрел на девушку:

— Я так и знал, что вы молоды и красивы!

Екатерина расхохоталась и почувствовала, как спадает напряжение, не отпускавшее весь день.

— Владимир Михайлович Ненахов, бывший служитель муз, ныне скромный пенсионер. — Он привстал и поклонился.

— Екатерина Васильевна Берест, учительница английского языка.

— Екатерина! — воскликнул новый знакомец. — Какое необыкновенно редкое имя! Единственная Екатерина, известная мне, насчитывает восемьдесят лет от роду. Молодых Екатерин просто не существует! До момента нашей встречи я был уверен в этом, но вы меня так счастливо разубедили! Екатерина Васильевна — музыка, праздник слуха, зрения, осязания, извините, ради Бога, за последнее. И думаю, я знаю, зачем вы здесь! Я все, к сожалению, знаю. Таков недостаток моего возраста! Вы мне верите?

— Верю. Правда, я и сама еще не знаю, зачем я здесь.

— Вы меня заинтриговали, молодая леди! Но тем не менее хотите, я вам расскажу, зачем вы здесь?

— Хочу! Вы меня тоже заинтриговали.

— Итак, попытка номер один. Вы репетитор лоботряса из восьмой квартиры. Не далее как сегодня утром его мамаша сообщила мне, что наняла ему частного преподавателя английского языка. И вы пришли на урок. Я прав?

— Нет, не правы!

— Так! Попробуем еще раз! Вы — подруга Витюши из одиннадцатой, герлфренд по вашему, по-английски. Вы спросите, откуда мне сие известно? Дедукция, и больше ничего! Мне по секрету сообщили, только не спрашивайте кто, что у него новая подружка, красавица и вся из себя очень серьезная, не то что прежняя, которую весь дом не любил по причине сомнительного вида и отсутствия манер — никогда ни с кем не здоровалась! Ну-с, как на сей раз? Не спешите, подумайте хорошенько, не могу же я все время ошибаться!

— Нет, к сожалению, с Витюшей из одиннадцатой я тоже не знакома.

— С вами неинтересно, вы все время мне противоречите! В мое время молодые барышни были скромнее! Признавайтесь немедленно, зачем вы здесь?

— У меня деловое свидание, — сказала Екатерина, хотя это вовсе не входило в ее намерения. Но противостоять дружелюбному любопытству замечательного старика было просто невозможно.

— «Деловое свидание», бизнес-встреча, так бы и сказали! К Симеонову из пятой!

— К Ситникову Александру Павловичу.

— К Саше? — Голос старика словно погас, исчезли живые искорки.

— Вы его знаете?

— Мы тут все друг друга знаем. И Леночку, жену Сашину, тоже знали. Знали и любили. Вам, конечно, известно, какая трагедия тут у нас случилась? А вы не из милиции?

— Нет, не из милиции. А о Леночке не только слышала, но и встречалась с ней за три недели до ее смерти.

— Несправедливо устроен мир — молодые уходят, а старики вроде меня остаются…

Воцарилась печальная тишина. Было почти темно. Издалека слабо доносился шум улицы. Начал накрапывать неуверенный мелкий дождь.

— Знаете что, — вдруг сказал Владимир Михайлович, — идемте ко мне. Я вас чаем напою. А Сашину машину мы услышим, я узнаю ее безошибочно. Не мокнуть же вам на улице. Да и темно уже, а? Пошли!

Екатерина была благодарна старику за участие. Она вдруг осознала ненужность и легкомыслие своей затеи. То, что случилось, было действительно трагедией, а она тут развлекается, затеяла детективные игры. Сыщица! Ей уже расхотелось встречаться с Ситниковым.

— Спасибо, — сказала она, — с удовольствием!

* * *

Жилище может многое сказать о хозяине. Книжные полки до потолка — история театра, английский театр, Бен Джонсон, Марло, Шекспир, Мольер, книги по оккультизму, белой магии, многочисленные сонники. Театральные афиши, фотографии актеров в костюмах разных эпох. Одна из них привлекла внимание Екатерины — крупный мужчина с красивым, породистым лицом, в руке — кинжал, сидит в роскошном кресле с высокой спинкой, вытянув длинные ноги в трико. Внизу фотографии — крупный, размашистый росчерк, в котором угадывалось знакомое имя. Эту фотографию она видела в детстве в бабкином альбоме. Она подошла ближе. Неужели автограф подлинный?

— Да, — сказал с достоинством Владимир Михайлович, отвечая на незаданный вопрос, — это Федора Ивановича[2] собственная рука. Здесь он в роли Демона. Подарено моей тетке, Анастасии Семеновне Стрепетовой, в году одна тысяча девятьсот восьмом, во время гастролей в городе Харькове. Бедная женщина едва не помешалась, не на шутку влюбившись в своего кумира. И чуть не осталась старой девой. Потом, правда, вышла замуж за судебного пристава. Семейная реликвия! Предмет вожделения нашего театрального музея. Вообще, у меня много интересных вещей. Вот будете со мной дружить, все покажу.

Они допивали по второй чашке чая, успев обсудить современные театральные сплетни, обменяться мнениями об отечественной политике или, вернее, о политиках, о разгуле свободной прессы, падении нравов, когда Владимир Михайлович вдруг сказал после паузы:

— Знаете, до сих пор не могу прийти в себя от такой нелепой смерти Леночки. Все думаю — почему? Она была такая славная девочка — красивая, милая, в ней был класс! Говорят, самоубийство. Не верю! То, что произошло, — это нелепость, трагическая случайность! У нее не было причин уходить из жизни. Возможно, вам неизвестно, что не так давно погибла ее сестра. В прошлом году, весной. Леночка очень болела тогда. Но время такой замечательный лекарь. Недавно она даже сказала мне, что собирается устраиваться на работу, надоело сидеть дома…

Вдруг раздался странный звук — не то вздохнул кто-то, не то застонал. Екатерина испытала мгновенный ужас, холодком мазнуло вдоль позвоночника.

И тут стали бить большие напольные часы — размеренно, длинно. В их низком тягучем звуке чувствовались печаль и безысходность.

— Саша приехал, — вдруг сказал старик.

Екатерина подошла к окну и увидела черный массивный автомобиль и невысокого блондина, который, захлопнув дверцу и бросив несколько слов шоферу, направился к подъезду.

— Я думаю, мне пора, — поднялась Екатерина, — спасибо за приют.

— Не стоит, — отвечал старый актер, — я замечательно провел вечер. Интересный собеседник для меня теперь большая редкость и большая роскошь. Кому нужны старики! Если бы только не горькая причина, приведшая вас сюда… Мир становится хуже, жесточе, и я все меньше и меньше понимаю, что происходит… Это не мое время! Я, видимо, зажился.

Он сидел, опустив плечи, положив руки с крупными голубыми венами на стол перед собой, в глазах его, по-старчески светлых, была усталость.

— Зову я смерть, — вдруг сказал он негромко. — Мне видеть невтерпеж достоинство, что просит подаянья, над простотой глумящуюся ложь, ничтожество в роскошном одеянье…[3]

— До свидания, — сказала Екатерина, чувствуя жалость и неловкость.

— Прощайте, — ответствовал старик.

— А какая квартира у Ситниковых? — вдруг вспомнила Екатерина. — Шестнадцатый этаж, а квартира?

— Там всего одна квартира, — сказал хозяин, и что-то, чему она затруднилась дать определение, проскользнуло в его голосе.

Она вышла, осторожно прикрыв за собой дверь. Он не поднялся ее проводить.

На шестнадцатом, последнем, этаже, действительно, была только одна квартира. Остальных как не бывало вовсе. Екатерина слышала, что состоятельные люди покупают по две-три квартиры на одной лестничной площадке, перестраивают их, но, как это выглядит в жизни, видеть не довелось. Она коснулась кнопки звонка и услышала в ответ мелодичную трель. Дверь сразу же распахнулась, и человек — блондин с невыразительным лицом, которого она только что видела внизу, — возник на пороге. В его взгляде сквозило легкое недоумение.

— Меня зовут Екатерина Васильевна, — стала объяснять девушка, — я вам звонила…

Он поднес руку с часами к глазам:

— Да-да, помню. Я, кажется, опоздал.

«На два часа», — произнесла она мысленно. И вслух:

— Не страшно, меня приютил ваш сосед из второй квартиры.

— Соловей-разбойник, — буркнул хозяин, — проходите, пожалуйста.

— Соловей-разбойник? Почему? — изумилась девушка.

— Извините, — ей показалось, что Александр Павлович слегка покачнулся, — не обращайте внимания, прошу вас!

Екатерина вошла в обширную прихожую с высокими, светлого дерева, в тон паркету, шкафами до потолка, овальным зеркалом на стене слева, с двумя светильниками в форме свечей по обеим от него сторонам. На маленьком узком столике у зеркала стояла массивная фаянсовая ваза, ярко расписанная драконами, на драконьих же лапах, наполненная смесью из сухих веточек, цветов и трав, источавших слабый, приятный аромат.

Александр Павлович небрежно бросил на столик свой плащ и, видимо, промахнулся — плащ теперь сиротливо лежал на полу. Шарфу повезло больше, он зацепился за край стола, откуда и свисал.

Екатерина вошла в очень большую прямоугольную комнату, показавшуюся ей громадной, и замерла, пораженная. Всю стену напротив занимало циклопических размеров окно с раздвинутыми вертикальными жалюзи белого цвета. Вернее, вся стена была стеклянной. И через эту прозрачную стену густо синело вечернее небо, утыканное сверкающими льдинками звезд, виднелась земля с высоты птичьего полета: неподвижная, цвета темного серебра, лента реки, за рекой — лес и луг и где-то немыслимо далеко, на горизонте, — слабо светящаяся полоса, пронизанная малиновыми сполохами — последнее «прощай» закатившегося солнца. Первые огни в деревушке за рекой, где она была однажды еще совсем маленькой девочкой. Теплая рука памяти чуть сжала сердце, и оно вздрогнуло в ответ. Она увидела, словно со стороны, яркое пламя костра, рой мошек над ним и людей, лежащих вокруг, — немолодого седого человека и двоих детей — девочку и мальчика.

Девочка — это она сама, а мальчик — двоюродный брат Колька. А седой человек — их дядя, Андрей Николаевич. Не имея ни жены (говорят, была когда-то очень давно, но никто ее никогда не видел), ни детей, он на весь отпуск забирал к себе племянников. Отец Екатерины умер, когда ей было два года. У Кольки отец был, но все равно что не было — замотанный, нервный, работавший начальником смены на инструментальном заводе, он приходил домой лишь спать.

Глубокая ночь. Чуть потрескивают, сгорая, сухие ветки. Густая, звенящая тишина, как в первые ночи после сотворения мира, лишь сонная рыба изредка плеснет в реке или завозится птица в гнезде. Земля, остывающая от дневного летнего зноя, покрывается холодной росой. Одуряюще пахнут травы — мята, чабрец, полынь… Речная вода, дым костра…

Бесконечные разговоры о смысле жизни, законах мироздания, добре и зле. И бесконечные истории-притчи, смысл которых сводится к извечным человеческим «Не убий, не укради, не предай»…

— Будете вспоминать все это, когда меня не будет, — говорит Андрей Николаевич.

«Когда меня не будет»! Разве такое время наступит? Никогда, ведь впереди вечность…

— Нравится? — слышит она тусклый голос и вздрагивает.

— Очень!

— Потому и остались здесь. Жена любила сидеть на балконе и смотреть. Часами сидела. А то серьезно планировали за городом дом строить. Прошу вас, садитесь. — Он подкрепляет приглашение жестом.

Екатерина оглядывается. Комната кажется пустой. Слева — два массивных кожаных дивана и кресло, все — теплого коричневого тона, расставленные вокруг квадратного низкого кофейного столика. Справа — горка со стеклом, длинный обеденный стол на двух изящных ножках, соединенных резной перекладиной, и шесть прекрасной формы стульев светлого, слегка в розовый, дерева. Дверь на кухню. В центре комнаты — небольшой тонкий темно-красный ковер из материала более деликатного, чем шерсть, вероятно, шелка, с мелким, вытканным слегка асимметрично, узором. Ручная работа? Несколько растений в белых фаянсовых горшках у балконной двери. Свет неяркий, горит всего один из четырех светильников, расположенных по углам. Центрального света не было, как не было и привычной люстры.

— Пить будете? — спросил хозяин, когда они уселись на диваны, каждый на свой. — Кормить не предлагаю, еды у меня нет. Выпить — пожалуйста.

— Белого вина, — ответила Екатерина, подумав.

— Ну, так что же вам нужно, — начал Александр Павлович, принеся рюмку с вином, правда, красным, для гостьи, — к сожалению, только красное, — и стакан со светло-коричневым напитком для себя.

— Я виделась с вашей женой недели три назад, она позвонила и просила о встрече. А позавчера меня вызвал к себе следователь, Кузнецов Леонид Максимович, и от него я узнала о том, что случилось. И я решила, что мне следует поговорить с вами, вернее, может быть вам, захочется узнать… Ну, в общем, я подумала, что могу чем-нибудь быть полезна… помочь…

— Чего хотела от вас моя жена?

— Она просила защитить ее…

— От кого?

— Она не сказала.

— А что же она сказала?

— Почти ничего. Плакала…

— И вы пришли, чтобы мне это рассказать? И только?

— Не совсем. Я хотела спросить у вас…

— Не знаю ли я, чего она боялась и почему пришла к вам, а не поделилась своими страхами со своим мужем, не так ли? Пришли посмотреть на мужа, которому не доверяла жена, не доверяла настолько, что бросилась просить помощи у детективов… Бред какой-то… — Он залпом выпил виски из своего стакана и уставился на Екатерину светлыми несчастными глазами. — «Каин, где брат твой, Авель?» — написано у вас на лице. Нет, я не убивал моей жены! И не подстрекал к самоубийству! И не создавал условий, невыносимых для жизни. Я не знаю, почему она это сделала, если это, конечно, не случайность. Я не знаю, откуда у нее яд. Она казалась такой спокойной, повеселела… вы уже, наверное, знаете, полтора года назад погибла сестра жены, погибла трагически, нелепо… Елена долго болела тогда, но потом как будто успокоилась, полтора года — немалый срок… даже стала заговаривать о работе. Убить ее, кроме меня, было некому. Незачем. Но я ее не убивал. И я стараюсь об этом не думать. И если вы ожидаете, что я сейчас спрошу вас: «Вы мне верите?», то ошибаетесь. Меня ваше мнение не интересует! — Он замолчал, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

Екатерина внимательно рассматривала мужчину, сидевшего напротив, — лысеющий рыжеватый блондин, почти альбинос, с интеллигентным лицом человека, занимающегося умственным трудом. В возрасте до сорока. А чем он, собственно, занимается? Чем зарабатывает на жизнь?

«Что это? — думал Ситников, в свою очередь, сидя по-прежнему с закрытыми глазами. — Любопытство, скука, тщеславие? Не думает ли она, что ей удастся узнать, что произошло на самом деле? Узнать правду… а я сам знаю? Или догадываюсь о том, почему? Кому нужна правда? Мне? А разве я не знаю правды? Разве она не знала, не понимала, что происходит? Я виноват, с самого начала, только я один. Но я есть, продолжаю быть, а их уже нет… Алина, Алина, что же ты наделала? С тебя все началось…»

— Я ничего не знаю о страхах моей жены. Чего ей было бояться? Мы были женаты четырнадцать лет. Доверяли друг другу. Елена не отличалась особой живостью, была скорее домоседкой, да ведь и я никогда не был душой общества… — «Надеюсь, мой голос звучит достаточно убедительно?» — подумал он. — У нее было все — деньги, дом, одежда! — И добавил про себя: «У нее не было главного. А у меня было?» — Знаете ли вы, как важно иметь деньги? Говорят, они не дают счастья, но я думаю, без счастья, но при деньгах все-таки легче, чем без счастья и без денег. Деньги — это свобода, это выбор, это когда ты создаешь обстоятельства, а не обстоятельства давят на тебя, заставляя принять решение. У тебя прекрасная квартира, а не унижающая достоинство нора. Первоклассные еда и питье. Красивая одежда. Путешествия наяву, а не во сне или по телевизору. У нее это было, а ведь это есть далеко не у всех. Да, я уходил рано и приходил поздно. Но ведь работа требует полной самоотдачи, времена сейчас, сами знаете, какие, нельзя терять ни минуты. Или — ты, или — тебя. Я ей ни разу не изменил. — «Правда, наш союз был вечной, мучительной изменой другой женщине, но это совсем вас не касается», — последняя фраза опять про себя. — Друзья? Откровенно говоря, у меня так мало свободного времени… А потом, после смерти сестры, как-то не до этого стало… Жена очень переживала, я даже боялся за ее психику. Она целыми днями не поднималась с постели. — «Слава Богу, у меня работа, а то и моя психика бы не выдержала», — про себя. — Чем она занималась целыми днями? Ну, я уходил, когда она еще спала, я ухожу в семь, а то и раньше. — Он задумался, вспомнив, как она пыталась готовить ему завтраки, но он быстро поломал эту затею, сказав, что утром не голоден — скотина, даже этого не смог ей дать… — Ходила по магазинам, ей нравилось делать покупки. Звонила подругам. Нет, я их не очень хорошо знаю. Застал как-то одну, кажется актрису, экстравагантно одетую, раскрашенную, как индейский вождь.

Он тогда поразился перемене, произошедшей с Еленой, — она была счастлива. Они хватали друг друга за руки, перебивая, рассказывали что-то, хохотали. На это стоило посмотреть. Школьницы! Елена всегда была маленькой девочкой, вечной младшей сестричкой, она так и не повзрослела. В свои тридцать два она выглядела на семнадцать. В ее жизни не было ничего того, от чего взрослеют, — ни забот, ни проблем, ни необходимости принимать решения. Сначала решения принимала Алина, а потом он, Александр. А она была милой, послушной и любила их обоих. Ему завидовали мужья работающих, постаревших, растолстевших и крикливых жен. А он завидовал им. Смешно сказать, завидовал их скандалам — раз скандалят, значит, у каждого свое мнение. А у них в семье было только одно мнение — его.

Как-то раз он застал жену в слезах. Захлебываясь и глотая слова, она рассказала, что у них в подъезде под чьей-то там дверью пищат от голода три крошечных котенка, а их мать дворовые хулиганы сбросили с восьмого этажа, и она разбилась вопреки бытующему мнению о живучести кошек. Елена рыдала от жалости, а принести котят в дом не решилась, не посмела. Побоялась? Не сообразила? Не умела принять решения?

— Иди и принеси их сюда, — разрешил он.

— Всех? — Слезы сразу высохли.

— Ну разумеется, всех!

Она побежала за котятами, но их уже не было, разобрали добрые люди. А ему подумалось, что судьба не приняла его жертву за ту собаку, значит, он еще не прощен…

Отец его был заядлый охотник, в доме их всегда были ружья. Как-то раз, очень давно, еще в другой жизни, Саша предложил Алине научить ее стрелять. Им было тогда… сколько же им было? Десятый класс… шестнадцать, семнадцать? Авантюристичная и смелая, как мальчик, она тут же согласилась.

Они отправились в заброшенный песчаный карьер, и он преподал ей первый урок стрельбы. И последний. Чудом было то, что их не поймали там.

Туда же забрела бродячая собака, и он, опьяненный близостью Алины и стрельбой, закричал: «Сейчас поохотимся!» Выстрел и ее вопль «Не надо!» раздались одновременно. Он попал в собаку, но не убил ее. Окровавленное животное, визжа от боли, пыталось отползти, чтобы спрятаться… Алина бросилась на него с кулаками: «Сволочь, сволочь, убийца! Ненавижу!»

Он в ужасе перезарядил ружье и выстрелил еще раз, и еще раз, страстно желая только одного: чтобы прекратился этот ужасный собачий визг…

Потом он долго сидел на земле, даже, кажется, прилег и уснул. Очнулся, когда было совсем темно. Подошел к мертвой собаке, прикладом ружья несколько раз ударил в песчаную стену, пока стена не обрушилась и не погребла под собой животное.

На другой день он не мог подняться с постели. Все тело ломило от боли. То ли нервное, то ли простыл, лежа на земле. Он не пошел в школу и пролежал весь день в постели. Никто бы никогда не подумал, что сильный, независимый, несгибаемый Сашка может так переживать из-за жалкой собаки… Алина так и не позвонила…

Он думал тогда, что сойдет с ума от стыда и горя. Но все проходит в конце концов. Алина не разговаривала с ним несколько месяцев. Потом они стали перебрасываться словом-другим, даже бывали вместе в компаниях, но все это было уже не то. Совсем не то. Что-то закончилось для них, а они не знали, как это восстановить и, вообще, возможно ли.

Выпускные экзамены прошли, как в тумане. Потом нужно было поступать, учиться, сдавать сессии. А потом он узнал, что Алина вышла замуж за Володю Галкина, одноклассника и друга. Он воспринял новость спокойно, даже с легким презрением — как она могла? За этого тюфяка? Разве он стоил ее? Остроумной, самоуверенной, темпераментной! Да разве он с ней справится? Предатель! А еще друг! Там ему и место — под ее каблуком.

Они не искали с ним встреч. Он — тоже. Как-то он встретил в читальном зале Елену, сестру Алины. Что-то дрогнуло в сердце — Елена смотрела на него глазами, так похожими на глаза старшей сестры.

Они стали встречаться, а спустя полгода поженились. На свадьбе он увидел Алину. Впервые за несколько лет. Она поздравила молодых — сияющую хорошенькую невесту в длинном платье из белого гипюра, с букетом красных тюльпанов, и его, скорее озадаченного, чем обрадованного происходящим.

— Совет вам да любовь, — сказала Алина и прижалась губами к его щеке. И он понял, что ничего не прошло…

Они дружили домами, то есть собирались вместе на праздники. Иногда выбирались на природу или в театр. Но их отношениям недоставало тепла, они не были нужны друг другу в таком составе. А сестры могли видеться и так, без мужчин.

Он иногда спрашивал себя: неужели Володька не знал об их с Алиной отношениях? Неужели не помнил их вместе? Неужели его не интересовало, почему они расстались? Он понял, что ничего не прошло и этих лет словно не было, что он по-прежнему любит Алину, теперь вдвойне недосягаемую и вдвойне желанную. Он любил ее и ненавидел — за жесткость, неумение прощать, беспощадность. Из-за его дурацкого мальчишеского поступка она погубила две жизни — свою и его. Да, да, свою тоже!

Они оба это понимали — иногда их взгляды встречались, огонь вспыхивал в ее глазах, и, словно одержимая дьяволом, она начинала дерзить, издеваться над его работой, деньгами, называя мафиозо. Он резко отвечал ей, и они, не стесняясь тех двоих, что сидели молча (что они чувствовали при этом?), начинали скандалить, не выбирая выражений, ненавидя и желая друг друга. «Гицель!» — однажды крикнула она злобно, подхватила мужа и была такова.

Что такое «гицель»? Он никогда не слышал этого слова. Алина переняла у своей бабки, выросшей в украинско-немецко-польской среде в небольшом городке на юге Украины, странные словечки, значения которых никто не знал.

Что такое «гицель» он не знал, поэтому не обиделся, хотя и понимал, что ничего хорошего это слово не значит. Он осторожно спросил у двух-трех знакомых, не знают ли они такого слова. Безрезультатно. Такого слова никто не знал. Он решил, что оно, должно быть, немецкое, судя по звучанию. Спросил в книжном магазине словарь, попытался найти похожее слово, примерно представив себе, как оно пишется. «Hitze» — «жара», «страсть», «воспламененность». Не то. Может, это на идиш?

Значение слова он наконец узнал… «Гицель — это такой человек, который ловит бродячих собак, — объяснила ему бабка его сослуживицы, которую он как-то подвез домой и поднялся к ней выпить чего-нибудь холодненького, — сейчас говорят — живодер».

Видно, из тех же краев была.

Вот оно что! Живодер! Жалкое, спившееся существо, вымещающее свои жизненные неудачи на бессловесных тварях. Ах ты, дрянь!

Ситников так глубоко ушел в свои воспоминания, что совсем забыл о гостье. А Екатерина, в свою очередь, задумалась об этой супружеской паре — жестком, неприветливом мужчине и красивой молодой женщине, у которой было все, о чем только может мечтать любая женщина: богатый муж, прекрасный дом, спокойная размеренная жизнь — и которая тем не менее, смертельно напуганная, обратилась за помощью в детективное бюро. Мелодичная трель звонка заставила их вздрогнуть.

— Кого там еще несет? — проворчал сквозь зубы хозяин, с трудом поднялся и направился в прихожую.

— Картина Сурикова «Не ждали»! — раздался радостный сочный бас. Вслед за этим — грохот опрокинутой вазы, топанье, шлепки. — А это я, старинный друг Добродеев, собственной персоной. Решил заглянуть, проверить, как ты тут, просто так, без звонка. Вернее, позвонил на работу, там сказали: «Хозяин уехамши!» Ну а я, дай, думаю, зайду, а вдруг ты и вправду дома. И оказался, как всегда, прав! А как ты, старик? — спохватился бас, придавая голосу сочувствующие интонации.

— Нормально, — неохотно отозвался Александр.

— Э, да тут дама! — вскричал вновь прибывший, рванулся к Екатерине, схватил ее за руку и смачно поцеловал. Отступил на шаг, вытянулся, щелкнул каблуками, низко склонил голову, уперев жирный подбородок в грудь: — Алексей Добродеев!

Был он большой, толстый, очень подвижный человек с растрепанными волосами, небрежно и дорого одетый, и от него слегка попахивало вином.

— Красавица, ничего не скажешь. Узнаю твой вкус!

Он плюхнулся на диван, схватил со стола стакан хозяина, залпом выпил его содержимое, крякнул, обшарил глазами стол в поисках закуски, пробормотав при этом:

— Ох, уж эти бедные богатые, выпить есть, а закусить — фиг! — Потом взял руки девушки в свои большие мягкие ладони и сказал: — Ну, Сашка, ну, негодяй, и что они только в тебе находят?

Щеки его лоснились, глаза сияли, выражение лица было самое благодушное, но внимательный, острый взгляд кольнул диссонансом.

— Екатерина Васильевна Берест, — представил ее Александр, — хозяйка «Королевской охоты».

— Что такое «Королевская охота»? Кафе?

— Как, ты не знаешь? Ты же у нас все знаешь! Это детективное бюро.

Что-то мелькнуло в глазах Добродеева.

— Ты нанял детектива? — В голосе послышались недоверчивые нотки.

— Почему бы нет? — впервые за весь вечер улыбнулся хозяин.

— Но ведь ведется следствие, и при чем тут частная контора? Или ты хочешь сам…

— О чем ты? Какое следствие?

— Ну как о чем? — Добродеев слегка смутился. — В связи с… — он замялся, — с Еленой…

— При чем здесь Елена?

— Я не понимаю…

Было похоже, что Добродеев растерялся.

Что-то происходило на глазах у Екатерины. Что-то имеющее скрытый смысл. Дуэль?

— Я не детектив, — вмешалась она. — «Королевская охота» — это охрана, и я здесь потому, что… — закончить она не успела, так как Александр Павлович, потянувшись за салфеткой, задел ее рюмку и опрокинул.

— Извините, ради Бога! — вскричал он, поднимая и ставя рюмку и промакая салфеткой разлитое вино.

Некоторое время они сидели молча, наблюдая, как мягкая ткань медленно впитывала красную жидкость.

— «Королевская охота» — это охрана. Я думаю, пришло время и мне купить немного безопасности, ты не находишь? Слышал, Рубова ограбили в его собственном подъезде? И избили. А в свете последних событий у меня нервишки шалят.

— Рубова? — оживился гость. — Не слышал! Когда? И много взяли? Ужас какой! Из дома выйти нельзя! Но… охрана? А вы меня не дурачите? Прекрасная дама — начальник охраны! Или начальница? Мир вывихнут! Как вы сказали: «Королевская охота»? Что-то знакомое, вроде роман такой был, вспомнил — «Вся королевская рать»! А вы, мадам, кто же будете? Или мадемуазель? Охранница?

— Екатерина Васильевна — владелица бюро.

— Не может быть! — всплеснул руками Добродеев. — И я узнаю об этом последним? Я должен написать о вас, непременно!

— Господин Добродеев у нас журналист, пописывает в различные печатные органы, от красных до коричневых, включая зеленые и синие…

— Синие?

— Ну да, дамские издания.

— Почему «синие»?

— Издевается, «синие чулки» имеет в виду. Ну и что? Истинный писатель вне политики! — приложив руку к сердцу, с пафосом произнес гость, уселся поудобнее, и было видно, что уйдет он не скоро. — А выпить у тебя найдется? Люблю, чтоб от меня свеженьким пахло…

— Выпить — да, но ничего больше.

— А нам ничего и не надо. Omnia me-e-a mecu-u-m ро-orto![4] — пропел он низким шмелиным басом, довольно приятным, впрочем.

Придвинув к себе большой портфель, он принялся вытаскивать оттуда свертки и сверточки, от которых пахло копченым мясом, рыбой, чесноком.

— А мы вот попросим прекрасную охотницу поухаживать за двумя голодными мужиками, м-м-м, как? — обратился он к Екатерине, с улыбкой заглядывая ей в глаза.

Екатерине не оставалось ничего, как отправиться на кухню в сопровождении Ситникова, прижимавшего к груди свертки.

«А почему бы и нет? — решила она, почувствовав голод. — Меня ведь никто дома не ждет».

Добродеев был в ударе. Самые невероятные истории, героем которых выступал сам рассказчик, посыпались, как из рога изобилия. Он размахивал руками, округлял глаза, делал драматические паузы в нужных местах. Говорил он о себе в третьем лице, называя себя по фамилии, что звучало довольно непривычно. Действие происходило в разных странах, упоминались известные имена. Сюжет был довольно однообразен — Добродеев и Кто-то Ужасно Знаменитый. Добродеев сказал (сделал, написал) что-то необыкновенно замечательное, Кто-то Ужасно Знаменитый был потрясен случившимся!

— На Багамах, в апреле — я, кажется, еще не успел тебе, старик, рассказать, — мы были в одной гостинице со штатовской олимпийской сборной по плаванию — они там всегда тренируются. У тренера челюсть отвисла, когда Добродеев рванул по их дорожке!

— Воображаю, какой втык получила охрана!

— При чем тут охрана? Ты не представляешь себе, старик, какое время показал Алексей Добродеев! — Он с улыбкой смотрел на них, ожидая аплодисментов.

— Алеша, я все равно в этом не разбираюсь, — скучно сказал хозяин. — Вы знаете, — обратился он к Екатерине, — Алеша замечательно плавает, замечательно играет в теннис, бегает утром и вечером, ездит на велосипеде и катается на роликах.

«Бросил косточку!» — подумала Екатерина, а вслух, украдкой окинув взглядом толстяка, сказала недоверчиво:

— Не может быть, чтобы на роликах!

— Добродеев не толст, — сказал тот гордо, перехватив ее взгляд. — Добродеев мускулист! Вот так-то, малыш! Да, кстати, ты знаешь, старик, на последнем приеме у мэра Мезенцев буквально умыкнул меня, несмотря на протесты Марика, с которым мы еще кое-куда собирались, и затащил к себе. Мы просидели у него до трех утра. Он начинает новый бизнес и ищет надежного мужика на место генерального директора. Добродеев ему сразу сказал — ни за какие коврижки, нет, нет и нет! Добродеев — свободный художник! Кресло предпринимателя не для него!

— Разве Мезенцев уже в городе? — удивился хозяин. — Мне говорили, что до конца месяца он собирался пробыть в Варшаве.

— Вернулся! Пришлось срочно возвращаться, возникли проблемы дома, — не запнувшись, сообщил Добродеев, но словно бы слегка смутился и покраснел. Видимо, соврал. Наступила пауза.

— Ну ладно, — поднялся хозяин, — могу предложить желающим кофе. Чай, кажется, кончился.

— А как ты варишь кофе, старик? Ты знаешь, меня приятель-сириец научил варить классный кофе. Берешь…

— У меня растворимый, другого нет, — перебил Александр.

— Растворимый? Экономишь? Ну, старик, не ожидал! Ты попроси Добродеева достать тебе настоящий арабик. Добродеев хоть и не миллионер, а кофе потребляет миллионерский.

— Хорошо, как-нибудь… Екатерина Васильевна, вы мне не поможете?

— Слушай, старик, ты не будешь против, мне нужно новости посмотреть… Твой тэвэ на старом месте?

Не дожидаясь ответа, Добродеев направился к выходу и уже от двери закричал:

— Без меня не пейте!

— Екатерина Васильевна, я думаю, поговорить не удастся, — повернулся к девушке Александр, — правда, я не совсем понял, чего вы все-таки хотите. Вам же известно, что ведется следствие. Вам не кажется, что вы лезете, извините, не в свое дело? Это же не шутки, не та область, где прощается дилетантство.

— Я все это понимаю. Но, я чувствую, что я могла бы помочь как-то… А вам не хочется знать, что же произошло на самом деле?

Ситников задумался. Смерть Елены пребудет с ним до конца его дней. Он знал, что говорили за его спиной — в лучшем случае, что его жена покончила с собой, а в худшем, что он ее убил. Каким образом, за что — это все не суть важно, любой уважающий себя сплетник выдумает тысячу причин, почему это могло случиться. И как. Даже если следствие не выдвинет против него обвинения и, рано или поздно, закончится, как заканчивается все в этом мире, его не перестанут считать убийцей. Да, да, убийцей! Скажут, отмазался. Добродеев явился неспроста. Он сегодня в роли разведчика. Общественность жаждет новостей. Завтра он понесет по городу свои невыдуманные истории о том, что «старик Ситников каждый вечер напивается как сапожник, перестал есть, похож на привидение, мучается, неспроста все это… нанял детектива… ох неспроста!»

— Хочется, — признался он. — А вы что, можете узнать? Вы — кто? Следователь? Ясновидящая?

— Нет, не ясновидящая. И не знаю, смогу ли. Может, и нет. Но шанс у меня есть. Понимаете, это как судьба — у нее никого не было, подруг, я имею в виду, друзей, и она пришла ко мне за помощью. Сейчас ей уже ничего не нужно, но раз она обратилась ко мне, что-то было, правда? Причина была…

— И как вы собираетесь действовать? Вы, наверное, детективы любите читать?

— Люблю. Есть у меня кое-какие мысли…

— Кое-какие мысли… насчет смерти моей жены! И я слушаю всю эту нелепицу, которую и всерьез-то принять нельзя, отвечаю вам…

— Вы ничего не теряете!

— Тоже верно. Терять мне нечего… С чего начнем? — В голосе Александра Екатерине почудилась издевка. Он с силой провел ладонями по лицу, расстегнул ворот рубахи, сорвал с себя галстук, бросил на стол.

— Я бы хотела посмотреть ее вещи, если можно…

— Да их там разве что не облизали люди из прокуратуры. Смотрите…

— А когда я могу прийти?

— Я весь день занят. Приходите без меня. Возьмите ключ… — Он запнулся.

«Елены», — мысленно закончила девушка.

— Позор, продули финнам, я так и знал! — возбужденно завопил Добродеев, влетая в кухню. — А где кофе? Да вы, дети мои, даже чайник не поставили! — Его внимательный взгляд перебегал с одного на другую, рот приоткрылся от напряжения. — Вы чем тут занимались?

— Я думаю, мне пора, — сказала Екатерина. Она вдруг почувствовала, как устала.

— А кофе? — обиженно спросил Добродеев.

— Кофе на ночь вреден. А чай здесь не предлагают. А кроме того, уже поздно, а мне добираться далеко…

— На лекциях по логике, — сказал назидательно Добродеев, подняв указательный палец, — я четко усвоил одно… то есть я много чего усвоил, но это, пожалуй, самое важное жизненное правило — объясняясь, приводи лишь одну причину случившегося. Одна выглядит достовернее. А то, и поздно, и домой пора, и кофе на ночь нельзя! Полно врать-то, скажите прямо, старик Добродеев поймет!

— Ладно, будет тебе кофе! Вот проводим Екатерину Васильевну…

— Екатерина Васильевна, не уходите, — попросил Добродеев, — мы так хорошо сидели!

— Мне действительно пора, — улыбнулась девушка, — у меня был трудный день. Извините.

— Я вас отвезу! — решительно сказал Добродеев. — Карета у порога! Прощай, старик! Даст Бог, свидимся. — Он сделал вид, что утер несуществующую слезу.

— Не беспокойтесь, — сказал Ситников, поймав ее неуверенный взгляд, — в таком состоянии он водит еще лучше, чем на трезвую голову, — быстрее. Вы мне нужны живой, — пошутил он, но шутка получилась плохой, какой-то двусмысленной.

В машине Добродеев продолжал болтать, в основном о себе.

И только когда подъезжали к дому Екатерины, спросил о том, что не давало ему покоя:

— А зачем Сашке охрана? Ему что, угрожают? Так, может, и смерть Леночки…

— А вы ее хорошо знали?

— Знал ли Добродеев Леночку? Боже мой, конечно, с младых ногтей! Нянчил, можно сказать. Прелесть что за ребенок она была! Милая, ласковая, добрая. Она и потом такая же была, совсем не изменилась. А знаете, я, пожалуй, был ее единственным другом, Сашка — сухарь, он и дома-то не бывал. У Алины тоже дела были, а Леночка все одна и одна.

— А вы и Алину знали?

— Мы все друг друга знали и все друг о друге. Мы же все учились в одном классе: Сашка, Алина, Володька Галкин — будущий муж Алины — и я, ваш покорный слуга, Алексей Добродеев! А Леночка — четырьмя классами младше. Как сейчас помню, уроки у нее заканчивались раньше, так она всегда сестру ожидала. Сидит под нашим десятым «Б» и сказки читает. Их мать умерла, когда Леночке было лет пять, кажется. Алина ей за мать была. Отец так и не женился. Алина бы этого не потерпела — ну как же! Изменить памяти мамы! Просто удивительно, в одной семье — и две такие разные девочки. Леночка-лапочка и черная пантера Алина!

— Черная пантера? Почему?

— Была такая террористическая организация в Штатах в шестидесятых-семидесятых — «Черные пантеры». Я, конечно, понимаю, aut bene, aut nihil[5] и все такое, но Алина вполне могла бы стать их лидером. Жесткая, не терпящая возражений, непрощающая и незабывающая! — Он на секунду замолчал, глаза его прищурились, словно он пытался рассмотреть далеко в памяти нечто, оставившее след, непроходящее и до сих причиняющее боль. Лицо его, утратив преувеличенно-радостное, скоморошеское выражение, стало печальным и постарело на глазах. — Вот это и было самым неприятным в ней — неумение прощать и неумение забывать. — Он поежился. — Она готова была преследовать человека всю жизнь… за что угодно, за любой проступок, легкомыслие, детскую шалость, всеми давно забытые, быть постоянной угрозой его благополучию, карьере, семье, если у него была семья. Судья и палач в одном лице! Да еще в таком хорошеньком! И ведь нельзя сказать, что стерва, нет, у нее это называлось принципами! Моралью! Как всякий террорист, она видела себя борцом за идею.

Он снова замолчал, и некоторое время они ехали молча. Ему, видимо, было неловко за свой порыв. Екатерину поразила искренность и сильное чувство, звучавшие в его голосе. Она молчала, не зная, что сказать, испытывая неловкость, словно подсмотрела что-то неприличное. Во второй раз за сегодняшний вечер.

— Однако Добродеев разговорился! — бодро начал Алексей через несколько минут. — Вот что значит присутствие хорошенькой женщины!

«Слабый пол эти мужики! — подумала Екатерина. — Вот и Леонид Максимович так же реагирует на присутствие хорошенькой женщины — прекрасное оправдание болтливости!»

— Дела давно минувших дней! Да, страшная смерть. — Он вздохнул, и вздох его был данью приличиям: говоря о смерти — понижай голос и вздыхай. — А знаете, — в его голосе вновь зазвучали знакомые хвастливые нотки, — я ведь мог увести ее! Да, да, она меня очень любила! Как друга, разумеется, — поспешил он добавить, — хотя, знаете, иногда словно искра проскакивала между нами… вы же всегда это чувствуете… О такой женщине можно было только мечтать! Женщина-ребенок, нежный, беззащитный, беспомощный… Если бы Сашка не был моим другом… — Он оборвал себя на полуслове и теперь уже молчал до самого дома. Словно угас.

Вяло попытался напроситься на чай, но не настаивал, когда Екатерина сказала, что едва держится на ногах. Правда, потребовал номер телефона и пообещал непременно позвонить — «синие чулки» с руками оторвут материал о женщине-детективе.

Екатерина не стала объяснять, что она не детектив. Добродеев все равно напишет то, что захочет, ничем не ограничивая полет фантазии и меньше всего беспокоясь за достоверность изложенного.

— А кстати, — вдруг вырвалось у нее раньше, чем она успела подумать, что делать этого не следует, — что за бизнес у Александра Павловича?

— Как, вы не знаете? — Добродеев округлил глаза.

«Так тебе и надо, мадам сыщица!» — подумала девушка.

— Я понял, что вы на него работаете, обеспечиваете безопасность, разве нет? — В его глазах появился неподдельный интерес.

— Пока только собираюсь, контракт еще не подписан, — сказала она как можно убедительнее.

— Он бухгалтер, — как-то слишком уж небрежно сообщил Добродеев, — аудитор, как это теперь называется, у него аудиторская контора. Помогает всем этим жуликам уклоняться от уплаты налогов. И имеет с этого соответственно! Видели его квартирку?

Зависть, обыкновенная зависть, серая, как дохлая мышь или старая паутина, звучала в голосе старика Добродеева.

Она долго не могла уснуть. Лежала в темноте, уставясь невидящими глазами в пространство. Просто удивительно, она же так хотела спать! Привычка расставлять все по полочкам давала о себе знать.

«— Ну как, довольна началом своей детективной практики? — спросил внутренний голос, сгорая от нетерпения обсудить события дня.

— Довольна! Я познакомилась с тремя интересными людьми, получила разрешение осмотреть вещи Елены, узнала много нового, мне есть о чем подумать. И о ком!

— Ну и что же ты о них думаешь?

— Дай собраться с мыслями. Начнем с Владимира Михайловича, старого актера, который меня приютил. Очень колоритная фигура! Лицедей! Игра стала его второй натурой, что, в общем, и неудивительно. Профессия накладывает свой отпечаток, и никуда от этого не денешься. Хочешь не хочешь — речь, интонации, жесты, позы всегда будут отдавать театром, то есть будут, как бы это помягче выразиться, фальшивы. В хорошем смысле этого слова, разумеется. Знаешь, ведь актер на сцене — актер в жизни. Любопытен. Умеет вытянуть из тебя то, что ты никому не собиралась рассказывать. Мастерски задает вопросы. Прекрасно владеет мускулами лица, и просто удивительно, что он вдруг так…» — Она запнулась, пытаясь подобрать слово. «Bon mot»[6], как говаривала старушка соседка в незапамятные времена ее, Екатерины, детства. «Избегайте удачных определений, от них потом невозможно избавиться…» Тогда она не поняла старую даму, но когда подросла, согласилась с ней. Словом можно уничтожить человека, его репутацию, свести на нет любое начинание и высмеять любое доброе дело.

— Не отвлекайся! — одернул ее невидимый собеседник. — Итак, что он там сделал?

— Сомлел! — нашла она «удачное словцо» и улыбнулась. — Под самый конец нашей беседы».

Слово «сомлеть» было лексической жемчужиной из словаря маминой троюродной сестры, тети Нины. Эта женщина была замечательна тем, что в слова и понятия, тысячу лет существующие в родном языке, вдыхала новый смысл, ничего общего со старым не имеющий. «Сомлеть» на ее языке значило не «упасть в обморок» или «потерять сознание», но «дать слабину», «отказаться от борьбы», «пуститься во все тяжкие». «Василий из третьего подъезда опять сомлел», — сообщала тетя Нина, закатывая глаза и с сожалением качая головой. И всем было ясно, что у Васьки Зубакова опять запой. «У меня всегда была нечистая совесть, — часто говаривала она гордо и слегка обиженно. А значило это, что она, как совестливый человек, стеснялась брать с клиенток лишнее и всегда возвращала остатки, — не то что другие!» Тетя Нина была портнихой. «Выпученные губы» — вспомнила Екатерина еще одно теткино выражение и улыбнулась.

«— Итак, он «сомлел». Ну и что? Может, устал?

— Может. Но тем не менее вопрос остается — почему?

— Да мало ли почему! Вспомнил Елену, задумался о смысле жизни… Любил ее, жалел…

— А может, ему что-то известно? Что, например? Ладно, посмотрим. Номер два — потрясающе интересный толстый человек, человек-колокольчик, наполненный собственным звоном. Кто-то очень неглупый когда-то написал: «Все время болтаю, чтобы не сказать лишнего!» Так и старик Добродеев — болтает, но не выбалтывает, не говорит ничего, чего не хотел бы сказать. Имидж рубахи-парня (сравнение не совсем, правда, подходит к вылощенному, прекрасно одетому г-ну Добродееву), сплетника, врунишки, балабола, всеобщего друга-приятеля. Со всеми знаком. Обо всех все знает. Завидует «старику» Ситникову. Умеет, между прочим, бросить камешек в чужой огород: кому надо, поймет, кому не надо — не поймет. Круглые глаза, честное лицо: «А что, я ничего такого не сказал!» Видимо, не пользуется успехом у женщин. Еще один повод, чтобы завидовать «старику» Ситникову.

— Надо бы с ним встретиться еще раз… Да?

— Да. А теперь хочешь послушать об Александре Павловиче?

— Давай!

— Ну, слушай. Сильный. Самоуверенный. Производит впечатление искреннего человека. Прекрасно держится, хотя ему не позавидуешь.

— Произвел впечатление?

— Произвел.

— Он тебе понравился?

— Да, пожалуй.

— Как ты думаешь, он убийца? Отвечай, только без всяких там «пока еще рано делать выводы», «я еще ничего о нем не знаю». Ты уже знаешь достаточно, чтобы составить впечатление о человеке. Говорят, первое впечатление — самое верное. Не забывай, что он самый вероятный кандидат в убийцы!

— Согласна. Если бы он захотел убить, то убил бы. Я бы не хотела быть его врагом! Правда, не вижу мотива.

— Да мало ли… Может, она узнала что-нибудь о нем — криминальные связи, там, ну, не знаю…

— Елена? Глупенькая, прекрасная Елена? Женщина-ребенок? Даже если бы она и узнала что-то… ну и что? Дальше-то что? А ничего! Ты думаешь, она стала бы его шантажировать?

— Зависит от того, что она узнала!

— Стоп, стоп, стоп! Какая-то мысль мелькнула… Глупенькая, вечная школьница, младшая сестричка… Все трое отозвались о ней примерно так. А на меня она не произвела впечатления глупышки, нет-нет, вовсе нет. Она знала, чего хотела. Может, мужчина и женщина по-разному судят о женщинах? Мужчины снисходительны, часто принимают за чистую монету притворство, ибо сами же и поощряют это притворство, а женщина видит другую женщину совсем иначе — в ярком и беспощадном свете. И еще что-то такое сказал Александр, сейчас, сейчас… вот! Вспомнила! Она изменилась, повеселела и стала заговаривать об устройстве на работу…»

Около двух Екатерина наконец уснула.

Глава 3

ТЕОРИЯ ПОИСКА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЖЕНСКОЙ ЛОГИКИ

Знакомая комната со стеклянной стеной. Стена раздвинута. За стеной — небесная голубизна, солнечный свет и белые облачка вдали. Парусом вздымается тонкая прозрачная ткань. Екатерина подходит ближе, ей хочется подставить лицо солнцу… Но вместо солнечного тепла вдруг чувствует, как потянуло холодком… Небо уже не голубое, а как бы лиловое, темнеет на глазах и в какой-то момент начинает закручиваться спиралью, принимая очертания громадной морской раковины. Кажется, некая сила втягивает его в гигантскую космическую воронку. Раковина, медленно вращаясь вокруг своей оси, опрокидывается, и в ее раструбе появляется нечто черно-глянцевитое, неспокойное, живое и опасное, готовое излиться наружу…

Екатерина бросается к балкону, намереваясь закрыть дверь… прозрачная ткань облепляет ее лицо и забивает дыхание… она начинает задыхаться… Внезапно она осознает, что некто, женщина или птица, а может, женщина-птица, в темной одежде помогает ей. Громадные крылья, со свистом рассекая воздух, бьются в стекло и стены. Вместе им удается справиться с дверью и захлопнуть ее. Раковина, медленно кружась, удаляется и исчезает. На полу балкона разлита некая черная субстанция, над которой явственно просматривается легкий колеблющийся парок… Руки Екатерины и таинственной незнакомки-птицы соприкасаются, и, к ужасу Екатерины, ее рука свободно проходит сквозь руку этого существа… Она пытается рассмотреть лицо незнакомки, но лица нет! На месте его — бесформенные, жуткие лоскуты плоти, обнажающие кости черепа… И полупрозрачные руки со сложенными умоляюще ладонями тянутся к ней, Екатерине… Девушка пытается закричать, но вместо крика из горла вырывается хрипение…

Ей, видимо, все-таки удалось закричать, правда, наяву. Она очнулась от собственного крика, с трудом вырываясь из ночного кошмара в реальность, подавляя сотрясавшую ее тело крупную дрожь… Дышалось трудно, с какими-то всхлипами в груди… Протянув руку, Екатерина включила ночник. Села в кровати, обхватив себя руками, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов, испытывая невыразимое облегчение от того, что это был лишь сон… Неяркий мягкий овал света лежал на кровати и маленьком коврике на полу. Привычная обстановка действовала успокаивающе, и она стала постепенно возвращаться к действительности.

Минут через десять, замерзнув и придя в себя окончательно, Екатерина поднялась с постели, сбросила влажную от пота ночную рубашку. Желание принять душ, почувствовать на себе горячие струи воды захлестнуло ее…

Газовая колонка загудела ровно и мощно, чуть присвистывая. Как всегда, ночью напор газа был сильнее, чем днем. Она вошла в ванную и замерла перед зеркалом, внимательно рассматривая невысокую, хорошо сложенную молодую женщину — живот почти плоский, талия, правда, могла бы быть тоньше… неплохо бы также сбросить пару-другую лишних килограммов. Правда, сейчас это уже не кажется столь важным, как в студенческие годы, когда в моде были различные диеты — фруктовые, овощные, водяные. Как-то раз, пытаясь похудеть, Екатерина отказалась от ужинов. И выдержала два или даже три месяца, несмотря на бурные протесты мамы. И похудела, помнится. Большие серые глаза, кажущиеся еще больше на бледном, слегка перепуганном лице. Обыкновенный славянский нос, рот крупноват, пожалуй… Лицо, на котором легко читается все, что в данный момент переживает его хозяйка. Темные, рыжевато-каштановые, недлинные волосы. Прямые и негустые. «Это — я, — думает Екатерина, — не могу сказать, что очень себе нравлюсь, но в общем ничего…» Девичье отчаяние по поводу отсутствия осиной талии, вьющихся белокурых волос, крошечной ножки и небесно-синих глаз сейчас казалось трогательным и смешным.

«Тебе тридцать один год, что немало, но вместо того чтобы найти себе мужа и рожать детей, ты затеяла опасные игры. Вот уже и кошмары снятся! “Смотри, Катерина”», — повторила она бабушкины слова и рассмеялась. Потом долго стояла под струями воды, такими горячими, что дух захватывало, испытывая острое физическое наслаждение…

Назойливый неприятный писк будильника выхватил из сна. Не хотелось ни вставать, ни думать, ни тем более предпринимать что-либо. Голова была тяжелой, тело вялым.

Екатерина заставила себя встать. Кофе и душ! Нет, вернее, душ и кофе. Вода, сначала горячая, затем холодная и снова горячая, несколько примирила ее с действительностью, а кофе и, главное, его божественный запах окончательно поставили на ноги.

— «Сегодня мы с вами поговорим об азартных играх, в частности, о проблеме казино, — бодро возвестил ведущий радиостанции «Народный маяк», с которой Екатерина привыкла начинать утро. — Хорошо это или плохо. Итак, ваше отношение к казино! С нами Зина. Слушаем вас, Зина!

— Мой муж из казино не вылазит, — поделилась Зина озабоченным голосом, — какие деньги ни есть, все туда.

— Выигрывает?

— Нет, если бы! Не выигрывает и никогда не выигрывал. Нет, вру, раз было, мелочь какую-то! Но очень надеется. Сколько ему говорю, что нельзя так, он не слушает, говорит: «Вот как выиграю, все купим! И в первую очередь новую стиральную машину!» Я давно хочу новую стиральную машину, наша старая — совсем никакая, двадцать лет уже. Он проиграл не знаю сколько, на пять стиральных машин будет! Лучше бы пил! И не слушает, что ему говорят! Не слушает! — Женщина говорит громко и возбужденно.

— А вы хотите, чтоб он вас слушал? — обрадовался ведущий — буквально из воздуха наклевывалась новая тема толковища: «Кто хозяин в семье?»

— Да не хочу я, чтоб он меня слушал, — с досадой отвечает женщина, уже остывая, — что он, ребенок, что ли? Я хочу, чтоб он понял! — Она сделала ударение на последнем слоге.

— Ну вот есть мнение, что казино — явление отрицательное, — ведущий потерял интерес к Зине, — а что вы, уважаемые слушатели, думаете об этом?

Следующий слушатель по имени Вадим считал, что казино — увлекательная игра. Играют же люди в шахматы, шашки или лото. Чем казино хуже? Или взять спорт! Вот и казино тоже вроде спорта, расслабляет, это такой вид отдыха и все!

— Закрыть надо эту заразу! — завопил следующий слушатель в полемическом азарте. — Только людей разлагает! Старых — ладно, не жалко, а детей? Ничего святого не остается. Деньги зарабатывать надо, а не выигрывать!

— А разве туда детей пускают? И вообще, причем тут дети?

— Ни при чем, — подтвердил ведущий, — сегодня мы обсуждаем развлечения для взрослых…

— А давайте в следующий раз обсудим дома терпимости, — ехидно предложил еще один, — тоже развлечение и тоже для взрослых!

— У нас маленькая рекламная пауза, — поспешно объявил ведущий».

Екатерина допила кофе и выключила радио. Хотелось спокойно обдумать программу на сегодня. Да и ночной кошмар не давал покоя… При воспоминании о женщине без лица Екатерину передергивало.

За окном — туман, промозглость и сумеречность. Мир словно накрыт большой мокрой подушкой. Однако солнце, как тусклая серебряная монетка на дне колодца, угадывается там, где обычно находится небо, и оставляет надежду на возможную перемену к лучшему.

Погода в духе романов Сименона. Комиссар Мегрэ в тяжелом длинном пальто, впитавшем всю влагу дождливого осеннего дня, входит в кабачок «Три мушкетера», что на рю де Плесси, и заказывает рюмочку анисовой водки. Достает громадный носовой платок, разворачивает его, подносит к носу и оглушительно сморкается…

* * *

Знакомый дом. Верхние этажи тонут в тумане. Екатерина идет мимо пустой скамейки, на которой старый актер развлекал ее своими историями. Вечность назад.

Знакомая дверь. Екатерина достает из сумочки ключ. Чужую дверь сразу и не откроешь, но эта, кажется, ничего, ключ поворачивается довольно легко. Она входит внутрь. Знакомый слабый аромат сушеных трав, тепло и особая тишина, когда никого нет дома, тишина пустоты, усиленная осознанием чужести этого дома, охватывают молодую женщину.

В комнате слегка сумрачно и печально. За стеклянной стеной — пелена тумана, в центре ее — круг блеклого болезненного солнца. С высоты птичьего полета угадывается змеиный извив реки, но ни деревень на противоположном берегу, ни леса не видно. Мир тонет в миражной белесости. Декорации из ночного кошмара. Но действующее лицо лишь одно — Екатерина. Постояв несколько минут около окна, физически почувствовав сырость и неуют за стеклом и поежившись, Екатерина командует себе: «К делу!»

С чего же начать? С чего начинают сыщики в романах? Ну, они подходят к бюро или письменному столу, выдвигают ящики, просматривают бумаги, быстро пробегают пальцами внутри ящиков в поисках тайника и, как правило, находят этот самый тайник. Вероятно, существуют определенные правила игры — где искать и как искать. И очень помогла бы мысль о том, что же надо искать.

«— Зачем ты здесь? — не выдержал внутренний голос.

— Чтобы узнать, что произошло с молодой, красивой женщиной, которая вдруг умерла.

— У тебя, как у всякого уважающего себя детектива, должна быть гипотеза, рабочая версия — так, кажется, это называется — того, что произошло. У тебя есть что-либо подобное? Как по-твоему, что могло произойти?

— Ну, гипотеза номер один. Она покончила жизнь самоубийством. Проводила мужа, прошлась по магазинам, вернулась домой, нагруженная пакетами, сварила кофе, поужинала, вымыла посуду, приняла яд, который держала завернутым в листок из блокнота, запила апельсиновым соком, легла в кровать и умерла. Причем не просто уснула, а умерла в муках, чего не могла не знать заранее. Уж если человек задумал свести счеты с жизнью, то должен узнать кое-что о яде, которым собирается воспользоваться. Хотя бы из-за любопытства».

Екатерина взяла том БСЭ (самый доступный источник!) и прочитала статью о стрихнине, о мучительных титанических судорогах и особой, «сардонической» улыбке, застывающей на лице трупа. И не оставила ни строчки, ни полстрочки, которые пишут, как Екатерина представляла себе, в состоянии истерии, страха, безнадежности, пытаясь объяснить, оправдаться или, наконец, избавить своих ближних от подозрения, которое непременно падет на них.

Что это? Жестокость, желание отомстить своей смертью? Кому? Нетрудно догадаться! Желание детское и страшное. Может, она узнала что-нибудь о своем муже, ну, например, о том, что у него есть женщина… Но тогда она бы вряд ли ушла вот так, без прощального упрека. Что-нибудь вроде: «Я не могу вынести твоей измены!» Или: «Будь проклят!» Хотя вряд ли, мелодрама какая-то… В жизни, наверное, все иначе…

А может, ей было до такой степени безразлично, что подумают потом, когда ее уже не будет, может быть, она пребывала в жесточайшей депрессии, когда молоточком стучит лишь одна мысль: «Скорее, скорее… я больше не могу, не могу и не хочу…»

Она действительно была в депрессии после смерти сестры, но потом это прошло, и в последние месяца три-четыре она, по словам мужа, изменилась к лучшему и повеселела. И даже стала заговаривать о работе.

А что, если это убийство? Мотив? В каком-то из романов Агаты Кристи ее замечательный герой, маленький бельгиец Эркюль Пуаро, рассуждает о мотивах преступления. Первое место за «экономическими» преступлениями, то есть преступлениями из-за денег. Затем — страх. Убивают из-за страха разоблачения. Убивают свидетеля или шантажиста. Затем — месть. Ненависть. Несчастная любовь. Убивают счастливого соперника, неверного возлюбленного, и тому подобное, но это все разновидности мести.

Эркюль Пуаро не упоминает о таких преступлениях, как немотивированные убийства, убийства в приступе ненависти, раздражения, бешенства, убийства ради убийства. Когда убивают тех, кто оказался под рукой. Или преступления, совершаемые маньяками, садистами и серийными убийцами. Видимо, во времена королевы детективов их не было или было совсем мало. А может, о них было неинтересно писать? Потому что хороший детектив — это в первую очередь загадка, это — когда до самой последней страницы читатель не догадывается, кто убийца! А стрельба, много крови, серийные убийцы-садисты — это уже совсем другой жанр!

Как бы там ни было, это не наш случай. А вот если предположить убийство в нашем случае, то кто и за что мог желать смерти милой и безобидной женщине?

«Я не специалист, — думала Екатерина, — я никогда не узнаю, откуда взялся яд и как это произошло технически. Но я могу, например, рассуждать о мотивах. И я думаю, если ее убили, то не из-за денег. Месть, ненависть, несчастная любовь — вряд ли! Страх! Кто-то боялся ее! Для кого-то она представляла угрозу! Для кого? Домоседка, не имеющая подруг, не работающая, не очень умная — кому она перешла дорогу? А зачем она приходила ко мне? Чего боялась?»

Екатерина совсем забыла о времени и вздрогнула, когда где-то в квартире стали бить часы. Тоскливое эхо заметалось в гулком пространстве пустой квартиры.

— К делу, — повторила Екатерина и решительно поднялась.

Спальня Елены по коридору направо. Здесь, должно быть. От легкого прикосновения к дверной ручке дверь, чуть скрипнув, отворяется. Внутри комнаты царит полумрак. Белые стены кажутся голубоватыми. Тяжелые темно-желтые портьеры задернуты. Екатерина тянет за шнур, и ткань тяжело уползает в стороны. Становится немного светлее. Похоже, сюда никто с тех пор не заходил… везде пыль… Просторная комната. В центре — большая кровать неполированного дерева, тяжелое тканое покрывало в тон портьерам. Пушистый коврик, черная с белым шкурка козленка, у кровати. Стена напротив окна закрыта темной деревянной панелью до потолка, со встроенными шкафами, которые выдают едва заметные медные ручки. Комод на изогнутых высоких ножках, на центральном ящике — наивная пасторальная сцена, изображающая беззаботного пастушка со свирелью и его юную подружку. Маленький туалетный столик с зеркалом, коробочки, шкатулочки, букетик засушенных цветов в малахитовом кувшинчике, стеклянный зверинец. Екатерина подошла ближе, чтобы рассмотреть фигурки зверей — красный носорог, зеленая лягушка, синий страус, черно-белая панда и еще кто-то лиловый, неузнаваемый.

Две фотографии, в серебряной и деревянной рамках. На одной Елена и Ситников на фоне зимнего леса или сада — видны заснеженные деревья, кусты с ветками, пригнувшимися к земле под тяжестью снега. Елена в легкой светлой шубке, черные волосы красиво рассыпаны по плечам. Ситников в распахнутом коротком пальто, клетчатый темно-красный с черным шарф небрежно выбивается из-под ворота. Они держатся за руки, смеются и смотрят прямо в объектив, явно позируя, дурачась, причем Александр говорит что-то фотографу, видимо, подсказывает, как и что нужно делать. Но поздно, спуск нажат, и птичка уже вылетела. Изображение на фотографии почему-то получилось слегка кривое по диагонали, что вряд ли отвечало замыслу автора. Но не это было главным, а то, что, глядя на эту фотографию, хотелось улыбнуться.

На другой фотографии — Елена, сидящая на деревянных перилах веранды загородного дома или дачи. Виден край стола, банка с полевыми цветами — ромашки, красная полевая гвоздика, цветущая ветка калины. В глубине сада, за перилами — деревья. Елена сидит, опираясь плечом о деревянную колонну, — загорелая, в легком сарафанчике с бретельками, волосы собраны в конский хвост. Юная, прелестная и счастливая! Екатерина ставит фотографию на место.

«Кресло из дворца» с гобеленовой обивкой — в углу. На нем две куклы — золотоволосая красавица в голубом парчовом платье, родом из Германии, толстый младенец из тяжелого пористого каучука, ярко-розовый, в распашонке и ползунках, — и вытертый порыжевший плюшевый медвежонок, видимо, еще из детства.

Китайский черный лакированный шкафчик со стилизованным рисунком — бледно-красные пионы, птички, бабочки и размещенные вертикально тускло-золотистые иероглифы. На нем — тяжелый альбом с металлической застежкой. Екатерина открыла застежку, перевернула несколько страниц. Елена в легком платье смеется в объектив. Пальмы и море. Елена на лошади, на лице улыбка, но неуверенная. Видимо, побаивается. Елена с пожилой парой в каком-то кафе. Елена в знакомой шубке, румянец во всю щеку, лицо радостное. Всюду, Елена. Бедная Елена! Вздохнув, Екатерина вытаскивает одну фотографию, ту, где Елена серьезна и почти официальна, и прячет в сумочку. А вот это интересно! На фотографии две девушки — одна Елена, а другая — незнакомая, видимо, Алина, так они похожи. Екатерина рассматривает Алину. Выглядит старше и значительнее Елены, самоуверенное выражение лица, твердый взгляд. Эту фотографию Екатерина тоже прячет в сумочку. На всякий случай.

Небольшая картина, изображающая яркое голубое море, небо, лодку под парусом с двумя человеческими фигурками, выполнена в нарочитом стиле лубка. Белый ковер на полу. Все вещи изящные, дорогие, удивительно теплые, настоящие. Ни блестящих инкрустаций, ни нахальной позолоты, ни ярко раскрашенных ваз с искусственными цветами. От белого цвета, который преобладает в комнате, веет чистотой и… как бы немного… монашеской кельей? У женщины, которая здесь жила, был хороший вкус. «Жила». — Екатерина вздохнула. Осиротевшие вещи, пережившие хозяйку.

На тумбочке у кровати она замечает маленькую, плоскую коробочку с усиками проводов, через ее прозрачную крышку виден блестящий металлический диск. Екатерина нажимает на клавишу и, замерев, слушает. Раздаются теплые звуки фортепьяно, знакомые аккорды, сердце замирает в сладком предчувствии, и, как всегда, неожиданно, как чудо, возникает, заполняя пространство комнаты, сильный, прекрасный и чувственный женский голос, экстатически вознося молитву Божьей Матери — шубертовская «Аве Мария»! С пластиковой обложки футляра, который Екатерина приняла было за книжечку, смотрит большая чернокожая женщина, красивая нездешней красотой, с гривой вьющихся жестких иссиня-черных волос, в зеленом, глубоко открытом на груди, платье.

Екатерина сидит с закрытыми глазами еще долго после того, как угасает последний звук. Не хочется ни двигаться, ни думать, ни спускаться обратно на землю. Если в мире существуют такая гармония и красота — остальное просто не важно!

Екатерина все еще сидит в «дворцовом кресле». Размышляет. Подводит итоги.

«Не подлежит сомнению, во всяком случае для меня, — думает она, — что Елена боялась кого-то. Это во-первых. И во-вторых, ее смерть не была несчастным случаем или самоубийством. Значит, тот, кого она боялась, добрался до нее. Как? Не знаю и вряд ли узнаю. Охотник и дичь. Кто был охотником и кто дичью? Она представляла опасность для кого-то; этот кто-то знал о ней; она его боялась; пришла ко мне. Ну, с визитом, правда, не все ясно. Почему же она так ни о чем меня и не попросила? Ответа может быть два. Я ей не понравилась — раз! Она не захотела мне довериться — два! И три — не собиралась она ни о чем просить! Тогда зачем? Не знаю. Информация отсутствует. Думать об этом бесполезно, все равно ни до чего я не додумаюсь. Может, все было совсем иначе. Может быть, я ничего никогда не узнаю! Может быть. Но я здесь, и я попытаюсь.

Итак, представим себе следующее: я — маленькая домашняя хозяйка, милая, ласковая, меня все любят. Жизнь меня балует. И вдруг умирает самый близкий мне человек, причем не от смертельной болезни с предсказуемым концом, а трагически погибает! Моя жизнь останавливается! Я не хочу жить. Я тоже хочу умереть! Но… идет время, а время, как известно, лучший лекарь. Три-четыре месяца назад я выхожу из депрессии… Стоп! А может быть, произошло нечто, что помогло мне выйти из депрессии? Что? Ну, что-нибудь хорошее. Хотя не обязательно. Вполне вероятно, это “нечто” в итоге привело меня к гибели.

Что же могло случиться? Встреча? Письмо? Статья в газете? Телефонный звонок? Ведь и друзей-то не было. Разве что друг Добродеев. А что? Ладно, с ним тоже разберемся! А может, неожиданная находка в столе мужа, который он случайно забыл запереть? А может, анонимное письмо с информацией о… сомнительной деятельности Александра Павловича? Нет, ерунда получается. Ну получила я это письмо, и что? Пошла к мужу. Потребовала объяснений. Убивать меня не имеет смысла, ведь анонимщику известно все, вот до него бы добраться…

Как бы то ни было, у меня появилось что-то, назовем этот предмет “икс”. А как заинтересованное лицо — почему бы нам не обозначить его ярлычком “убийца”? — узнало об этом? А может быть, я ему угрожала? Видимо, так. А где я держу этот предмет “икс”? В камере хранения? Вряд ли. Камера хранения — типично мужской тайник. Для крупных предметов. Не думаю, что мой предмет “икс” — чемодан. Я представляю его себе в виде книги, письма, записки, квитанции. Куда бы я это спрятала? Правда, был обыск, и ничего не нашли. А искали, между прочим, профессионалы. Куда бы спрятала это женщина? Думай. Напряги свои “серые клетки”. Включи “женскую логику”».

Как-то Екатерине попалась статья профессора-психиатра с армянской фамилией о человеческой логике. Вскользь профессор упомянул о феномене, именуемом женской логикой. «Принято считать, — писал он, — что женщины не обладают логическим мышлением. Это далеко не так. Женщины обладают логикой! Но… это их собственная логика, отличная от мужской».

Екатерине статья очень понравилась. Мужская логика — это человеческая логика, а женская логика — это логика, присущая женщинам! Еще раз к вопросу о равенстве полов!

«У меня в руке предмет «икс», — думает Екатерина, — куда я его спрячу? А может, он спрятан не здесь? Нет, он здесь, я ни за что с ним не расстанусь, я должна быть уверена, что с ним все в порядке. Итак… куда? Нет, я не вижу предмета «икс»… это должно быть что-то знакомое, ну скажем, фотография. Так куда же? В карманчик, пришитый изнутри платья — так бабушка, мамина мама, прятала деньги от возможных грабителей, — за подкладку костюма или пальто?»

Екатерина открыла дверцу шкафа — да, работа предстоит та еще! В теории это выглядит совсем иначе. Она прощупала все подкладки, швы, обшлага, воротники — ничего!

Бюро! Потайной ящичек? Вряд ли… Но все равно проверить надо. Пусто! Ни открыток, ни писем — может, изъяли? Записной книжки тоже нет. Ну, нет, так нет.

Поехали дальше. Обивка! Единственный предмет мебели, имеющий обивку, — кресло. Сработано на совесть — прочно, аккуратно. Не похоже, что обивку трогали. Не отрывать же! Да и потом, нет чувства «горячо». Кресло ни при чем. Пусть живет. Куклы? Нет! Пусто!

Обувь! Бабушка использовала под тайник свой старый сапог, куда прятала позолоченную брошку и пару серебряных ложек. Екатерина выдвинула нижний ящик шкафа — аккуратно уложены десятка два пар самой разнообразной обуви на все случаи жизни. Бросились в глаза нарядные, усыпанные блестками и стеклышками, отделанные бантиками, бальные туфли на высоких каблуках. Какая прелесть! Да… Тут ничего не спрячешь!

Она оглянулась в поисках следующего объекта. Фарфоровая танцовщица на узком пьедестале, удачно освещенная светом из окна. Пастельные краски, слегка искаженные пропорции — удлиненная тонкая фигурка в лиловом платье до колен, носочки вытянуты, большие желтые цветки на обеих бальных туфельках. В руках гирлянда из все тех же желтых цветков. Лукавое, чуть лисье, личико хорошенькой лицедейки, нежная улыбка, опущенные глаза. Чудо как хороша! Екатерина замерла — «сделала стойку», почувствовав, как зреет и пытается проклюнуться в ее голове некая мысль. Вернулась к ящику с обувью, снова открыла его, достала изящные темно-красные туфли и принялась отрывать громадные цветки из черного шелка, украшавшие их. Цветок на левой туфле держался прочно, на правой — совсем слабо. С легким хрустом правый цветок отломился, обнажив пластмассовый кружок, к которому крепился. В центре кружка находился темный глянцевитый кусочек пленки, прихваченный скотчем.

— Спасибо тебе, дружок, — сказала Екатерина танцовщице, — может, ты еще что-нибудь знаешь?

Танцовщица молчала, загадочно улыбаясь. Екатерина, словно в трансе, смотрела на изящную фигурку. Желтая роза в волосах… танцовщица-цыганка Лола… голубые танцовщицы… другой костюм, другой грим, другой парик, суть та же — актерка, игра, притворство, измена… неверный свет огней…

Память — громадный блошиный рынок. Она, как Плюшкин, хранит все! Обрывки воспоминаний из детства, как кусочки пестрой рассыпавшейся мозаики — чьи-то лица, божья коровка на листе лопуха, строчки из книг, сломанный граммофон с трубой, голоса, запахи, разбитая коленка, травяной вкус семян-калачиков и зеленых яблок, прикосновения — сухой и жесткой бабушкиной ладони, сильных рук мамы, холодной воды из-под крана, вопль маленькой Екатерины: «Зачем ты меня так сильно умываешь?», школа, тугие косички, тяжелый неуклюжий портфель, драка с мальчиком по кличке Мура-Лошадь, первая любовь… Ничего не пропадает, все распихано по полкам, использовано самое малое пространство. Затянуто паутиной. Покрыто пылью. Ждет своего часа. И помнишь, что, кажется, было, а где искать — неизвестно.

А то вдруг вспыхнет некая картина, как стоп-кадр, — и так отчетливо, так явно высветится деталь, не замеченная в свое время, то есть не замеченная сознательно, но отпечатавшаяся бессознательно, что невольно задумаешься: а зачем так сложен человек? Какой смысл наделять его способностями, которые он практически не использует?

«Спасите меня, спасите!» — слышит Екатерина хрипловатый, очень женственный голос, как если бы женщина плакала, или… стойте, стойте, да где же у меня его телефон…

— Александр Павлович! — почти закричала Екатерина, услышав сухое «я вас слушаю», обрадовавшись, что ей удалось прорваться, несмотря на важную встречу, на которую ссылалась секретарша. — Александр Павлович, а ваша жена курила?

— Нет, — не удивился, не переспросил. Молчит, ждет продолжения.

— А вы не помните, как звали ту подружку, которую вы как-то застали у жены, актрису?

— Нет. Не помню.

— Спасибо. Извините, пожалуйста. — Она кладет трубку. Похоже, он не очень ей обрадовался. Но мог хотя бы быть любезным! Екатерине не приходит в голову, что она тоже могла бы дождаться конца совещания.

Как работает мысль человеческая? Толчками, взрывами и вспышками, которые называют интуицией, догадкой, озарением, да мало ли как. Поскрипывая, крутятся большие и маленькие колесики в мыслительном механизме. Вдруг сцепились зубцами, высеклась искра, вспыхнул свет. И все стало на свои места.

«Господи, — шепчет Екатерина, — это же было ясно с самого начала! Они все описывали мне одну женщину, а я видела совсем другую. Фотография? Ну что фотография? Я видела ее в темноте, на ней были парик, грим, очки с затененными стеклами, высокий воротник. Но голос? С хрипотцой, очень сексуальный. Как будто бы запашок табака. Некая стервинка во всей манере держаться. Наигранность. Фальшь. Нет, это была не Елена. Можно ли так притворяться? Зачем? Ни к чему. Это просто была другая женщина. Совсем другая. Таинственная незнакомка. И вот эта таинственная незнакомка, женщина ниоткуда, мне и нужна сейчас».

Глава 4

НА ФОНЕ ПУШКИНА СНИМАЕТСЯ СЕМЕЙСТВО…

Екатерина опоздала почти на час. Петруша, подменявший ее, открыл было рот для выражения недовольства, но передумал. Внимательно посмотрел на начальницу и спросил:

— Ты чего это сияешь? Неужели от мужика идешь?

— Можно подумать, так и счастья большего нет! — рассмеялась Екатерина.

— Ничего ты в жизни не понимаешь! Конечно, нет! — Петруша даже покраснел от досады. — А если не от мужика, то и опаздывать нечего!

Спокойный, немногословный Петруша был в свое время любимым дядиным учеником. Он прекрасно стрелял, водил машину, мог починить абсолютно все — от компьютера до дверного замка. С бумагами ему было сложнее, но тем не менее два заказа сегодня он принял и документы оформил.

— Извини, пожалуйста, так получилось, — повинилась Екатерина.

— Ладно, прощаю на первый раз!

Неторопливо одевшись, Петруша попрощался и ушел.

«Наконец-то!» — сказала себе Екатерина и вытащила из сумочки конверт с находкой. «Нечистая совесть» чуть дрогнула в ней при мысли о коллеге Леониде Максимовиче Кузнецове, следователе районной прокуратуры, который, может быть, сидит и ждет обещанного звонка. Надо бы позвонить. Но ведь отнимут! В лучшем случае скажут спасибо. А в худшем… Тут Екатерину осеняет, что и забирать-то негатив она, видимо, не имела права. Ведь существует определенная процедура — оформляется протокол, фотографируется место обнаружения находки, да еще и понятые должны присутствовать! Все об этом знают из криминальных романов, из кинофильмов, из устного народного творчества, наконец! Но разве до всего этого, когда, как гончая, идешь по следу? Да… Придется отложить звонок до лучших времен.

Екатерина вытряхивает из конверта кусочек пленки, осторожно ухватывает ее за кончик купленным только что в киоске косметическим пинцетом и пытается рассмотреть на свет. Какие-то люди на улице, виден автомобиль, ворота… Или арка? Она кладет негатив обратно в конверт и поднимается.

Мастер фотоателье «Лариса», маленький лысый скучающий человечек, пообещал, что снимки она получит через два часа. Как удачно, что она заметила эту «Ларису» по дороге в бюро, а то пришлось бы искать. И вообще, тьфу, не сглазить бы, все как-то складывается…

Екатерина не находила себе места. Чем бы заняться? И не позвонит никто. Скорее бы проходили эти два часа. Она не сомневалась, что фотография — ответ на все вопросы, иначе бы ее не стали так хитроумно и наивно прятать. Подошла к окну, выглянула на улицу. В природе тем временем посветлело, туман испарился, и замелькали легкие снежинки.

Вернулась к столу, вытащила из сумочки зеркальце — глаза сияют, губы приоткрыты, яркий румянец… Петюша сразу поставил диагноз: влюблена! А это вовсе не любовь, а проснувшийся охотничий инстинкт. Давай, гони зверя! Еще одно усилие, и ты узнаешь правду!

Около трех звякнул колокольчик. Екатерина оторвалась от бумаг, за которые с трудом себя усадила. Вошел крупный подросток в бесформенной одежде.

— Мне госпожу Берест, — сказал вошедший прокуренным басом.

— Это я, — поднялась ему навстречу Екатерина.

— Просили передать. — Пацан протянул ей плоский конверт из плотной бумаги.

— Спасибо! — Екатерина почти выдернула конверт у него из рук и принялась открывать. Секунду спустя она уже рассматривала большую фотографию. Общительный подросток с любопытством заглядывал ей через плечо.

— Ваши родственники? Славные ребята! — прокомментировал он.

— Что? — машинально переспросила Екатерина, ошеломленная увиденным на фотографии. Она посмотрела на мальчика, словно недоумевая, откуда он взялся. Тот в ответ улыбнулся и чуть пожал плечами. «Ах да!» — Екатерина обошла письменный стол, достала из ящика деньги.

— Премного вам благодарны! — рявкнул мальчик, отдал честь и исчез.

Екатерина вернулась к фотографии. Что это? Чья-то шутка? С цветной фотографии на нее таращилось семейство толстяков-людоедов: необъятные папа и мама и трое детишек-людоедиков — старшенький, лет двенадцати-тринадцати, и девочки-близнецы лет трех-четырех, с сияющими глазами и улыбками до ушей. Все в ярких майках, в руках мороженое. На отцовской груди надпись «Batman forever», мама радует глаз «Майти-Маусом», а на детках красуются черепашки-ниндзя. Группа снята на фоне арки, увитой цветочными гирляндами, сооруженной в честь «Двенадцатого городского фестиваля молодежной песни, 10 мая 1997 года».

И что дальше? Кто эти люди? При чем здесь они? Екатерина было подумала, что старый фотограф ошибся и это какая-то посторонняя фотография, но нет, арку она помнила, арка была на негативе. Она задумалась. Показать фотографию Ситникову и спросить, кто это? Может быть, родственники? Если это родственники, зачем было прятать негатив? И придется объяснять, откуда взялся снимок, чего не хотелось бы. Так что фотографию пока не покажем, но вот кое о чем спросим.

— Александр Павлович, извините, это опять я! — бодро начала Екатерина. — Мне нужно вас о чем-то спросить!

— Екатерина Васильевна, я занят! Будьте добры, не звоните мне сюда. Мне бы не хотелось отдавать соответствующее распоряжение секретарше. Звоните домой. После десяти. Давайте ваш вопрос.

Сух, как… бухгалтер!

— Извините. Александр Павлович, а когда умерла Алина? Я имею в виду число, какого числа?

На другом конце провода молчали.

— Александр Павлович, — тихонько позвала Екатерина, — вы где?

— Зачем вам? — отозвался он наконец. — Что за странные вопросы вы задаете?

— Ну пожалуйста. Или вы не помните?

— Помню. Десятого мая девяносто седьмого года.

Екатерина с трудом заставила себя пробормотать:

— Спасибо, вы мне очень помогли, — и повесила трубку. «Я так и знала, — сказала она себе, — что еще могло заинтересовать Елену и вернуть ее к жизни, если не нечто, связанное с сестрой?»

На фотографии дата смерти Алины. Семейство симпатичных троглодитов к Алине отношения, видимо, не имеет. А что имеет? Что-то другое. Ну, например, автомобиль. Допустим, он принадлежит кому-то, кого десятого мая в городе не было. В командировке он был. А фотография свидетельствует, что не был. Значит, разрушает чье-то алиби. Или если не машина, то некий человек. Кто-то, кого там не должно было быть. По той же причине. В каком-то криминальном романе использовался подобный сюжет. А откуда у Елены вообще эта фотография? Получила по почте от анонимного лица? Вряд ли. Не думаю, что анонимное лицо прислало бы негатив. Снято профессионально. Может, уличный фотограф? Так, где это? Где-то рядом с центральным парком. Да и фестивали там проводятся. Кажется, там был стенд с фотографической продукцией и, кажется, будка фотографа. Но это летом… А какая разница? Зимой тоже найдутся желающие, тем более Рождество через две недели, в парке елка, всякие там Деды Морозы и Снегурочки…

Екатерина вышла на улицу. Просто удивительно, как за пару часов переменилась погода. Поднялся ветер, туман рассеялся окончательно, показалось солнце. Ослепительно сверкая, проносились редкие снежинки. Первый по-настоящему зимний день!

К счастью, несмотря на «несезон», будка фотографа была открыта, стенды расставлены. Тут же стояли небольшая елка, увитая ритмично вспыхивающей гирляндой электрических лампочек, и две вырезанные из фанеры фигуры: громадная — Деда Мороза и поменьше — Снегурочки. Сам хозяин, в тулупе, валенках, ватной, очень украшающей его багровую физиономию бороде и красном колпаке, приплясывал и вопил простуженным басом: «А ну, кому на память, с Дедушкой Морозом и Снегурочкой! Нал-л-летай! Нал-л-ливай!» Время от времени он уходил в будку греться. В один из таких моментов и появилась Екатерина.

— Простите, — начала она, приоткрывая дверь будки. В лицо пахнуло теплом, запахами еды и сигаретного дыма. Дед Мороз был не один. В гостях у него был еще один такой же тип в ватной бороде и красном колпаке, видимо, из соседнего киоска, продающего елки. Деды-близнецы держали в руках полные граненые стаканы и усиленно моргали, стараясь рассмотреть девушку. Почти пустая бутылка водки стояла на столе, там же — остатки нехитрой трапезы. — Добрый день!

— И вам добрый, — хором ответили Деды Морозы.

— Вам сфотографироваться? Я мигом, — засуетился тот, что покрупнее. Он было поставил стакан на стол, но передумал, решительным движением опрокинул в себя, издав при этом что-то вроде «хэк-к». — Холодно, знаете, стоять, — повинился.

— Мне не фотографироваться, — сказала Екатерина, — у меня к вам дело.

— Какое дело? — насторожился фотограф.

— Посмотрите, пожалуйста, вам эта фотография знакома? — Екатерина вытащила из конверта знакомое семейство. — Это не вы снимали?

Дед Мороз взял фотографию, поднес к лицу, внимательно посмотрел и спросил:

— А чего с ними опять не так?

— А что с ними было не так?

— Ничего не было. Их еще Степа делал. А заказ не забрали. Фотография классная получилась. Ну, Степа ее и повесил на стенд — не пропадать же добру. Чтоб народ привлекать, значит. А девушка, черненькая такая, проходила мимо, увидела, еще тепло было, захотела купить, знакомые, говорит, сюрприз сделаю. И негатив попросила. Ну, еле нашел, отдал. Мы, вообще, храним только до года, а тут даже больше вышло. Повезло.

— И что?

— Ничего. Она заплатила, забрала карточку, негатив и ушла. А вы кто? Из милиции? Случилось чего? — Дед Мороз смотрел на Екатерину во все глаза, опираясь на стену будки для равновесия.

— Все в порядке. А больше никто этой фотографией не интересовался?

— Нет вроде. Да что с ней такое, с этой фотографией? Кто эти люди?

— А вы сейчас один работаете? Может, приходили в Степину смену?

— Может, и приходили. А сейчас я один. Уже третий месяц. А в чем дело?

— А когда выдается заказ, клиент расписывается на квитанции?.. — Екатерина напрягла память, пытаясь вспомнить процедуру, принятую в фотоателье, и сообразить, как задать следующий вопрос.

— Где как. У нас все в ажуре! Вы из налоговой инспекции?

— А можно посмотреть?

— Девушка, — укоризненно сказал фотограф, — на что вы хотите посмотреть?

— На квитанцию о выдаче заказа. — Екатерина чувствовала себя глупо, отвлекая занятого человека. — Пожалуйста. — Она открыла сумочку и достала кошелек.

— Да там и смотреть-то нечего, — смирился Дед Мороз.

С трудом развернувшись в крошечной будке, он открыл металлический шкаф и принялся копаться там, приговаривая:

— Сейчас… сейчас… ага, есть, кажется… ну вот, пожалуйста, квитанция, выдано Ситниковой Е.В., тут еще и адрес, надо же, а я и не видел, что она тут написала…

Уже уходя, Екатерина вспомнила о фотографии из альбома Елены. Она молча протянула ее Деду Морозу. Тот взял снимок обеими руками, поднес к лицу. Через долгую минуту сказал важно:

— Да, это она!

— Профессионал. — Екатерина постаралась удержаться от улыбки.

— А может, с нами, это… с морозу? У нас и свеженькая есть, а, девушка? — Фотограф умирал от любопытства.

Через его плечо выглядывал второй Дед Мороз, тоже с умильной улыбкой на физиономии. Борода его перекосилась, колпак съехал на правый глаз, от чего казалось, что он подмигивает. Поддерживая приглашение товарища, он приветливо помахал здоровенным кулаком.

— Спасибо большое, — искренне сказала Екатерина, — в другой раз!

— Жаль, — разочарованно протянул Дед Мороз-фотограф, — а может, тогда снимок на память?

— Я, может быть, еще приду, — утешила Дедов Морозов она, — до свидания.

— До свидания, — ответили те хором, но несколько вразнобой, — приходите.

Некоторое время они смотрели ей вслед, а потом скрылись в будке.

«И что мы имеем на сегодня?» — как говаривал дядя Андрей Николаевич. Екатерина, не торопясь, возвращалась в «Королевскую охоту», прижимая к себе сумочку с добычей. Охотница!

Снегопад усилился, превращаясь в небольшую метель. В языках «зимних» народов много слов для определения снежной погоды. Ну, например, «пурга», «метель», «поземка», «буран», «вьюга», что еще? «Буря», вернее, «снежная буря». «Снегопад». Одним из любимых «упражнений на отвлечение» Екатерины было подбирать синонимы к первому попавшемуся слову. Когда мучает некая мысль и отвязаться от нее невозможно, лучшее средство — игра в синонимы! Молодая женщина решила сделать передышку в детективном бизнесе и дать неким мыслям возможность отстояться в подсознании. Итак, ну, скажем, синонимы к слову «дурак». Так, это несложно. «Пень», «придурок», «дубина». Для подстегивания мыслительного процесса желательно представить себе личность этого самого дурака. Сосед, играющий на трубе в пять утра. «Идиот», «дебил», «кретин». «Псих». Непрямые синонимы также годятся. «Технутый». А есть ли такое слово? Сюда бы тетю Нину. «Прибитый». Школьный сленг. Учительница должна знать эти школьные словечки. «Пристегнутый», «припудренный», «валет», «особо одаренный», «тупак». Хотя какая она учительница! «С приветом». «Долбанутый». «Чокнутый». От шести лет учительской работы остались тоска и недоумение. Учитель не должен быть максималистом. Он должен видеть в ученике и хорошее и плохое и уметь прощать. И забывать. На некоторые вещи закрывать глаза. Екатерина не умела и шла на конфликт. Закрывать глаза ей было стыдно. Натягивать оценки ей тоже было стыдно. Спасибо дяде, давшему ей «путевку» совсем в другую жизнь! А то стала бы как Любочка, Любовь Михайловна, учительница географии из родной школы, дерганое, косноязычное, запуганное существо по кличке Жаба. Слава Богу, весной Любочка ушла на пенсию. Надо бы позвонить ей, как она там, не скучает? Конечно, в школе много случайных людей, да где ж взять неслучайных? Учитель в нашей стране, к сожалению, так и не поднялся на обещанную высоту.

С репетиторством было несколько лучше. С материальной точки зрения. И из-за возможности приструнить ученика через родителей, которые, смотря сквозь пальцы на художества чада в бесплатной школе, намного ближе к сердцу принимали жалобы репетитора. А нежелание учиться! А лень, вранье, невыученные уроки! А перлы перевода, выдаваемые учениками! Смех и слезы! Один паренек перевел глагол «to mother»[7] как «материться». Екатерина хохотала тогда, как безумная. «А как надо?» — удивился ученик. «А ты подумай!» Он так ничего и не придумал.

Уже некоторое время впереди Екатерины молча тащились два бесполых существа — одинаковые хвостики волос, перетянутых аптечной резинкой, торчащие из-под одинаковых синих вязаных шапочек, бесформенные длинные куртки и широченные боцманские штаны.

— Отфакуйся, — вдруг отчетливо подало голос одно из существ, ускоряя шаг.

Заимствованный англицизм, получивший статус в великом и могучем, а заодно приставку и суффикс! Взаимопроникновение культур! Культурный обмен! Дешевые блокбастеры, лежалые сникерсы, обнаженная натура в витрине каждого киоска. И много новых слов и понятий того же пошиба. Много новых реалий — нищие, беженцы, детская проституция, наркотики, бандитизм, рэкет. А подлинная культура, дорогая, как все подлинные вещи, недосягаема. «Третья» страна, борющаяся за победу капитализма.

Екатерине вспомнилась Рода Коэн, американская гостья, крупная, широкоплечая женщина с ослепительной «американской» улыбкой, звучным голосом закаленного в боях оратора и крепким мужским рукопожатием. Активистка движения «Женщина и церковь». На прием в честь почетной гостьи Екатерину пригласил один из «королевских охотников», чья жена представляла женскую организацию — спонсора встречи.

— Привьет! Как дьела? Как сажа бьела! — выпалила она при знакомстве с Екатериной.

— How do you do? Glad to meet you. How are you?[8]

— Terrific! Your English is very good! What I love about your country is that how fast you learn! Four or five years ago I met hardly anyone who spoke English, and now look! And your women are terrific, just terrific![9]

— Миз Рода Коэн приехала на открытие совместного швейного предприятия, — забубнила молоденькая девчонка-переводчик. — Ms. Katerina is an owner of a detective agency[10], — обратилась она к подопечной.

— A detective agency! You must be kidding! That’s terrific! Tell me about the agency! I believe in women! I hate hearing about «women’s» professions and «men’s» professions. Work gets done by anyone capable of doing it regardless of gender. How about lunch tomorrow? Wait a minute! — Некоторое время она, раздумывая, смотрела на Екатерину, потом, порывшись в маленькой вечерней сумочке, достала видавший виды блокнот, перетянутый резинкой, и стала листать его, приговаривая: — Tomorrow, tomorrow, what’s on for tomorrow? Oh, Catherine, I am sorry! I am busy, busy, busy… Well, the day after tomorrow… shoot! I have a lunch date! What shall we do?[11]

— Miss Rhoda, — начала было Екатерина, но осеклась, так как переводчица тихонько тронула ее за локоть:

— Miz Rhoda, — сказала она с нажимом.

— Какая разница? — шепотом спросила Екатерина.

— «Miz» в отличие от «Miss» — нейтральное обращение, которое не является посягательством на «privacy», как считают передовые американки, так как не несет информации об их статусе, — отбарабанила девица.

— Miz Rhoda, — поправила себя озадаченная Екатерина, — I am not sure I can make it tomorrow either. Maybe next time?[12]

— That’s fine, my darling! I’ll be back in March, guess from 10th to 15th. Let’s make a date now. Is March the 12th all right for you? One o’clock? May I have your business card?[13]

Ошеломленная деловой хваткой американского борца или американской женщины — борца за женские права, так как на улице стоял еще только сентябрь, Екатерина кивнула.

— Great, — заключила миз Рода, засовывая карточку с телефонами Екатерины в знакомый блокнот, перетягивая его резинкой и убирая в сумочку, — looking forward to meeting you in March! Stay well![14]

И на прощание «джентльменский набор» (опять дискриминация прекрасного пола!) для иностранного туриста с бизнес-уклоном:

— До свидания! Спасибо! За работу! Привьет! Очэнь понравилось! Мне! Пр-рэкр-р-расно!

Ослепительная улыбка, сильное мужское рукопожатие на прощание, и миз Рода перешла к следующим гостям, ожидавшим своей очереди.

Неужели и мы так сможем когда-нибудь? Или у нас свой путь?

«Пора возвращаться к нашим баранам», — сказала себе Екатерина, усаживаясь за стол и выкладывая из сумки свои трофеи. Так, что же мы имеем на сегодня? «Мы имеем покражу периодических органов печати» — вспомнилась ей любимая цитата старинного знакомого и друга сердечного Юрия Алексеевича из сатириков-классиков, иллюстрирующая бестолковый язык быдла. Так вот, мы имеем фотографию с датой десятое мая 1997 года. Мы узнали, откуда она взялась. А как она попала к Елене? Возможно, Елена заметила фотографию случайно, проходя мимо стенда, и узнала на ней… кого? Или — что? Пока не известно. Она покупает эту фотографию с целью прояснить нечто, связанное со смертью сестры. Оставляет на квитанции не только свое имя, но и адрес! Кто хочет, может запросто найти. Как я сегодня. И что дальше? Дальше, видимо, нужно задать некие вопросы, связанные с фотографией. Кому? Кому надо. Как? Можно встретиться с человеком и спросить в лоб: «Вы не могли бы мне объяснить, каким образом на этой фотографии…» Пока не известно, о чем нужно спрашивать. Чтобы решиться на личную встречу, нужна определенная смелость. Вряд ли Елена ею обладала. Можно посвятить в предприятие мужа и попросить помочь. По неизвестной причине Елена этого не сделала. Можно послать фотографию по почте кому-то, кто подозревается в причастности к смерти Алины. И написать, что… Что? Можно и ничего не писать, кому надо — поймет без лишних слов, увидев фотографию. И что сделает? А сделать тут можно только одно — найти адресат. Как — мы уже знаем. А прекрасная и простодушная Елена сидит и ждет, пока ее найдут? Нет, она, оказывается, не так проста. Она обращается за помощью к детективу! Пожалуй, в таком сюжете есть логика, не важно, женская или какая-нибудь другая. Вот только обратилась к детективу не она, а совсем другая женщина. По ее просьбе? Или по другой причине? Неизвестно. Попробуем найти ее и спросить. В данный момент меня интересует также Алина… черная пантера Алина и, пожалуй, те, кто ее окружал…

Глава 5

ДРУГ СЕРДЕЧНЫЙ, ЮРИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

Взволнованная событиями дня, Екатерина долго ворочалась, раздумывая, что же делать дальше. Потом мысли ее стали путаться и она, словно в теплую воду, стала погружаться в первый сон. Резкий звонок в дверь вытолкнул ее наружу. На часах — половина первого. Может, приснилось? Она замерла, ожидая повторения. Нет, не приснилось. Звонок раздался еще раз. На этот раз дважды. Два резких, нетерпеливых звука. «Совсем с ума сошел!» Екатерина набросила халатик и пошла в прихожую, прислушиваясь к своим чувствам и пытаясь определить, рада она или нет. Она знала, кто это. Взглянула мельком в зеркало. Не спрашивая «Кто там?», отперла дверь. И удивилась, не почувствовав ни волнения, ни радости, ни трепета, а только легкий укол в сердце, скорее по привычке, увидев знакомую высокую, чуть сутуловатую, фигуру Юрия Алексеевича Югжеева.

— Не прогонишь? — спросил Юрий Алексеевич без вопросительной интонации тонким невыразительным голосом.

Екатерина испытала мгновенный приступ раздражения от звука его голоса, довольно неприятного, неумения извиниться за поздний визит или просто сказать что-нибудь хорошее, что примирило бы ее с его появлением среди ночи.

— Прошу. — Она посторонилась, уступая ему дорогу.

Гость снял длинный, до пят, белый плащ на меховой подкладке, размотал толстый вязаный шарф, тоже белый, аккуратно повесил то и другое на вешалку и проследовал в комнату.

«Катерина, — сказала она себе, — ты почему не трепещешь, ведь пришел мужчина твоей мечты. Он что, тебя больше не волнует?»

Трудно было назвать чувства, которые теплились в ней к этому человеку, равно как и определить, существовали ли они вообще. Некоторое волнение, пожалуй, присутствовало. Чуть-чуть. За годы знакомства она привыкла думать о нем, тосковать, когда он исчезал надолго, испытывать облегчение, радость и некоторую даже гордость — все-таки вернулся, — когда он появлялся опять. Потом к ее чувствам прибавились скука и раздражение. Своих мироощущений Юрий Алексеевич не менял, а потому был всегда недоволен. Он приходил и уходил из ее жизни, не здороваясь и не прощаясь. Просто исчезал на полгода, а потом появлялся снова, звонил, говорил: «Привет, как жизнь?», приглашал в кино, театр или просто погулять. А она стеснялась спросить, где он пропадал. Он как-то сказал ей, что она не похожа на других. Сказал в своей обычной высокомерной манере, обычным невыразительным голосом. Она была до того не избалована его комплиментами, что расценила его слова чуть ли не как признание в любви. «Ты не похожа на других, в тебе есть аристократизм духа», — сказал Юрий Алексеевич. Слова эти звучали музыкой в ее ушах. Как можно было спрашивать «Где ты был?» после этих слов. Аристократки духа не задают подобных вопросов.

— Как жизнь, Катюша? — спрашивал между тем Юрий Алексеевич, усаживаясь, вернее, укладываясь на диван, и подсовывая под себя подушки — комфорт превыше всего. — Выглядишь бледно, работы много?

«Скотина, — подумала Екатерина, почти с восхищением, — совсем не меняется».

Они не виделись с весны, и она почти отвыкла от его не умеющего улыбаться лица, от голоса, замечаний по поводу ее внешнего вида, манер, лексики. Он вел себя как любимый человек, которому все можно, и как старший друг, которому тоже все можно. То есть можно вдвойне. А она была маленькой послушной девочкой, которая нуждалась в наставнике, внимала ему открыв рот, восхищалась и не помышляла о бунте или критике. Выслушивала реляции на тему о женщинах — аристократках духа, плебеях, населяющих мир и окружающих его, Юрия Алексеевича, везде — на улице, в троллейбусе и на работе. Об искусстве, которое превыше всего и помогает выжить. О поэзии и музыке, в которые можно уйти и забыть о несовершенстве мира. Вначале Екатерина, будучи впечатлительной девочкой, действительно слушала, забыв обо всем на свете. Голос его менялся, когда Юрий читал ей шекспировские сонеты. Становился теплым и задушевным.

Ее глаза на звезды не похожи,

Нельзя уста кораллами назвать,

Не белоснежна плеч открытых кожа,

И черной проволокой вьется прядь…[15]

Екатерине всегда казалось, что это о ней. И было приятно, что есть нечто помимо красоты, что ценят понимающие люди. Как Юрий. Но однажды ее словно толкнули, и она проснулась. За всеми разговорами она вдруг стала слышать один мотив и один незатейливый стишок: «Я, мне, мое, я, я, я!» — «Я и Шекспир!» — «Я и Шопен!» — «Я и весь остальной мир!» Безоблачное небо их отношений стало заволакивать легкими серыми тучками скуки. Однажды у какого-то английского автора ей попалось описание героя в виде прыгающего дикаря, играющего на одной струне примитивного первобытного инструмента и выкрикивающего бесконечную песню: «Я самый-самый! Я не такой, как другие!» Она немедленно узнала в нем своего замечательного друга Юрия Алексеевича. Образ был настолько карикатурным, что запомнился именно в силу непохожести на холеного Юрия Югжеева. Смех — мощное оружие, разящее наповал. Тиран, над которым смеются, теряет власть. Но и смеющиеся также претерпевают изменения, приобретая жесткость, цинизм и опыт. Меньше всего от женщины ждут смеха. Вот и выбирайте, смеяться ли, не смеяться или смеяться внутренним неслышным смехом. Чтоб всем было спокойнее.

Он сидел перед ней, двухметровый самец, некрасив, но порода присутствует — нос с горбинкой, жесткие складки от крыльев носа к уголкам крупного рта и глубокие залысины на лбу. Холодные серые глаза и квадратная челюсть. Лицо, напоминающее лошадиную морду. Мужественное лицо. Жидкие пряди бесцветных, чуть вьющихся волос на широком вороте свитера придавали ему богемный вид. Хорошей формы руки с длинными крепкими пальцами хирурга и пианиста. Прекрасно одет. Одежда всегда была его слабостью. «Свеж и благоухающ мазями», — любил он цитировать какой-то древнегреческий источник. Имея в виду, разумеется, самого себя.

Екатерина часто задавала себе вопрос: почему у мужчины, так богато оснащенного природой, такой мерзкий характер? Имеет ли он понятие о том, что на свете существуют такие вещи, как великодушие, сострадание, доброта? Чего ему не хватает? Если бы он обладал внешностью под стать норову, то был бы желчным, плюгавым мужичонкой и женщины обходили бы его десятой дорогой. А так летят, наверное, как бабочки на свет. А свет ядовитый.

Почему ее так тянуло к нему? Ему удалось сделать то, что было не по плечу ее сверстникам, — пробудить ее чувственность, задев воображение. Он был не такой, как все, кого она знала. А кого она знала? Взрослых зрелых мужчин в ее жизни не было. Дядя Андрей Николаевич не в счет. Он был родной, свой. И Екатерина никогда не воспринимала его как мужчину. Ей не приходило в голову, что он может, например, влюбиться, бегать на свидания, страдать от любви. Однокурсники, после нелепого и неудачного замужества, воспринимались как-то по-братски и казались детьми. Да-да, было нелепое и неудачное замужество в жизни Екатерины, которое напугало на всю оставшуюся жизнь. Самым ужасным было то, что ей вдруг стало казаться, что она не такая, как другие девочки, что она хуже, ущербней, что ей чего-то не хватает, и в том, что замужество получилось неудачным, виновата она одна.

Но тут случилось то самое «вдруг», которое так любит подбрасывать шутница-судьба. В ее жизни появился Юрий Алексеевич Югжеев. Она готовилась к экзамену по английской литературе, просиживая целыми днями в городской библиотеке, обложившись толстыми томами критических реалистов девятнадцатого века и словарями. Это было, о, Господи, как же давно это было! Лет семь тому назад, пожалуй. Он сел рядом. Шуршал страницами, скрипел пером. Был погружен в работу. На нее не смотрел. Но шестое или седьмое чувство подало сигнал, что ею заинтересовались. Женщины интуитивно угадывают подобные вещи, иногда даже до того, как это произойдет на самом деле. А потом он сказал:

— Извините, девушка, вы не могли бы мне помочь? Я застрял на этой строке. — Он пододвинул к ней томик стихов Блейка, открытый, разумеется, на знаменитом «Тигре». Банально и просто. Действующее безотказно в силу простоты. Плюс Блейк. Такие замечательно возвышенные интересы. Голос его был слегка высокомерен. Он смотрел ей прямо в глаза серьезно, без улыбки, не как заурядный приставала. Екатерина смутилась и покраснела.

— Вот здесь мне не совсем понятно, — продолжал молодой человек, — в каждой строфе первая строчка рифмуется со второй, а третья с четвертой, но вот в самой первой строфе третья и четвертая почему-то не рифмуются[16].

Они вдвоем склонились над книгой, и Екатерина ощутила приятный запах его одеколона. Она объяснила, как нужно читать слова, чтобы получилось в рифму.

— Спасибо, — сказал молодой человек, — вы мне очень помогли. — Отодвинувшись от Екатерины, он принялся резво черкать карандашом на листке бумаги, все время заглядывая в книгу и держа палец на нужной строчке. Минут через пять он подтолкнул к Екатерине плоды своих усилий — листок, на котором было написано: «“Тигр”, авторский перевод».

— Вы переводчик? — спросила Екатерина, вспыхнув.

— Вроде того! — серьезно ответил молодой человек. Екатерина, снова покраснев, скосила глаза на листок и прочитала следующие строчки:

Тигр, о тигр горяще-рыжий

В сумраке ночного леса!

Чья бессмертная рука образ яркий и опасный,

Саблезубый и хвостастый на картину нанесла?

— Ну как? — спросил молодой человек. — Нравится?

— Даже не знаю, — соврала Екатерина. Перевод ей не понравился. — Как-то непривычно. Довольно бесцеремонно.

— Классика — это не догма! — назидательно произнес молодой человек. — Классическое наследие требует переосмысления в каждую новую историческую эпоху, ибо устаревает. Вы только вслушайтесь: «Образ яркий и опасный, саблезубый и хвостастый!» Экспрессия, сила, а?

Глаза их снова встретились, и, к своему облегчению, Екатерина поняла, что необыкновенный молодой человек, видимо, шутит. Она улыбнулась и сказала:

— А «саблезубый» в современном контексте предполагает связь времен?

— Вот именно! — сказал молодой человек, глядя на нее в упор.

Она не помнит, когда этот высокомерный неулыбчивый взгляд в упор стал раздражать ее. Но тогда до этого было еще очень далеко. Тогда это воспринялось как взрослость, уверенность в себе. Именно эта взрослость и притягивала ее, как магнит. Она росла без отца, робела в присутствии взрослых мужчин и смущалась, когда разговаривала с отцами подружек. Юрий был старше на пять лет. Он был взрослым молодым человеком в отличие от просто молодых людей, которые окружали ее. То есть, возбуждая любопытство, он тем не менее не пугал ее, как взрослый человек.

Разумеется, из библиотеки они вышли вместе. Долго бродили по городу. Забрели в захудалый кинотеатр где-то на окраине, посмотрели «Мужчину и женщину». Фильм был «в масть», как говаривал дядя. Все в этот вечер было прекрасно и необычно!

Юрий окончил медицинский институт в столице, вернулся в родной город по настоянию родителей и теперь пребывал в качестве терапевта в районной больнице. Он вскользь пожаловался на недостаток общения, серость коллег, посетовал, что уехал из Москвы, где можно было прекрасно устроиться. И подтекст был, во всяком случае, она поняла это именно так: «А вот с тобой мне хорошо!» Он не попытался прикоснуться к ней, не сказал ни единой двусмысленности, ни разу не пошутил.

Они расстались около полуночи. Он не попросил номер ее телефона, не постоял у подъезда, ушел, попрощавшись как-то небрежно.

Говорят, мы влюбляемся не тогда, когда встречаем подходящего человека, а когда приходит время. Более неподходящего человека для любви, чем Юрий Алексеевич Югжеев, трудно было себе представить. Но, видно, пришло ее время. Екатерина влюбилась. Мысли ее были заняты новым знакомым. Она вспоминала его лицо, голос, жесты. Его слова о том, что они в чем-то совпали, как два зубчатых колесика в старинных часах. Ах, эти слова звучали музыкой! Она несколько раз прошлась мимо больницы в надежде встретить его. Увидеть хотя бы издали. Отчаянно желая и отчаянно стесняясь этого. А он исчез. Она стала приходить в недоумение, раздумывая, что же могло случиться с ним, и предполагая самое худшее. Через две недели он как ни в чем ни бывало ожидал ее у института. Он никак не объяснил свое исчезновение, а она из гордости ни о чем не спросила. И снова они долго бродили по улицам. Разговаривали о книгах. Он был очень начитан. Те романы, которые Екатерина читала в силу необходимости, он читал ради удовольствия, сам. В оригинале.

Он познакомил ее с Бетховеном, со своей любимой «Одой к радости», и рыжим братом — Вивальди. Открыл Китса, Шекспира, Джейн Остин. Он был сноб, и снобизм его проявлялся в любви к хорошей литературе, хорошей поэзии, классической музыке, литературному языку и дорогой одежде. Он был неплохим пианистом. Екатерина благодарна ему за все, что он ей дал. Но снобизм его также проявлялся в презрении к «быдлу», всему «неэлитарному», что было менее приятно. Кстати, «элитарный» было его любимым словцом.

Как-то он обмолвился о своей подруге, замужней женщине намного его старше. Екатерине даже в голову не пришло ревновать из-за величия и необычности их отношений. Ревность в их мире, как ей казалось, была чем-то неприличным.

Так и тянулись эти отношения. Юрий был как кот, гуляющий сам по себе. Приходил и уходил. Ничего не объяснял. Исчезал по-английски. Появлялся спустя месяц-другой. Снова исчезал.

Никогда не рассказывал о себе. Так, самую малость. Отец, кажется, был военным. Свою профессию Юрий не любил. Не желал лечить плебеев. Екатерину он тоже никогда ни о чем не спрашивал. Не интересовался или держал дистанцию. И странное дело, ее это не задевало. Все, что он делал, было правильно, считала она, хоть и необычно.

Как-то во время прогулок они наткнулись на сокурсников Екатерины. «Катюха, привет! — завопил один из молодых людей. — Ты слиняла, а какой прикол был на последней паре!» Юрий высокомерно молчал до первой попавшейся автобусной остановки, где, холодно попрощавшись, оставил ее одну, сказав напоследок: «Не люблю быдло». Было довольно поздно, и она почувствовала себя неуютно. Улица была пустынной. Автобуса долго не было. Впервые Екатерина обиделась на замечательного Юрия Алексеевича. Если бы он появился на другой день или через неделю, она бы нашла в себе силы сказать ему все, что думала о его неприличном поступке. Но он исчез на два долгих месяца. Появился снова теплым апрельским вечером.

— Как жизнь, Катюша? — услышала она знакомый голос и задохнулась от радостного волнения.

— Прекрасно! Как ты?

— Никак. — Ему было неуютно, неинтересно, скучно, как всегда, впрочем.

Они снова бродили по городу, не сговариваясь, сворачивая на знакомые улицы. Деревья были покрыты зеленым пушком. В воздухе витал легкий горьковатый запах дыма. Горожане чистили сады и улицы от прошлогодних листьев, устраивая многочисленные костры.

Юрий раздражал и притягивал ее одновременно. Удивителен механизм приязни! Знаешь, что человек неприятный, плохой, неподходящий, а вот тянет к нему, и ничего тут не поделаешь! Химия?

Эти вялотекущие отношения продолжались до самого окончания института, вернее, до отъезда Екатерины в Терновку, куда она уехала по распределению.

Она пробыла там год. Весь год ее преследовала мысль о бессмысленности ее существования. В селе часто не было света. Жгли свечи. Ученики испытывали сложности с родным языком. Как, впрочем, и учителя, которые были заняты огородами, скотиной, базаром. Иначе не выжить. Английский воспринимался как ненужная роскошь.

Конечно, она вспоминала о Юрии. Но образ его становился все более расплывчатым и нереальным. В этой жизни ему места не было. Впрочем, а где же было его место? И было ли вообще? Его эстетство и высокомерие казались ей теперь искусственными и просто глупыми. «Тебя бы сюда пожить, — думала Екатерина, — увидеть, как борется за выживание это самое быдло, которое ты так презираешь. И умудряется сохранить при этом человеческое достоинство и доброту».

Как-то во время урока, заняв детей самостоятельным переводом, Екатерина подошла к окну. Стоял ранний октябрь. Листья на деревьях еще держались, радуя глаз глубокими сочными красками. Одуряюще пахло вялой травой, землей, далеким дымом. Запах этот будил сожаления и грусть: «Еще один год уходит». В это время на площадь перед школой въехал длинный черный автомобиль. Объехав полыхающую поздними георгинами клумбу, он остановился у школьного крыльца. Открылась дверца, и из автомобильного нутра выбрался Юрий Алексеевич Югжеев, собственной персоной. Екатерину обдало жаром. Вот уж кого она не ожидала здесь увидеть! Как он сюда попал? Он — в селе? Добрался по сельской дороге, годящейся только для трактора или танка, в своей шикарной машине! Она застыла у окна, не помышляя выйти или окликнуть Юрия. Дети, почувствовав ее замешательство, повскакивали со своих мест, пытаясь рассмотреть за окном то, что увидела учительница. Юрий услышал их голоса, поднял голову и увидел Екатерину. За радость, озарившую его лицо, «физиономию», как говорил он, она простила ему многое.

— Здравствуй, Катюша, — сказал он, о, чудо, улыбаясь, — как жизнь? Ты можешь выйти?

— Могу, — ответила она, смутившись и покраснев, как сельская барышня.

Ученики, разумеется, выскочили первыми и, галдя, облепили необыкновенную машину. Черно-лакированная, длинная, приземистая, с большими круглыми фарами, напоминающими фонари, она была из другой жизни. Из той, где прекрасные беззаботные женщины, смеясь, пьют шампанское, а мужчины бросают к их ногам состояния. На капоте, в сине-черно-белой лакированной кокарде, сияли крупные буквы «BMW».

— Довоенная модель, — небрежно сказал Юрий, — подлинная, а не ретро, антик, единственная в своем роде.

— Какая прелесть! — восхитилась Екатерина. — Это сколько же ей?

— Около шестидесяти, я думаю, не меньше. Старушка уже. Садись, Катюша, эх, прокатимся!

Он оставался с ней три долгих безмятежных дня. Три дня прогулок по полям, разговоров, поездок на необыкновенном автомобиле. Как-то они жгли костер посреди убранного картофельного поля и пекли подобранную тут же картошку. Сухая картофельная ботва, сгорая, оглушительно трещала и выпускала снопы искр. Они молча смотрели на огонь, поддавшись его первобытной магии. Юрий выкатил прутиком большую картофелину, почистил ее, перекидывая с одной ладони в другую, и они съели ее, словно исполняя некий важный ритуал: разделили между собой хлеб — картошка ведь тот же хлеб — и теперь связаны навеки. Долго сидели, прижавшись друг к другу. Было очень тихо. Костер догорал, уступая место холодной осенней ночи. Воздух был пронзительно свеж и прозрачен. Высыпали первые звезды. Екатерина чувствовала, как покой и единодушие опустились на них. А что чувствовал Юрий? Наверное, то же самое. А может, и нет. Никто никогда этого не узнает. «Чужая душа — потемки», — любила повторять бабушка.

Екатерина была счастлива. Она чувствовала, как что-то определяется в ее жизни. «Жених приехал, — рассказывала ее хозяйка любопытным соседкам, — доктор!» Юрий был мягок с ней и почти нежен. Ностальгически вспоминал их встречи, как он первый раз увидел ее, читал стихи. Свои собственные. Очень красивые, но какие-то бессмысленные. Там была такая строчка: «Время лилось июлем ягод…» Больше ничего она из этих стихов не запомнила. Потом он уехал, так ничего и не сказав, оставив ее в недоумении — а что же теперь?

Она все время ожидала чего-то. Ей казалось, что вдруг откроется дверь и он войдет, непременно с цветами. Или что он ждет ее у школьных ворот. Ей даже чудилась его длинная, слегка сутулая фигура у крайней яблони.

Ничего не произошло. Он не приехал и не написал. Исчез, как и раньше, бесследно. Она доучила свой класс до конца учебного года и вернулась домой. По сути, сбежала.

Времена менялись, и люди менялись вместе с ними.

Она стала работать в одной из районных школ города, куда устроил ее Андрей Николаевич.

И вдруг однажды на улице кто-то произнес у нее над ухом полузабытое: «Как жизнь, Катюша?» Это был, разумеется, Юрий. Он изменился, слегка располнел, чуть постарел или возмужал, отпустил длинные волосы, что придавало ему поэтический вид. Длинное пальто, небрежно распахнутое, длинный шарф… «Что нового?» — «А у тебя?» Он женился. Два года уже. Как оказалось потом, в октябре, в том самом октябре, когда навестил ее в Терновке. Ни смущения, ни вины он, конечно, за собой не чувствовал.

Они снова бродили по знакомым улицам. Если бы у Екатерины кто-то был, встреча эта кончилась бы ничем. Но она была одинока. В том возрасте, когда одиночество особенно мучительно. И история повторилась. Они снова были вместе. Он брал ключ у какого-то приятеля, и время от времени они проводили в чужом доме пару часов.

Юрий просил ничего не трогать в чужой квартире и каждый раз внимательно осматривался перед уходом. Как-то раз, увидев томик Китса на книжной полке, Екатерина не удержалась, вытащила его и, открыв, прочитала на титульной странице: «Дорогому Юрочке в день рождения от мамы. Книга — самый верный и надежный твой друг, помни это». Она задохнулась от гнева — это был его дом, а вовсе не его друга! Он, не желая пускать ее в свою жизнь, придумал эту ложь! Боже, какое унижение! А где же его жена? А может, он и не женат-то вовсе? Подонок! Вон отсюда! Она почти бежала по улице, с трудом удерживая слезы. Так ей и надо! Ведь прекрасно понимала, что он за человек, понимала, что ни тепла, ни радости, ни любви он ей никогда не даст. Понимала, все понимала! Холодный, бесчувственный эгоист! Эстет! Музицирует, стихи сочиняет, переводами увлекается! Зубчатые колесики! Бесплоден! Бесплоден и убог! Ничтожество! Быдло! Вот именно, быдло!

Потом он позвонил. Примерно через полгода. Она держалась холодно. Он — как ни в чем не бывало. «Неужели он ничего не понимает? Неужели не понимает, что ведет себя неприлично?» «Он ведет себя так, как нужно ему. А ты или принимай его таким, каков он есть, или не принимай вовсе, он ведь тебе не навязывается. Выбор за тобой», — расставил все на свои места справедливый внутренний голос.

— Не звони мне больше, — сказала она тогда, гордясь собой. Все-таки она указала ему на дверь!

— Тогда позвони ты мне…

Она почувствовала, что он улыбается.

— …veni te ad me![17] Приди ко мне!

Она бросила трубку, ожидая, что он перезвонит и тогда она снова бросит трубку. Но он не доставил ей подобного удовольствия. «Играет, как кот с мышью, — однажды пришло ей в голову, — цапнет лапой и наблюдает — ждет, что будет дальше». Позже она поняла, что он вовсе не играл с ней. Ему и в голову не приходило, что его поведение оскорбительно!

Потом все сгладилось и забылось. Они опять где-то столкнулись, пошли в кино, кажется. И так далее, и тому подобное… Не совсем так, как раньше, правда, а в каком-то новом качестве отношения продолжались. Однажды она поймала себя на мысли, что ей нравится говорить ему гадости. Рассказывая ей какую-то историю, он сказал: «Оттянулся по полной программе». Екатерина тут же заметила, что раньше он таких слов не употреблял. Он ответил в том смысле, что, когда имеешь дело со жлобами, сам становишься жлобом. И тут Екатерина с удовольствием ударила наотмашь:

— А ты и был жлобом. Хамство — твое естественное состояние!

— Я хам?! — вскричал Юрий. — Ты с ума сошла!

Ей удалось задеть его. Она испытала мстительную радость.

— А когда ты меня среди ночи бросил на улице и ушел, это разве не хамство?

— Сама виновата. Ты меня оскорбила тогда!

— Сейчас я тебя опять оскорбила! Уходи!

И вот он сидит перед ней, можно сказать, старый друг. Постарел, залысины обозначились, кончики губ опустились. Отяжелел, обрюзг. Но… все-таки было что-то в нем, некий артистизм, порода, шарм, что-то, что делало его интересным и незаурядным. И желанным? Трудно сказать. Может быть, самую малость… Она освободилась от него, не смотрела снизу вверх, не восхищалась. Он вызывал в ней почти родственные чувства, любопытство и, пожалуй, симпатию. Может быть, жалость. Ведь обречен на одиночество. Нет в его жизни ни тепла, ни привязанности. И не будет. А может, ему вовсе и не нужны тепло и привязанность? Есть книги, есть музыка, театр, сочиняет стихи. А «роскошь общения»? А радость единомыслия, сочувствие? А к ней он зачем приходит?

— Как твои больные? — спросила Екатерина, прерывая затянувшееся молчание. Она в отличие от Юрия Алексеевича никогда не умела «держать паузу».

— У меня больше нет больных, — отвечал тот равнодушно и как бы нехотя.

— То есть как это нет?

— Нет. Я ушел из больницы.

— Почему?

— Устал. Знаешь, я глубоко убежден, что социальная справедливость начинается с бесплатного медицинского обслуживания. Все остальное менее важно. — Он помолчал, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Мне стало стыдно говорить пациентам: «Вам нужно это лекарство, но, к сожалению, у нас его нет. А вот в такой-то аптеке оно есть», зная, что никогда этот человек не сможет купить его в частной аптеке или на черном рынке. Мне надоели врачи, вымогающие деньги у больного. Есть деньги — будешь жить, нет денег — умирай. Мои родители тоже врачи. Они, наверное, последнее поколение врачей, верных клятве Гиппократа. Если бы я был не из докторской семьи, мне было бы легче. Я устал от непрофессионализма, равнодушия, отсутствия врачебной этики. — Как будто бы горечь послышалась в его голосе. — Устал, подумал и ушел. А кроме того, ты же знаешь, — продолжал он после паузы, порыв его угасал на глазах, — я никогда особенно не любил свою профессию.

Он прикрыл глаза ладонью, отдыхая от произнесенной речи.

— И что ты сейчас делаешь? — Екатерина, не отрываясь, смотрела на Юрия.

Что-то новое появилось в нем — может, действительно устал? Сочувствие шевельнулось было в ее душе, но она вовремя себя одернула.

— Разве так важно что-то делать? — Он с любопытством смотрел на нее, ожидая ответа.

— А жить на что?

— Ах да, совсем забыл о жизненных потребностях. О грубой реальности. Устроился тут в одно место. Вернее, устроили. Благодарные пациенты.

— И что же ты теперь делаешь? — повторила она.

— «И не мешает ли это тебе оставаться человеком», как сказала одна чеховская героиня. Нет, Катюша, не мешает. Наоборот, мне комфортно сейчас. Я делаю любимую работу, не испытываю отрицательных эмоций. Почти не испытываю, если быть честным и откровенным. То есть испытываю, но в гораздо меньшей степени, чем раньше. К тому же работа эта очень неплохо оплачивается. — Он, улыбаясь, смотрел на Екатерину. Какое-то даже милое лукавство сквозило в его взгляде. Он действительно переменился! Не устал, нет, а скорее, как бы это сказать… успокоился, что ли!

— Так что же ты все-таки делаешь?

— Таперствую. Играю то есть на фортепьянах. В ресторане.

— Что? Ты в ресторане? Ты?

— Ну что ты заладила, Катюша: «Ты! Ты! Ты в ресторане!» Рестораны есть разные. Есть кабак, а есть ресторан! В кабаке играют калинку-малинку, пьют водку и бьют друг другу морды. А там, где я, все совсем иначе. Туда приходят не просто богатые люди, а очень богатые, мультибогатые. Те, которые делают не только деньги, но и политику. Там устраивают деловые свидания, заключают сделки. Они говорят, что под классическую музыку им думается легче. Такие вот необыкновенные люди, эти не просто новые русские, а новые новые русские.

— Мафия?

— Что ты хочешь от меня услышать? Тебе, как всегда, хочется расставить точки над «i». Классовое чутье проявить. Изволь. Да, я думаю, это мафия! Всесильная, всепроникающая, устанавливающая законы.

— Законы джунглей!

— А вот тут-то, Катюша, ты не совсем права! Законы, может быть, и жесткие, по принципу — сильный всегда прав, но не забывай, что в нашей стране законы никогда не работали. Мафиозные законы работают, они жизнеспособны, а смягчение их — дело времени. Заканчивается дикий период первоначальных накоплений. О нем еще классики писали. Ничего нового не происходит. Все уже было когда-то. Все было, Катюша. Подрастает младшее поколение, молодая генерация, получившая престижное образование, зачастую за рубежом. Она-то и станет деловой элитой страны. Ему работающие законы в первую очередь нужны. А ты сама кому услуги оказываешь в своем бюро? Я уверен, у нас с тобой одни и те же клиенты! Вот так! — Юрий говорил непривычно мягко, терпеливо, не раздражаясь, как с ребенком или… «Придурком», — подумала Екатерина.

Воцарилось молчание. Екатерина не узнавала Юрия. Исчезли непримиримость, недовольство всем миром, высокомерие. Бунтарство исчезло. «Сломался он, что ли?» — пришло ей в голову. Теперешний Юрий Алексеевич был, бесспорно, приятнее прежнего, но… это был совсем чужой человек, которого она не узнавала. Он смотрел на нее испытующе, с легкой усмешкой, словно читал мысли.

— В некоторых европейских странах, — начал он свою любимую фразу, — существует странный обычай. Там обед подают так поздно, что никогда не знаешь, поздний ли это обед или ранний ужин.

— Ты голоден? — спохватилась Екатерина.

— Катюша, Катюша, ты забываешь, где я теперь работаю. Там голодных нет. От кофе, если не трудно, я бы не отказался.

Юрий выпил две чашки кофе, посидел еще около часу, задремал слегка. Потом посмотрел на часы:

— Неужели три? — и засобирался домой. — Я позвоню, — сказал он, прощаясь, и коснулся губами ее щеки. Невероятно!

Она почти заснула, когда раздался телефонный звонок. «С ума сойти!» — простонала Екатерина, нащупывая телефонную трубку.

— Катюша, — услышала она знакомый голос, — я уже дома!

— А я уже сплю! Ты знаешь, который час?

— О, уже четыре! Да, поздновато, извини.

— Какого черта тебе нужно? Мне завтра рано вставать!

— Уже сегодня, — поправил Юрий Алексеевич. — Какая ты грубая, Катюша!

— Пошел вон!

— Тебе замуж нужно, Катюша, причем срочно. Ты на глазах превращаешься в мизантропическую старую деву. Я тебя не узнаю!

А она было решила, что он переменился!

— Не звони мне больше! — завопила Екатерина. — Я не хочу тебя видеть!

— Слышать, — поправил Юрий. — А замуж за меня пойдешь?

— Что? Что ты сказал?

— Я спросил, пойдешь ли ты за меня замуж, — раздельно выговорил Юрий, — но я понимаю, вопрос серьезный, и девушке полагается подумать, хотя бы для виду. Даже если она согласна. Я подожду. Но недолго, имей в виду.

Екатерина бросила трубку. Через минуту телефон снова зазвонил.

— Спокойной ночи, любимая, — услышала она, — помни, я жду. — И короткие сигналы отбоя.

— Спи, — приказала себе измученная волнениями сегодняшней ночи Екатерина, — все ответы и решения — завтра, завтра, завтра!

Глава 6

ЕКАТЕРИНА И ГАЛКА

На рассвете Екатерине приснился крошечный мальчик («Диво», — говорила бабушка), который горько плакал, так как потерялся. Екатерина взяла его за ручку и принялась оглядываться вокруг в надежде обнаружить признаки суеты, шума и услышать крики испуганных родителей. Но все было тихо. Никто его не искал. Потом мальчик запросился на ручки. Екатерина подняла его и прижала к груди, почувствовав тяжесть и теплоту маленького тельца. Он перестал плакать и замурлыкал. Екатерина подумала, а может, взять его себе? В этом месте сон ее стал совсем прозрачным, мальчик исчез, а мурлыканье стало явственным. Екатерина открыла глаза и увидела усатую морду кота Купера, он же Марсик, Марсюлик или просто Сюлик для своих, который непринужденно расположился рядом с ее подушкой. Кот проник в дом через никогда не закрывавшуюся форточку на кухне. Умный зверь научился открывать ее снаружи, для чего вытягивался на подоконнике во весь рост и толкал стекло лапой. Когда форточка открывалась, он вспрыгивал на оконную раму, а оттуда в кухню. Обычно Екатерина, у которой был чуткий сон, просыпалась от стука форточки и тяжелого прыжка Купера на подоконник, затем на стол и вслед за этим на пол, но, видимо, события этой ночи так измотали ее, что она спала как убитая.

Купера-Марсика, крошечным трехнедельным котенком, принесла в подарок частная ученица Ирочка. Года, пожалуй, четыре тому назад.

— У нашей Мурзы их пятеро, — объяснила она, — этот — самый… — она замялась, — самый… хорошенький!

Котенок был светло-серый с темными поперечными полосами, толстым животом и тонким мышиным хвостиком. Он смешно заковылял по столу, обнюхивая все, что попадалось ему по пути. Взобравшись на учебник разговорного английского Купера и Рубальского, он застыл, полуприсев на задние лапы. Кончик его хвоста слегка подрагивал от напряжения. Екатерина и Ирочка молча наблюдали, как под ним появилась и стала растекаться небольшая лужица. Закончив, котенок постоял еще немного, словно прислушиваясь к чему-то, потом, осторожно поднимая лапки, отступил в сторону и стал загребать воображаемый песок. Делал он это сосредоточенно и долго. Невозможно было удержаться от смеха, глядя на его вдохновенно-серьезную физиономию. Потом он возобновил путешествие. Попытался влезть на кипу тетрадок, сорвался и, упав на спину, замер с поднятыми кверху лапами. Прошла минута, другая. Котенок не шевелился.

— Может, он в обмороке? — предположила Ирочка. Котенок, не меняя позы, повернул голову на звук ее голоса и уставился на них блеклыми сизо-голубыми глазами. И снова замер.

— Ты уверена, что это котенок? — спросила Екатерина.

У малыша, лежащего на спине и внимательно их рассматривающего, было маленькое треугольное личико, производившее впечатление вполне осмысленного, непропорционально большие задумчивые глаза и круглые уши с загнутыми наперед кончиками.

— Конечно, котенок! — сказала убежденно Ирочка. — Это же нашей Мурзы ребенок!

— А остальные такие же?

— О нет! Те — другие! Обыкновенные!

Некоторое время они молча наблюдали за котенком, который, в свою очередь, по-прежнему не двигаясь, наблюдал за ними. Потом Екатерина унесла его на диван и урок возобновился. Котенок уснул в вертикальном положении, забившись между подушкой и спинкой дивана. Издали казалось, что он стоит на задних лапах.

Татьяна Николаевна не любила кошек и сначала запротестовала — они тогда еще жили вместе, — но стоило ей увидеть, как котенок упал, сорвавшись с дивана, шлепнулся на спину и застыл, подняв лапки («Нарочно он, что ли?» — подумала Екатерина), она сдалась, только сказав: «Надеюсь, он не ушиб позвоночник?» Врач в ней всегда брал верх. Котенок тут же выдал свой коронный номер. «Коронку», — как говорил еще один из Екатерининых учеников. Он повернул голову в ее сторону и уставился на нее круглыми глазами-блюдцами. Триумф был полный. Татьяна Николаевна сама выбрала ему имя — Марсик. А вечером позвонила Ирочка и спросила: «Как там наш Купер и Рубальский? Привык уже?»

Марсик Купер-и-Рубальский был необыкновенным котом. Он не мяукал, часто падал, срываясь с занавесок, портьер и одежды, висящей на вешалке в прихожей. Упав, надолго застывал. Но самой удивительной его особенностью было то, что, когда его звали, он поворачивал голову и внимательно смотрел в глаза позвавшему. А если он сидел спиной, то запрокидывал голову далеко назад, пытаясь рассмотреть вас в такой «позитуре» (словечко из словаря тети Нины). При этом часто терял равновесие, валился набок и застывал. «Он же видит меня вверх ногами! — удивлялась Татьяна Николаевна. — Почему он не повернет голову, как все нормальные существа? И почему он все время падает? Может, у него что-то с вестибулярным аппаратом?» Почему, почему? Никто не знал почему. А почему у него кончики ушей загибались наперед? Порода такая? Екатерина иногда пыталась разогнуть их, и ей казалось, что они поддаются. Но потом кончики Куперовых ушей снова приобретали привычную форму. «Как увядшие листики!» — говорила Ирочка.

Мяукать Купер так и не научился, зато научился разговаривать. И рос, рос, пока не превратился в большущего темно-серого красавца кота. С детской привычкой спать на спине с поднятыми кверху лапами.

Увидев, что хозяйка проснулась, Купер заглянул ей в глаза, прищурился и издал нежный вопросительный звук: «Ммр-м?», что на его языке означало: «Ты не сердишься? Я тебя, кажется, разбудил?»

— Конечно, сержусь! Конечно, разбудил! — ответила Екатерина, хватая кота за холку и слегка трепля его. Купер тут же цапнул ее зубами за руку. Совсем небольно, понимая, что с ним играют. Потом освободился от ее руки, потянулся, поочередно вытягивая в сторону лапы, и сказал:

— Мр-м?

— А не рано кушать? Только, — она посмотрела на часы, — о Господи, еще семи нет!

— Мр-р! — не согласился кот. «Вовсе не рано! Кушать нужно тогда, когда хочется».

— У вас с Юрием Алексеевичем ни стыда ни совести! — заключила Екатерина, откидывая одеяло и нашаривая на полу тапочки. — Ну, пошли!

Купер, наблюдавший за процедурой подъема, сидя на коврике у кровати, вскочил и помчался вперед, задрав хвост. В кухне он, оглушительно мурлыкая, стал тереться головой о дверцу холодильника.

— Ах ты, глупый, — засмеялась Екатерина, — я даю тебе молочко и колбаску, а вовсе не этот ящик!

Купер, оглядываясь на хозяйку, возбужденно переступал лапами, издавал слабое сиплое «мр-р-рао» и ждал, когда откроется вожделенная дверца. Получив котлету, он унес ее в угол, где стояла его мисочка. Ел, как всегда, бесшумно и аккуратно.

— Купер, ты мое сокровище, — Екатерина погладила его полосатую спинку, — самый умный на свете кот, хотя даже в школу не ходил и вообще родился в подвале. Но, как сказал один гениальный сказочник, не страшно родиться в гусином гнезде, если ты вылупился из лебединого яйца! С холодильником, правда, ты не совсем прав, ну да с кем не бывает. Никто не бывает прав всегда, а зато ты у нас умница, красавец, хитрец и гулена! Соскучился небось по мамочке? — так приговаривала Екатерина, радуясь живой душе, которой она была нужна. Мамочкой она называла не себя, а свою маму, Татьяну Николаевну, которая уже третий месяц находилась у своей подруги в Крыму и которая в Купере души не чаяла.

— Я тоже соскучилась. Ничего, я надеюсь, она скоро вернется. В последнем письме она пишет, что очень ей нас с тобой не хватает, слышишь? Причем не столько меня, сколько тебя, судя по всем ее вопросам — что-то он ест-пьет, гуляет ли по ночам… Меня она не спрашивает, гуляю ли я по ночам и что я ем!

Она налила Куперу молока и опять легла в постель в надежде уснуть. Но мысли ее, как и следовало ожидать, вернулись к фотографии, все детали которой она уже знала наизусть.

«Что же там такое в этой фотографии, — в который раз спрашивала себя Екатерина, — что? Семья толстяков? Вряд ли. То есть, может, и они, но мы оставим их на потом. Моя женская интуиция при взгляде на них молчит, а если и говорит, то совсем не то».

Вспомнив о женской интуиции, Екатерина вспомнила также о следователе Леониде Максимовиче и почувствовала угрызения совести. «Еще чуть-чуть поиграю и пойду сдаваться! — пообещала она себе. — Так, что еще? Меня интересует машина, синяя иномарка. Номер виден неотчетливо, но если увеличить изображение… Как?» Екатерина вскочила с постели и босиком бросилась в соседнюю комнату к телефону. Купер, мирно умывавшийся, сидя на ковре, с испуганным «Мр-р-р!» взлетел на книжный шкаф.

Услышав знакомое хрипловатое «алле» через «е», Екатерина закричала:

— Галка, ты? Голос какой-то не твой!

— Здрасьте, — послышалось в ответ, — неужели Катька? Ну, мать, ты даешь! Ты б еще лет десять не звонила… Голос не мой! А какой может быть голос у нормального человека, женщины, можно сказать, которого, то есть которую, будят в пять утра? А как я выглядываю, ты хоть помнишь?

— Помню, помню… Уже восемь! Почти. Кто рано встает, тому Бог дает!

— Короче, чего надо?

— Деловая ты стала!

— Катька, чучело, ни за что не поверю, что ты звонишь просто так об такое время суток! Ты у нас деловая, капиталистка, время — деньги, не то, что мы. А мы, что ж, мы, как все, крутимся, друзей не забываем. Ну?

— Баранки гну!

Задушевный бесконечный треп ни о чем и обо всем, полузабытый школьный сленг, всякие смешные словечки, придуманные ими самими, тайны, известные только им двоим, хохот по малейшему поводу и без и полное доверие, когда веришь другу больше, чем себе, — вот что связывало этих двух девочек, а теперь вполне взрослых женщин, на протяжении полутора десятка лет.

Галка, некрасивый, веснушчатый, коренастый подросток, с фигурой, похожей на обрубок, бойкая и драчливая, как мальчик, вошла, вернее, ворвалась в жизнь Екатерины, когда той было лет двенадцать. Однажды вечером она позвонила в дверь их квартиры, в слезах и соплях, и, рыдая, бросилась на шею Татьяне Николаевне к немалому удивлению последней.

Они долго говорили в спальне за закрытой дверью, а Екатерина, сгорая от любопытства и ужаса, не шелохнувшись, просидела все это время в гостиной на диване.

Девочки никогда не дружили из-за разницы в возрасте, характере и, возможно, в социальном положении. Татьяна Николаевна заведовала городской больницей, а Галкин отец работал мастером в доках, мама же ее не работала вообще и сидела дома, обшивая всю улицу. Она была старательная рукодельница, но никудышный дизайнер, а потому платья, жакеты и блузки, которые она создавала, поражали тщательностью отделки и убогим внешним видом. Клиентурой ее были в основном пенсионерки и сельские женщины, переселившиеся в город. Тетя Настя, так ее звали, была странным существом, Спящей красавицей, в силу своего полного отсутствия в нашей реальности и пребывания неизвестно где, где-то в другом измерении, мысленно, разумеется. Руки ее постоянно что-то производили — готовили, шили, вязали, убирали, делая то, что не требовало интеллектуальных усилий, а лицо поражало незнакомого человека абсолютно потусторонним выражением, рассеянной мягкой улыбкой и неузнающим взглядом. Нет, нет, не подумайте, что у нее были проблемы с психикой, вовсе нет, она была вполне нормальной женщиной. Ее чувство осознанности окружающей реальности напоминало человека, которого трудно застать дома. Трудно, но не невозможно. Над ее рассеянностью подсмеивались, рассказывали анекдоты, вроде того, что кто-то однажды видел ее в проливной дождь с нераскрытым зонтиком над головой.

Отец Галки был тоже необычной личностью, но совсем другого плана. Скандальный, вздорный тип, всюду сующий свой нос — честь и совесть двора! Идеалист, пожалуй, в своем роде. Он делал занудные замечания всем, кто попадался ему на глаза — нянькам с младенцами, детям, бегающим там, где не положено, владельцам автомобилей, — учил всех, как должно быть, как надо, чтобы было, в силу своего довольно убогого представления о морали, общественном порядке и правилах поведения. Особенно доставалось «подросткам и молодежи» (с ударением на первых слогах), у которых все было очень плохо — и одежда, и манеры, и внешний вид.

Екатерина всегда думала, что так эти слова произносят исключительно сатирики и юмористы с эстрады для потехи честного народа, но оказалось, что не они одни. А неутомимые подростки, дикари-охотники уже в силу своего возраста, всегда готовые загнать зверя, сцепиться с врагом-взрослым, ввязаться в драку ради драки, не важно из-за чего, обходили его «десятой дорогой» (еще одно из любимых бабушкиных выражений), возможно, отчасти из-за Галки, которая была душой дворового общества, той самой девчонкой, с которой хорошим девочкам не разрешают водиться.

Этому типу посчастливилось найти единственную женщину, которая, связав с ним свою жизнь, не считала себя обездоленной. Его полуграмотные, дремучие лекции на темы падения нравов она выслушивала молча, занимаясь своим делом — шитьем или вязанием, иногда кивая в знак согласия. Вернее, она просто не слышала мужа, как всегда, думая неизвестно о чем. А кивала она вовсе не потому, что была согласна с ним, а Бог ее знает, почему, может, петли считала. Большего от нее и не требовалось! Галка, в свою очередь, также пропускала мимо ушей наставления отца. Да и виделись они не часто — графики их деятельности не совпадали. «Честь и совесть» работал по сменам, а у Галки всегда находился повод сбежать в случае нужды, ссылаясь на дополнительные занятия. К чести Семена Гавриловича, образование было для него чем-то вроде священной коровы, и слова «дополнительные занятия» действовали безотказно, не вызывая никаких вопросов, а только умиленное «Учись, детка!». Как многие идеалисты, абсолютно не знающие человеческой натуры, он верил тому, что видел, и обмануть его было парой пустяков.

И надо же было такому случиться именно с Галкой! «Папа меня убьет!» — рыдала она, умоляя Татьяну Николаевну «устроить ее на аборт».

Последовали долгие уговоры не спешить и подумать, ведь ничего страшного не произошло, сейчас не Средние века, операция эта опасна не только для здоровья, но и из-за возможного бесплодия в будущем. «Ты же любишь детей?» — спрашивала Татьяна Николаевна. Обалдевшая от слез Галка, которая уже и сама не знала, чего хочет, неуверенно кивала, что любит.

Татьяна Николаевна спустилась на второй этаж в Галкину квартиру на переговоры. Известие вывело тетю Настю из транса и, кажется, обрадовало. Она сказала, что ребенка они, конечно, оставят и она сию минуту начинает вязать ему приданое. На вопрос о возможной реакции мужа она сказала: «Ну что вы, какой скандал? Сеня обожает Галочку, он будет рад!» Самым удивительным было то, что она не ошиблась. Семен Гаврилович, конечно, пошумел для вида, но быстро успокоился и вошел в роль будущего деда, заставляя Галку есть побольше фруктов, так как мальчику нужны витамины. Он был уверен, что у него будет внук и наследник, мужчина, которого он будет учить житейским премудростям, брать с собой на рыбалку и обсуждать всякие мужские дела.

В положенное время Галка родила мальчика Павлика. Татьяна Николаевна стала его крестной, кто ж еще? Екатерина помнит, как Галка впервые вышла с Павликом во двор. Мальчик спал в коляске, а Галка, важная, похорошевшая, подробно рассказывала, как прошли роды, сколько Павлик весил, сколько набрал сейчас, как он ест, спит и какой он умный — уже узнает деда! Как увидит — сразу в рев!

Удивительно, что Галка и Екатерина подружились, такие разные, с таким разным житейским опытом, одна — опытная и разбитная, другая — несмелая и «домашняя». Старая затрепанная поговорка о сходящихся противоположностях опять подтвердила свою истинность. Но с другой стороны, с кем же еще Галке было дружить? С девочками ей всегда было неинтересно, «бабские» разговоры ее не привлекали в силу того, что женственностью, которую девочки осознают лет с десяти, она не обладала. Парадоксально, что эта история приключилась именно с ней, а не с девочкой, полностью осознавшей свою женскую притягательность для мальчиков. Но что случилось, то случилось! А после родов интерес ко всем друзьям-мальчишкам испарился, и она осталась одна. А тут Катюша, такая наивная и добрая! Это была не дружба, а наваждение. Они не могли дня прожить друг без друга и жили практически на два дома — то у Галки, когда Семен Гаврилович был на работе, то у Екатерины, когда он был дома.

В отличие от Екатерины у Галки был замечательный неунывающий характер. Она твердо стояла на земле, никогда не жаловалась, ничего ни от кого не ожидала и рассчитывала только на себя. Родив Павлика, она перешла в вечернюю школу, затем выскочила замуж, развелась, закончила радиотехнический техникум, так как имела склонность к точным наукам, снова вышла замуж за мальчика девятнадцати лет с ангельской внешностью по имени Вениамин. Родила близнецов — Лисочку и Славика.

Екатерина тогда училась в институте, и они почти перестали видеться. Но однажды, в критическую для себя минуту, Екатерина разыскала Галку через тетю Настю и примчалась припасть к ее широкой груди.

Галка у себя на радиозаводе получила четырехкомнатную квартиру, и они только переселились. Беспорядок был страшный — всюду узлы, коробки, старые газеты. Беспорядок и бедность.

Галка, толстая, растрепанная, в замызганном халате, обрадовалась подруге. Некрасивое лицо даже похорошело от переполнявших ее чувств.

— Катька, вот не ожидала! Я думала, ты меня совсем забыла! Загордилась! Конечно, я понимаю…

В комнате не было ни стола, ни стульев. Они уселись прямо на постель — старый матрас, стоящий на кирпичах. Галка принесла чашки с чаем.

— Вообще-то можно на кухне, — сказала она, — но там еще хуже!

Удивительно, но она совсем не стеснялась бедлама, царившего у нее в квартире. Лисочка и Славик, ласково-бесцеремонные, хорошенькие, в Вениамина, чумазые, как цыганчата, набросились на гостью и мигом распотрошили коробку конфет, которую та принесла. Тут же прыгал черный веселый щенок с широкой дельфиньей мордой. Компания подобралась радостная, шумная и нахальная. Появился Павлик, очень серьезный, и вежливо поздоровался. Сказал, что ему нужно в школу, у них дополнительные занятия.

— Знаем мы эти дополнительные занятия! — засмеялась Галка.

— Ну, мама! — сказал с укоризной Павлик, покосившись на гостью, вежливо попрощался и ушел.

— Видала? — спросила Галка. — Самый приличный из всей семьи, не то что эти злыдни. — Она кивнула на злыдней, примеряющих пальто и шляпу Екатерины. Пушистый шарф красовался на шее у собаки. — Хотя и зануда, и в кого он только такой? — добавила она, рассеянно созерцая действо, развернувшееся у нее перед глазами, чем напомнила Екатерине свою мать. — А ты как? — спохватилась Галка. — Выглядишь шикарно, пахнешь — с ума сойти! Французские?

— Французские, отец Эрика подарил.

— Везет же некоторым, а мой свекор меня и знать не хочет, не говоря уже о свекрухе. Хотя, грех жаловаться, помогают и внуков любят, балованные, правда, говорят!

Екатерина почувствовала неловкость. Она со своими дурацкими проблемами и французскими духами была здесь чужая. Она сидела, не зная, что сказать и как, не обидя Галку, подняться и уйти. Они уже давно не дети, у них разные судьбы, и понять друг друга им будет трудно. Паузу прервала Галка, хлопнув Екатерину по спине и сказав:

— Ну чего ты, Катюха, расслабься! Не рохай! Будь как дома!

И от того, как она сказала это, небрежно-дружелюбно, чуть насмешливо, все понимая, Екатерина вдруг разрыдалась. Она громко всхлипывала, захлебывалась и слегка даже подвывала, всласть, самозабвенно, с облегчением, почти с радостью, вцепившись в потрепанный Галкин халат и приникнув к ее спасительному плечу. А та, обняв и тихонько покачивая Екатерину, как малого ребенка, приговаривала: «Ну-ну, давай-давай, самовыражайся, изливайся, поплачь, сразу легче станет!»

Оробевшая троица, оставив Екатеринины вещи, подошла поближе, полная любопытства и сочувствия. Первым не выдержал щенок с дельфиньей головой. У него было маленькое сердце и большая собачья душа. Он задрал морду кверху и завыл в унисон с рыданиями Екатерины. Затем вступили близнецы, завопив, как будто их резали. Екатерина, оторвавшись от Галки, с удивлением посмотрела на ревущую компанию, перевела взгляд на подругу, и они обе, словно по команде, захохотали. Они хохотали, забыв обо всем на свете, как когда-то в далеком детстве, переводя дыхание и начиная снова, до слез, до икотки, до полного изнеможения.

— Ну вот, а ты говоришь! — с трудом выговорила Галка, вытирая слезы.

— Что? — не поняла Екатерина, и они закатились снова. Близнецы вторили им радостными воплями, щенок лаял и носился по комнате.

— Теперь давай, — потребовала Галка, когда, отсмеявшись, опустошенные, как будто пьяные, они сидели, бессмысленно глядя друг на друга.

— Я не знаю, что мне делать, — начала Екатерина.

— Любовная лодка разбилась о быт?

— Он пьет!

— Сейчас все пьют, — хладнокровно заметила Галка.

— Но… я так не могу!

Екатерина никак не могла привыкнуть к тому, что у нее есть муж и что она — замужняя дама. Брак ее был на редкость неудачен, о чем она, по неопытности, не имела понятия, наивно ожидая, что все как-нибудь наладится. Эрик был единственным сыном крупного хозяйственного работника, избалованный, не знающий ни в чем отказа, ленивый и невежественный молодой человек. С дурными привычками к тому же, вроде пристрастия к картам и спиртному. Екатерина — из семьи, где были культ труда и образования, а также довольно жесткие нравственные принципы. Эрика пристроили в иняз, где он и учился, если можно назвать учебой прогулы, проваленные зачеты и вечную академическую задолженность. Екатерину, как серьезную студентку и ответственного человека, попросили подтянуть лентяя. Эрик был красивым парнем с обаятельной улыбкой и приятными манерами, добродушный, безвольный и безразличный ко всему, кроме нескольких приятелей, преферанса и, как ни странно, стихов. Сочинял стихи запоем, постоянно, чуть ли не говорил в рифму. Его комната была завалена листками с рифмованными строчками. Когда на Эрика находил сочинительский стих, простите за каламбур, он хватал первый попавшийся клочок бумаги — старый конверт, газету, салфетку — и творил. Его мама, Светлана Даниловна, поощряя увлечение сына, разложила повсюду чистые блокноты, не забыв даже про туалет. Наверное, стихами он и покорил Екатерину. Светлана Даниловна одобряла их отношения. Ей нравилась Екатерина — спокойная, скромная девочка из хорошей семьи, так не похожая на подруг Эрика.

Их поженили раньше, чем Екатерина сообразила, что происходит. Для нее красивое свадебное платье, ритуал в загсе, гости и крики «Горько!» были игрой, а о том, что такое семейная жизнь, она, выросшая без отца и не имевшая взрослых подруг, понятия не имела.

Им сняли квартиру. Платили родители Эрика, разумеется. Татьяна Николаевна не одобряла ранний брак дочери, считая, что нужно сначала закончить институт и получить диплом, но и не мешала.

К изумлению Екатерины, молодой муж не хотел вставать по утрам, чтобы идти в институт. Каждое утро она подолгу будила Эрика, уворачиваясь от летящих в нее подушек и воспринимая это как все ту же игру. Ей, наделенной чувством ответственности, в голову не приходило бросить Эрика и уйти одной.

Озадачило ее появление молодого мужа в нетрезвом виде. Она, дуреха такая, решила, он притворяется, пошатываясь и делая вид, что сейчас упадет, смешно коверкая слова. Но когда он упал и ударился об угол стола, разбив в кровь лицо, и выругался матом, она испугалась. Потом его стошнило прямо на пол. Эти сцены стали повторяться чаще и чаще. Екатерина слышала, что любящая жена может помочь мужу преодолеть пьянство, но как это сделать, она не знала. И чувствовала себя виноватой. Эрик, проспавшись, просил прощения, каялся, целовал руки. Екатерина стала бояться мужа. Тоска и безысходность заполнили ее всю, от кончиков пальцев до макушки. Она чувствовала себя пойманным животным. Любовь прошла без следа. Можно было, конечно, поделиться с Татьяной Николаевной, но Екатерина стеснялась. Мама ведь говорила: «Не спеши!» И тогда Екатерина пришла к Галке.

— Сейчас все пьют, — сказала Галка, выслушав сбивчивые жалобы Екатерины, — ну и что?

— Я его, наверное, не люблю больше, — призналась Екатерина.

— А раньше любила?

— Любила, кажется.

— Он что, бьет тебя?

— Бьет? Ну что ты, нет, конечно!

— Знаешь, любовь такая странная штука — иногда я готова убить Веничку, а на другой день злость проходит и я знаю, что он самый родной и любимый!

— У меня не проходит, я ненавижу его, ненавижу и боюсь! — воскликнула Екатерина, сама поражаясь тому, что говорит. Но слово вылетело, раскрыв шлюзы ее красноречия. — Я не могу его видеть, мне противен его запах, голос, я никогда не забуду, как я убирала за ним, когда его стошнило, я не могу, не могу! — Она готова была снова разрыдаться, но тут Галка сказала:

— Так разводись к чертовой матери, зачем так мучаться! Детей у вас нет или?..

— Нет-нет, все в порядке. Но… как это — разводись?

— Обыкновенно. Бери шмотки и к мамочке!

— Мама еще ничего не знает!

— Так скажи ей!

— Даже не знаю…

— А мой Веник загулял, — буднично, как о чем-то не стоящем внимания, сообщила Галка.

— Как загулял? — не поняла Екатерина.

— Элементарно. Встретил одноклассницу, старую любовь. И совсем с ума сошел. Приходит поздно. Дневник пишет. Я заглянула, а там стихи…

Опять стихи. Всюду стихи.

Венечка, худенький, субтильный, вечный мальчик, был на пять или шесть лет моложе Галки.

— И что теперь? — испугалась Екатерина.

— А ничего. Пусть идет. Держать не буду!

— Как же ты с тремя?

— С четырьмя, — Галка похлопала себя по животу, — проживем!

Екатерина возвращалась домой, полная надежд на скорые перемены к лучшему. Во-первых, все пьют, а во-вторых, можно и развестись! Главное, не падать духом! Как Галка!

Перемены произошли раньше, чем она предполагала. В один прекрасный день, или, вернее, вечер, к детям на огонек зашла Татьяна Николаевна. Момент был выбран явно неудачно. Эрик лежал одетый поперек кровати, молодецки храпя, а Екатерина, с затравленным и смущенным выражением лица, сидела перед ним на краю стула. Татьяна Николаевна почему-то не удивилась, только спросила:

— У вас что, гости были?

— Нет, — прошептала Екатерина.

— А почему твой муж пьян?

— Просто так, нипочему.

— Он что, пьет? — Как врач, она привыкла задавать прямые вопросы и желала получать на них прямые ответы.

— Не знаю. — Екатерина не знала, куда девать глаза от стыда.

К чести Татьяны Николаевны, она не сказала дочке ничего вроде: «Я же говорила!» Татьяна Николаевна была выше подобных бабских привычек. Сильные не бьют лежачих!

— И что ты думаешь делать?

— Не знаю, — сказала Екатерина и заплакала.

— Собирайся! — Это был приказ.

Поспешно, чувствуя себя предательницей и испытывая облегчение, Екатерина собрала свои пожитки, и они ушли. Позже она сообразила, что без Галки тут не обошлось.

Такова была история любви Екатерины и Эрика. Они развелись без упреков и шума. Эрик просил прощения за свои дурные привычки, целовал ей руки, говорил, что понимает ее, что «с такой животной скотиной», как он, Эрик, ни одна нормальная женщина не уживется. Приготовившись к долгим выяснениям отношений, Екатерина была как будто даже разочарована легкостью, с какой ее муж согласился на развод. Как будто и сам был рад! «Вот видишь, — сказала Галка, — а ты боялась!» Светлана Даниловна всплакнула, когда Екатерина зашла попрощаться, и усадила пить чай со своим знаменитым ореховым тортом. Все повторяла: «Ну как же вы так, детки? Может, не надо было спешить?»

Татьяна Николаевна, как всегда, была деловита: «Ничего, Катюша, ни о чем не жалей. Я с самого начала не верила в ваш брак! Учись, получай диплом. Главное, быть независимой и твердо стоять на ногах. Все у тебя еще будет». «Быть независимой и твердо стоять на ногах!» — жизненное кредо Татьяны Николаевны. В ее шкале ценностей на главных местах стояли работа и чувство долга. И своего ребенка, Екатерину, она воспитывала в таком же духе.

А Эрик продолжал пить и сочинять стихи. Несколько раз его печатала городская газета. А совсем недавно в подземном переходе Екатерине на глаза попалась тоненькая книжечка лирики некоего Э. Неудачника. Она купила ее.

Много лет назад Эрик говорил, что если он когда-нибудь «выйдет в люди», то возьмет себе имя Неудачник. Видимо, он вышел в люди. Екатерина узнала его стихи. Она помнила их со времени их короткого супружества. Где-то среди студенческих конспектов хранится тетрадь со стихами Эрика, переписанных ее старательным детским почерком.

Уже дома Екатерина прочитала в предисловии, что «этот, несомненно, талантливый и необычный поэт незаслуженно рано ушел из жизни… Ему не было еще и тридцати».

Бедный Эрик! Мир праху твоему!

— Галь, а Павлик дома?

— Ты имеешь в виду, ночевал ли сегодня дома мой сын? Не знаю! А что?

— А другие дети? Эти-то хоть ночуют дома?

— А как насчет меня? Тебя не интересует, где я провожу ночи? — Галка произнесла это томным голосом записной кокетки, и обе расхохотались.

— Ты уже совершеннолетняя. Про тебя неинтересно.

— А мне про тебя интересно. И если ты мне скажешь, что не ночуешь дома хоть раз в неделю, ты меня очень обрадуешь!

— Увы!

— Смотри, досидишься! Ну а дети при чем?

— Дело есть!

— А конкретнее?

— Мне нужно что-то вроде слайдоскопа, посмотреть одну пленку. Есть?

— Где-то был. Приходи, поищем! А дети, к твоему сведению, сейчас видики смотрят. Были бы свои, знала бы! Ну, давай, жду!

— Сейчас мне нужно на работу, хоть на часок, а то меня точно рассчитают за прогулы!

— Хоть на часок? Как это? У тебя что, личная жизнь прорезалась? А в лавке кто?

— Не прорезалась. Просто… ну, одним словом, другие дела появились. А в лавке по полдня сидит пенсионер Гавриленко.

— Катюха, что происходит? Какой пенсионер?

— Гавриленко, дядин сослуживец.

— Почему?

— Потому! Я могу в двенадцать или лучше в час, можно?

— Давай! Смотри, не ешь ничего, я тебя кормить буду!

Около часу дня Екатерина позвонила в знакомую дверь.

— Катюха! — закричала Галка, распахивая дверь и бросаясь на шею Екатерине. — А я уже волноваться начала — вдруг не придешь!

Была она толстой и жизнерадостной, как всегда. Но от взгляда Екатерины не ускользнули седина на висках, морщинки вокруг глаз и в уголках рта, которых, кажется, не было в прошлый раз. Ради подруги Галка нарядилась в синие легинсы и длинный белый свитер. В ушах ее, о чудо, были золотые сережки («Павлик ко дню рождения подарил, полгода деньги собирал», — с гордостью сказала Галка, заметив взгляд Екатерины), а на ногах — золотые турецкие туфли с загнутыми носами.

— Галка, ты прямо как Шехерезада, — восхитилась Екатерина.

— Знаю! Вылитая Шехерезадница! А что, не каждый день старая подруга нос кажет! Ради такого дела можно и халат снять. Ну, дай хоть посмотреть на тебя! — Она оторвала Екатерину от своей мощной груди и отступила на шаг. — Цветешь! Похорошела, глазки сияют! Неспроста все это! Пойдем в кухню, сейчас ты мне все расскажешь!

В квартире одуряюще пахло жареной рыбой. Оглушительно орал телевизор.

— Ты не одна? — спросила Екатерина.

— Одна. Это Шкодик. Он любит фильмы, где стреляют. Надеюсь, ты голодная?

— Голодная, голодная, а что у тебя? Рыба?

— Что дам, то и будешь. И жареная картошка. С пивом!

— Пиво? От него толстеют, не буду!

— Будешь! Контрабандный товар, с неприличным названием! От такого не толстеют. Я все время пью!

— Правда? Это в корне меняет дело!

Так, болтая, смеясь и радуясь, они шли по длинному, извилистому, от разного хлама, коридору в кухню.

— Осторожнее, — предупреждала Галка, не выпуская Екатеринину руку, — здесь Риткин велосипед, а здесь сундук, смотри под ноги!

— А темно почему?

— Лампочка перегорела, все никак новую не куплю.

— Давно?

— Не очень!

Кухня была большая и напоминала декорации к сюрреалистической пьесе. Беспорядок, царивший там, был не просто беспорядок, а уже как бы произведение искусства. Стены, ради экономии пространства, были увешаны кастрюлями и сковородами, а также пучками сушеных цветов, трав и гирляндами окаменелых скрюченных грибов, лука и чеснока; покачивался на нитке, прикрепленной к светильнику, огромный черный пластмассовый паук с мохнатыми лапами; стол-полка, сработанный кустарем-умельцем, опоясывал кухню по периметру и поражал воображение количеством и разнообразием предметов, которые находились на нем — посуда, ваза-урод с бумажными цветами, полотенца, салфетки, тостер, деревянная хлебница, кулечки, пакетики, несколько яблок и т. д., и т. п.

— Зато все под рукой! — оправдывалась Галка. — Садись!

Она пододвинула ногой одну за другой две табуретки к опоясывающему столу в районе окна, освободила место, необходимое для трапезы, и усадила Екатерину. Достала из холодильника несколько банок пива в зеленых жестянках.

— Будешь? Смотри какое! «Хе-хей-ни-кен», — прочитала она по слогам, — шведское, кажется. Павлик по дешевке купил у себя на фирме.

— Буду! На какой фирме?

— Ну он же работает, уже полгода!

— Он что, уже закончил свой политех?

— Нет еще, он работает и учится, ты же его знаешь! Кстати, у него начальник вдовец, отличный мужик! Ну, это мы еще обсудим!

Галка ножом спихнула со сковородки в тарелки изрядные порции жареной картошки, пододвинула эмалированную миску с жареной рыбой, ловко откупорила банки с пивом, разлила его по стаканам и сказала:

— Ну, давай, за встречу!

Они выпили.

— Сто лет не ела жареной рыбы! Божественно!

— Конечно, ты ж кофием одним жива!

Екатерина пьянела от яблочного сока, чему в свое время немало завидовал дядя Андрей Николаевич, которого забирало только после пятой рюмки. От стакана выпитого шведского пива с неприличным названием кухня стала медленно вращаться вокруг гигантского паука с дружески подмигивающим красным глазом, стало уютно и спокойно и захотелось спать.

— Ну, рассказывай! — приказала Галка.

— Что рассказывать?

— Все, как на духу! Сначала про пенсионера Гавриленко. Потом — посмотрим!

— Ты меня напоила, чтоб все узнать!

— Именно. Поэтому признавайся! Возможно, это облегчит твою участь.

— Мне уже ничего не поможет! Я не оправдала надежд Леонида Максимовича! У меня с женской логикой не в порядке!

— Сказал кто?

— Он. То есть я. Я сама знаю.

— А кто такой Леонид Максимович?

— Следователь районной прокуратуры.

— Так, теперь еще и следователь! Давай колись!

— Ну, слушай!

Екатерина начала со звонка следователя Кузнецова. Она рассказала о смерти Елены, о Диане, Ситникове, Добродееве, старом актере, найденной в тайнике фотографии и наконец об Алине! Галка слушала открыв рот. А Екатерина поняла, как не хватало ей заинтересованного собеседника, которому можно вот так все выложить, насладиться его изумлением, и, отвечая на вопросы, тем самым и для себя расставить все на свои места. Это вам не внутренний голос, который часто капризничает и не хочет общаться, и не Марсик-Купер, который, правда, слушает, но всегда со всем соглашается и никогда не задает никаких вопросов.

— Я уверена, что разгадка в этой фотографии, иначе бы она ее не прятала! — закончила свой рассказ Екатерина.

— Покажи фотографию! — потребовала Галка.

Она долго рассматривала семью толстяков, отдельных людей на улице и автомобили на дороге.

— Толстяки ни при чем! — наконец сказала она. — А вот машина явно подозрительная!

— Почему?

— Ну, во-первых, иномарка, потом, стоит припаркованная — видишь, в ней никого нет, — а рядом знак «Остановка запрещена»!

— Ну и что? Кто шляпу украл, тот и бабушку убил? И потом, сейчас у всех иномарки!

— При чем здесь бабушка! Этот тип чувствует себя хозяином жизни — у него есть деньги, законы ему не писаны, паркуется где попало, такой может запросто убить!

— Вообще-то эта машина мне тоже кажется подозрительной! — призналась Екатерина. — Поэтому я и пришла!

— Ты думала, что это моя машина?

— Нет, я думала, что у тебя есть слайдоскоп! Ну, чтобы увеличить изображение на стене и рассмотреть номер.

— Резонно! Есть, конечно, вот только где? Дай подумать! Я сама его лет десять не видела! Но был же! Сейчас!

Она поднялась с табуретки и легко унеслась из кухни. Екатерина услышала шум отодвигаемой где-то в прихожей мебели, звуки падения тяжелых предметов и наконец Галкин придушенный крик: «Катюша, помоги!» Сначала она увидела Галкины ноги в турецких туфлях, потом ветхую табуретку, на которой та балансировала, пытаясь стащить что-то тяжелое с антресолей. Наконец ей это удалось, и она передала Екатерине тяжелый ящик, сопровождаемый тучей пыли. Вслед ему также посыпалось множество мелких предметов вроде старых школьных тетрадок, пластиковых игрушек, а также высохшие стручки красного перца на веревочке.

— Смотри-ка, — пробормотала Галка, поймав перец на лету, — вот он где, а я обыскалась!

Они водрузили аппарат на стол, воткнули вилку в розетку и вставили негатив в кассету. Галка нажала красную кнопку. Внимание, момент истины! Но вместо ожидаемой картины на стене красовалось большое мутное разноцветное пятно. Они растерянно посмотрели друг на друга. Галка покрутила колесико настройки. Пятно потемнело. Потом посветлело. Но знакомое семейство так и не появилось.

— Я знаю, — сказала Галка, — мы его вставили не той стороной! Сейчас поменяю!

В результате — все то же пятно.

— Может, машина барахлит?

Тут они явственно почувствовали запах паленой пластмассы. Екатерина, вскрикнув, выдернула шнур слайдоскопа из розетки и выхватила из кассеты драгоценный, слегка покоробленный кусочек пленки.

— Ничего не понимаю! Я же помню, дети когда-то смотрели слайды!

Они сидели молча, разочарованные и озадаченные.

— Послушай, — сказала наконец Галка, — а ведь это слайдоскоп, а не диапроектор! Идиотки! Нам же диапроектор нужен!

— А у тебя есть? — с надеждой спросила Екатерина.

— У нас как в Греции — все есть!

Диапроектор, большое, допотопное сооружение, был найден все там же, на антресолях.

— Это еще мой, папа когда-то подарил! — похвасталась Галка, сдувая с него пыль.

Молча, сосредоточенно, они вставили пленку, и Галка, сказав «С Богом!», включила агрегат. Увидев увеличенное во всю стену четкое изображение ставшего почти родным толстого семейства, они с радостным визгом бросились в объятия друг к другу.

— Четкость какова, а! — восхитилась Галка. — Смотри, номер как на ладони! Бери карандаш и пиши, диктую! — Она подождала, пока Екатерина, порывшись в сумочке, вытащит ручку. — РТ… последняя буква вроде не по-нашему, ах, нет, это «К», а я думала «Р» по-иностранному, 12-145. Записала? Повтори!

— РТК 12-145, — послушно повторила Екатерина.

— Считай, убийца у нас в кармане!

— Еще не известно. А как мы его найдем?

— Что-нибудь придумаем! У тебя в ГАИ знакомые есть?

— Вообще-то есть, но…

— Что?

— А как я ему объясню, зачем мне это нужно?

— Ну, человека ищешь, мало ли… Стоп, у меня идея! Как это я сразу не подумала!

— Какая идея?

— Пока секрет! Адрес и биографические данные преступника беру на себя!

— Слушай, а если это вовсе не машина?

— Как это не машина?

— Вот так. Это может быть что угодно! Любой человек на улице, и, может, даже выглядывающий в окно!

— Ну вот, всегда ты все испортишь! Сейчас разберемся! Так, смотри сюда! Кто у нас тут есть? Толстяков оставляем на десерт. Голову даю на отсечение, они ни при чем. Подозреваемым номер один назначаем автомобиль. Согласна? — Галка раскраснелась, глаза горели, ей было очень интересно. — Вполне вероятно, что это тот самый, который сбил Алину.

— Ну… ладно, согласна.

— Идем дальше. Я вижу здесь более или менее отчетливо троих — старика в панаме, подростка с собакой, бабулю с детской коляской. Кого выбираем в номер два?

— Никого, я думаю.

— Согласна! Вот еще двое, вид сзади. По-моему, бесперспективно. Если это один из них, мы его никогда не найдем! Кто за то, чтобы оставить их в покое и искать под фонарем? Голосуем!

— Согласна!

— Так, теперь ищем преступное лицо в окне. Тут всего один дом, справа, а слева — парк.

В течение нескольких минут они, затаив дыхание, не просто рассматривали знакомую картинку, а изучали малейшую деталь.

— Убей, не вижу ничего подозрительного, а ты?

— Я тоже.

— Катюха, поверь моему жизненному опыту, это — иномарка! Я уверена! Ну, почти… Давай начнем действовать, а там посмотрим! Главное — ввязаться!

— А как мы его все-таки вычислим?

— Вычисление преступника, как я уже сказала, беру на себя! Все! Ну, давай еще пивка? За успех!

Они чокнулись, выпили.

— Шикарное пиво! — сказала Галка. — Рыбку бери, вот этот кусочек, смотри какой хорошенький!

— А как? Как ты его найдешь? — не могла успокоиться Екатерина.

— Сюрприз!

— Я не согласна! А вдруг он тебя раньше вычислит? Это же опасно! Если это он, конечно…

— Что я, совсем? Да я к нему близко не подойду! Ты же меня знаешь!

— Потому и боюсь!

— Не бойся! Брать преступника будем вместе! Приятельницы взяли еще по кусочку хрустящей рыбы и картошки.

— Остыла совсем, надо бы подогреть, — сказала Галка, просто так, ни к кому не обращаясь и не собираясь подогревать.

— Так еще лучше, — ответила Екатерина.

Хозяйка достала из холодильника несколько новых банок с пивом, и праздник продолжился. Наконец Екатерина взглянула на часы и воскликнула:

— Ох, как поздно! Мне нужно бежать!

— К Гавриленке? — спросила Галка, и они захохотали.

У Екатерины давно не было так легко на душе. «Раньше надо было прийти!» — подумала она.

— Катюх, ты мне позвони завтра, слышишь? — говорила Галка, помогая Екатерине одеться. — Я бы сама позвонила, да где ж тебя ловить? А я все время дома. Не забудь!

— Не забуду! — пообещала Екатерина.

Окружающий мир слегка покачивался, многочисленные предметы в Галкиной прихожей уже не казались старым хламом, выглядели вполне симпатично, а в полумраке даже таинственно, как на чердаке у доброй волшебницы.

— Галка, ты — добрая волшебница!

— Знаю! Только не добрая, а злая! Превращусь в злую, если не позвонишь!

— Позвоню, позвоню… Не бойся!

Девушки расцеловались на прощание. Екатерина направилась к лифту, а Галка, стоя в дверях, в любимой позе — руки в боки, смотрела ей вслед.

Вечером, в одиннадцать, позвонила Галка и возбужденно закричала в трубку:

— Катюша, это не иномарка!

— Откуда ты знаешь? — не сразу спросила Екатерина.

— Иномарки больше нет! В июле прошлого года она попала в аварию. Разбилась вдребезги! Хозяин, какой-то тип с грузинской фамилией, погиб! Так что если б это он — Елена бы знала!

— Откуда ты знаешь? — опять спросила Екатерина.

— Знаю. Это не телефонный разговор! — сказала Галка важно.

— А источник надежный?

— Надежнее не бывает! — Галка, некоторое время боровшаяся с желанием выложить все про надежный источник, наконец решилась: — Преподаватель Павлуши из политеха, Василий Петрович! Гениальный мужик! Единственный в своем роде. Закончил три института, знает десяток иностранных языков, был три раза женат — все успел в жизни! И пятеро детей! Лучший программист в городе!

— Ну, раз пять, тогда конечно! — съехидничала Екатерина.

— Да, лучший! Всем пишет программы. И нашим и вашим. И прилично отгребает за это, между прочим!

— Нашим и вашим — это кому же?

— ГАИ, например. Или крутым. Ну, напишет программу, загрузит и отдаст, а оригинал когда уничтожит, а когда и забудет. Это мне Павлуша рассказал.

— И он тебе вот так запросто и выдал программу ГАИ?

— А что? ГАИ — не разведка! Подумаешь, государственная тайна! Зато теперь мы наверняка знаем, что это не она. Не иномарка. Так что следующий этап поиска — твоя Принцесса Диана! Катюш, а у него мастерская, не поверишь! Четыре или пять компьютеров, замка на двери нет, полно книг, кассет, тетрадок, детали всякие. Он сказал, что запросто может меня научить работать на компьютере. Дал две книги для чайников, ну, для таких начинающих, как я.

— И ты будешь учиться?

— А что! Я, знаешь, какая способная! Павлик весь в меня! Только денег на компьютер пока нет. Катюш, он мне показал свой последний, по которому и кино смотреть можно, и музыку слушать! Представляешь? — Галка никак не могла успокоиться. — Он еще и разговаривает! Ты не поверишь!

— Как разговаривает?

— Очень просто. Ты печатаешь на экране, а он читает! Я сначала тоже не поверила, а Василий Петрович говорит, напечатайте что-нибудь. Я и напечатала! А компьютер прочитал!

— А что ты напечатала?

— «Привет, Галочка!» и «Веник, пошел на фиг!» — Галка захлебывается от удовольствия.

— И он прочитал?

— Прочитал! Таким низким голосом, как у робота! С акцентом, правда! По слогам: «При-вет Га-лоч-ка Веник по-шел на фиг»! Только ударение поставил на «фиг», а не «на фиг», как мы говорим! Вот этого я никак не пойму!

— Почему «на фиг»?

— Нет, вообще. Компьютер японский, его только что привез один клиент из Японии. Как же он может читать по-русски?

— А ты печатала по-русски?

— Ну да! Василий Петрович вставил кирилловские фонты, — Галка старательно произносит незнакомые слова, — и теперь можно и по-русски!

Она еще долго рассказывала про математического и компьютерного гения Василия Петровича, его гениальных детей, жен и студентов.

Глава 7

АЛИНА

Дирекция компании «Продимпортснаб» (просто и непритязательно!) находилась в трехэтажном доме по улице Ленина, 23.

Екатерина пришла за десять минут до назначенной встречи. Секретарша, серьезная, не первой молодости женщина, настоящая секретарша, а не персонаж из анекдота, предложила ей сесть, сказав приветливо: «Присядьте на минуту, Игорь Петрович сейчас освободится». И улыбнулась. Профессионально безлико, но все равно приятно. Мы никогда не умели улыбаться просто так, а непременно вкладывали в улыбку наше субъективное отношение к миру. Это мне нравится — я, пожалуй, улыбнусь, а это не нравится, улыбаться не буду. Улыбка как элемент культуры и дань вежливости нам не присуща. Неудивительно, что у тех, кто возвращается из-за рубежа, еще долго болят неразвитые мышцы лица, отвечающие за улыбку.

— Игорь Петрович ждет вас, — прервала интересные раздумья Екатерины вежливая секретарша, открывая дверь в кабинет начальника.

Мужчина, поднявшийся ей навстречу, понравился Екатерине сразу. Лет пятидесяти, среднего роста, с энергичным, слегка бульдожьим лицом человека, умеющего командовать и принимать решения, с патрицианскими мешочками под глазами, говорившими об умении брать от жизни все, что нравится, а не только то, что она готова дать. Оценивающий, «мужской», взгляд, в котором читалось приятное удивление, обаятельная улыбка. Екатерина протянула руку. Его ответное пожатие было крепким, а рука теплой.

— Рад, очень рад, ваш визит — приятная неожиданность, — сказал он, с сожалением выпуская се руку. — Екатерина Васильевна («Имя запомнил», — отметила Екатерина), давайте без церемоний, по-домашнему, сюда, здесь намного удобнее, чем за письменным столом. — Он указал на низкий кофейный столик с двумя мягкими креслами по бокам. Нажав клавишу на селекторе, приказал: — Лидия Антоновна, будьте добры, сделайте нам кофе, — и спохватившись, спросил, обращаясь к Екатерине: — Или чай?

— Кофе, пожалуйста.

Он с удовольствием рассматривал гостью. Глаза заблестели, в голосе появились вибрирующие виолончельные интонации. («Охмуряет», — сказала бы опытная Галка.)

— И коньячку к кофе, чуть-чуть, а? — предложил он, когда расторопная секретарша принесла чашки с кофе, сливки, сухарики и сахар.

«Интересно, — подумала Екатерина, — он всех так принимает? Или только женщин?»

А Игорь Петрович между тем, как хлебосольный хозяин, наливал коньяк из черной пузатой бутылки в крошечные серебряные рюмочки-конусы, пододвигал поближе к Екатерине вазочку с сухариками.

— Ну, за встречу, — скомандовал он, слегка коснулся своей рюмкой рюмки Екатерины. — Ну, как коньячок? Правда хорош?

— Замечательный, — соврала Екатерина для пользы дела. Вина нравились ей гораздо больше.

— Ну вот, а теперь — кофе, и сухарик возьмите, — продолжал гостеприимный хозяин.

Воистину, для великих людей не существует мелочей. Игорь Петрович был командиром, и командирский талант его не знал устали. Лидерство его было таким естественным, что принималось безоговорочно, а умение разобраться в ситуации, мгновенно принять нужное решение, без лишних слов и обидных разборок, вызывало уважение. Его выговоры провинившимся, резкие и справедливые, не унижали. Он был незлопамятен, отходчив, даже добродушен, но добродушие его было добродушием тигра. Славный зверь, а погладить страшно!

— Итак, Екатерина Васильевна, чем могу быть полезен? Как я понял из нашего телефонного разговора, вы представляете детективное бюро. Никогда не видел живого детектива!

— Спасибо большое, Игорь Петрович, что нашли время для меня. Могу себе представить, как вы заняты!

— Ну разве можно отказать хорошенькой женщине?

— По телефону можно!

Он рассмеялся.

— Ну уж нет, кто ж откажется от такой встречи. Вы меня заинтриговали! Второй день подряд думаю, зачем я понадобился женщине-детективу. — Внимательный взгляд из-за стекол очков в тонкой металлической оправе.

Екатерина не стала объяснять ему, что она не детектив. В криминальных романах ее всегда поражало то, с какой легкостью врут сыщики! Блефуют, провоцируют, играют с подозреваемым, добывая нужную информацию. Ей, правда, соврать пока еще трудно, но промолчала она сейчас очень непринужденно.

— Я хочу поговорить с вами о вашей бывшей сотруднице Алине Горностай.

— Об Алине? — удивился он и замолчал, задумавшись. Лицо его состарилось на глазах, ужесточилась линия рта. — Алина, — повторил он еще раз, словно пробуя имя на вкус. — Да, была такая… А могу я спросить, чем вызван ваш интерес?

— Игорь Петрович, вы, вероятно, не знаете, что сестра Алины покончила с собой, не оставив ни письма, ни записки. Разумных объяснений этому нет. После смерти сестры она была в депрессии. Пока это единственная причина, которой располагает следствие. Я не могу открыть вам всего, — «Интересы следствия, видите ли… Ах ты, лгунья!», — но возникла необходимость вернуться к событиям, связанным со смертью Алины.

— Если я правильно вас понял, вы — частный детектив. Какое отношение вы имеете к следствию?

— К нам обратился за помощью муж умершей, Александр Павлович Ситников, — без запинки сообщила Екатерина.

— Я с ним знаком. Он выполнял для меня одну работу. Так значит, вы ведете свое собственное расследование?

— Да. Я хочу знать, что за человек была Алина, может, это позволит постичь характер ее сестры, понять, что толкнуло ее на самоубийство, если это было самоубийством… А кроме того, не исключена возможность, что эти две смерти как-то взаимосвязаны…

— Ладно, — перебил Игорь Петрович, — не умеете вы врать убедительно, Екатерина Васильевна. Не знаю, зачем вам все это нужно, ведь велось следствие… ну да ладно… Слушайте! Буду с вами честен и откровенен. Хотя о мертвых, как вы сами знаете… Да, Алина Владимировна работала у меня около полугода, насколько я помню, или чуть больше. До самой своей нелепой гибели. Взял я ее к нам юрисконсультом по просьбе старинного приятеля и держал на работе именно по этой причине. Иначе уволил бы ее сразу после испытательного срока, через три недели, так как чувствовал, что с ней будут проблемы. А может, и надо было бы. А тому человеку объяснить, что, мол, так и так, не подходит нам, не наш профиль… Почему, спросите вы. Дело в том, что Алина была невероятно трудным в общении человеком. Где была Алина — там были конфликты. До прихода к нам она сменила пять или шесть мест работы. Ее беда была в том, что она была идеалисткой. Не в бытовом, разговорном смысле слова, знаете, когда мы говорим о какой-нибудь Элеонорочке, которая «ну такая идеалистка, такая идеалистка, совсем жизни не знает, все ее обманывают, а она в облаках витает», — пропищал он, явно копируя кого-то, смешно и, наверное, очень похоже. — Она была идеалисткой, принадлежащей к самой опасной их разновидности — к активным, воинствующим идеалистам: она все знает сама, истина доступна только ей, все должны поступать так, как она считает нужным! Если окружающий мир сопротивляется — вперед на баррикады! Война! Внутренняя убежденность в своей правоте плюс умение подвести юридическую базу делали ее практически неуязвимой. Понятия целесообразности исключались начисто. Она лезла в драку из-за любой мелочи, которую возводила в принцип. Да, я знаю, — сказал он с досадой, словно Екатерина пыталась возразить, — мы должны быть честными, порядочными, не обманывать, не кривить душой. Но цивилизованный человек знает цену разумному компромиссу. Существует также понятие дипломатии. Не лупить друг друга палкой по голове нужно, как дикари, а спокойно обсудить проблему, прийти к консенсусу, как нормальные люди во всем мире. Мы — торговля, вот уж не думал, что придется на старости лет («Кокетничает», — подумала Екатерина) менять профессию, я ведь историк по образованию, всю жизнь проработал в вузе, лекции читал студентам, книги писал. — Ностальгические нотки прозвучали в его голосе. — Все осталось в той, другой, жизни. В наше время было принято презирать торгашей. Но ничего не поделаешь — времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. Да, так вот, мы — торговля, а в торговле, как вам известно, не обманешь — не продашь. Хоть грубо, но в принципе верно. Товар всякий бывает — то подпорченный, то по срокам хранения не проходит, да мало ли… Санэпидемстанция тоже жить хочет, там хорошо знакомы с понятием разумного компромисса. Ведь не яд же продаем, право.

Игорь Петрович увлекся — хорошо поставленный голос, продуманные паузы, выдержанные интонации говорили о том, что он был изрядным оратором. Может, ему казалось, что он снова на лекции по зарубежной истории, как в старые добрые времена, а аудитория, молодые юноши и девушки, внимательно слушает, готовая поймать на слове, задать каверзный вопрос, вцепиться в горло — о, Игорь Петрович был мастером провокации, нет, неудачно сказано, звучит как-то неприлично, скажем лучше: он был мастером провоцировать своих студентов, а потом с удовольствием от них отбивался, поддразнивал, подтрунивал — словом, играл, как большой немолодой мудрый пес с удовольствием играет со щенками. То лапой ударит, то куснет, то зарычит понарошку. В институте он слыл либералом и вольнодумцем. А студенты готовы были за ним в огонь и воду. Да, славные были времена!

— Алина устроила мне Варфоломеевскую ночь уже через месяц после прихода из-за партии сухого молока из Германии, — продолжал Игорь Петрович, — шестнадцать тонн, не шутка. Купили по случаю, по смешной цене, прямо с таможни, где оно пролежало под арестом несколько месяцев. На момент ареста — что-то там было не в порядке с бумагами — оно было уже просрочено чуть ли не на год. Ну, мы могли бы сбыть его малыми партиями где-нибудь на окраине города, перефасовав в другую упаковку, указав другие сроки реализации. Вы, наверное, осуждаете меня, — Игорь Петрович взглянул на Екатерину, улыбнувшись, — думаете, вот до чего доходит капитал в погоне за прибылью, как когда-то написали классики. Но, во-первых, что такое срок реализации? Понятие довольно условное. Если, допустим, он истекает 31 декабря 1998 года, то это вовсе не значит, что 1 января 1999 года продукт не годен к употреблению. Годен! Тем более весь свой товар мы пропускаем через качественный контроль, знаете, чем черт не шутит! Заключение по нашему молоку было вполне положительным — к реализации пригодно. И не знали бы мы горя с ним, не вмешайся Алина. «Закон есть закон», «dura lex, sed lех»[18], она на страже закона, она не допустит, и пошло-поехало! Короче говоря, устроила скандал — ах, народу продаются испорченные продукты! Ах, эти жулики-бизнесмены! И статью в газету! Могу показать, если интересно. Борец за правду, не побоялась выступить против собственного директора-мафиозо! — Игорь Петрович потянулся за бутылкой, не слушая возражений Екатерины, сказал: — Я чуть-чуть! — Налил себе и ей: — Ну, давайте по маленькой, за Алину, хоть упряма была, глупа, но личность! Личность! Чокаться нельзя.

Они выпили, помолчали.

— Ну, думаю, продавать это молоко я не буду, себе дороже. Звоню своей старинной знакомой, заведующей сиротским приютом, знаете, замечательная женщина, подвижница, еще одна идеалистка, но с другим знаком, объясняю ситуацию, честь честью, так, мол, и так, могу подарить вашим подопечным сухое молоко, слегка просроченное. Она чуть не плачет от радости, но долг превыше всего: «Я пришлю к вам, — говорит, — знакомого санврача, пусть проверит качество продукта». — Он достает сигарету: — Вы позволите? — щелкает зажигалкой — трепетный огонь освещает резкие морщины, седые виски, наверное, ему все-таки ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, и продолжает: — Так эта ненормальная, извините Бога ради, узнала от своего дружка, был здесь у нас такой, сволочь порядочная, о наших планах, позвонила моей приятельнице, обвинила ее чуть ли не в убийстве невинных крошек, садизме, пригрозила судом, позором — одним словом, испугала до смерти. Та — мне, ну, я ее успокоил, как мог. Собрал коллектив, говорю, так, мол, и так, слухи всякие нелепые ходят насчет партии сухого молока из Германии. Хочу сообщить вам, что молоко это самое по причине непригодности к реализации мы продаем областной пушной ферме, норок кормить. И выдал им чуть ли не часовую лекцию о разведении этого ценного пушного зверька — о рационе, который включает сорок три ингредиента, о витаминах, без которых им не выжить, о том, как они размножаются, и т. д. У меня друг там директором, тоже из бывшей красной профессуры. Так он ни о чем, кроме норок, говорить не может. Ну и я поднахватался у него. Под конец спрашиваю: «Будут возражения?» Возражений не было. «Бумаги, — говорю, — в красной, «приказной», папке на обычном месте. Желающие могут полюбопытствовать». Вот так, «демократия в действии» называется. — Он рассмеялся.

— Так и скормили все молоко норкам?

— Разумеется. Я же публично объявил! — Он достал новую сигарету, закурил. Обаятельно улыбаясь, посмотрел ей в глаза. — Не все, конечно. Я им подарил, не продал, а подарил полтонны, а они на радостях заверили, что якобы не полтонны, а все шестнадцать. — Игорь Петрович открывал свои секреты непринужденно и легко, словно бы с насмешкой над собой.

— А молоко продали? — против желания, в голосе Екатерины прозвучало осуждение.

— А как же, продали, конечно. Вернее, загнали. Главное, сорвать куш, знаете ли, а там хоть трава не расти. Вот такие они нехорошие, Екатерина Васильевна, эти современные бизнесмены! — И, насладившись ее замешательством, сказал: — Нет, не продали. Подарили тому же детскому дому. Еще кое-что добавили. Тихо, по-партизански. Без шума и свидетелей. Не лишать же детей питания из-за вздорной бабы. Еще не родилась та женщина, Екатерина Васильевна, которая заставит меня свернуть с дороги! А кроме того, существует такая вещь, как доброе имя, и то, что это не звук пустой, особенно понимаешь в моем возрасте. — Он замолчал. Помешал ложечкой остывший кофе. Снова улыбнулся, взглянув на Екатерину.

Екатерина слегка покраснела в ответ. Тоже улыбнулась.

— А потом? Что было потом?

— Потом не было ничего. Алина осталась у меня, но я решил уволить ее при первом удобном случае. Видите, я с вами абсолютно откровенен. Знаете, — Игорь Петрович доверительно нагнулся к ней, — время сегодня кует преступников. На каждом, кто не лежит на печи, а занят делом, висит криминал. Уклонение от уплаты налогов, двойная бухгалтерия… Не получается в белых перчатках. Ни в коммерции, ни в политике. Нигде, к сожалению.

— Но конфликтов больше не было?

— Конфликтов больше не было. Алину незаметно оттерли от дела. У меня до нее был юрист, прекрасный специалист, умница, к сожалению, ушел на более перспективное место, так он, по старой памяти, не отказывался помочь. Так что, милая моя Екатерина Васильевна, оснований желать ее смерти у меня, как сами видите…

— У меня и в мыслях не было… — запротестовала Екатерина.

— Ну, не было, так не было. Мне нравится ваше лицо, на редкость выразительное в наше неискреннее время. Можно читать, как по книге.

Екатерина покраснела.

— А как она погибла?

— Деталей не знаю, не интересовался, — сказал он сухо, словно ему стало скучно.

«Не верю», — подумала Екатерина.

— Тут у нас работали люди из прокуратуры, допрашивали, искали связь между ее гибелью и нашей фирмой — может, знала слишком много — и газету припомнили с разоблачительной статьей. Удивлялись крепко, почему я ее не уволил…

— А почему вы ее не уволили?

— Почему? Да черт его знает почему. С одной стороны, дура она, конечно, была, а с другой — вроде жалость какую-то чувствовал, знаете, как к юродивому или ребенку, и, пожалуй, уважение. Да, да, уважение. Ведь не щадила живота своего. И даже любопытно было, что еще выкинет? Принципы, идеи… Сейчас таких, как она, все меньше и меньше. Вымирают как тип, как мамонты, к сожалению. Как ни посмотри, люди эти — своеобразная совесть общества, бесстрашны, прямодушны. Как Христос, приносят себя в жертву за грехи наши. Для себя им ничего не нужно, все для человечества стараются. Дай им волю, пожар всемирной революции устроят, а без них тоже чего-то не хватает. Нельзя без них. Вот так, Екатерина Васильевна. Еще вопросы будут?

Екатерина восприняла его слова как приглашение освободить помещение.

— Спасибо, Игорь Петрович, — она поднялась, протягивая руку, — вы мне очень помогли. Если что-нибудь вспомните, звоните, телефон мой у вас есть.

— С удовольствием, — Игорь Петрович тоже встал, — позвоню, но тогда давайте о чем-нибудь другом поговорим, ладно? — Он чуть сжал ее руку и сразу отпустил. — А кстати, что случилось с ее сестрой? Вы сказали, самоубийство? Почему?

— Неизвестно. А вы ее знали?

— Не довелось. Сашу Ситникова знаю хорошо. Талантливый парень. Надо будет позвонить ему, выразить соболезнование. Да… жена умерла, почему — никто не знает, и муж, разумеется, главный подозреваемый? Ладно, не отвечайте. У вас на редкость выразительное лицо. Впрочем, я, кажется, уже это говорил. Я перестал читать детективы еще в школе, а сейчас — и все остальное, но, как я себе представляю, сыщик должен быть этаким мрачным типом с непроницаемым лошадиным лицом, большими ногами и недоверчивым взглядом прищуренных глаз. Сидящим почти все время в кустах, с громадным армейским биноклем и бутербродом в кармане. А тут вы… такая непохожая на сыщика! И на женщину-следователя вы тоже не похожи — знавал я одну такую! А может, это все камуфляж — искренность, неумение солгать? А на самом деле вы ого-го! — Игорь Петрович ласково-насмешливо смотрел на Екатерину выпуклыми темными, ускользающими за тонированными стеклами очков, глазами. — Не обижайтесь, ради Бога, Екатерина Васильевна, я замечательно провел последние полтора часа. Вы напомнили мне моих студентов, и я счастлив!

«Да, — подумала Екатерина, — он прав, я действительно чувствую себя студенткой, причем далеко не отличницей!»

— Игорь Петрович, а вы не против, если я с кем-нибудь из ваших сотрудников поговорю?

— Люди у меня, как правило, в рабочее время заняты. — В голосе его появилась некоторая жесткость. — Можете задать свои вопросы моему секретарю, Лидии Антоновне. Она информирована, как никто другой.

«И предана шефу», — подумала Екатерина. Игорь Петрович проводил ее до порога, открыл двери и сказал, обращаясь к секретарше:

— Лидия Антоновна, если у вас нет ничего срочного, поговорите, пожалуйста, с нашей гостьей.

Вот так, дружба дружбой, а работа прежде всего.

— До свидания, Екатерина Васильевна, рад был познакомиться. Звоните, поможем, чем сможем.

Лидия Антоновна, выжидающе улыбаясь, смотрела на Екатерину. Это была приятная дама лет пятидесяти с небольшим, с короткими черными, с сильной проседью, волосами и серыми глазами на слегка увядшем нежно-фарфоровом лице. Бледно-розовая губная помада. Белая шелковая блузка и длинная узкая черная юбка. Высокие каблуки. Нитка лиловых бус. Ничего лишнего, и все очень элегантно.

— Садитесь, пожалуйста, — спохватилась она наконец, указывая на стул. — Я вас слушаю.

— Лидия Антоновна, — начала Екатерина, — меня интересует одна ваша сотрудница, бывшая сотрудница.

— Да? — В глазах секретарши мелькнуло настороженное любопытство. — Кто же?

— Алина Владимировна Горностай. Помните такую?

— Алину? — Лидия Антоновна не пыталась скрыть удивления. — Помню, конечно, помню! Как не помнить? Такая трагическая, нелепая гибель! Молодая, красивая…

— Пожалуйста, расскажите мне о ней. Какая она была?

— Какая? Знаете, она была из тех славянок, в ком не перебродила до конца кровь какой-нибудь цыганской или татарской прабабки, — темпераментная, стремительная, с блеском, если вы понимаете, о чем я. Во всякой одежде красива, во всякой работе ловка — это о ней!

Лидия Антоновна, суховатая и отстраненная на вид, была романтиком в душе. Не такой уж редкий случай среди женщин, проживших жизнь в одиночестве. Некоторые, правда, становятся человеконенавистницами. Она же была доброжелательна и сентиментальна. Увидев рекламу нового фильма о любви, она тут же звонила приятельнице, даме своих лет, и они вдвоем отправлялись в кинотеатр сопереживать злоключениям очередной Есении или Изауры. После кино, наплакавшись всласть, они шли в любимое кафе кушать мороженое и говорили, говорили, говорили… Сначала о фильме, потом переходили на знакомых, сослуживцев — одним словом, обо всем на свете. Это была та самая духовная роскошь общения, которая превыше материальной для людей понимающих. Она была славной женщиной и жизнь вела простую и спокойную. Когда-то, совсем молоденькой девушкой, вышла замуж. Муж был геологом и погиб в тайге. Она и узнать-то его толком не успела.

Лидия Антоновна была самодостаточна, создав уютный мирок, наполненный сентиментальными романами, фильмами о любви, серо-голубыми африканскими фиалками, звонками приятельницам и рецептами печенья. Раз или два случались в ее жизни женихи, уже после смерти мужа, и она всерьез задумывалась о замужестве, но дальше раздумий дело не шло. На вопрос «иметь или не иметь?», как в той старой песенке, она ответила однозначно: «Не иметь!» Ни тети, ни семьи, ни собаки! Если бы ей пришлось определить свою жизненную философию, ей бы хватило трех слов: «Жизнь — это радость!» Она не считала себя обделенной, и все в жизни ее радовало. Радовали дождь, лес, закатное солнце, утренний кофе, шоколадные конфеты, кружевное белье. Что может быть лучше, когда сидишь с ногами на тахте, рядом коробка «Млечного пути», а по телевизору интересный фильм?

Судьба была благосклонна к ней, никогда не предложив жестокого выбора между добром и злом, честностью и бесчестием или предательством. Ей везло с начальниками. Ее уважали и ценили за трудолюбие, спокойный нрав и надежность.

— Знаете что, — Лидия Антоновна словно решилась на что-то, — если у вас есть время, мы могли бы пообедать вместе, у меня перерыв через… — она посмотрела на часы, — семнадцать минут. Тут рядом есть совершенно очаровательное кафе, мы часто там обедаем, хотите?

— Хочу, конечно, хочу! — обрадовалась Екатерина. — Спасибо вам.

— Не за что. Можете посидеть здесь, — предложила Лидия Антоновна.

— Я, пожалуй, подожду вас на улице, день прекрасный. — Екатерина поднялась. — Я не прощаюсь.

Минут примерно через тридцать они сидели в маленьком кафе со смешным названием «Семеро с ложкой», убранном в народном стиле — расписные блюда на стенах и самовары на полках.

— Рекомендую вареники с капустой и грибами, — сказала Лидия Антоновна. — Лучших вареников я в своей жизни не ела!

Вареники были поджарены до золотисто-коричневой корочки и восхитительно пахли. К ним подали две мисочки — со сметаной и яблочным пюре. Екатерина почувствовала голод.

— Спасибо вам, — обратилась она к Лидии Антоновне, — вы замечательно придумали. А то я бы наверняка забыла пообедать.

— А вот это напрасно, — огорчилась Лидия Антоновна, — лучше пропустить ужин, но не обед! И необходимо погулять после обеда, хоть немного.

— Лидия Антоновна, а вы знали Алину раньше, до того, как она пришла к вам на фирму? — Екатерина повернула разговор в нужное русло.

— Нет, не знала, но мы с ней очень подружились. Алина была незаурядной женщиной — красивой, умной, с сильным характером, который почему-то принято считать мужским, хотя где они, эти мужчины с мужским характером? Товарища в беде ни за что бы не бросила! — Она вздохнула. — Как несправедливо устроена жизнь! Ей бы жить да жить, а вот поди ж ты, нет ее больше. Просто не верится! — Она замолчала, печально глядя в пространство, словно увидя перед своим мысленным взором ту, о которой шла речь. — Знаете, она иногда приходила ко мне домой, я угощала ее кофе и миндальным печеньем, она его очень любила… и рассказывала мне о своей жизни. Она очень хотела детей, но я думаю, она не была счастлива в семейной жизни, может, потому и детей не было. А может, наоборот, была несчастлива, потому что их не было. Она никогда не жаловалась, гордость не позволяла, но ведь одна женщина всегда поймет другую, не правда ли? Я видела ее мужа всего один раз, но и этого было вполне достаточно. Она как-то привела его к нам на вечер, на Новый год, кажется. На вид ничего, представительный, но какой-то вялый, замороженный, весь вечер просидел молча, только зыркал исподлобья. Мы все решили, что он ей не пара. Она намного интереснее, намного образованнее была, чем он. И я думаю, она его не любила. — Голос Лидии Антоновны понизился почти до шепота. — Может, и детей не хотела, потому что не любила. А потом этот дурацкий конфликт из-за сухого молока… Она очень переживала. Наш Игорь Петрович — прекрасный человек, но иногда бывает крут. Мы все думали, что он ее уволит. И Толю, Анатолия Константиновича, нашего бухгалтера, вместе с ней!

— А при чем здесь ваш бухгалтер? — спросила небрежно Екатерина, а сама насторожилась — «сделала стойку», как дядюшкин курцхар, завидев соседских кур, за неимением уток.

— Ну как же, — глаза Лидии Антоновны сияли мягким растроганным блеском, — у них же любовь была… как в кино… Алина мне сама все рассказала. Но я и так все знала. Все знали. Да они ничего и не скрывали. То есть, конечно, Алиночка не скрывала, говорила: «Любовь — это святое, это самое большое чудо на свете, горе тем, кто разлучит влюбленных…» Толя, правда, стеснялся, ну, да он всегда глаза прятал… Ничего особенного, такой себе незаметный человечек, совсем не герой, но вот поди ж ты, рассмотрела она в нем что-то. Говорила мне: «Он такой нежный, добрый, доверчивый как ребенок». — Голос Лидии Антоновны приобретает мечтательные интонации. — Откуда она все это взяла — трудно сказать. Почему именно он, а не более подходящий ей сильный и мужественный человек? Любовь слепа, да и слава Богу, а то и род человеческий повывелся бы. Встречались они где-то там, подальше от людских глаз, бродили, смотрели на звезды. «Ах, он знает названия звезд!», «Ах, он пишет стихи!» А кто их не пишет сейчас? Правда, я никогда бы не подумала, что Толя сочиняет стихи. «Ах, он такой беззащитный!» И разумеется, готова была за Толю в огонь и воду. — Голос Лидии Антоновны журчит как ручеек, и, к своему ужасу, Екатерина чувствует, что ее клонит в сон. — «Ах, его дома не понимают!», «Жена его простая женщина, она ему не пара!» Видела я его жену! Действительно, простовата, но, по-моему, ему в самый раз — здоровая, ядреная тетка из предместья, необразованная, хваткая, лавочный бизнес у нее, торгует всякой мелочью. А Анатолий Константинович по природе своей человек мягкий, несмелый. Он за ней, как за каменной стеной. Правда, как-то раз он пришел с большим синяком под глазом, и все еще смеялись, что его жена поколотила. О том, что у них с Алиной роман, знали все. Их постоянно видели вместе, причем Алина нисколько не стеснялась, а наоборот, как будто даже гордилась, всегда веселая была, смеялась. Бывало, что-то ему рассказывает, а он, как зайчик, от страха ушки прижимает, по сторонам не смотрит, боится. И все гадали, чем дело кончится, уведет она его у жены или нет? Знаете, я иногда думаю, что Алина придумала эту любовь не только для себя, но и для него тоже, сам бы он ни на что подобное не осмелился. — Лидия Антоновна, улыбаясь, посмотрела на Екатерину. — И я ее очень понимала — ей так хотелось любить и быть любимой! Я как-то очень деликатно намекнула, что Толик ей не пара, но она твердо сказала, что ее жизнь — это ее жизнь и она проживет ее без советов всяких доброжелателей… И перестала ходить ко мне. — В голосе Лидии Антоновны послышалась обида. — Знаете, эти отношения не могли кончиться добром. Так и случилось! В один прекрасный день жена Толика закатила ей скандал прямо у нас в вестибюле, в самом конце рабочего дня, на глазах у всех сотрудников! В нашем здании не только ведь наша фирма, есть и другие, людей много, все высыпали в коридор, а той того только и надо! Орала, что Алина — падшая женщина, слова она, конечно, другие употребляла, разрушает семью, оставляет детей сиротами. У них сын и дочь, лет по двадцать, если не больше, торгуют по ларькам. Возбудилась, визжит, кровь из носа пошла… Одним словом, убивают ее, спасите, люди добрые! Толик в это время где-то прятался, а Алина стояла, как Орлеанская дева, бледная, презрительная, и только повторяла как автомат: «Я вам не сделала ничего плохого, уходите!» Сцена из греческой трагедии — две женщины, одна — фурия, другая — холодна как лед, и насмерть перепуганный мужчина — яблоко раздора! И любопытная публика, радостно внимающая, не каждый ведь день такое увидишь! Потом бедный Анатолий Константинович собрался с силами, вышел откуда-то, и к жене: «Машенька, Машенька, я прошу тебя, не надо, люди ведь, пошли домой, дома поговорим!» А Машенька как рявкнет: «Молчи, подонок! Я людей не боюсь! Пусть все знают, с кем ты связался!» Ну, разумеется, все это другими словами. И снова крик, визг, чуть ли не врукопашную рвется! Я Алину увела почти силой. Она была как в столбняке, белая, губы трясутся, сказать ничего не может, зубы стучат о край стакана… Пришла в себя и говорит: «А все равно любовь победит! Мы будем вместе!» Я еще тогда подумала, что Толик к Алине теперь на пушечный выстрел не подойдет, зайчонок наш, и ради кого только она крест несет. — Лидия Антоновна замолчала и задумалась. — Сильной женщине трудно найти достойного мужчину, и она придумывает себе любовь, — продолжила она после паузы. — И с мужем у нее, видимо, так было, и с этим тоже. А где ж сильного-то взять? Алиночка достойнейшим человеком была, красивая, честная душа, но, если откровенно, с ней, конечно, трудно было… — Лидия Антоновна достала из сумочки носовой платочек, промокнула глаза. — Безумно жаль ее, ни муж, ни Толик не были ее героями…

— А потом что?

— Да ничего! Толик исчез. Алина если и страдала, то виду не подавала. Ходила с высоко поднятой головой. Глаз не прятала. Игорь Петрович отправил ее в командировку на несколько недель. Он хоть и сухарь, но, мне кажется, сочувствовал ей и даже симпатизировал. Ну, уехала она, а тут конец зимы, солнце, весна, новая жизнь… Вернулась она на работу в начале апреля, красивая, нарядная, в белом пальто — она белое любила, — веселая, смеется… Ну, думаю, — Лидия Антоновна глубоко вздохнула, — пронесло.

— А Анатолий Константинович?

— Он после того случая на работе больше не появился. Его мадам принесла заявление об уходе. И все. А через четыре недели Алиночки не стало. Десятого мая. И знаете, мне кажется, она чувствовала что-то. У нас первого был вечер — мы тут все праздники отмечаем, и церковные, и советские, — и ее попросили спеть. У нее был замечательный голос, сильный, глубокий, жаль, что она никогда не училась… Она спела романс «Не уходи, побудь со мною». Спела с таким чувством, с такой тоской, что женщины наши прослезились, — Лидия Антоновна, не стесняясь, заплакала, вытирая глаза скомканным мокрым носовым платочком. — Ну а потом, одиннадцатого мая, нам звонят на работу и сообщают, что вечером десятого ее сбила машина, где-то около ее дома… Было следствие, припомнили историю с сухим молоком, ходили к нам примерно с месяц, спрашивали, искали, да тем дело и кончилось. Машину, что ее сбила, так и не нашли. Я до сих пор успокоиться не могу, — Лидия Антоновна всхлипнула, — она была необыкновенная! Таких, как она, больше нет! Хотя ее многие не любили и считали, что она у нас все равно не задержится. Но я думаю, что… — Она колеблется мгновение, а потом, решившись, продолжает: — Не все так просто было с ней. Наш Игорь Петрович, умнейший человек, он великолепно разбирается в людях, он же ее не уволил после той сухомолочной истории, оставил… Что-то, видно, было в ней, что импонировало ему. И меня это не удивляет, в ней была порода! Кто знает, что было бы дальше, если бы не эта нелепая смерть… — Фантазия неисправимого романтика Лидии Антоновны расправляла крылья и была готова взлететь… Но тут она посмотрела на часы и воскликнула: — Как бежит время! Мне уже пора!

И пока они допивали кофе, Екатерина спросила:

— А вы давно знаете Игоря Петровича?

— Лет тридцать, не меньше, — улыбнулась Лидия Антоновна. — Я у него на кафедре проработала большую часть своей жизни. Вот он и пригласил меня к себе, а то сидела бы сейчас дома…

— Почему дома? — удивилась Екатерина. — Кафедра-то ваша существует!

— Катюша, вы не против, что я вас так называю? У вас прекрасное имя, говорят, Екатерина — это не имя, а характер, так вот, Катюша, сколько мне лет, по-вашему?

Екатерина внимательно посмотрела на Лидию Антоновну и осторожно предположила:

— Судя по тому, что вы проработали тридцать лет в институте, то, наверное, лет пятьдесят?

Лидия Антоновна просияла:

— Шестьдесят два. И со своей кафедрой я рассталась семь лет назад. Если бы не Игорь Петрович, то сидела бы дома. А так, работаю, на людях, и заработок неплохой.

— Не может быть! — совершенно искренне воскликнула Екатерина. — Ни за что бы не подумала!

— Я и сама не верю, что мне столько! Мне кажется, я совсем не изменилась, детство, мамочку, школу — все прекрасно помню.

— Лидия Антоновна, а у вас, случайно, нет телефона Анатолия Константиновича? — вдруг спросила Екатерина.

Ей показалось, что рука секретарши дернулась по направлению к сумочке, но на полпути остановилась.

— Должен быть где-то, — сказала она, чуть порозовев. — В архиве остались его бумаги, я думаю. Позвоните мне завтра утром, хорошо?

— Спасибо большое, непременно позвоню. Вы мне очень помогли, Лидия Антоновна. Я ваш должник.

— Какие пустяки, если вам это действительно поможет… — В голосе и на лице Лидии Антоновны сомнение, так как она не представляет, как и чему это может помочь, и, решившись, она спрашивает: — А что, по делу Алины снова ведется следствие?

— Почти. — Екатерина даже не краснеет. — Появились некие новые обстоятельства, которые следует выяснить.

— Как интересно! — восклицает Лидия Антоновна. — Вы непременно должны побывать у меня, я угощу вас своим замечательным миндальным печеньем, которое так нравилось Алиночке. Это я вас должна благодарить, мне было приятно вспомнить о ней.

Глава 8

ЛЮБОВНИКИ…

На другой день утром Екатерина перезвонила любезной Лидии Антоновне и получила адрес Алины, а также номер телефона Анатолия Константиновича с напутствием держать ее в курсе происходящего.

«Ну-с, с чего начнем? Вернее, с кого? — спросила она себя. — С мужей или любовников? Тянем жребий!» Она взяла из книжного шкафа первую попавшуюся книгу. Ею оказалась «Одвуконь» Романа Гуля[19]. Открыла наугад, ткнула пальцем посередине страницы и прочитала следующее: «Раскланяться на улице легко с кем угодно. Но с глазу на глаз разговаривать не с каждым одинаково просто и не с каждым одинаково приятно». С этим не поспоришь! Необходимо помнить, прибегая к этому детскому способу гадания, что главное не то, что выпадет, а то, как ты это истолкуешь. «И с кем же из них мне приятнее будет разговаривать? Ни с кем! Ну, с мужем, пожалуй, все-таки приятнее. Потому что с женой Анатолия Константиновича мне совсем не хочется встречаться. Значит, начнем именно с нее. Чтоб не выходить из формы!»

Она набрала номер домашнего телефона четы Бодюков. Трубку сразу же взяли, словно ждали звонка. «Алло?!» — сказал-спросил мужской голос. Екатерина не успела ответить, как раздался щелчок и вмешался женский голос, возникший из ниоткуда, тягучий, низкий и густой: «У телефо-о-она? — И без паузы: — Ана-то-о-олий, я взяла!» «Хорошо, Машенька!» — ответил мужчина, после чего раздался еще один щелчок. «Неплохо бы поговорить с ним наедине, — подумала Екатерина, — но тут уж ничего не поделаешь!»

— У телефо-о-она? — повторила Машенька.

— Добрый день, Мария Филипповна, — официально и холодно, «с понтом», начала Екатерина, чтоб слегка припугнуть скандалистку и показать ей, кто есть кто. По принципу: выигрывает тот, кто нападает первым. — Меня зовут Екатерина Васильевна Берест. Я — следователь. («Нахалка!») В ходе расследования, которое я веду, возникла настоятельная необходимость поговорить с вами.

— Какое расследование? При чем тут мы? Как вы сказали, вас зовут?

Не похоже, что ее можно испугать.

— Расследование частного характера. («Что я несу!»)

— Что значит — «частного характера»?

— Это значит, что я работаю на лицо, замешанное в преступлении, частным образом. Представляю его интересы.

— Это навроде адвоката?

— Да. — «Навроде!»

— А мы при чем?

— Мне нужно задать вам несколько вопросов.

— Каких вопросов?

— Мы не могли бы увидеться и обсудить эти вопросы при личной встрече?

— Даже не знаю, что вам сказать. Нам сегодня должны товар подвезти… А вы не из милиции?

— Да, наше бюро сотрудничает с районной прокуратурой.

— Если разве часиков в двенадцать, когда у нас перерыв на обед? Но учтите, я не могу вам ничего обещать, и если мы не успеем принять товар… — Голос приобретает агрессивные интонации.

— Мария Филипповна, я надеюсь, нам удастся поговорить именно сегодня, — с нажимом говорит Екатерина. — Завтра производственное совещание в следственном отделе, на котором будут обсуждаться результаты следствия. Мне не хотелось бы вызывать вас повесткой. — «Что я несу?..»

— А как ваша фамилия, вы сказали? — проговорила женщина, и наступила пауза. Видимо, она записывала фамилию «следователя».

— Где мы сможем увидеться?

— Лучше у нас дома, приходите к нам сюда.

— Пожалуйста, уточните ваш адрес, — строго сказала Екатерина. — Так, так, — повторяла она после каждого слова, как будто сверяла то, что диктовала Мария Филипповна, с записями в своем оперативном блокноте. — В двенадцать ноль-ноль я к вам подъеду.

Мария Филипповна была совсем не такой, какой Екатерина себе ее представляла. Она вовсе не была толстой уродливой стервой, во всяком случае, на вид. Большая женщина с несколько грубоватыми чертами красивого, сильно накрашенного лица, с густыми, завитыми в длинные локоны темно-рыжими волосами и красивой «волной» на лбу. В деловом костюме мужского покроя цвета спелой малины, с золотыми пуговицами. С пышной грудью в открытом вырезе блузки и массивным золотым колье на шее. С крупными красивыми руками в кольцах и браслетах. Духи, тяжелые и пряные, довершали образ коммерсантки в достойном интерьере большой гостиной, вылизанной до зеркального блеска. С портьерами, раз и навсегда заложенными в симметричные складки, равно как и гипюр на окнах, парчовой скатертью на столе и красивой вышитой дорожкой на спинке дивана. С многочисленной мелочью — слониками, птичками, собачками, флакончиками, непременным орлом с распростертыми крыльями — сувениром с солнечного Кавказа, букетиками засушенных цветов и семейными фотографиями. С искусственными растениями в керамических вазах. С картинами на стенах — девушками с кувшинами, трогательными детьми с собаками, собаками отдельно от детей и наоборот, ландшафтами с родными березами, покосившимися срубами и экзотическими натюрмортами.

— Правда красиво? Это все Толик, мой муж, рисовал. — Мария Филипповна, сверкнув украшениями, жестом королевы обводит рукой комнату. — Он очень талантливый, ему даже один художник говорил: «Тебе бы, Толя, учиться, большой бы человек вышел!» Но тогда не было возможностей, молодые были, денег не было, детей надо было поднимать, а теперь уже вроде и поздно. — Она вздыхает. Говорит она медленно, тщательно выговаривая и растягивая слова, так, как в ее понимании, понимании женщины из предместья, должен говорить интеллигентный человек.

— Очень красиво, — соглашается Екатерина.

— Все наши знакомые всегда просят его нарисовать чего-нибудь с открытки, ну там, цветы, или с фотографии. Он бы с радостью, да времени совсем нет, жизнь сейчас тяжелая, да и дети из-под ногтя сосут, то одно им надо, то другое! У нас двое! — Она опять вздыхает и выжидающе смотрит на Екатерину, мол, приличия с моей стороны соблюдены, давай теперь ты, твоя очередь.

— Толик! — вдруг кричит она, услышав, как хлопнула входная дверь. — Иди к нам! — И, обращаясь к Екатерине, поясняет: — Это мой муж, Анатолий Константинович, пришел.

Екатерина с любопытством смотрит на входящего Толика — небольшого, бесцветного, лысеющего человечка в сером клетчатом пиджаке и коричневых брюках.

— Знакомься, — обращается к мужу Мария Филипповна, — следователь Екатерина Васильевна!

Анатолий Константинович краснеет, тихо говорит:

— Очень приятно, — и вяло пожимает руку Екатерины. Она чувствует прикосновение его маленькой, холодной ладони. — Машенька, — поворачивается он к жене, — там недостача, не сходится с накладной…

— Потом! — обрывает его Мария Филипповна, и он замирает.

— Мария Филипповна, — начинает Екатерина, украдкой взглянув на Толика, — меня интересует ваше мнение об одном человеке, женщине.

— Какой женщине? — настораживается Мария Филипповна.

— Алине Владимировне Горностай! («Как в прорубь бросилась!» — думает Екатерина.)

— О ком? — В голосе Марии Филипповны изумление и что-то еще… что-то еще… испуг? — Зачем вам про нее? — Она смотрит на побагровевшего мужа.

— Возникла необходимость поговорить с теми, кто знал Алину Владимировну. В интересах следствия.

— Какого следствия?

— Я не могу открыть вам всего и поэтому просто прошу вас помочь, не задавая вопросов.

Слова «прошу» и «помочь» несколько успокаивают Марию Филипповну, и она говорит:

— Что ж тут скажешь? Я на нее зла не держу, даже вроде жалко, такая молодая была… хотя она мне очень много горя принесла! — Она замолкает, достает из кармана костюма вышитый носовой платочек и осторожно промакивает им глаза. Потом, повернувшись к мужу, командует: — Толя, оставь нас! Подожди на кухне или, нет, сделай нам лучше… чай, кофе? — Она вопросительно смотрит на Екатерину.

— Чай, пожалуйста, — говорит Екатерина, пытаясь встретиться глазами с Толиком. Ей это не удается. Анатолий Константинович, ни на кого не глядя, выходит.

— Вы с ней были хорошо знакомы?

— Пришлось! — горько произносит Мария Филипповна. — У Толика с ней… ну, одним словом, роман был! — Она внимательно смотрит на Екатерину, пытаясь по выражению лица определить, что именно и как много той известно.

— А до этого вы ее не знали?

— Не знала и не подозревала даже, что такая существует! Но потом добрые люди раскрыли глаза. Я его не оправдываю, — строго говорит Машенька, — но он ведь мужчина! С них другой спрос! («Еще раз к вопросу о равенстве!» — думает Екатерина.) А женщина должна себя блюсти! Особенно если замужняя!

— И как же вы познакомились?

— Ну, как! Подстерегла после работы, увидела, как они вышли вместе, и пошла за ними!

— Они вас видели?

— Нет! Им не до меня было! Ну, увидела я ее на лицо, а в другой раз подстерегла одну, без Толика! — Мария Филипповна рассказывает обстоятельно, со вкусом, видимо, уже не в первый раз. — И к ней: «Поговорить, — говорю, — надо!» Она мне: «А кто вы такая?» «Жена вашего друга, — говорю, — Анатолия Константиновича!» Хоть бы покраснела! Так нет же! «Я вас слушаю!» — отвечает. Представляете? Она меня слушает! «Нет, — говорю, — уважаемая, — это я вас слушаю!» «И что же вас интересует?» — это она мне. «А то, — говорю, — по какому такому праву вы с моим мужем гуляете?» — Мария Филипповна тяжело дышит, на щеках ее выступают красные пятна. — «Я вас по-хорошему предупреждаю, — в голосе ее звенят слезы, она так вошла в роль, что говорит уже на два голоса: патетически, с праведным гневом — за себя, и, высокомерно скривив губы, скупо цедит слова — за соперницу. — Я вас по-хорошему предупреждаю! Я на вас управу найду! Своего мужа я вам не отдам, слышите?!» А она: «Ваш, — говорит, — муж — взрослый человек! Решать ему!» «Так, — говорю, — короче, предупреждаю в первый и последний раз! Еще раз с ним увижу или люди скажут, имейте в виду!» «Ничего не могу вам обещать!» — это она мне! Можете себе такое представить? Законной жене! Я ж по-людски хотела… а она мне такое! И пошла от меня. Так спокойно, как будто ничего, а меня всю так и колотит! Так и колотит! «Ну, — думаю, — нет, ты меня еще плохо знаешь!»

— И что?

— Ну посоветовали мне тут одну… подруга моя, у нее с мужем такое же горе было. — Мария Филипповна чуть смущенно опускает глаза. — Ну, эту… ворожку! — шепчет она громко.

— И что? — Екатерина даже не скрывает, как ей интересно.

— Ну что! Сходила! Та сразу мне сказала: «Сглаз на твоем муже! Женщина, близкая ему, может, работают вместе или как, порчу навела, дурной глаз у нее! Сглазила его. Но я, — говорит, — с него эту порчу сниму! Не сомневайтесь!»

— И что?

— Ну что! Пошептала. Я Толикову карточку носила. Дала трав разных. Я варила и Толику в чай подливала!

— Помогло? — Екатерина смотрит на нее во все глаза.

— Сначала вроде нет, а потом помогло. Уже в самом конце. Только жаловался, что спать все время хочется!

— И больше вы с Алиной не встречались?

— Ну как… — Мария Филипповна мнется. — Вообще-то встречались, — говорит она после паузы, — еще один раз!

— При каких обстоятельствах?

— Я к ним на работу пришла! — Она сидит с опущенными глазами, разглаживая ладонью кружевную скатерть на журнальном столике. — Еще раз поговорить! Мое право! — Она вызывающе смотрит на Екатерину. — Ну, она меня так оскорбила, так оскорбила, прямо на людях, законную жену, ни стыда ни совести… Ну, я и не выдержала… Сказала ей все, что про нее думала… И тут у меня сердечный припадок, «скорую» вызвали… Толик побелел весь, испугался: «Машенька, — кричит, — Машенька! Прости меня!» А я чувствую, что умираю, сердце в груди останавливается… Больше я ее не видела!

— А Анатолий Константинович? — спрашивает без обиняков Екатерина.

— Тоже! — твердо говорит Машенька. — Он меня как привез домой тогда еле живую, так и честное слово мне дал, что между ними все кончено! А тут еще и дым пошел из ризеток!

— Откуда дым пошел? — не поняла Екатерина.

— Из ризеток! Электрических! От ее дурного глаза! Я вся задрожала от такого колдовства… Толик тогда тоже очень испугался. Я ему: «Вяжи узлы скорей!»

— Узлы? — Екатерина не верит своим ушам.

— Ну да, от сглаза! — Мария Филипповна серьезно смотрит на Екатерину, исключая всякую возможность расценить ее слова как… шутку?..

— И что потом?

— Ничего! Вы же знаете, что с ней случилось? Это ее Бог покарал! За все мои страдания, за все мое горе! — Она прикладывает руку к груди. — Знаете, я женщина добрая, мне всегда всех жалко. Галя, моя сестра, мне все время говорит: «Ты, Маша, чересчур жалостливая! В наше время так нельзя!» Но эту! Мне ее нисколько не жалко! А не бери чужого! — В голосе ее слышится едва сдерживаемая ярость. — Не бери! Не кради! Так тебе и надо!

Екатерина вышла из подъезда и с облегчением вдохнула морозный воздух. Не торопясь, побрела вдоль улицы. Зашла в крошечное кафе, спросила чаю. Долго пила принесенный чай, приходя в себя. Подумала, что не хочет больше играть в детектива. А также о бедной Алине, которую угораздило перейти дорогу этой ведьме. А также о бедном Анатолии Константиновиче, Толике, которого угораздило связаться с ними обеими!

Глава 9

…И МУЖЬЯ

Улица Космонавтов, дом 54 «Б», квартира 5, так, кажется. Екатерина достает обрывок газеты, на котором она записала новый адрес В.В. Галкина. У нее был совсем другой адрес, полученный от секретарши Лидии Антоновны, — дом номер 5 по улице Гоголя, почти в центре. Но, как оказалось, Владимир Всеволодович обменял эту квартиру на меньшую, на улице Космонавтов.

— Уже с полгода будет, — сообщила старушка, сидевшая на скамейке у подъезда, — обменялся с доплатой. Ему теперь меньше надо, после смерти жены-то. У его жену в прошлом году машиной убило, Алиной звали. — Старушка перекрестилась. — Володимир Всеволодыч сильно переживали, мучалися, а потом и вовсе съехали.

Адреса она не знала.

Екатерина, собираясь с мыслями, села рядом. «Что же теперь? Конечно, никуда Володя Галкин не денется, найдется в конце концов, но жалко времени. Да, неудачно получилось».

— Подождите, я знаю, у кого адрес ихний есть! — встрепенулась вдруг старушка. — У Арсеньевны. Володимир Всеволодыч ей всегда от давления прописывал. Она и в поликлинику никогда не ходила. А тут он уезжает. Ну, она чуть не плачет. А он тогда и говорит, вы, мол, сына ко мне присылайте, когда надо, а я вам по знакомству любую справку дам и лекарство пропишу. Очень добрый человек был! Вот у их его адрес и должон быть. — Она, кряхтя, встала и, подойдя к окну справа от подъезда, затарабанила сжатым кулачком по стеклу: — Арсеньевна, покажись!

Арсеньевна не замедлила показаться в окне вместе с внуком, крохотным мальчиком, которого усадила на подоконник, придерживая обеими руками. Мальчик тут же вывернулся из бабкиных рук, встал на колени, потом, помогая себе руками, на четвереньки и наконец поднялся во весь рост. И, стоя на подоконнике между горшками с цветами, он радостно застучал пластмассовым медведем по стеклу.

— Чего тебе? — похоже, спросила Арсеньевна, пытаясь укоротить шустрого воспитанника.

— Тут девушка к тебе! — заголосила первая старушка, указывая рукой на Екатерину.

Арсеньевна, приложив одну ладошку к глазам, а другую к уху, пыталась расслышать подругу и рассмотреть незнакомку. Мальчик, оставшись без бабкиной поддержки, чуть не свалился с подоконника. Арсеньевна, подхватив его, скрылась в глубине комнаты. Екатерина и старушка переглянулись.

— Счас выйдет! — кивнула старушка.

Она не ошиблась. Арсеньевна, сгорая от любопытства, появилась из подъезда. Минут через десять, после воспоминаний о Володимире Всеволодыче и бедной Алине, сожалений по поводу его горя и отъезда, наказов передать ему привет и вопросов: «А кто ж вы ему будете?» и «А вы из родных или кто?», Екатерина распрощалась с разговорчивыми старушками и ушла, унося с собой бесценный новый адрес Володи Галкина.

Екатерина примерно знала, где находится улица Космонавтов, и попала туда довольно легко — шестым автобусом (также информация, полученная у бабушек). Но дом под номером 54 «Б» отсутствовал. Похоже, его вообще не существовало на свете. Был 52-й, 56-й — тоже на месте, а 54-го и 54-го «Б» — не было. Впрочем, 54 «А» не было тоже. Она прошла два раза по улице, обследовала дворы между 52-м и 56-м домами, в которых, кроме куч мусора и полуразвалившихся сараев, ничего не было. Тем не менее она подошла к этим сараям, чтобы убедиться, что там никто не живет.

Екатерина растерянно оглядывалась, стоя посередине тротуара и раздумывая, что же теперь делать. Район был довольно неприглядный — грязный, с облезшими блочными домами, фонарями без лампочек, выщербленным тротуаром и разбитой обледенелой дорогой. Район вечных черемушек. Построен он был, видимо, лет двадцать пять тому назад. Ожидалось, что его благоустроят — разобьют парки, детские площадки, построят кафе и магазины. К сожалению, ничего этого не случилось, и теперь он стоял, как состарившийся подросток-переросток, в одежде, которая была ему мала, с поцарапанными коленками и печальными глазами. Пусто, нечисто и, наверное, небезопасно с наступлением темноты. А может быть, и днем. Екатерина посмотрела на часы — около четырех, а кажется, уже вечер. В декабре темнеет рано. И спросить не у кого. Улица пуста. Да, жутковато тут! Спасение пришло к ней в виде очередной старушки — маленькой, сутулой, почти горбатой, с черной матерчатой хозяйственной сумкой, в валенках с кожаными заплатками на пятках и ярко-красных варежках.

— Бабушка, — позвала Екатерина с облегчением, чувствуя себя спасенной Красной Шапочкой. — Я заблудилась!

Старушка остановилась, на лице читался неподдельный интерес. Весь мир в спешке мчится то ли вперед, то ли назад, то ли куда-то в сторону, всем катастрофически не хватает времени! Написать письмо, поразмышлять, неторопливо, со вкусом обсудить возникшую проблему, даже посплетничать всласть — и то некогда. И единственная душа, всегда готовая выслушать, принять участие, дать совет (даже если его не просят) и прийти на помощь, тем самым доказав свою нужность, это — та самая старушка, сидящая на лавочке перед домом или безропотно стоящая в бесконечной очереди за молоком, хлебом, да за чем угодно, — местный летописец, знаток нравов и просто ангел-хранитель.

— Да вот же он, 54-й, из красного кирпича. — Она потыкала красной рукавичкой в неясно угадывающееся кирпичное строение на противоположной стороне улицы. — Он тут один такой, все остальные блочные.

— Но там же нечетные номера! — удивилась Екатерина. — Он должен быть на этой стороне!

— Он и был на этой, лет сорок назад. Я тогда еще совсем молодая была. Тут был яблоневый сад Первомайского колхоза. И два дома для молодых специалистов построили, эти самые, из кирпича. А недавно, лет двадцать будет, старую дорогу выровняли и шоссейную поверх замостили. А дома эти и остались на той стороне. — Она, страшно довольная, смотрела на Екатерину. — У нас здесь все про то знают!

— А 54-й «Б» где? Где-нибудь в конце улицы? — не смогла удержаться Екатерина.

— Да там же, вместе они! Из двух домов сделали один! А номер как был, так и остался: с одной стороны — 54-й, а с другой — 54-й «Б».

— А где же тогда 54-й «А»?

— Такого нету! И не было никогда. А ты, дочка, ищешь «А» или «Б»?

— Нет! Мне нужен «Б», — ответила Екатерина, чувствуя себя довольно глупо — зачем же тогда спрашивать про «А»?

— Ну так вот же он! — Старушка, видимо, была того же мнения и смотрела на Екатерину, как на малого и неразумного ребенка. — Вон там!

В подъезде было темно и, как показалось Екатерине, холоднее, чем снаружи. Широкие, стертые до глубоких выемок деревянные ступени с трудом угадывались во мраке. Пахло кошками. На лестничной площадке было светлее — через замызганное окно проникал слабый свет с улицы. «Неужели здесь живут?» — подумала Екатерина, вспомнив дом Елены Ситниковой. Она наклонилась к двери, пытаясь рассмотреть номер квартиры. Дверь перед ее носом распахнулась так внезапно, что ей с трудом удалось отскочить. Она увидела громадный темный силуэт мужчины, освещенного падающим сзади неярким светом. Мужчина не двигался и молчал. «Неужели он стоял за дверью? Зачем?» — подумала Екатерина, и ей стало не по себе.

— Простите, — пробормотала она, — мне нужна пятая квартира, Владимир Всеволодович Галкин.

Фигура в двери посторонилась и, откашлявшись, сипло проговорила:

— Это я. Проходите, пожалуйста, — после чего развернулась и пошла в глубь квартиры.

Поколебавшись, Екатерина двинулась следом. Это была старинная коммунальная нора, с дверьми по обе стороны длинного коридора. «Хоть кто-нибудь должен быть дома, — подумала она, — в случае чего… можно позвать на помощь».

Она так увлеклась разглядыванием разнообразных предметов, заполнявших пространство коридора, что пропустила момент, когда Галкин остановился перед одной из дверей, и едва не налетела на него, на мгновение ощутив запах немытого тела. Где-то глубоко внутри замигал красной лампочкой инстинкт самосохранения: «Стоп, не ходи!» Но было поздно. Момент был упущен. Галкин отворил дверь и посторонился, пропуская ее вперед. Екатерина вошла и остановилась, пораженная. Картина, представшая перед ней, превзошла самые худшие ее опасения. Довольно большая комната была пуста в самом прямом смысле этого слова, от чего казалась еще больше. Стол посередине, голая лампочка на длинном шнуре над столом, два стула, топчан с неубранной постелью, одежда, висящая на стене и прикрытая простыней, покосившийся шкаф с посудой — и все! Были, правда, еще окно, занавешенное прикнопленной к раме газетой, и кипа старых журналов на подоконнике. И это дом врача? Не может быть! Чувства ее так ясно отразились на лице, что хозяин, почувствовавший это, пристыженный и смущенный, не посмел нарушить молчания и стоял понурившись, не глядя на девушку. Вспомнив о нем, Екатерина перевела на него взгляд, готовая извиниться и уйти.

— У меня немного не убрано, — произнес мужчина дежурную фразу и покраснел, чувствуя, как жалко это прозвучало.

— Вы — Владимир Всеволодович Галкин? — решила уточнить Екатерина.

— Хотите проверить паспорт? Я, между прочим, вас сюда не звал! — Было похоже, что он начал приходить в себя. В голосе прозвучал вызов.

Значит, действительно он! Давно не стриженный, с одутловатым темным лицом тяжелобольного человека, в старом тренировочном костюме с пузырями на локтях и коленях. Галкин подошел к столу, уселся на один из стульев и, указывая рукой на другой, сказал:

— Прошу!

Екатерина села.

— Чем могу служить? — Он не смотрел на девушку. Не в силах унять дрожь в руках, он убрал их под стол, вцепившись в колени так, что побелели косточки.

— Меня зовут Екатерина Васильевна Берест. Я представляю детективное бюро. По заказу клиента мы ведем расследование. — Вранье «для пользы дела» приобрело статус полуправды и вылетало без запинки.

— Какое расследование?

— Расследование смерти Елены Ситниковой.

— Смерти Елены Ситниковой?! Еленочка умерла? — Галкин был поражен. — Не может быть! Она же была у меня совсем недавно… постойте, когда же это было? Недавно… она одна не оставила меня! Несмотря ни на что… она любила меня! Умерла? — Он говорил, с трудом подбирая слова, издавая ртом неприятный клеющий звук. И вдруг заплакал, тяжело и страшно всхлипывая, закрыв лицо руками.

Екатерина, ругая себя за неосторожность, молча, с состраданием смотрела на плачущего мужчину, не зная, что предпринять. Наконец Галкин перестал плакать.

— И она, значит, тоже… Как это случилось? — Он растерянно смотрел на Екатерину.

— По-видимому, самоубийство. — «Лучше бы я не приходила!»

— Еленочка? Самоубийство? Нет! Только не она! Это он убил ее! — Галкин ударил кулаком по столу. — И ее тоже! Это все он, он! — Человек, сидящий напротив, говорил, словно в лихорадке, громко, брызжа слюной, неотчетливо выговаривая отдельные слова, мгновенно переступив грань между апатией и возбуждением.

«Что с ним? Пьян? Болен?» — растерянно подумала Екатерина.

— Он и Алину убил!

— Владимир Всеволодович, — мягко, как к ребенку, обратилась к нему Екатерина, — о ком вы?

— О Сашке Ситникове, о ком же еще?

— Ситников убил Алину?

— И Елену! И ее тоже! Что вы на меня уставились?! Не верите? Думаете, неправда?

— Но было же следствие! — «Что же делать? — думала Екатерина, с трудом продираясь сквозь смысл речей Галкина. — Он явно ненормальный!»

— Откупился! Этим все можно! У них все есть! Деньги, женщины! Ненавижу! — Замолчав, он в упор уставился на Екатерину. — Им все можно! Ну что вы так на меня смотрите?! — вдруг закричал он. — Я вам не нравлюсь? Я никому не нравлюсь! Ей я тоже не нравился! Слышите, я не нравился собственной жене! А почему? — Он придвинул свой стул к Екатерининому и схватил ее за руку. — Я вам скажу почему! Ей нравился совсем другой человек! Сашка Ситников! С детсада, с колыбели… Я был до смерти рад, когда она вышла за меня… Но Боже мой, какой же это был холод! Бр-р! Бросила кусок, как нищему! Не любила и не скрывала… Хоть бы соврала, что любит… Так нет же, нет! Она выше притворства и лжи! Принципиальная! «Я тебя не люблю, но уважаю!» Сколько жен не любят мужей, и ничего, живут, детей рожают… — Одичав от безделья и одиночества, Галкин спешил выговориться, рассказать посланному судьбой собеседнику и еще раз напомнить самому себе, как его оскорбили и унизили, еще раз потеребить свои старые, незаживающие обиды. — А зачем замуж шла? Как в омут бросилась от того и меня потянула! Как страшно, Господи, как страшно! Шестнадцать лет… в вечной мерзлоте! Я знаю, что вы скажете! Почему не ушел? Любил потому что, надеялся на чудо, думал, оценит преданность! — Он стал бить себя кулаком в грудь, закашлялся и, к ужасу Екатерины, снова зарыдал, громко, утробно, с надрывом. Тело его сотрясалось, как в конвульсиях. Испытывая брезгливость и жалость одновременно, Екатерина, схватив со стола немытый стакан, метнулась в коридор, набрала воды из-под крана и бегом вернулась к Галкину.

Он пил, громко глотая, икая, сотрясаясь всем телом. Потом прислонился к столу и закрыл глаза. Подождав немного, Екатерина тихонько позвала:

— Владимир Всеволодович! — и тронула его за плечо.

Галкин не подавал признаков жизни. В смятении Екатерина снова вышла в коридор и нерешительно постучала в крайнюю слева дверь. После непродолжительного молчания послышались шаркающие шаги. Екатерина чуть не застонала от облегчения.

— Там вашему соседу плохо, из пятой, Володе Галкину, — начала она объяснять странной сморщенной личности, приоткрывшей дверь, — нужен телефон!

— Не надо никакого телефону! — отрезала личность. — На него находит! Пьющий он.

— А что же делать?

— Уложить спать. Проспится и будет как новенький!

Дверь с треском захлопнулась.

Екатерина вернулась в комнату, уселась на стул рядом с Галкиным. Он даже не шевельнулся. Екатерина смотрела на него и видела Эрика. Только Эрик был молодой и красивый, а Галкин — старый и страшный. Хотя почему старый? Ему еще и сорока нет! Она чувствовала себя обессиленной. Зачем ей все это? В глазах защипало, и очертания предметов в комнате стали расплываться…

Минут через двадцать, с трудом дотащив до постели и уложив так и не пришедшего в себя Галкина, Екатерина покинула дом номер 54 «Б» по улице Космонавтов.

Она шла по темной улице, не испытывая страха. Ей было все равно. Мысленно она все еще была с Володей Галкиным. «Ну что, что теперь делать? Как он мог довести себя до такого?» — снова и снова повторяла Екатерина, не в силах избавиться от видения плачущего мужчины. Когда плачет женщина, это достаточно безрадостное зрелище, но когда плачет мужчина — это страшно!

«Неужели нет спасения? А Эрик? Неужели не было спасения и для него? А если бы она тогда не ушла… кто знает! Но с Эриком все было иначе, он был избалован, ни в чем не знал отказа, а Володя из простой семьи, Лидия Антоновна, помнится, рассказывала. Чего ж он такой слабый? Бедная Алина! Муж — ничтожество, любовник — слизняк! А где ж ее герой? А ее герой женат на сестричке Елене. И значит, нет надежды!»

Екатерина как-то сразу поверила тому, что сказал Галкин. Ей даже стало казаться, что в глубине души она догадывалась об этом. Интуитивно. Вокруг столько одиноких, готовых согреть и полюбить, да некого! Галка («Галка — Галкин», — невесело усмехнулась Екатерина) со своим приходящим Веником! Как-то на предложение Екатерины гнать его подальше, Галка сказала: «Лучше так, чем никак!» Мысли ее снова вернулись к Володе, потом к Эрику, потом к Ситникову — тоже вот ведь как судьба повернула! «Ситников! А может… а почему бы и нет?» Екатерина оглянулась вокруг в поисках телефона-автомата.

Подойдя к дому Ситникова, Екатерина решила позвонить еще раз. Телефонная будка была совсем рядом, но телефон не работал. Екатерина остановилась, раздумывая. Что же делать? Возможно, он уже дома. Она звонила ему почти час назад, и ей никто не ответил. Неудобно без звонка, но раз она здесь… А, к черту условности! Человек погибает! Тем более завтра ей может не хватить решимости.

Пустой и темный двор. Как удачно, подъезд открыт! Лифт медленно доползает до десятого этажа и, дернувшись несколько раз, к ужасу Екатерины, останавливается. Через несколько долгих секунд трогается снова и теперь уже без остановки добирается до нужного этажа. Екатерина звонит в знакомую дверь. В ответ — тишина. Еще раз нажимает на кнопку звонка. С тем же результатом. Уже уходя, по исконной человеческой привычке не смиряться и не верить глазам своим, дергает ручку двери. Дверь открывается, пропуская ее внутрь.

В прихожей и гостиной горел свет. Ни звука не доносилось ниоткуда. С гулко бьющимся сердцем Екатерина осторожно вошла в комнату. Сначала ей показалось, что там никого не было, но минуту спустя она увидела мужчину, лежащего в неловкой позе — лицом вниз — на диване. Левая рука его касалась пола. Екатерина почувствовала слабость в коленях: «Убили!» Потом заметила недопитый стакан с коричневой жидкостью. Пьян? И этот тоже? Не зная, что делать, она опустилась в кресло и принялась рассматривать спящего. Потом, решившись, подошла к дивану и слегка потрясла его за плечо. Ситников, а это был именно он, немедленно перевернулся на спину, открыл глаза, несколько мгновений всматривался в Екатерину, потом сел и с силой провел ладонями по лицу, прогоняя сон. Вздохнув, пробормотал: «Это вы? — не выказав при этом ни малейших признаков радости или удивления. — Живьем или во сне?»

— Здравствуйте, Александр Павлович, — ответила Екатерина, — это я, живьем.

— А как вы попали сюда? — Ситников окончательно проснулся.

— Дверь была открыта. Вы забыли запереть дверь.

— Неужели, — сказал Ситников без вопросительной интонации, продолжая выжидающе смотреть на Екатерину.

Екатерина подумала, что разговаривать с ним окажется труднее, чем она предполагала. Пока она собиралась с мыслями, Ситников сказал:

— А у меня сегодня праздник! Выпьете со мной?

— Какой праздник?

— Вышла наконец книга моего друга, на которую он убил лет пять своей недлинной жизни. Так выпьете со мной?

— Выпью. А о чем книга?

— О Нью-Йоркской публичке, история создания, фонды, ну и всякое такое. — Он протянул Екатерине книгу в твердой обложке. На обложке — величественное здание в классическом стиле — колонны, широкая мраморная лестница, два льва по обеим ее сторонам. Громадное полотнище-объявление, свисающее с горизонтального флагштока, на манер знамен в рыцарских замках, сообщает о выставке восточных рукописей. На ступеньках сидят и даже непринужденно полулежат пестро одетые молодые люди с книгами, конспектами, бутербродами, бумажными стаканчиками с кофе и мороженым. «History of culture: New York Public Library», автор — Майкл Гриффит. Она раскрывает книгу и читает посвящение: «Моим друзьям — Ли Чену из Нью-Йорка и Саше из Восточной Европы, которые меня понимали». На задней обложке — цветной портрет автора — улыбающийся голубоглазый парень лет двадцати пяти, с длинными светлыми волосами, в белой рубашке с распахнутым воротом. Майкл Гриффит.

— Он американец? — спрашивает Екатерина.

— Да. Берите, — он протягивает ей стакан все с той же светло-коричневой жидкостью, — давайте за Майкла! — Он выпивает залпом.

Екатерина лишь слегка пригубливает свой стакан.

— Я жил в Нью-Йорке почти полтора года, изучал финансы в Барухе[20], — сообщает Ситников, — и практически не вылезал из библиотеки. А Майкл работал там в справочном зале. Это вроде нашего читального. Классный парень был!

— Был?

— Был. Уже нет. Умер в декабре прошлого года. — Он задумался и потом сказал: — Ну почему они все умирают?

— От чего он умер?

— Точно не знаю, но подозреваю, что от СПИДа. Он был гей. Да нет, со мной все в порядке в этом смысле, — ответил он, заметив ее взгляд.

Екатерина покраснела.

— Он постоянно мучался от болей в спине и сидел на сильных болеутоляющих уже тогда. А это было… — он задумался, — почти четыре года назад. Удивительный человек был, совсем непохожий на американца в расхожем о них представлении. Начитанный, ироничный и очень деликатный. Никогда не забуду и часто вспоминаю один эпизод. К ним в читальный зал чуть ли не каждый день ходила некая странная личность — в Нью-Йорке их тьма, — бродяжка не бродяжка, неопределенного возраста, в самой что ни на есть зачуханной одежде и босиком. И никто не гнал ее, вот что удивительно! И не выказывал неудовольствия, не пожимал плечами за ее спиной, крутя пальцем у виска. Сидела, листала журналы, что-то бормотала. Ну, я однажды и высказался при Майкле в том смысле, что, мол, нечего ей тут делать по причине того, что она с большим приветом. На что Майкл мне ответил, что права у нее такие же, как и у остальных, так как они живут, слава Богу, в свободной стране. И добавил, что, может быть, библиотека — единственное доступное ей интеллектуальное удовольствие. И все это так мягко, без малейшего упрека или назидания. «Смотри, Саша, — сказал он мне, — видишь, она счастлива здесь!» А я вспомнил чеховского «Черного монаха» и попытался передать его на своем убогом английском. О душевнобольном человеке, который стал несчастен, когда излечился от своего безумия. Майкл страшно заинтересовался и записал название повести.

Высказавшись, Ситников надолго замолкает. Екатерина тоже молчит. Что ж тут скажешь!

— Давайте еще по одной! — предлагает он наконец.

— Давайте, — соглашается Екатерина.

Он опять залпом выпивает свою порцию, а она лишь пригубливает.

— Александр Павлович, — решившись, начинает Екатерина, — я хочу попросить вас о чем-то!

Он вопросительно смотрит на нее. И она выкладывает ему все о Володе Галкине, о том, какой он несчастный, больной и что ему нужно помочь. Увлекшись, она не заметила неприятного выражения, появившегося на лице Ситникова, и вздрогнула, когда он заорал:

— Ваш Галкин — ничтожество! Я пальцем не шевельну, чтоб ему помочь! Помогайте сами, вы ведь богатая женщина! А ваш Галкин никогда не отказывался принимать деньги у дам! Так что с этим проблем не будет. Вперед! Но без меня!

Он еще что-то там орал, но пришедшая в себя Екатерина рванулась к двери, повторяя: «Скотина, какая скотина!»

Ситников поймал ее за локоть уже у самой двери.

Глава 10

БОЛЬНИЦА ДЛЯ ИЗБРАННЫХ

Когда Екатерина добралась домой, было уже около двенадцати. К сожалению, Ситников не водит машину, а то, может быть, отвез бы ее. А так пришлось брать такси. Но может, это и к лучшему, так как с нее хватит Александра Павловича, во всяком случае, на сегодня! До чего же все-таки неприятный тип!

Она отперла входную дверь, переступила порог, и теплое, наполненное особой, «пустой», тишиной нутро дома приняло ее. Не зажигая света в прихожей, Екатерина вошла в комнату. Тусклый уличный фонарь освещал пространство гостиной неверным, покачивающимся светом. Купер, лежавший на диванной подушке, потягиваясь, поднялся навстречу хозяйке. В темноте он казался совсем черным и громадным, почти как средних размеров пантера.

— Ты дома, бродяжка! — обрадовалась Екатерина.

— Мр-р-р, — ответил умный кот. «Неизвестно еще, кто бродяжка!»

— Ты прав! — согласилась Екатерина. — Кушать хочешь?

Услышав знакомое слово, Купер спрыгнул на пол и помчался в кухню.

Накормив кота, Екатерина включила было горелку, чтобы поставить чайник, но застыла, задумавшись, с чайником в вытянутой руке. Мысли ее были сумбурны и довольно бессвязны. «Господи, как я устала! Что же теперь делать? Надо позвонить Галке… как она там? Бедный Володя! Погибает же… А Ситников каков! Сначала ни в какую! Но потом, кажется, проникся… Лишь бы Володя не отказался от лечения. Он же ненавидит Ситникова. Они оба друг друга ненавидят. А ведь дружили когда-то… Делить им уже нечего. Бедная Алина! Все они какие-то несчастные… Галке позвонить… завтра, прямо с утра… не забыть… что там у нее… спать… спать…»

Через час Екатерина поняла, что не уснет. Слишком устала. Слишком возбуждена… И мысли всякие… И чувство, будто вот-вот что-то произойдет, что кольцо сжимается, как говорилось в каком-то романе… Хотя что может произойти? Единственный опасный предмет в руках Екатерины — это фотография, но о ней никто, кроме Галки, не знает. Смысла в этой фотографии немного, пока им неизвестно, зачем Елена ее прятала, кому показывала и кого пыталась уличить… или шантажировать… А чувство тревоги просто от усталости… А тут еще этот дурацкий фонарь скрипит, так и кажется, будто кто-то ходит. А Бодюки! Бедный Толик! Мадам Бодючка просто злодейка какая-то! На все способна… И отравить запросто и… а почему бы и нет? Вот именно — запросто! Естественна в своей аморальности, как животное… Бедная Алина! Хотя тоже ягода была! Но с открытым забралом хотя бы… Ну, хватит!

Она поднялась, включила крошечный ночник в виде подмигивающего гнома, присела на корточки перед тумбочкой, открыла ее и принялась перебирать кассеты. Вот она! Самое сильное лекарство от бессонницы! Она вставила кассету в магнитофон и вернулась в постель. Улеглась поудобнее, закрыла глаза.

Бурные звуки, от которых перехватывает дыхание, обрушиваются на нее. В памяти всплывает эпизод из виденного недавно американского фильма о Бетховене «Immortal beloved» — «Бессмертная возлюбленная».

Глубокая летняя ночь. Мальчик бежит через луг к реке. Сбрасывает с себя одежду. Обнаженный входит в теплую речную воду, глубже, глубже, плывет, затем переворачивается на спину. Застывает, лежа на спине, разбросав руки и ноги. Над ним — черный купол неба, усеянный мириадами звезд. Звезды отражаются в черной речной воде. Этот мальчик — Екатерина! Под ней теплые и упругие речные струи… Она накрыта алмазным колпаком небес…

Останавливается время, исчезает самоосознание своей человеческой сути, смещается пространство и… О чудо слияния! Она уже — часть Вселенной, крохотный камешек, малое солнце, летящее через звездные миры, дивясь их множеству и многообразию, испытывая трепет и восторг перед замыслом Создателя.

Мощные аккорды рождает космос. Они пронизывают каждую клеточку ее тела и мозга, пьянят, как терпкое вино, погружают в темные глубины древней, как мир, памяти человека-животного-планеты, исторгая вопль радости бытия из самой сущей сути его… «Ода к радости».

Все. Конец. Тишина. Сердце колотится в безумном ритме. Музыка продолжает звучать в ушах. Обессиленная, словно омытая июньским ночным ливнем, заново родившаяся, Екатерина чувствует, как покой и сон медленно нисходят на нее… И вдруг — телефонный звонок, непристойный в своей очевидности и абсолютно неуместный. Екатерина вздрагивает всем телом. Можно было бы поговорить о страхе, порождаемом ночным телефонным звонком, но… стоит ли? Все мы испытывали нечто подобное и знаем, что при этом чувствуют.

— Да! Кто это? — Сна как не бывало.

— Я тебя не разбудил? — голос бывшего любимого человека, ныне жениха, Юрия Алексеевича.

— Ты?! Что случилось?

— Ничего не случилось! Просто так звоню. То есть, конечно, случилось!

— Просто так звонишь в… — Екатерина смотрит на часы, — в два? Ты в своем уме?

— Старею, наверное. Бессонница замучала. Дай, думаю, позвоню старому другу, а старый друг недоволен. Никто, оказывается, никому не нужен. Позабыт, позаброшен!

— Врешь ты все! Какая бессонница? Ты же теперь у нас ночная бабочка — работаешь ночью, спишь днем.

— Ночной мотылек! Возможно, ты права. Но я все-таки звоню по делу!

— В два часа ночи?

— Именно. Я звоню из палаты номер шесть, то есть пока четыре.

— Из больницы? Ты что, вернулся к своим больным?

— Меня чуть не убили. То есть убили, но не полностью… не до конца.

— Кто тебя чуть не убил? Где? Или… ты меня дурачишь?

— Мне не до смеха! Видела б ты меня! Весь в бинтах, растянут на металлической конструкции, увешан гирями…

— Какой ужас! Как это случилось?

— В меня стреляли!

— Что?

— Стреляли, говорю.

— Я так и знала, что этим кончится! Ночью на улицах так опасно!

— Меня подстрелили не на улице, а совсем наоборот!

— Где же?

— На рабочем месте, у музыкального инструмента. Вернее, за музыкальным инструментом. Производственная травма, можно сказать!

— Это в заведении-то для избранных! А почему стреляли в тебя? Ты плохо играл?

— Какая ты все-таки язва, Катерина! Ох! — вдруг вскрикивает Юрий Алексеевич и объясняет: — Неудачно повернулся!

— Это серьезно? — пугается Екатерина, начиная осознавать, что Юрий не шутит.

— Очень, поскольку речь идет о моей конечности, а не о чужой.

— Тебя ранили в руку?

— К счастью, в левую.

— А что, у вас там часто стреляют?

— Ну, бывает… Как везде сейчас. Разборки между конкурентами…

— Доказывающие, что их законы работают.

— Злопамятность — один из семи смертных грехов. Я давно замечал, что в твоем характере присутствует некий ядовитый плевел. Запомни, женщина должна быть тем, чем ее хочет видеть мужчина — спокойной, ласковой, заранее на все согласной, милой подругой.

— А чем должен быть мужчина?

— Самим собой. Разумеется, личностью! Героем!

— Эгоистом то есть! А если он ничтожество?

— Надеюсь, это не обо мне?

— Не о тебе, успокойся. Странный вопрос!

— Действительно странный. Это я не подумав. Так вот, если он ничтожество, не подходи к нему близко.

— А как же узнать заранее?

— Приходи ко мне. Я научу тебя разбираться в людях!

— Давно пора. Я приду к тебе завтра. Как тебя найти?

— Это такая маленькая частная больничка. Запиши адрес. Пушкина, восемнадцать, дом с колоннами в саду и литая чугунная ограда вокруг. Увидишь издалека.

— Когда лучше?

— Часа в четыре, думаю. После того, как я получу все причитающиеся мне процедуры. Если останусь жив, то буду ждать с нетерпением.

— Жди. А теперь иди ложись наконец! Спокойной ночи.

— А я лежу. Звоню тебе с одра по личному телефону. Кстати, что такое «одр»? Постель?

— Не знаю, не задумывалась. Наверное. Знаю только, что есть такое выражение, знаешь, говорят у…

— Знаю, что есть, — перебивает Юрий, — не к ночи будь помянуто. Спокойного сна. Целую. Клади трубку первая!

Птичка на часах в кухне чирикнула три раза. Извертевшись, перевернув несколько раз подушку и окончательно потеряв надежду уснуть, Екатерина лежала с открытыми глазами и размышляла. Когда-то, много лет назад, когда она была совсем маленькой девочкой и они с мамой возвращались откуда-то, их остановила соседка и спросила маму, почему ее трехлетний сын переворачивает во сне подушку. Несколько раз за ночь. Екатерина привыкла к тому, что соседи всегда задавали маме всякие вопросы на медицинские темы, и каждый раз тем не менее переживала, что вдруг зададут какой-нибудь особенно трудный вопрос и Татьяна Николаевна не сумеет ответить. Так почему же этот мальчик переворачивает во сне подушку? С чем это связано? С какой-нибудь тайной хворью? «Наверное, ему жарко, — сказала мама, — а с той стороны подушка прохладнее. Укрывайте его полегче». Той же ночью Екатерина перевернула подушку и убедилась, что с нижней стороны она действительно холоднее. С тех пор переворачивание подушки стало ее привычкой. Попробуйте, это помогает уснуть. Но сейчас и этот замечательный способ не помог.

Мама… Как ей там живется? Уже третий месяц Татьяна Николаевна гостит у своей подруги, Гельвины Яновны, в Крыму. В августе умер муж тети Гельвины, и та пригласила маму к себе. Она одинока, детей у них не было. Судя по письмам, мама домой не спешит. Погода в Белогорске прекрасная, тепло, отдельные смельчаки даже купаются в море. Они с Гельвиной все время на воздухе, загорели. Вернее, загорела мама, а Гельвина и так смуглая. Ходят в кино на старые фильмы. Вечером играют в карты с другими пенсионерами. Пьют чай. Каждая гостья приносит к чаю что-нибудь вкусненькое, изготовленное собственноручно. «Я пекла свои пончики с капустой. Всем очень понравилось», — писала Татьяна Николаевна в последнем письме.

Вспомнив мамины пончики, Екатерина почувствовала голод. Встала с постели и пошлепала босиком на кухню. Достала из холодильника молоко, из шкафчика черный хлеб и «чистый как слеза», по выражению старого пасечника, мед из луговых цветов. Подумав, поставила пакет с молоком обратно в холодильник. Хочется горяченького. Чаю! Газ, как всегда ночью, горел намного лучше. Даже присвистывал слегка. Черный хлеб, мед и крепкий чай! Очень вкусно!

Опять вспомнила Володю Галкина. Как он мог довести себя до такого? А мало ли таких? У них в институте был преподаватель, красавец, похожий на аргентинского актера Уго дель Карриля, которого споили заочники. Преподавателя то есть. Екатерина встретила его недавно — седой, страшный и пьяный! Ничего не осталось от бывшего красавца и баловня студенток. Но то хоть за пятнадцать лет, если не больше, а тут… Год? Полтора? Володя словно покатился по наклонной после смерти Алины. Почему? Вряд ли он был таким при ней. Ну, пил. Как все. Жизнь у него была, не позавидуешь! До сих пор не может опомниться. Алина его не любила и, как честный человек, как очень честная и порядочная женщина, не скрывала этого… В лицо говорила, что не любит… А потом у нее случилась новая любовь — Анатолий. Почему же он не ушел? Любил? Надеялся? На что? А как случилось, что очень честная женщина вышла замуж за нелюбимого?

«Не знаю, не понимаю! Чем больше живу, тем меньше понимаю в жизни. Галка говорит, что я все усложняю! Хорошо было в детстве! Белое или черное. Хорошее или плохое. Все было ясно и понятно».

«— И скучно, — не выдерживает внутренний голос. — Сейчас гораздо интереснее. Мир не черно-белый, а разноцветный! Как калейдоскоп! Впрочем, нет! Калейдоскоп — это безжизненная симметрия, а мир — это… это ярмарка! Живая, шумная, с драками, скандалами, любовью и обманом, дружбой и предательством, жадностью и бескорыстием, музыкой, танцами, плачем и печалью. Чего только там нет, кого только там нет!»

Дядя Андрей Николаевич любил повторять вычитанную где-то фразу: «Жизнь — это комедия для тех, кто думает, и трагедия для тех, кто чувствует». Для Володи Галкина жизнь была трагедией.

«— Жалко его?

— Жалко. Но… нельзя же так! Нельзя же быть таким бесхребетным…

— Люди очень разные, и шкала ценностей у них тоже Разная. У Володи главное в жизни — любовь. А его не любят и предают. Он и сломался…

— Все равно не понимаю. Есть работа, друзья… Ну, не получилось с любовью, проиграл — уйди, начни новую жизнь. Жить с тем, кто не тебя любит, унизительно. Уважать себя нужно!

— Нужно, кто ж спорит. Советы мы все любим давать особенно когда их не просят. А ты себя уважаешь? А Юрий Алексеевич что, твоя большая любовь? Зачем ты с ним столько лет? И замуж ведь собралась, не так ли? Вот и Алина, как в омут головой, бросилась в замужество с нелюбимым, спасалась от своей большой любви к другому человеку.

— К Ситникову. Если это не горячечный бред.

— Ты же знаешь, что нет. Ты же все время чувствовала какую-то странную связь между всеми этими людьми.

— Знаешь, я устала от них, от их неприкаянности, боли, чувства жизненного тупика. От Юрия Алексеевича я тоже устала. И от себя тоже. И соскучилась по своей «Королевской охоте», которую совсем забросила.

— Признайся, тебе надоело? Ну, честно? Тебе все в конце концов надоедает. Ты собирала марки, помнишь? Бросила. Спорт… что это было? Гребля, потом волейбол, плавание… Бросила. Ты — Водолей. Для тебя главное в жизни — чтобы было интересно! Увлекаешься, вспыхиваешь и… переключаешься. В отличие от Володи Галкина.

— Не надоело! Наоборот! Знаешь, чувствую, что тайна, как темный ночной зверек, прячется в норке, а тонкий дрожащий хвостик торчит наружу, и стоит только дернуть…

— А может, это твое призвание?

— Дергать за хвост?

— Охота! Гон! Ты сейчас как Ральф, дядюшкин курцхар, взявший след.

— Следа-то нет!

— Есть! Ты же знаешь, что есть!»

Пушкина, восемнадцать… Здесь, кажется. Бывший купеческий дом с колоннами, ажурным чугунным литьем ограды и садом. Екатерина поднялась по ступенькам крыльца, с трудом открыла массивную, инкрустированную медью дверь и вошла в вестибюль с мозаичным полом, представляющим картины на античные темы — туники, арфы и лавровые венки. Навстречу ей поднялся швейцар в генеральской форме и любезно предложил снять пальто. В следующей комнате ее приветствовала миловидная блондинка, сидевшая за длинным полированным столом. Белый телефон и цилиндрической формы темно-синяя стеклянная ваза с золотисто-коричневыми хризантемами придавали помещению атмосферу изысканности, а забавная фарфоровая свинка в шляпке, сидевшая около телефона, была совсем ручной и домашней. «Однако!» — сказала себе Екатерина.

— Вас ожидают, комната четыре, второй этаж, налево, — сказала блондинка, сама любезность.

«Удивительно, — думала Екатерина, поднимаясь по широкой лестнице, — она даже не спросила, кто я такая, и белый халат тоже, оказывается, не нужен. Какое необыкновенное заведение!» Она постучала в дверь с синей эмалированной цифрой четыре и, не дожидаясь разрешения войти, открыла дверь. Ей показалось, что Юрий Алексеевич и женщина, стоявшие напротив двери, как бы отпрянули друг от друга и молча уставились на Екатерину. Екатерина смутилась. Наступила неловкая пауза.

— Это, должно быть, подруга детства Екатерина! — Женщина шагнула к ней, протягивая руку: — Вероника!

— Екатерина, — сказала Екатерина, отвечая на пожатие теплой маленькой руки.

— Наслышаны, как же. — Вероника, улыбаясь, посмотрела на Юрия.

— Вероника Юлиановна — мой босс, — включился Юрий. Его порозовевшие было скулы приобрели свой обычный блеклый оттенок.

— Какое смешное слово «босс»! — расхохоталась Вероника, словно хрустальные бусы посыпались. — А как это будет по-русски?

— Мадам? — предположила Екатерина, невольно любуясь ею. И было чем. Теплые карие глаза, прекрасная кожа, легкий румянец на высоких скулах, хорошего рисунка рот, тонковат, правда. Копна овсяных волос, небрежно заколота в «ракушку» на затылке. Несколько тончайших полупрозрачных прядей выбились из прически и светлым нимбом окружали голову. Крошечные золотые шарики-серьги в ушах, нитка жемчуга виднеется в глубоко расстегнутом вороте кремовой блузки. Дорогой серый «офисный» костюм и замшевые туфли на невысоком каблуке в тон костюму. Интересно, сколько ей? Под сорок?

— Ну, «мадам» как-то сомнительно звучит. Вы уверены, что это по-русски? — протянула Вероника Юлиановна, и они снова расхохотались. — Но в общем лучше, чем «босс»! А как… («Легкая заминка или показалось? Детективные упражнения не проходят бесследно») вам? — обратилась она к Юрию.

— Очень благородно звучит. Вам подходит!

— Он всегда был таким ядовитым? — Вероника, улыбаясь, посмотрела на Екатерину. — Вы знаете его дольше, чем я…

— Сейчас ядовитость усугубляется опасным для жизни ранением, — сказала Екатерина.

Вероника рассмеялась, а Юрий приподнял левую бровь, что служило у него признаком легкого неудовольствия. Был он в темно-синем халате, надетом на правую руку, левая же, забинтованная, была продета в белую косынку, связанную концами на шее. Бледный, томный, элегантный. Слегка недовольный. Как всегда, впрочем.

— Знаете, Екатерина Васильевна, это моя вина, — покаялась Вероника. — Придется охрану менять, не уследили — один из гостей пронес оружие, перебрал и стал палить в люстру, но, к счастью, промазал. Люстра — антик, бесценная просто! Как он потом объяснил, ему показалось, что там была спрятана кинокамера! Представляете?

— Зато в меня не промазал! Я не антик, меня никому не жалко!

— Да, — вздохнула Вероника, — единственная жертва перед вами. Вот уж кто действительно был ни при чем, и на тебе! И играл он не так уж плохо в тот вечер. Где же справедливость? — Она комично подняла брови, и Екатерина не могла не рассмеяться. Вероника вторила ей.

— Какой трогательный дуэт! — съехидничал Юрий. — Где техника безопасности, позвольте у вас спросить!

— Мы исправимся! Я уже заказала табличку «Не стреляйте в пианиста!» и бронежилет.

Девушки снова засмеялись, и даже Юрий кисло улыбнулся.

— Екатерина Васильевна, к сожалению, мне нужно бежать! Рада была познакомиться! Я уверена, мы еще увидимся. — Милая улыбка, крепкое прощальное рукопожатие, небрежное «Поправляйтесь, Юрий Александрович!», и Вероника стремительно направляется к двери.

— Какие у вас духи? — вырывается вдруг у Екатерины.

О, женщины!

Вероника на секунду приостанавливается:

— Какой-то японский дизайнер! Вечно забываю, как его зовут. Непременно посмотрю этикетку и позвоню вам! — И исчезает в ореоле своих одуванчикоподобных светящихся волос, оставив после себя легкое облако тонких духов — произведения японского парфюмера.

— Думаешь, она забыла имя этого японца? — спросил Юрий с непонятной интонацией. — Она ничего никогда не забывает!

— А зачем тогда?

— Не хотела тебя смущать. Это она из книжек Карнеги нахваталась! Как быть любимой!

— Не помню, чтоб он говорил про духи, — слукавила Екатерина.

— Не в прямом смысле, разумеется. — В голосе Юрия слышится раздражение. — Если хочешь понравиться, не подавляй ничем — ни одеждой, ни образованностью, ни поведением — ничем, будь проще и доступнее! Охотно смейся чужим шуткам, шути сам, ну и так далее.

— Ей трудно быть проще!

— Тем не менее ей это удается! Она всем нравится, и у нее самые разнообразные и многочисленные знакомства!

«Неужели ревнует? Интересно, помнит ли он, что сделал мне предложение?» — думает Екатерина.

— Я принесла тебе бананы и яблоки. — Она начинает выкладывать пакеты из сумки. После ухода Вероники все словно потускнело и стало обыденным.

— Спасибо, — говорит Юрий, — куда мне столько? Садись, я тебя тоже угощать буду. — Он открывает тумбочку, достает роскошную коробку, благоухающую японскими духами, раскрывает и говорит разочарованно: — Печенье! А я думал, шоколад! — Шоколад был маленькой слабостью Юрия Алексеевича. Он поднимает трубку телефона, выжидает несколько секунд, потом говорит: — Пожалуйста, пришлите сервировать чай.

— Какая замечательная женщина! — не может удержаться Екатерина. — Она действительно твой босс? Или жена босса?

К ее удивлению, Юрий внимательно смотрит на нее и отвечает не сразу: Вероника не замужем. И босс она сама!

— Такая хрупкая? — удивляется Екатерина. — И справляется с таким рестораном?

— Ее хрупкость — хрупкость железа! — афористически изрекает Юрий. — Ты вообще-то тоже не гладиатор! А в своих руках она держит не один ресторан, а несколько, причем среди них один для детей — очень популярный, между прочим, несколько «фаст фудов» и три дискоклуба!

— И все она одна?

— Ну, не совсем, вернее, совсем не одна. Это семейный бизнес. Ее родители, сестры, их две, кажется, с мужьями, кузены и так далее.

— Такая небольшая семейная мафия! А кто главный?

— Вероника, разумеется! Крестная мама! Гений нарпита!

— Неужели справляется?

— Еще как!

— Удивительно, как время изменило людей! В торговлю пошли те, кто раньше не имел к этому ни малейшего отношения.

— Если ты о Веронике, то ошибаешься! Она из старинной торговой семьи и до исторических событий заведовала какой-то там мелкой столовой на окраине, а посему, равно как и ее многочисленные родственники, принадлежала к торговой гильдии. Когда началась приватизация, она купила эту самую столовую, потом еще одну и так далее. В хватке ей не откажешь!

— Она совсем не похожа на заведующую столовой!

— О, она провела колоссальную работу над собой! И знаешь, с чего она начала эту работу? — В голосе Юрия слышатся насмешка и, кажется, восхищение. — Она наняла учителя языка!

— Какого?

— Родного! Кто-то там еще занимался с ней дикцией, манерами… Она сама себя сделала!

Тут в дверь постучали, и вошла улыбающаяся «французская» горничная — коротенькая юбочка, фартучек, кружевная наколка в волосах. Впереди себя она катила стеклянный столик на колесиках. Ловко расставив чашки, опустила в них пакетики с чаем, положила в вазочку печенье и сказала: «Пожалуйте к столу!»

— Какое обслуживание! — воскликнула Екатерина.

— За все платит страховая компания. Можешь не сомневаться, у Вероники самая дорогая страховка! И самая надежная!

— Я вижу. Ну а ты-то как?

— Уже лучше. Знаешь, сначала даже испугался, боялся за локтевой сустав. Но массаж — это великое дело! Играть, правда, не смогу, думаю, около месяца, но это и не плохо! Мечтаю отдохнуть, поваляться, почитать. Знаешь, я, наверное, в Европу махну! Где потеплее, куда-нибудь на Средиземноморье. Давно хотел побывать на Мальте! Приобщиться рыцарского духа.

— Тоже по страховке? — Против желания, в голосе Екатерины прозвучала неприятная нота.

— Завидуешь? — оживился Юрий Алексеевич.

— Завидую, — призналась Екатерина.

— Вот когда тебя чуть не убьют, тогда и поймешь, что жить нужно немедленно, не откладывая на завтра. Я на Мальту давно уже собирался, и история Мальтийского ордена меня давно интересует. Но, знаешь, инерция… неподъемность… все думал, успею. А теперь решил — все! Еду!

Так, болтая ни о чем, они провели еще около часа, съели все печенье и выпили по две чашки чаю. «Удивительно, — сказал Юрий Алексеевич, — такая большая коробка, а печенья совсем мало!»

Уже прощаясь, Екатерина вспомнила, о чем хотела поговорить с Юрием.

— Ты, случайно, не знаешь Володю Галкина? — спросила она, поправляя его красивую шелковую косынку.

— Ты с ним знакома? — не скрыл своего удивления Юрий. — Откуда?

— Так, случайно получилось. Что он за человек? Давно пьет?

— Сколько вопросов сразу! Какой интерес к маленькому, ничтожному Галкину! Давно ли он пьет? — В голосе Юрия звучала издевка, он стал неприятным и тонким. («Пищит, как Буратино», — подумала Екатерина.) — Я думаю, он давно уже не пьет! Перешел на более сильные возбудители. Твой Володя Галкин законченный наркоман! Он еще жив?

Прощание получилось довольно прохладным. Несмотря на тысячу раз данное себе слово не воспринимать Юрия Алексеевича всерьез, она тем не менее слишком близко к сердцу приняла сказанное о Володе Галкине. Юрий же, в свою очередь, надулся, так как не любил разговоров о знакомых Екатерины, даже таких, как Галкин. Как все эгоисты, он требовал безоговорочного внимания исключительно к своей особе, и даже мнимая тень соперника надолго портила ему настроение.

«А о своих чувствах он даже не вспомнил. И теперь непонятно — невеста я или нет!» — подумала Екатерина уже на лестнице.

Глава 11

СВЯЩЕННЫЕ ЧУДОВИЩА

Екатерина и Галка встретились в одиннадцать у кинотеатра «Планета», откуда решили начать свой поход по театрам («Гастроль», — выразилась Галка) в поисках Принцессы Дианы. Кинотеатр был выбран для старта ввиду его близости сразу к трем театрам — ТЮЗу, Театру-студии молодого актера и Русской драме.

— Мы ее выловим! — оптимистично заявила Галка. — У нас всего пять театров. Правда, она может быть из самодеятельности…

— Ну какая сейчас самодеятельность!

— Не скажи! Знаешь, сколько открылось всяких частных студий! Чувствуешь в себе актерский зуд — иди, оторвись за деньги в частной лавочке. А кроме того, она, может, стриптизит где-нибудь в баре… тоже актриса, оригинального жанра. Тогда мы ее точно не разыщем. Хотя всегда можно что-нибудь придумать. Не рохай, Катюха, пробьемся!

И они радостно отправились в путь, испытывая комфорт в обществе друг друга, снова чувствуя себя детьми, играющими в свои игры, пока взрослые на работе.

— А помнишь, — произнесла Галка магические слови, с которых обычно начиналось их путешествие в прошлое, — а помнишь Стаса из десятой?

— Беленький такой, задохлик, в очках?

— «Задохлик»! Миллионер! Банкир! Жена с ребенком в Ницце живут. Я хочу к нему Павлушу пристроить.

— Он же учится еще, и ты говорила, подрабатывает где-то.

— Это несерьезно. А вот у Стаса — это то, что надо! Пока, может, пару дней в неделю, а потом, когда закончит, и насовсем!

— А ты с ним говорила уже?

— Со Стасом? Нет еще. Успею, мне он не откажет. Лишь бы продержался, не заказали бы… Сейчас знаешь, как трудно с работой? Берут только своих. Связи, как никогда, нужны. А то — за границу бы уехать… Но не с нашим счастьем… — Она вздохнула.

— Смотри! — Екатерина, пытаясь отвлечь Галку от мрачных мыслей, толкнула ее локтем. — Кафе-бистро «Антоний и Клеопатра». Ну и название. Не захочешь, а зайдешь. Разве такое можно пропустить? Я приглашаю. Сегодня я тебя кормлю! И не говори, что ты уже завтракала!

— Не буду! Приглашение принято! Хотя, конечно, завтракала. Знаешь, когда я в последний раз была в кафе? Лет десять, так точно!

Они вошли в крошечное кафе, где пахло ванилью и кофе, нарядное, как конфетная коробка, — на окнах поперечно-полосатые оранжево-коричневые шторы, на стенах — египетская чеканка, изображающая старинные парусные галеры, женщину в тиаре и одежде, знакомой по учебнику древней истории, видимо, Клеопатру, и сфинксов, а также картинки, рисованные на папирусе и представляющие жанровые сцены из жизни Древнего Египта.

А также медные сосуды, блюда, подносы и еще много других не менее интересных предметов.

— Красота какая! — Галка, открыв рот, озиралась вокруг.

Из пяти столиков два были свободны. Они выбрали столик у окна — белая скатерть и веточка азалии в черной керамической вазе с длинным горлышком. К ним подпорхнула хорошенькая барышня в коротенькой юбочке и белой блузке, в расстегнутом вороте которой блестел маленький золотой крестик.

— У нас есть кофе, пирожные, бутерброды, салаты, сухое вино! — бойко прощебетала она и положила перед ними глянцевитую карточку меню: — Выбирайте!

Галка в первую очередь посмотрела на цены и ахнула:

— Катюха, ты посмотри, какие у них цены!

— Не важно! — успокоила ее Екатерина. — Мы на пороге великих открытий. И сейчас не только кофе закажем, но и… что тут еще?.. — Она заглянула в меню: — Бутерброды с копченой семгой, фирменный салат «Клеопатра» и по бокалу… красного или белого?

— Катюха, это же стоит с ума сойти сколько! А давай только кофе и пирожные, а?

— Значит, от «Клеопатры» ты отказываешься? И от красной икры тоже? Как хочешь!

— Нет, нет, не отказываюсь! Ну… ладно, уговорила! — махнула рукой Галка, и они расхохотались.

Все в этот день радовало их. Все было прекрасно и удивительно!

— Хорошо-то как! — вскричала Галка, когда официантка прикатила столик с их заказом. — Сейчас шиканем!

Щеки ее горели с мороза, глаза сияли от предвкушения вкусной еды, волосы растрепались. «Красавица! — Екатерина залюбовалась подругой. — Стойкий оловянный солдатик! Как же мало нужно, чтоб сделать ее счастливой!»

— Вкуснотища, с ума сойти! — простонала Галка, откусывая изрядный кусок от бутерброда с красной икрой. — Только маленький очень!

— Хочешь еще?

— А тебе это как, в смысле денег?

— Выдержу!

— Тогда хочу!

Они просидели в кафе больше часа. Екатерина заряжалась Галкиной энергией, и ей уже казалось, что актрису найти не проблема, а когда они ее найдут, все встанет на свои места, как кусочки рассыпанной мозаики. Что за картину явит собой сложенная мозаика, Екатерина пока не представляла и не задумывалась над этим. Там посмотрим. А сейчас ищем актрису. Мысль о том, что они могут не найти Диану, мучившая ее еще сегодня утром, растаяла, как кусок льда под лучами Галкиной самоуверенности.

— А теперь — за работу! — скомандовала Галка после второй чашки кофе.

Они вышли в солнечный морозный день. Хохоча и перебивая друг друга, вспоминали детство и болтали о разной ерунде.

— А помнишь, вот здесь, на этом самом месте, пьяный мужик упал, тоже зима была, и не мог встать! Помнишь? Стоял на четвереньках, и только руки от земли оторвет, как тут же падает обратно! Помнишь? И так — раз десять! — Галка тыкала пальцем в место на тротуаре, где много лет назад барахтался на льду несчастный пьяница, пытаясь подняться… Они так хохотали, что пришлось отойти в сторону, чтобы не мешать прохожим.

— А помнишь, как мамаша Владика, Клара Евсеевна, сказала, что туалет — это лицо хозяйки дома, а Колька Безуглый сострил, что унитаз — это тоже лицо хозяйки дома, даже в большей степени, чем туалет!

Так, непринужденно предаваясь воспоминаниям детства, они добрались до ближайшего объекта своих поисков — Театра юного зрителя, размещавшегося в старинном двухэтажном особняке с позеленевшими от времени кариатидами, удерживающими на своих плечах облупленный балкон и слепо взиравшими на мир. Написанное от руки объявление сообщало, что театр закрыт на ремонт до марта следующего года, а спектакли даются в Доме химика, по улице Нахимовцев, 15. Не ближний свет! Девушки переглянулись. «Что там дальше по списку? — спросила Галка. — Театр-студия? Давай туда, а к юному зрителю еще вернемся!»

Театр-студия молодого актера был открыт и наполнен детьми младшего школьного возраста, собравшимися на новогоднее шоу. «Катюха, ты хоть помнишь, что скоро Новый год? Время бежит, оглянуться не успеваешь!» — вздохнула Галка.

Билетерша, интеллигентного вида пожилая дама, попросила их отойти в сторону, «пока не пройдут детишки». Минут двадцать они с интересом наблюдали за подрастающим поколением, которое визжало, дралось и швырялось портфелями. Наконец поток молодняка иссяк, и они снова подошли к билетерше. Екатерина стала объяснять, что они ищут актрису, молодую женщину лет тридцати, темноволосую и кареглазую, но имени ее не знают, а поэтому, если можно, они хотели бы посмотреть фотографии актеров, тех, что обычно висят в фойе. Объяснение, вполне пристойное во время обсуждения с Галкой и предварительной репетиции, сейчас выглядело довольно неубедительно.

«У нас действительно есть фотографии, но экспозиция не обновлялась лет десять, а то и больше. Так что если вашей актрисе около тридцати, то вряд ли она там, — не удивилась пожилая дама («О, великий мир театра!»), — но вы, конечно, можете взглянуть. На спектакль без билетов оставаться нельзя», — прибавила она на всякий случай, окидывая их внимательным взглядом. Заверив ее, что им только на пару минут, приятельницы проскользнули внутрь.

Миновав громадную елку, мерцающую лапшевидным дождиком («Смотри, как они рано! До Нового года еще почти три недели!» — замечает Галка), они пошли по длинному коридору, рассматривая большие фотографии актеров на стенах. Выразительные лица, сверкающие взоры, тяжелый грим, пестрые театральные наряды.

— Может, их давно уже здесь нет! — говорит Галка и вдруг останавливается: — Вот она!

— Откуда ты знаешь? — изумляется Екатерина.

— Чувствую! Посмотри на нее! Интриганка, стерва, видишь, как прищурилась! И улыбка хищная! Такой подлянку кинуть — одно удовольствие. Или даже убить!

Некоторое время они рассматривают сильно накрашенное лицо «интриганки».

— Мачеха из «Золушки»! Ей по роли полагается быть стервой. А в жизни, может, милейшая женщина и мать семейства. И вовсе это не она. Здесь ей лет тридцать, а сейчас — все пятьдесят, наверное. Да и не похожа совсем! Пошли отсюда! Нет ее здесь!

Поблагодарив любезную билетершу, Екатерина и Галка выходят из театра. Они чувствуют себя обескураженными, так как в глубине души надеялись на немедленную удачу, заветное «вдруг».

— Знаешь, — говорит Екатерина, — я думаю, нужно отдать Принцессу Диану следователю. Я не представляю себе, как ее искать. Даже если мы обойдем все театры, это не значит, что мы ее найдем! Даже если мы придем в ее театр, это не значит, что мы ее встретим! Мы не можем полагаться на удачу… А у следователя возможностей больше! Он может прийти и в отдел кадров, и в горотдел культуры, и личные дела может затребовать…

— Так что, Русскую драму отставляем?

— Не знаю даже!

— Но это же совсем рядом, — не смиряется Галка, — пошли! Хоть воздухом свежим подышим, а то я совсем на улице не бываю! А кроме того, начатое нужно доводить до конца! Хотя бы еще один! Ну?

— Ладно, пошли!

Театр Русской драмы — массивное здание из розового гранита в индустриально-сельскохозяйственном стиле, украшенное пышными гирляндами из роз и винограда, снопами и отбойными молотками — приветствует их громадными щитами с фотографиями из нового спектакля.

— «Священные чудовища», — читает Галка, — Ж. Кокто. Ты видела? Это о чем?

— Не видела, — отвечает Екатерина, — читала рецензию на спектакль, о нем много пишут, и хвалят, и ругают. Ругают больше.

Они рассматривают фотографии.

— Смотри, — говорит Галка, — здесь Новикова! Совсем не меняется!

Екатерина смотрит на знаменитую Новикову — по-девичьи хрупкая фигурка, ямочки на щеках, нежный рот… Сколько же ей сейчас? Первый раз Екатерина увидела ее в английской пьесе в роли молоденькой девчушки. На первом курсе. Лет двенадцать назад. Уже тогда ей было за сорок… Быстрая, стремительная! Екатерина запомнила ее очаровательный жест — выпячивая нижнюю губку, издавая коротенькое «пф-ф», актриса сдувала челку, падающую на глаза, от чего та взлетала фонтанчиком. Они ходили на спектакль всей группой — четырнадцать девочек и один мальчик, Зорик, Зореслав Вахранеев, очень мало отличающийся от девочки, разве что физиологически, с удовольствием и знанием дела обсуждавший фасоны платьев, косметику и диеты. «Зорик сказал!» — было приговором в последней инстанции. «Зорик сказал, что итальянская мода давно вышла на передовые позиции, а французская уступает ей во всем!», «Зорик сказал, что брюки, даже белые, все равно стройнят!», «Зорик принес новую диету, говорит, из американского журнала!» Зорик — то, Зорик — се! Зорик с достоинством руководил своим маленьким девичьим коллективом все пять лет их учебы в институте. Потом, к разочарованию своих подопечных, женился на самой незаметной и самой неинтересной девочке с параллельного курса, и они, создав семью молодых специалистов, укатили куда-то в глубинку преподавать язык в маленьком заштатном городишке.

И вот — снова Новикова! На двенадцать лет старше. Так, сколько же ей сейчас? Любимый женский вопрос. Какая разница?

— Катюша, давай пойдем! — У Галки загорелись глаза. — Говорят, она уезжала за границу. Значит, неправда! А может, уезжала и вернулась? Пошли, пока она снова не уехала!

— А билеты? — вернула ее на землю Екатерина.

— Идем, спросим!

Случай был на их стороне. Билеты ждали их в кассе.

— Повезло! — сказала кассирша. — Их вернули буквально минут пятнадцать назад, прекрасные места!

— Неудивительно! — пробормотала Галка, услышав цену. — Я бы их тоже вернула за такие деньги.

— А что мы будем делать целых четыре часа до начала? — спросила Екатерина.

— Мне Ритку встречать надо! — спохватилась Галка. — Пошли вместе? И пообедаем у меня, а?

— Нет, я, пожалуй, на работу! Там уже решили, что я их бросила!

И они разбежались до вечера.

* * *

Театр начинается не с вешалки, как принято считать, а со своего особенного запаха — запаха старых декораций, ткани, лаков, масляных красок, дерева, мебели, мастики для пола. И только после этого наступает черед вешалки, Зрителей было много. Людей в основном среднего возраста, просто одетых. Но то там, то здесь мелькала обнаженная спина и сверкали украшения. Плавное, неторопливое течение толпы, приглушенный говор, при встрече знакомых — легкий деликатный возглас. В руках программки и маленькие изящные бинокли. «Как же я соскучилась по всему этому!» — подумала Екатерина.

Их места были в третьем ряду, прямо посередине. Они уселись на мягкие, обтянутые бордовым сукном кресла и, радостно возбужденные, стали впитывать в себя окружающее — тяжелый, с золотой бахромой, занавес, неяркое сияние хрустальной люстры, золото лепных украшений на балконах — лавровые венки и колосья, — нестройные звуки настраиваемых инструментов, доносившиеся из оркестровой ямы, шелест программок, негромкие голоса, шорох платьев.

Мягко и неторопливо уплыл вверх занавес. Померк свет люстры. На сцене — гримерная Великой Актрисы. Мужеподобная камеристка Великой Актрисы, толстая и неповоротливая, убирает в шкаф одежду. Стремительно входит Великая Актриса. На ней длинное развевающееся платье. Зал приветствует ее аплодисментами. Несколько человек в первом ряду поднимаются. За ними начинают вставать остальные. Великая Актриса прижимает руки к груди и кланяется. Потом, улыбаясь, стоит и ждет, когда наступит тишина. И когда наступает тишина, спектакль продолжается. Великая Актриса делает несколько шагов вперед, останавливается в центре сцены, забрасывает свои прекрасные руки за голову и мелодично восклицает:

— Как я устала! Боже мой, как я устала! Домой! Домой! Я была отвратительна сегодня! Просто отвратительна! Молчи! Я знаю! — жестом она останавливает толстуху, пытающуюся что-то сказать.

— Но, мадам, — говорит камеристка настойчивым басом, не обращая ни малейшего внимания ни на жест, ни на жалобы хозяйки, — вас там девушка дожидается!

— Какая девушка? Ты же знаешь, я никого не хочу видеть после спектакля! — Великая Актриса, сверкнув кольцами, прикрывает узкой ладонью глаза. — Пусть приходит завтра! Завтра!

— Я ей говорила, мадам! Но она не уходит! — Камеристка сопит. — Она плачет!

— Плачет? Девушка плачет? Почему же она плачет?

— Я не знаю, мадам! — с надрывом отвечает толстуха. — Она не говорит, а только плачет!

— Ну так позови ее! Пусть войдет! — Великая Актриса грациозно опускается на банкетку, поправляет складки своего красивого платья и замирает, закрыв глаза. Она устала. Но ей не чужды человечность и доброта, а поэтому пусть войдет плачущая девушка! И плачущая девушка входит! Она красивым пируэтом перелетает через все пространство сцены и опускается у ног Великой Актрисы, простирая к ней руки.

— О, мадам! — восклицает девушка рыдающим голосом. — О, мадам! Я преклоняюсь перед вашим великодушием! Вы — чудо! Вы — совершенство! Спасибо, спасибо, что вы есть!

У нее миловидное маленькое личико, тонкая фигурка и змеиная грация. Сильный, чуть хрипловатый голос, которым она мастерски владеет — то вскрикивает, то шепчет…

Екатерина потом не могла вспомнить, ощутила ли она что-то вроде предчувствия за секунду до появления плачущей девушки или нет! Кажется, да! Но… может, и нет! Она тихонько касается Галкиного локтя и шепчет:

— Галка, это она! Принцесса Диана!

— Ты уверена? — Галка подается вперед, стремясь получше рассмотреть актрису.

— Уверена! Почти! Да! Это она!

Дальнейшее происходило словно в тумане. Они не спускали глаз с Принцессы Дианы. Когда та покидала сцену, они начинали волноваться — им казалось, что она исчезла навсегда и больше никогда не вернется.

— Ну, — поминутно спрашивала Галка, — она?

— Да, она!

— Ты уверена?

— Да!

Они были так возбуждены, решая, «она» или «не она», что выход главного героя, породистого седого красавца, вызвавший оживление поклонниц в зале, был оставлен ими без внимания. Им хотелось немедленно бежать за кулисы, найти там Диану, схватить за руку, чтобы не сбежала, и задать ей все свои вопросы…

Глава 12

«ЗРЯ НЕ БРОСАЙ СУДЬБЕ ПЕРЧАТКУ…»[21]

Екатерина проснулась с неясным чувством радости. Не открывая глаз, положила руку на Купера, прикорнувшего рядом. Лежала, улыбаясь, теребя Куперов загривок. Вспомнила вчерашний день. Молодцы они с Галкой! Все-таки нашли Принцессу Диану! Жаль, что не удалось с ней встретиться сразу после спектакля, но ничего страшного, они постараются сделать это сегодня. Зинаида Метлицкая! Красивое имя! Ей подходит. Можно себе представить, какое выражение лица у нее будет при виде их с Галкой! Вот пусть и объяснит им, что все это значит! Зачем ей понадобился детектив, почему назвалась чужим именем и почему исчезла! И наконец все станет ясно. Может быть…

Окно слабо светилось в темноте комнаты. Лампочка в доисторическом уличном фонаре перегорела, и на улице было темнее, чем обычно. Фонарь не скрипел, раскачиваясь на ветру, значит, в природе было тихо. Вставать не хотелось. Но и спать больше тоже не хотелось. Екатерина однажды дала себе слово, что когда-нибудь весь день проведет в постели. Будет спать, читать, слушать музыку или просто думать. После смерти дяди, Андрея Николаевича, она только однажды устроила себе отпуск на неделю. На хозяйстве в «Охоте» оставался все тот же надежный пенсионер Гавриленко. А сейчас одно то, что не надо было спешить утром на работу, рождало ощущение праздника, так как ранние вставания зимними утрами, почти ночью, были просто мучительны. «Куриная натура!» — говорила Татьяна Николаевна. Курица спит, когда темно. Зато летом — пожалуйста, в пять, в шесть утра, с первыми лучами солнца! Общение с Галкой тоже было праздником, и «Священные чудовища» — целую вечность не была в театре! Часов в одиннадцать они с Галкой пойдут в театр, возьмут адрес Зинаиды. А может, не в театр, а в адресное бюро… Посмотрим. Мысли ее плавно перетекли к недалекому Новому году, любимому с детства празднику, потом к Татьяне Николаевне — как она там? Видимо, неплохо, раз не спешит домой! А что, если действительно махнуть в Крым к тете Геле? А что? В мае там будет совсем тепло и можно будет купаться в море. Детективная история к тому времени уже закончится…

За окном постепенно светлело. Наверное, уже около девяти. Гавриленко открывает «Охоту»… нет, впрочем, уже открыл, он приходит на полчаса раньше. И вот-вот позвонит с докладом. Порядок этот установил сам Гавриленко и следовал ему неукоснительно. Девять ноль-ноль. Екатерина протянула руку к телефону, но звонка все не было. Странно… Девять пятнадцать. Звонка все еще нет. Позвонить самой? Может, Гавриленко заболел? Ну вот, а так хорошо все начиналось… Она положила ладонь на трубку, и в это время телефон, словно от прикосновения ее руки, ожил.

— Екатерина Васильевна, это Гавриленко, — услышала она голос своего заместителя, — доброе утро!

— Здравствуйте, Николай Николаевич! А я уже волнуюсь, думала, что-нибудь случилось. Я по вашим звонкам часы проверяю!

— На вверенном мне участке работы полный порядок! — бодро отрапортовал Гавриленко. — У нас тут маленькое ЧП!

— Какое ЧП? — встревожилась Екатерина.

— Тут вам пакет женщина принесла! И хотела лично в руки передать Екатерине Васильевне, то есть вам!

— Какая женщина? Как ее зовут?

— Не знаю, как зовут. Она не сказала. Обыкновенная женщина, из простых, немолодая уже. Вас хотела видеть, иначе не отдавала! Но потом все-таки отдала. Я сказал, что вы будете только через час. И что если она хочет, то может подождать. Ну, она посидела минут десять, потом говорит, что ей идти надо, и ушла. Просила пакет не забыть отдать Екатерине Васильевне, то есть вам!

— Николай Николаевич, а Женя сегодня работает?

— Евгений звонил, сказал, что прибудет в девять тридцать.

— Николай Николаевич, пусть он мне пакет этот привезет! Я буду дома. А пакет большой?

— Будет сделано! Не очень большой. Вроде книжки.

— Николай Николаевич, а вы не могли бы его открыть и посмотреть, что там?

— Можно!

Екатерина услышала шуршание бумаги и, после паузы, голос Гавриленко:

— Письмо вам, и еще что-то, завернутое в бумагу!

— А от кого письмо? Посмотрите на подпись!

— Так… «Уважаемая Екатерина Васильевна!» И подпись… на другой стороне. Сейчас… не могу разобрать… вроде «О» заглавная… нет, «Р», потом «И», не пойму дальше что, маленькое такое имя… и через черточку «Зинаида».

— Может, Диана?! — осеняет Екатерину.

— Похоже, — соглашается старик, — может, и Диана!

— Спасибо вам, Николай Николаевич! Так я жду Женю, не забудьте, ладно?

— Не беспокойтесь, сделаем! Екатерина Васильевна, я хотел сказать, что, если надо, оставайтесь дома и занимайтесь своими делами, я побуду здесь сколько придется!

— Спасибо большое.

«Королевские охотники», их жены и подружки переживали за личную неустроенность Екатерины и неоднократно пытались знакомить ее с молодыми людьми. И теперь, когда она, призвав пенсионера Гавриленко, исчезла неизвестно куда, пошли слухи, что у нее кто-то появился. Отсюда и готовность Гавриленко поработать столько времени, сколько потребуется Екатерине на устройство личных дел. Если бы они только знали, чем занимается их начальница!

Сон прошел окончательно, равно как и желание проваляться в постели весь день. Уже десятый час, можно звонить Галке, обсудить неожиданную новость.

— Але! — высокомерный Галкин голос с интонацией «кого еще там несет?».

— Галина, это я! Доброе утро!

— Катюша! Ты чего так рано? Что-нибудь случилось?

— Случилось! Угадай!

— Не знаю! Хорошее или плохое?

— Я тоже не знаю! Наверное, хорошее. Нам пакет от известного тебе лица.

— От кого это? Не представляю… Ну, говори!

— От Дианы!

— От Дианы? — Екатерина словно видит, как Галкины глаза лезут на лоб. — А откуда она… А что в пакете?

— Пока не знаю. Гавриленко зачитал мне только подпись в конце письма.

— И что теперь? Ты пойдешь за ним? Когда?

— Женя привезет его сюда.

— Катюха, я сию минуту собираюсь и еду к тебе! Только Ритку выпихну в школу и покормлю Шкодика. Ты уже завтракала?

— Нет, я еще почти лежу.

— Ну и лежи себе! Не ешь ничего. Я привезу с собой! Ну, привет! — Галка брякнула трубку. По тону можно было догадаться, как она возбуждена. Ей, оказывается, тоже нравятся детективные игры. Вносят азарт и разнообразие в рутину жизни. Не удивительно! Екатерина хоть работает, а Галка, после закрытия радиозавода, сидит дома. Работает на дому — вяжет, шьет, вышивает коврики. Научилась шить шубки и шапки из кролика и нутрии. Детей поднимает. И Венику подкидывает время от времени. «Даже лучше, что он приходящий, — как-то сказала Галка, — а то его не прокормишь!» Теперь Павлуша почти стал на ноги, помогает.

Пакет и Галка прибыли одновременно. Услышав звонок, Екатерина поспешила в прихожую.

— Привет, Катюха! — закричала Галка, потрясая большим желтым конвертом.

— Доброе утро, — поклонился Женя, появляясь вслед за Галкой, — распишитесь в получении.

— Давай я, — вылезла Галка.

— Не надо, — рассмеялась Екатерина, — он шутит. Женечка, ты уже завтракал? Может, кофе?

— Не откажусь!

Он уселся на диван и огляделся в поисках следов мужского присутствия, но был разочарован, не увидев ничего подозрительного. Екатерина и Галка отправились готовить кофе.

— Ты, ради Бога, не задерживай его, — прошипела Галка, сгорая от нетерпения, — попьет кофе и все, пусть уходит!

А гость, похоже, и не собирался уходить. Он стал развивать идею о расширении бизнеса, включив в реестр предлагаемых услуг также и установку японской охранной электроники:

— У меня есть знакомые ребята на СП по сборке всей этой фигни. Если купить оптом штук сто или двести, то можно наварить хорошие бабки!

Обычно немногословный, Женечка разговорился не на шутку. Похоже, эта мысль давно не давала ему покоя. И теперь, в неофициальной обстановке, он излагал ее с удовольствием и в деталях. Галка измаялась. Екатерина с трудом сдерживалась, чтобы не расхохотаться, делая вид, что не замечает ее выразительных взглядов. Наконец Женечка, решив, что сказал достаточно, чтобы заинтересовать Екатерину, поднялся, поблагодарил за кофе и распрощался.

— Убивать таких гостей мало! — проворчала Галка ему вслед. — Давай!

Они уселись на диван, положив между собой вышитую диванную подушку. Екатерина открыла конверт и вытряхнула его содержимое на подушку. Из конверта выпали два сложенных вчетверо листка бумаги и несколько фотографий. Галка немедленно их схватила. Фотографии изображали все то же знакомое семейство.

— Я сейчас закричу! — пообещала Галка. — Я больше не могу их видеть! А это что?

— Это письмо, — сказала Екатерина.

— Читай! — скомандовала Галка.

— «Уважаемая Екатерина Васильевна! — начала Екатерина. — Я очень, очень виновата перед вами! Мне нужно было немедленно по приезде связаться с вами… но если бы только вы знали, какой шок я испытала, узнав о смерти Лялечки! Я забыла обо всем на свете! Я гостила у друзей в Италии и вернулась около недели назад. Звонила ей несколько раз, утром и вечером, но к телефону никто не подходил. Мужу ее позвонить не могла, так как даже не знаю толком, где он работает и как его искать. Позавчера пошла к ней домой, и соседи рассказали мне о том, что случилось. Какая нелепая, трагическая смерть! Бедная Лялечка!

Осенью, перед моим отъездом, она пришла ко мне с этим самым конвертом и попросила сохранить его. Сказала, что там доказательства убийства Алины. Лялечка была уверена, что ее сестру Алину убили. Ерунда, как я считала (хотя, между нами, я думаю, нашлось бы немало желающих, Господи, прости мне! Слышали бы вы, как она командовала Лялечкой!). Это стало idee fixe[22] Лялечки, и она так часто об этом говорила, что я стала опасаться за ее психику. И вот именно тогда она и сказала мне, что знает, как найти убийцу! И еще что-то там… И показала вырезку из газеты с рекламой вашей «Королевской охоты». Знаете, я не особенно вслушивалась в ее слова. Я очень любила Лялечку за добрую и чистую душу, но она, как бы это сказать, была какая-то невзрослая, как ребенок. И фантазии ее были ребячьи. Так, во всяком случае, я тогда думала. И вот этого я себе никогда в жизни не прощу! Ведь я могла расспросить се подробнее и, возможно, отговорить от задуманного. Но я готовилась к отъезду, знаете, как это бывает — то пуговица оторвалась на любимом костюме, то купальник куда-то завалился, то, оказывается, поползла последняя приличная пара колготок. И все это в самую последнюю минуту! Ну, я и пришивала, меряла, крутилась перед зеркалом, а Лялечка рассказывала. Я ругаю себя последними словами за то, что не выслушала, не расспросила, не удержала, не запретила, наконец! Я безумно, безумно виновата! Я ничего бы не пожалела, чтобы вернуть тот осенний день, когда мы виделись с Лялечкой, как оказалось, в последний раз!

Знаете, я часто вспоминаю, как мы познакомились с Лялечкой, прямо на улице. Почти четыре года назад — ужас, как быстро летит время! У меня лопнул пакет с фруктами, и яблоки, кажется, еще несколько лимонов, раскатились по тротуару! Молодая женщина бросилась мне на помощь — мы вдвоем минут десять ползали под ногами у прохожих, подбирая все это добро — знаете, это нас очень сблизило! Это и была Лялечка! Так мы познакомились, а потом и подружились. Она представила меня двум самым близким ей людям — сестре Алине, которой я не понравилась (хотела бы я видеть ту, которая бы ей понравилась!), и мужу, который, по-моему, не обратил на меня ни малейшего внимания. Но собственно, это не имело никакого значения, так как нам никто не был нужен! Нам было хорошо вдвоем! С Лялечкой было легко дружить — она не завидовала, не интриговала и самым искренним образом привязалась ко мне. И доброта, доброта какая-то несовременная была в ней… Она помогала мужу Алины… что-то там с ним произошло, он болел, кажется, потерял работу.

Знаете, Екатерина Васильевна, пишу «была», «было», и все во мне протестует, я не верю, не верю, что Лялечки больше нет!

А сейчас самое трудное признание! Я не особенно вникала в то, что говорила Лялечка, но название детективного бюро, куда она хотела обратиться за помощью, меня заинтриговало! «Королевская охота!» Шикарное название! Такое… театральное! (Екатерина слегка покраснела и покосилась на Галку, но та не обратила на эпитет ни малейшего внимания.) Знаете, я — актриса, игра для меня — жизнь, а не работа. С моим живым актерским воображением, сегодня я — женщина-вамп, Клеопатра или Медея, завтра — скромная Золушка, послезавтра — принцесса, пастушка, да кто угодно! Причем не только в театре, но и в жизни тоже.

Ваша «Королевская охота» не шла у меня из головы. Она буквально заворожила меня, как блестящая побрякушка сороку-воровку. Мне виделась роскошная сцена — прекрасная, рыдающая, преследуемая дама и детектив, сильный, грубоватый парень, который клянется ее защищать! Обязательно некрасивый!

Меня несколько обескуражило то, что по телефону мне ответила женщина, то есть вы, Екатерина Васильевна. Но я мгновенно сообразила, что так, возможно, даже интереснее! Я никогда в жизни не видела женщины-детектива!

Остальное вы знаете! Извините меня, ради Бога, за мистификацию! Я просто не смогла удержаться! Вы мне очень понравились, честное слово! На другой день я перезвонила Лялечке и все ей рассказала. И она собиралась позвонить вам сама. Но… не успела, видимо. Иначе бы меня уже искали. Я все время думала, что же теперь делать? Конечно, я бы непременно позвонила вам. Но… Вообразите, что я испытала, когда увидела вас вчера в театре! И стыд и облегчение. Я даже слегка помахала вам, но вы, кажется, не заметили. Я так и знала, что вы меня разыщете! В вас чувствуется профессиональная хватка, как я себе это представляю! И когда-нибудь я непременно сыграю женщину-детектива!

Я безумно хочу с вами встретиться, но, к сожалению, вынуждена уехать до Нового года — моя мама очень больна, и врачи опасаются, что этот Новый год может стать последним в ее жизни.

Я рассказала вам все, что знаю. В конверте — фотографии незнакомых мне людей. Какое отношение они имеют к убийству Алины, я не имею понятия, равно как и то, что Лялечка собиралась делать с ними. К сожалению.

До свидания, Екатерина Васильевна. От всего сердца желаю вам удачи. Я абсолютно уверена, что вам удастся докопаться до истины.

Искренне ваша, Диана-Зинаида».

— И все? — не выдержала Галка.

— И все.

Некоторое время девушки молчали, приходя в себя от разочарования.

— Ты веришь, что ей действительно надо было уехать? — вернул ее в реальность голос Галки. Екатерина вздрогнула.

— Даже не знаю, — не сразу ответила она. — Легкомысленная она какая-то. Как будто сбежала от меня!

— Я думаю, так оно и есть! Врет оно все, твое священное чудовище! Актриса! Диана-Зинаида! Вся жизнь одна игра! Что делать-то будем? Письмо в общем-то ничего не прояснило… А мы-то надеялись!

— Почему их так много? — сказала Екатерина задумчиво, раскладывая на диване загадочное семейство. — Раз, два, три, четыре… — Она перекладывала фотографии, внимательно рассматривая их со всех сторон, — восемь.

— А они все одинаковые?

— Конечно. Негатив-то один!

— Ну да, дурацкий вопрос!

— Что же все-таки есть в этой фотографии? Иномарка, как оказалось, ни при чем. А что при чем? Не вижу, ничего не вижу!

— А может, она от горя помешалась? — предположила Галка. — Мы тут бьемся, ищем смысл, а его просто нет? А эта, лучшая подруга, которая, видите ли, не прислушивалась! Она ведь ясно выразилась насчет Лялечкиной психики!

— Помешалась или нет, но ведь ее же убили!

— А это тоже неизвестно!

— Подожди, подожди… — перебила ее Екатерина, — знаешь, мне кажется, разгадка в том, что их так много! Ведь если собираешься послать одну фотографию, то зачем их так много?

— А может, она хотела послать их несколько раз!

— Зачем?

— Не знаю. А что мы вообще о ней знаем?

— Нет, я думаю, тут другое. Я думаю… мне кажется, она собиралась послать это не одному человеку, а нескольким!

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Значит, — сообразила Галка, — значит, там ничего нет! Пустышка! — Открыв рот, она смотрела на Екатерину круглыми глазами, ожидая подтверждения.

— Выходит, так! Ничего, кроме даты смерти Алины!

— И она послала фотографии только из-за этой даты? А вовсе не потому, что там… Там ничего больше не было! Так?

— Получается так! Представляешь, она послала письма тем, кого считала причастным к смерти сестры. Ничего, наверное, она не знала! Да и что она могла знать? Откуда? — Екатерина вздохнула. — Но чувствовала: что-то не так… И тут вдруг увидела в витрине эту фотографию! И решила послать тем, кто был близок с Алиной, кого она почему-либо могла подозревать — А, Б, В и так далее. Как будто сказала: «Я знаю, что ты убийца!» — Екатерина вдохновилась. — Кому надо — понял! И принял меры.

— Даже не знаю… — Галка была разочарована, — как-то по-детски, наивно, примитивно… но вместе с тем… что-то в этом есть!

— А ты знаешь, ее тайник и эти фотографии — поступки одного плана. И наивно, и хитро! И по-детски!

— Даже не верится, что это можно принять всерьез!

— Во всяком случае, сработало! Тот, кто был ни при чем, отложил фотографию в сторону, решив, что это шутка. А убийца, увидев дату, все понял и бросился искать отправителя. А это совсем нетрудно! Я ведь запросто ее нашла! Она вызвала огонь на себя!

— И поэтому она к тебе собиралась! Чтоб нанять телохранителя. И не успела… Хотя подожди! А ты уверена, что она их отослала?

— Думаю, отослала!

— Но ведь абсолютно ясно, — рассудительно сказала Галка, — что сначала нужно было обратиться к детективу! До того, а не после!

— Тебе ясно, а ей, может, нет! Может, она думала, что у нее есть несколько дней в запасе, пока письмо дойдет. Но мы никогда не узнаем, что именно она думала…

— Не очень умно! Я не понимаю… А если она их все-таки не отослала? Ведь мы же не знаем наверняка! Тем более, их так много!

— Дай подумать! — Екатерина, уставилась на Галку. — Смотри, она принесла фотографии Зинаиде, зная, что та уезжает в Италию почти на полтора месяца. Согласись, что она не стала бы так долго тянуть с письмами! Она их уже отослала к тому времени! И эти восемь ей уже не были нужны. А ко мне она просто не успела…

— А кому же она их послала? Если, как ты говоришь, она ничего не могла знать?

— Тем, кого знала! Тем, кого знаем мы. Володе Галкину, который любил и ненавидел. Он не мог смириться с любовью жены к Ситникову, а тут вдруг у нее новый роман. Вот тебе и подозреваемый номер один! Шеф Алины, обаятельный Игорь Петрович, — очень непростой человек! Алина работала у него юрисконсультом. Откуда мы знаем, что она еще обнаружила в его фирме? Он откровенно рассказал о сухом молоке, но раз была статья в газете, то об этом знали все. И это вовсе не говорит о его искренности. Вот тебе и номер два. Его секретарша, милейшая женщина, очень подробно рассказала мне о любовнике Алины, словно подсовывая возможный мотив убийства — от руки ревнивой жены. А когда я спросила об адресе, сказала, что постарается его разыскать. Хотя голову даю на отсечение, адрес и номер телефона были у нее в сумочке, приготовленные заранее, — уж очень она смутилась! За те двадцать минут, что я ее ждала, она успела получить подробные инструкции от своего шефа, что именно мне можно сказать и чего не говорить.

— А почему же она тебе их сразу не дала?

— Видимо, сообразила, что это будет выглядеть довольно странно. Пошли дальше. Любовник Алины, Анатолий Константинович, и его оскорбленная, способная на все половина. А может Алина с Толиком бежать задумали, а мадам раскрыла заговор?! Чем не номер три! А Ситников! Может, увидел свою Алину с новой любовью… взыграла ревность, чувство мести, и… вот вам и номер четыре! — Екатерина вошла в азарт. — А друг Добродеев? Как он о ней говорил! «Черная пантера»! Беспощадная! Непрощающая! Представляющая вечную угрозу! Неспроста это! Он у нас будет номер пять. Кстати, Добродеев называл его жену Еленочкой, актриса — Лялечкой, а он — только Еленой! Я думаю, это правда — о нем и Алине!

— Конечно, правда! — убежденно сказала Галка. — Она ему больше подходила, чем странная Леночка.

— Странная или нет, поступок ее… я бы сказала, заслуживает уважения!

— Катюш, я чего подумала, — вдруг сказала Галка. — Алина эта… Смотри, у всех у них были разные причины желать ей смерти. Всем она дорогу перешла. Любовь, ревность, угроза разоблачения, месть! Как будто нарочно их всех дразнила! А может, еще и другие были?

— Может, и были, — согласилась Екатерина, остывая.

— И ты думаешь, всем им Еленочка послала фотографии?

— Уверена. А ты сомневаешься?

— Даже не знаю. Вроде нет. И что теперь?

— А вот что! Мы сделаем то же самое!

— А если тебя… — Галка не смогла произнести «убьют», — тогда что?

— Меня не убьют! Я же не Елена! Приму меры предосторожности.

— Какие еще меры? Знаешь, — Галка на секунду задумалась, — давай позвоним твоему следователю! Как его, Леонид?..

— Максимович! Совсем о нем забыла. Надо бы сказать ему, что нашлась Диана. Поделиться информацией, так сказать.

Екатерина раскрыла блокнот, нашла страничку с нужным номером, прижала ее настольной лампой и сняла трубку.

— Добрый день, — сказала она, — вас беспокоит Берест, попросите, пожалуйста, Леонида Максимовича! Нет? А когда он будет? — Некоторое время она внимательно слушала, потом продолжила: — Передайте ему, что звонили из «Королевской охоты», он знает, и скажите, что появилась Диана! Ее зовут Зинаида Метлицкая, она актриса из Русской драмы. Это очень важно. Пусть он перезвонит мне. Мой телефон у него есть, но на всякий случай запишите. — Она продиктовала свой номер телефона.

— Где он?

— В командировке. Может, это и к лучшему. Про Диану мы признались, а письма — наше личное дело. И кроме того, не будешь же все объяснять дежурному. А потом, знаешь, Леонид Максимович просто бы не понял, даже неловко говорить с ним об этом… детский сад какой-то! Несерьезно!

— Но ведь Елену же убили!

— Знаешь, до конца не верю, что мы так запросто можем найти убийцу. И что Елена додумалась, как выманить его из норы.

— Ничего особенно хитрого она не придумала. Да и то… если б она пришла сначала к тебе!

— Да… Ну так что? Посылаем? Голосуем?

— Посылаем! Я — за! В любом случае мы ничего не теряем!

Екатерина принесла пять конвертов и листок с адресами. Галка принялась надписывать конверты своим аккуратным школьным почерком.

— Так, кому первому? Кто у нас номер один?

— Давай шефу! — сказала Екатерина, чувствуя себя попугаем, тянущим билетик с судьбой.

— Готово! Номер два?

— Я бы поставила на Марию Филипповну, оскорбленную в своих женских, супружеских и материнских чувствах! Такая убьет и не почешется!

— Согласна! Номер три?

На третье место, по настоянию Галки, они определили мужа Алины, Володю.

— Не вижу его в качестве убийцы! — засомневалась Екатерина.

— Потому что тебе его жалко!

— А я и не отрицаю! А тебе не жалко?

— Нет! Он — ничтожество! Из-за таких, как он, нам, женщинам, приходится тащить на себе целый воз — и за себя, и за них! И Ситников твой прав! Тут я с ним полностью согласна! Балласт!

— Он слабый и безвольный, я не спорю. Но он тем не менее заслуживает жалости.

— А тебя мне не жалко? Я ведь четверых поднимаю! А он здоровый мужик, с прекрасной профессией! Его учили сколько лет, бесплатно, между прочим! Такие не нужны обществу!

— Знаешь, я бы не хотела жить в обществе, где на человека вешают бирку «Годен!» или «Не годен!», — сказала Екатерина, излишне резко. — И если не годен, так куда его девать? Ликвидировать? Что-то в этом роде уже было.

Наступило молчание.

— Но вообще-то я тебя понимаю, — примирительно начала Екатерина, — мне он тоже не особенно понравился. Неприятный тип! Вернее, совсем не понравился.

— Ну вот, и я о том же! — Галка с готовностью приняла протянутую для примирения руку.

Четвертое место они единогласно отдали Ситникову, а пятое — Добродееву.

— Обратный адрес писать не будем? — спросила Галка, и они расхохотались.

— Не будем. Кому надо и так меня найдет! Как я Елену.

Они вложили фотографии в конверты и заклеили. Получилась аккуратная стопочка. Посидели молча. Потом Галка всплеснула руками:

— Катюша, ты ж у меня голодная! — и бросилась в прихожую к оставленным там сумкам. — Давай завтракать!

«Давайте!» — радостно подал голос Купер, дремавший на диване.

Глава 13

ОХОТНИК В ЗАСАДЕ

Жизнь распалась на две половины: до писем и после. Екатерина, по определению Галки, превратилась в «первобытного человека, отовсюду подстерегаемого опасностями». С обостренным слухом, прищуренным глазом и ощетинившимся загривком. Вздрагивающего от малейшего шороха. Вчерашнее решение «расшевелить злодея» сегодня уже казалось довольно глупым и по меньшей мере неосторожным. А вчера они с Галкой, возбужденные, представляли себе, как и что может произойти. У Галки, вначале неохотно поддержавшей идею с письмами, в конце концов отлегло от сердца, особенно после того, как Екатерина достала бутылку вина и они выпили за успех. «Ты лучше сиди дома! — убеждала Галка. — А я каждый день буду приходить и кормить тебя! А хочешь, я ночевать останусь?»

В три она, схватив письма, убежала домой встречать детей из школы и вывести Шкодика, простонав на прощание: «Если бы только знала, как они мне все надоели!» — и пообещав позвонить вечером.

Екатерина впервые чувствовала себя неуютно и одиноко в своем «дачном домике». Она убеждала себя, что ничего не произойдет, во всяком случае, в ближайшие три дня, но ничего не помогало. Хоть бы Купер поскорее возвращался! Но стоит плюсовая температура, и ему кажется, что пришла весна. А поэтому домой его скоро не жди.

Екатерина включила радио. По пятницам на знакомой радиостанции — «Клуб знакомств». Звонят одинокие мужчины и женщины, желающие познакомиться, рассказывают о себе и оставляют свои телефоны с просьбой позвонить. Часто звонят от имени своих стеснительных друзей.

— «Я жизнерадостная, добрая, люблю принимать гостей и путешествовать, ищу друга без вредных привычек для приятного времяпрепровождения и в дальнейшем, возможно, для более серьезных отношений, — старательно, чуть запинаясь, проговорила женщина записанный заранее текст.

— А сколько вам лет, если не секрет? — начал свою игру ведущий.

— Какой секрет? Никакой не секрет! — Оторвавшись от бумажки, женщина оживилась. — Мне пятьдесят шесть. Я уже три года как вдовею. Дети хотели меня познакомить с одним мужчиной, хороший, говорят, человек, с их работы, меня дети очень любят и переживают, да я стесняюсь! Лучше сама! Вот и звоню! Я хорошо готовлю! И пироги пеку! Покойный муж мой, Василий Кириллович, бывало…

— Пироги — это замечательно! — воодушевленно отреагировал ведущий и, отвлекая женщину от воспоминаний о покойном муже, задал следующий вопрос: — А как вас зовут?

— Алевтиной. Алевтина Мироновна. Я уже на пенсии. Живу в Слободе — Слободой назывался частный сектор на северо-западе города, — у меня свой дом и хозяйство. И сад есть. И яблони, еще муж покойный привез из…

— Алевтина Мироновна, — поспешно перебил ведущий, — а какого мужчину вы ищете?

— Ну какого! Чтоб непьющий! И порядочный. Пусть вдовый! Мне, самое главное, чтоб приличный человек, чтоб на люди показаться не стыдно и чтоб не одна, а то вроде не старая еще, а пойти некуда, если одна. А моя подруга Клава, как услышала вашу передачу, так и пристала: позвони да позвони!»

Звонили еще, в основном женщины, все «веселые по характеру» и «хорошие хозяйки», и просили позвонить «порядочного, без вредных привычек», «любящего детей», «собирающего марки», «заботливого и внимательного», «увлекающегося астрономией, туризмом, купанием в проруби» мужчину, от всей души надеясь, что это и будет тот единственный, им предназначенный. Прямой эфир, необработанный нивелирующей рукой редактора, смешил и трогал.

«У меня есть очень большая подруга!» — сообщила другая женщина. («Интересно, — подумала Екатерина, — имеется в виду «близкая» подруга или действительно «большая»?»)

— «Мой друг — очень стеснительный! Сам ни за что не позвонит. А я хочу ему помочь! Хорошая, добрая, без вредных привычек, позвони!»

А потом позвонил какой-то человек, не назвавший своего имени, и сказал, что этот клуб знакомств «полная туфта и лажа» и что он звонил уже нескольким женщинам, оставившим телефоны, и ни одна не согласилась с ним встретиться. «Ищу мужчину, — пропищал он пронзительным голосом, — которому отдам всю доброту души и сердца». Жизнь омерзительна, детей и внуков ненавижу, все осточертело!» И бросил трубку. Ведущий с издевкой заметил, что не понимает, почему такому славному парню не везет с женским полом. Следующий позвонивший мужчина сообщил, что ищет «добрую и отзывчивую женщину, которая разделит с ним все его невзгоды». Екатерина рассмеялась: «Очень заманчиво!» Женские звонки были интересные, полные надежды и оптимизма, а мужские — какие-то унылые, как сигналы «SOS», не вызывающие ни малейшего желания познакомиться поближе или хотя бы спросить, что случилось, не говоря уже о «подставить жилетку», — сплошные Володи Галкины! И так далее, и тому подобное!

Рекламные паузы тоже были хороши. Частная стоматологическая клиника обещала восстановить зубы «утраченные, как грезы», а дипломированная сиделка — «уход по высшему разряду».

Потом появился Купер. Голодный как волк. Наелся до отвала, опрокинулся на спину и уснул мертвым сном. Екатерина, от нечего делать, потянула его за все лапы по очереди и подергала за уши. Купер даже не шевельнулся.

В полдень принесли почту. Екатерина наблюдала, как почтальонша Люда засовывала газету и письмо, нет, кажется, два, в почтовый ящик на калитке. Екнуло сердце «А вдруг…» Хотя, что «вдруг», было совсем не ясно. С нетерпением дождавшись, когда Люда уйдет — не хотелось ни с кем общаться, — Екатерина вышла за корреспонденцией. Одно письмо было от Татьяны Николаевны. Екатерина сразу почувствовала себя менее одиноко. А второе — голубой длинный конверт, надписанный черными чернилами или тушью — толсто и размашисто, с наклоном влево и непривычным написанием знакомых букв. Обратный адрес — Japan, Tokyo-to, Otsuka 1-2-2, Noriko Morikava. И зеленая марка, изображающая лицо азиатской национальности в военной форме и очках.

Дома озадаченная Екатерина внимательно рассмотрела конверт — все правильно, на конверте ее имя и фамилия. И адрес тоже ее. Потом осторожно разрезала конверт и вытащила сложенный несколько раз вдоль листок тонкой шелковистой бумаги серого цвета. Внизу листка — изящный рисунок акварелью, изображающий бледно-лиловую бабочку, и два нарядных иероглифа. «Закон парных случаев, — подумала, — письмо от Зинаиды, а теперь от — как ее? — Она взглянула на конверт. — Норико Морикавы, и оба полная неожиданность!» Кто такая Норико Морикава? Письмо было на английском.

Dear Madame Catherine Berest!

Прошу покорнейше прощения за мою смелость, за то, что отнимаю у Вас драгоценное время и беспокою своими просьбами! Американская леди Рода Коэн, посетив нашу библиотеку по приглашению неправительственной организации «Женщина в развивающемся мире» в октябре сего года, рассказала нам о замечательных женщинах из разных стран мира, с которыми она познакомилась в своих поездках. И о Вас — женщине — полицейском детективе. И тогда я подумала, что это — судьба! И что Вы — тот человек, который сможет нам помочь. И теперь я собираюсь рассказать Вам историю моего папы. Леди Рода Коэн разрешила мне написать Вам и сообщила Ваш адрес. К сожалению, она не знает Ваш e-mail адрес, и мне пришлось посылать письмо по почте. Я верю, что Вы получите это мое письмо, хотя и не так быстро.

Моему папе, Ичиро Морикава, в январе исполняется 77 лет. Это не очень много, но у него слабое здоровье, особенно после смерти мамы, которая умерла два года назад. В 1944 году мой папа попал в плен как солдат армии Японии, которая воевала против Вашей страны. Ему был 21 год. Он служил свой плен в Вашем городе — пять лет! Строил жилые дома, вокзал, фабрику и даже театр.

В 1949 году он вернулся домой в Японию. И вот сейчас, оставшись один, он очень тоскует и хочет уйти навсегда в буддийский монастырь, в котором уже много лет помогает как волонтер. Мой папа состоит в Ассоциации ветеранов Второй мировой войны, которые были в плену в Вашей стране. Они собираются один раз в год и вспоминают Вашу страну, читают Ваши газеты, в переводе, конечно, и смотрят Ваши кинофильмы. Перед тем как уйти в монастырь, папа мечтает приехать в Вашу страну, в которой провел пять лет молодым человеком, и еще раз увидеть Ваш город. Они жили в бараках на берегу реки. Реку он тоже очень хочет увидеть. И если удастся, увидеть еще одного человека, женщину, с которой он дружил. И после этого он уйдет в монастырь. Так как его активный жизненный путь будет закончен и он будет готовиться к другой жизни.

Я очень хочу исполнить желание моего папы, возможно, последнее. Год назад я написала в Общество ветеранов войны в Ваш город, но мое письмо, видимо, потерялось, и мне никто не ответил.

Мне 27 лет. Я работаю в токийской библиотеке-депозитарии ООН, программистом в System Development Group[23]. Сейчас мы заняты очень интересным и важным проектом — совершенствуем первую компьютерную программу для слепых.

У нас с папой есть деньги, и виза тоже не проблема, но нам нужно немного помочь, когда мы приедем. И поэтому я пишу Вам и покорнейше прошу Вашей помощи. Я хочу нанять Вас опекать нас с папой, когда мы приедем, и, может быть, поискать папину знакомую женщину. Знакомство с Вами — большая удача и честь для нас!

Извините меня, и заранее благодарю Вас за все, что Вы для нас сделаете! С нетерпением ожидаю Вашего ответа и встречи с Вами!

Искренне Ваши, Ичиро и Норико Морикава.

Там была еще фотография — некрасивая улыбающаяся девушка с энергичным широкоскулым лицом, коротко стриженная, в очках, в линялой тишотке и джинсах с дырой на правом колене, сидящая на скамейке под цветущим белым кустом. Рядом — похожий на засушенного кузнечика старик: тонкая шея, торчащая из ворота синего с белым кимоно, детский пух на голове и сложенные на коленях ручки. Отрешенное выражение лица, щелочки глаз задумчиво смотрят в объектив. Ладонь девушки лежит на плече отца.

Екатерина еще раз перечитала письмо. Невероятная история! Она никогда не слышала о том, что в их городе когда-то работали пленные японцы. Немцы, кажется, были. Бабушка рассказывала. Но японцы? Нет, никогда. И старый ностальгирующий японец, который в конце жизни хочет еще раз увидеть их город. Зачем? Что ему вспоминается? Враждебная страна, чужой язык, непонятные люди? Женщина? Может, и любовь была? Любовь между пленным японцем и местной женщиной? Верится с трудом. Но, как бы то ни было, он просит привезти его сюда. Как будто хочет поставить точку в конце жизни. Раздать долги. Подобрать последний брошенный камень. Удивительное все-таки существо человек! Иррациональное в чувствах и непредсказуемое в поступках!

Весь день Екатерина находилась под впечатлением письма из Японии. И когда вечером приехала Галка, они долго рассуждали, что же именно может тянуть старого японца в их город.

— Молодость! Он же был совсем молодым, когда попал в плен! — Галка прониклась сочувствием к бывшему военнопленному. — Двадцать один год. Почти как мой Павлуша. — Она задумалась, представив сына в подобной ситуации: — Не дай Бог! — Потом сказала: — Знаешь, Катюша, мне дали книгу, на два дня всего, одна американка написала, Памела как-то там, не помню фамилии. Название офигенное: «Итак, ты затащил меня в свою постель, и что же дальше?» Представляешь?

— Любовный роман? — рассеянно предположила Екатерина.

— Нет, вроде учебника по сексу. Ну, как вести себя с мужчиной в постели, как принимать любовника, что говорить, что надеть, как сказать ему, чего ты хочешь и как ты хочешь, чтоб он это сделал! Такой сексуальный ликбез! Я принесу. Забудешь обо всем на свете!

— Интересно… ну и как принимать надо? — выказала слабый интерес Екатерина.

— С фантазией! В открытом коротком платье, при свечах. И все время следует его трогать!

— Как трогать?

— Ну, обыкновенно! Рукой! Потрепать по щеке, погладить по голове, ну, там, пихнуть под столом коленом! Знаешь, я представляю, мой Веник приходит, а я треплю его по щеке! Или коленом под столом!

Екатерина представила себе тоненького и хрупкого Веника, которого пинает коленом толстая, большая Галка, и засмеялась.

— У меня рука тяжелая! Я как потреплю, мало не будет!

Они захохотали.

— Ну а потом еще нужны всякие дезодоранты, с запахом его любимого табака или коньяка!

— А такие разве есть?

— Есть, есть, всякие есть! Или еще мужские одеколоны, чтобы он чувствовал себя свободнее! И постель подушить обязательно! Чтобы чувствовать себя, как на цветущем лугу. Ну и разные другие советы. Очень интересная и полезная книга! Дать?

— Дай! Учиться никогда не поздно! Но…

— Что «но»? Тебе это особенно нужно! И замуж давно пора! — Галка оседлала любимого конька.

— Чтобы идти замуж, надо любить. А твоя книга совсем о другом.

— Любовь любовью, а знать правила поведения в постели тоже не помешает!

— Правила поведения в постели! — Екатерина расхохоталась. — В постели я не хочу никаких правил! Ты еще скажи «техника безопасности» в постели!

— А что? Тоже надо! Ты, Катюха, не права. Ты смотри, что деется! Сексуальная свобода и полная раскованность! Не только для мужиков, они и так всегда были раскованны, дальше некуда! Но теперь и для женщин тоже! Памела в своей книге говорит, что партнеры в постели абсолютно равноправны! Сексуальное равноправие! А ты всегда была и есть… — Галка замолчала, подбирая слово, — очень… ну… — она махнула рукой, — ну…

— Ну? — попыталась ей помочь Екатерина. — Ну? Какая?

— Идейная, вот какая! Вот именно, идейная! — Галка обрадовалась удачной лексической находке.

— Другими словами, скучная!

— Ну, если хочешь, да! Скучная! Вернее, не скучная, а порядочная! Только, ради Бога, не говори мне, что, с твоей точки зрения, порядочность — это необходимое качество, и тэ дэ. Я не о той порядочности. А ты всегда все усложняешь, из всего делаешь проблему! Надо быть проще!

Екатерина задумалась. Пожалуй, Галка права. Раскованности и простоты ей, Екатерине, действительно не хватает. Но разве только ей? Ей часто приходила в голову мысль, что примитивные женщины, в отличие от высокоорганизованных и нервных интеллектуалок с развитым воображением, видят в мужчине не профессора, талантливого музыканта или известного журналиста, а только и всегда самца. И ведут себя с ними соответственно, взывая именно к этой их сути. И, как правило, не ошибаются. И меньше всего переживают по поводу того, что о них подумают и не перестанут ли уважать. И как ни странно, мужчинам легче именно с такими женщинами. Она вспомнила одну из своих студенческих подружек, которая никак не могла выйти замуж. Кто-то познакомил ее с доцентом местного политехнического института, вдовцом лет сорока, который пригласил ее к себе домой. Ну, там, шампанское, конфеты… А потом он предпринял попытку оставить ее на ночь, но она отказалась. «Я в принципе ничего не теряла, — объяснила она позже Екатерине, — но нельзя же так сразу! Что бы он обо мне подумал?!» Больше он ее не позвал, оставив в недоумении. «Так что, в следующий раз уступить? А если попадется порядочный?» «Не уступай и жди порядочного», — хотела сказать Екатерина, но не решилась, чтоб не обидеть подружку. Такой совет могла бы дать и ее бабушка. Но времена меняются! Меняются взгляды, стереотипы поведения, все меняется. Издается масса книг вроде той, о которой рассказала Галка. Наверное, сейчас Екатерина дала бы другой совет. Но… что «но»? А вот что! Равенство в сексе возможно в обществе, где мужчина и женщина действительно равноправны. А до этого еще так далеко! Отношение к сексу меняется, а положение женщины — нет! Работу ей найти труднее, чем мужчине, платят ей тоже меньше. От женщины ожидают свободного сексуального поведения, не уравняв ее в правах с мужчиной! И опять ей приходится труднее в жизни. Как всегда, впрочем.

— Ты что, обиделась? — испугалась Галка долгого Екатерининого молчания.

— Конечно, обиделась! Так меня приложить — и скучная, и правильная, и… как ты еще меня обозвала? Идейная? Дальше ехать некуда!

— Катюш, я ж по-доброму! И замуж тебе пора! Знаешь, у Павлуши хозяин был, вдовец, шикарный мужик, я хотела вас познакомить!

— И что?

— Взорвался! Конкуренты бомбу под «мерс» подложили! — сказала Галка без особого сожаления. — И Павлуша теперь безработный.

Екатерина рассмеялась. «Шеф — ладно, а Павлушу жалко!» — явственно прозвучало в Галкиных словах.

— Слушай, — вдруг оживилась Галка, — а ты с Ситниковым в каких отношениях?

— Ни в каких.

— Может, Павлушу к нему пристроить? — Галка с надеждой смотрела на Екатерину. — Ты же знаешь, какой он у меня умный.

Екатерина вспомнила свой последний визит к Ситникову. Поежилась. Вот уж чего не хотелось бы…

— Я попробую, — пообещала она, — а ты же хотела к Стасу?

— Стае вроде уехал. Насовсем. Сейчас все уезжают! Они еще долго пили чай и сплетничали о знакомых.

Кто кем был и стал, кто не нашел себя, а кто — преуспел. Наконец Галка засобиралась домой.

— Ты никому не открывай, — неизвестно в который раз повторила она, — и если что, сразу звони!

Ночь прошла спокойно. Екатерина, несмотря на тревожные мысли, уснула довольно быстро. Утром все ее вчерашние страхи показались просто смешными. Она отправилась на работу, отпустила до завтра старика Гавриленко. С удовольствием общалась с клиентами по телефону. Жизнь, казалось, вернулась в накатанную колею. Как ни странно, за весь день она ни разу, ну, почти ни разу, не вспомнила о Ситникове, сестрах или Володе Галкине. Они отодвинулись куда-то очень далеко. Вечером после работы она заставила себя пойти домой пешком. Шагала около часа, с удовольствием вдыхая морозный воздух. Потом смотрела по телевизору конкурс красавиц, кормила Купера. Долго разговаривала с Галкой по телефону. Галка допытывалась, все ли нормально, и подробно расспрашивала, как прошел день.

Ночью Екатерину разбудил телефонный звонок. Часы показывали без пятнадцати два. Она испытала мгновенный ужас и состояние «вставших дыбом волос». Телефон разрывался, а она не могла заставить себя снять трубку. Затаив дыхание, ожидала неизвестно чего. Потом, вздохнув, схватила трубку и прижала к уху. Там молчали. Екатерина тоже молчала. Она слышала чье-то дыхание, почти неслышное, как если бы человек по ту сторону провода зачем-то старался не дышать, чтобы не быть узнанным. Потом она услышала вздох и недовольный голос Юрия Алексеевича:

— Почему ты молчишь?

— Юрочка! — с облегчением воскликнула Екатерина. — Это ты?

— Ты ожидала кого-нибудь другого? — с любопытством спросил Юрий Алексеевич.

— Нет, просто, знаешь, как ночные звонки нервируют! Мало ли кто звонит!

— Кто?

— Никто! — Екатерина пришла в себя и почувствовала раздражение. — Ты один ночью звонишь! Остальные, как правило, днем!

— Я тебя что, разбудил? Ты сердишься? Юпитер, ты сердишься! Значит, неправ!

— А как, по-твоему? Конечно, разбудил! Я же не… — Екатерина запнулась, не зная, с чем себя сравнить, — не летучая мышь!

— При чем здесь летучая мышь?

— Чтобы не спать ночью! Ты что, совсем ничего не понимаешь?

— Что я должен понять? Что ты не летучая мышь? Ну конечно, понимаю! Успокойся!

— Ты что, издеваешься? — Екатерина почувствовала, что заводится.

— Упаси Бог! Просто звоню, соскучился, а ты кричишь. Как будто не рада.

— Я тебя убью когда-нибудь!

— Катюша, в тебе никак темперамент проснулся?!

— Я тебя ненавижу! Не смей звонить мне после одиннадцати!

— Ты бы хоть спросила, как я себя чувствую!

— Я знаю, что ты жив!

— Да, мне повезло, и я остался жив. Но тебя это совсем не радует!

— Радует, радует! Я думала, ты уже давно на Мальте!

— Я бы никогда не уехал не попрощавшись! — высокомерно сказал Юрий Алексеевич.

— Так ты звонишь, чтобы попрощаться?

— Нет еще! Но теперь я не уверен, позвоню ли, чтобы попрощаться.

— Ну и не звони!

— И не позвоню. А хочешь, я приду сейчас?

— Куда?

— К тебе!

— Не надо! А то опять подстрелят!

Так они болтали еще около часа. Когда-то Екатерина долго не могла привыкнуть к несколько эксцентричному чувству юмора Юрия Алексеевича и его манер разговаривать ни о чем. Их разговоры были похожи на игру в пинг-понг. Твоя подача — моя подача! Ты — я! А если резаный? А я вот так! А крученый? Ага! А если я? На неподготовленного человека подобный треп производил странное впечатление. Под конец Юрий сказал что не чувствует себя достаточно окрепшим, чтобы торчать у телефона всю ночь, пригласил Екатерину к себе на завтрак в палату номер четыре и пожелал спокойно ночи.

Глава 14

КОШМАР НА УЛИЦЕ ВЯЗОВ

Утро было морозное и чистое. Нежно розовеющее на востоке небо обещало солнечный день. Екатерина, с восходом солнца переставшая чувствовать себя подопытным кроликом, с удовольствием сварила кофе. Позвонила Галке с отчетом о прошедшей ночи и ушла на работу. «Я больше не хочу играть в детектива!» — сказала она себе. Жизнь на работе была прекрасна и удивительна. Кто-то очень неглупый когда-то сказал, что опасность обостряет восприятие окружающей действительности. Звонили и приходили люди. Заглядывали соскучившиеся «охотники» и травили привычные байки.

После обеда позвонила Галка. Узнать, как дела. Они поболтали о том о сем, потом Галка сказала:

— А хочешь сюрприз?

Екатерина поежилась:

— Не очень!

— Не рохай! — подбодрила ее Галка. — Ну, хочешь?

— Ну давай, — согласилась Екатерина.

— Бери ручку, пиши! — торжествующим голосом придала Галка.

— Что писать?

— Ручку взяла?

— Взяла!

— Так, записывай. Проспект Революции, дом шестьдесят, квартира пятьдесят шесть. Записала?

— Записала! И что теперь?

— А почему ты не спросишь, чей это адрес?

— Чей?

— Да Принцессы Дианы твоей, Зинаиды Метлицкой!

— Откуда ты знаешь?

— Узнала в справочном. Знаешь, шла мимо и вдруг подумала, а что, если она не уехала? Просто не хотела нас видеть. Ей же соврать, раз плюнуть! Или еще не уехала? Надо бы сходить, а? На всякий случай. Давай?

— Даже не знаю. Мы же не планировали…

— Ну так что? Давай запланируем! Ты когда заканчиваешь?

— В пять.

— Ну вот, значит, в пять и пойдем. Встретимся около выставки, у центрального входа, слева. Идет?

— Ну ладно.

— Не опаздывай!

В отличие от Галки, часто действовавшей спонтанно под впечатлением момента, Екатерина долго и тщательно обдумывала свои поступки, что, впрочем, не уберегало от ошибок. Предложение Галки ей понравилось. Действительно, а почему бы и нет? Если Зинаида уехала, то ничего не поделаешь, а если нет? Поговорить с ней было бы совсем неплохо. Например, расспросить, почему Елена была уверена, что Алину убили. Конечно, она особенно не прислушивалась к словам Елены, но хоть что-то должна была запомнить. А отношения Елены с Володей Галкиным? Тоже интересно! А знала ли она о романе Алины и Анатолия Константиновича? Письмо ее, как небрежное «извините», значит очень мало. Галка права! Нужно с ней встретиться. Просто прийти и все! Без звонка или письма. Свалиться на голову. Она не имеет права уклоняться от встречи. Удивительно, что они не подумали об этом сразу! Поверили, что она уезжает. «В детективном бизнесе нельзя никому верить на слово!» — сказала себе Екатерина.

В половине пятого позвонила Галка и озабоченно сообщила, что у Ритки тридцать восемь, горит вся, и Зинаиду придется отложить на завтра.

В пять Екатерина заперла «Охоту», спрятала ключи в сумочку и в нерешительности постояла у подъезда, как витязь на распутье, раздумывая, куда пойти. Направо — родной дом, с перспективой провести длинный вечер, полный дурацких мыслей. Налево пойти — что-то там найти, ничего хорошего, смерть, кажется? Бр-р! Еще хуже! Значит, идем домой! И она направилась в противоположную от дома сторону. К Зинаиде.

Четвертый подъезд, еще один подъезд в ее жизни! Третий этаж, пятьдесят шестая — справа. Екатерина протягивает руку к звонку и вдруг замечает, что дверь в квартиру приоткрыта, легко толкает ее и входит.

Каждая квартира обладает собственной аурой, наполненной присущими только ей запахами, звуками, шорохами, теплом или холодом. Эта квартира, казалось, затаилась. В прихожей было темно, тепло, чуть пахло лавандой. Несколько плотно прикрытых дверей, из-под одной пробивается свет. Екатерина постучала и, не услышав ни звука в ответ, громко спросила:

— Здесь есть кто-нибудь? Извините, пожалуйста, мне нужна Зинаида Метлицкая!

В ответ — тишина. Где-то далеко в подъезде хлопнула дверь, послышались шаги, голоса и смех. Екатерина вздрогнула. Эти звуки составили неприятный контраст с тишиной в квартире. Она стояла в пустой прихожей и, затаив дыхание, прислушивалась, пытаясь уловить малейший звук говорящий о присутствии человека. Испытывая желание немедленно уйти. И не двигалась. Ей казалось, что тишина звенит. И тогда она, протянув руку, нащупала неверными пальцами круглую стеклянную ручку двери и повернула ее. Дверь мягко поддалась, Екатерина по инерции сделала шаг вперед и тут же зажмурилась и отшатнулась — ей показалась, что она попала на сцену театра. Плоская белая комната, безобъемная из-за яркого света заливавшего ее, напоминала декорации к сюрреалистической пьесе. Под потолком сияла, чуть покачиваясь и ослепительно сверкая хрустальными подвесками, большая люстра. Горели светильники на стене. Торшер стоял в кругу голубоватого света, отбрасываемого его собственной лампочкой. Горела лампа на журнальном столике. Белая мебель. Пол, белый из-за усыпавших его листков бумаги. Одуряющий аромат белых лилий в высокой вазе на столе. И неподвижная, как большая кукла, женская фигура, лежащая на тахте — логический центр мизансцены. Белый пеньюар, аккуратно расправленный, прикрывает ноги до маленьких ступней. Сложенные крестом на груди руки. Легкомысленная соломенная шляпка, украшенная розовым бантом, закрывает лицо. Симметрию нарушает лежащая на полу красная атласная туфелька на высоком каблуке, видимо, упавшая с ноги. А может, таковым был замысел художника-эстета, придумавшего все это.

Екатерина стоит на пороге комнаты, завороженная потусторонним зрелищем, и чувствует, как мутная тошнотворная волна страха накатывает на нее. Медленно, словно подчиняясь команде извне, она подходит к женщине, осторожно приподнимает край шляпки, в безумной надежде, что это все — игра, притворство, репетиция новой пьесы, да что угодно, кроме кошмарной действительности, и женщина сейчас рассмеется ей в лицо. И тут же вскрикивает и отдергивает руку, увидев распухшее застывшее лицо, вылезшие из орбит глаза, мертво смотрящие в потолок, оскаленный рот и черную полоску крови на шее. Шляпка с розовым бантом падает обратно и закрывает страшное лицо…

Екатерина пятится назад. Вдруг… легким сквознячком потянуло… словно неприкаянная душа встрепенулась, жалуясь и прощаясь… Крутнулись белые листки па полу… Белый гипюр на окне, издав сухой скребущий звук, вспучивается громадным пузырем, вопреки законам тяготения застывает на долгий миг в воздухе и зачтем начинает медленно оседать… слабый металлический щелчок закрывшейся двери доносится из прихожей… Улетела…

Екатерина зажимает руками рот, удерживая рвущийся крик ужаса, и бросается вон из комнаты. В коридоре она рвет на себя дверь, одну, другую… Едва успевает вбежать в ванную, как ее начинает тошнить… Несколько минут ее выворачивает наизнанку, тело сотрясается словно в конвульсиях, из глаз катятся слезы, резкая боль в горле мешает дышать… Потом она долго умывается холодной водой, не замечая, что вода затекает ей в рукава и за ворот платья. Стягивает с вешалки полотенце и, усевшись на край ванны, прижимает его к шее. Она не помнит, как долго она просидела так, уставившись в шахматный черно-белый пол.

Нужный номер ей удается набрать лишь с третьей попытки. Пальцы дрожат мелкой противной дрожью.

— Мне Леонида Максимовича! — говорит она и, не слушая человека на той стороне провода, кричит: — Немедленно! Немедленно! Пожалуйста!

В комнату она не вернулась, а, открыв входную дверь, просидела на полу в прихожей до тех пор, пока не услышала трель дверного звонка. Сказала громко: «Войдите! Открыто!» Почувствовала, как ее трясут за плечо и знакомый голос спрашивает: «Екатерина Васильевна, вы можете встать? Вот так, умница! Давайте на кухню, там свободнее, садитесь сюда! Вы меня слышите?»

— Да, — говорит Екатерина, — слышу. Как хорошо, что вы приехали!

— Ну вот видите! Все уже кончилось! Как вы себя чувствуете? Может, валерьяночки? Или укольчик? С нами врач, а?

— Спасибо, не надо. Мне хорошо.

— Ну не надо, так не надо! — бодро говорит Леонид Максимович. — А чайку не могли бы нам приготовить, с утра маковой росинки во рту не было, или кофе?

— Да, конечно, — соглашается Екатерина, — я сейчас!

— Ну и чудненько, — радуется Леонид Максимович. — Не скучайте тут без меня!

И выходит из кухни.

Квартира наполняется звуками шагов, голосов, вспышками блицев.

Леонид Максимович появляется снова в сопровождении молодого человека, которого представляет:

— Коля, мой помощник.

В руках у Коли блокнот и ручка.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна. — Коля, улыбаясь, смотрит на нее. — Мы можем поговорить? Как вы себя чувствуете?

— Можем, — говорит Екатерина. — Нормально.

— Екатерина Васильевна, как вы сюда попали? Значит, дверь была отперта? И вам никто не ответил? И в квартире никого не было? И вы ничего не слышали?

— Да! Нет! Не было! Кажется, не было… — Екатерина задумывается. — Потом она улетела… когда щелкнул замок…

Мужчины переглядываются.

— Кто улетел? — осторожно спрашивает Леонид Максимович.

— Душа… — шепчет Екатерина.

Некоторое время все молчат.

— Вы слышали, как щелкнул замок в прихожей?

— Да.

— А что-нибудь еще, какой-нибудь звук, движение, постарайтесь вспомнить… Звук, движение, голос? — спрашивает Коля.

— Да, — говорит Екатерина. — Я помню… помню… сейчас вспомню… еще что-то… — она трет ладонью лоб, — не знаю…

— Вы помните, как вы вошли в комнату… там горел свет? Вы к чему-нибудь прикасались?

— Нет!

— Вы сразу ее увидели?

— Нет, не сразу! Там было так… странно… неестественно… сильно пахли цветы… запах… сильный запах… — Екатерина замолкает, мучительно пытаясь вспомнить что-то. — И этот яркий свет… как в театре… и листки бумаги на полу…

— Вы к ней прикасались?

— Нет, только приподняла шляпку. — Екатерина сцепляет пальцы рук. — И увидела! Я думала, может, она…

— Что?

— Не знаю…

— Играет?

— Да, да! Все было как в театре!

— И вы приподняли шляпку?

— Да!

— И увидели Зинаиду Метлицкую?

— Да! Только, нет… постойте! Почему Зинаиду Метлицкую? Это была вовсе не Зинаида Метлицкая!

— А кто?

— Не знаю! Я никогда в жизни ее не видела!

Мужчины снова переглядываются. Потом Леонид Максимович говорит:

— Екатерина Васильевна, Коля отвезет вас домой, хорошо? Примите снотворное и ложитесь. Вам нужно отдохнуть. А я позвоню вам завтра, хорошо?

По дороге Коля развлекает ее рассказами о своей собаке, буле по имени Клара. Екатерина едва слышит его.

Она отпирает дверь, приглашает Колю зайти. Он заходит, усаживается на диван, просит, если можно, кофе, так как ему еще предстоит работать. Потом долго ходит по комнате, рассматривает книги в книжном шкафу, компакты, кассеты. Выглядывает в окно. Мимоходом заглядывает в спальню, заметив, что снаружи домик кажется совсем маленьким, а внутри — ничего, просторный. Просит разрешения воспользоваться туалетом. И наконец откланивается. Екатерина слышит, как щелкает зажигалка — Коля еще несколько минут стоит на крыльце. Потом — шум мотора, и Коля уезжает. Все!

Екатерина не помнит, как долго она просидела на диване. Тяжело спрыгнул со шкафа Купер. Он забрался туда, увидев чужого человека. Она вздрогнула. Купер подошел, потерся о ее ноги и сказал «Мр-р-р!» — попросил кушать. Екатерина поднялась с дивана и отправилась на кухню. Действуя как автомат, открыла холодильник, достала мясо для кота, поставила на огонь чайник. И вдруг ее захлестнула волна страха. Она вспомнила о письмах воображаемым убийцам. Тонкая ниточка протянулась в ее сознании между этими письмами и женщиной в квартире Зинаиды Метлицкой. Алина, Елена, незнакомая женщина! Кто следующий? Зинаида? Она, Екатерина?

Она бросилась проверять, закрыта ли дверь. Закрыла никогда не закрывавшуюся раньше Куперову форточку на кухне. Смутно припомнила читанные в детстве истории из журнала «Вокруг света» о том, что представители каких-то там африканских племен, приговоренные шаманом к смерти, ложатся и умирают, как будто их выключили. От силы внушения. Почувствовала себя дикарем, приговоренным шаманом к смерти. «Хватит! — взмолилась она, обращаясь неизвестно к кому. — Перестань, я не могу больше! Мне страшно!» Память, словно дьявол ее подталкивал, тут же вытащила из своих глубин название романа известного немецкого писателя «Каждый умирает в одиночку!» — любимое присловье Юрия Алексеевича. А потом молоточком забилась мысль: «Третий день, уже третий день!» Избавиться от нее было невозможно. Мозг не реагировал на приказ «стоп!». «Это — мой мозг, значит, должен слушаться», — подумала Екатерина. Пытаясь отвлечь себя от мрачных мыслей, перечитала письма Татьяны Николаевны и Норико. Вяло раскрыла и тут же закрыла книгу американки Памелы. Почувствовав озноб, безразлично подумала: «Неужели заболеваю? Да что же это такое? Может, напроситься к Галке ночевать?»

Около двенадцати она заставила себя лечь в постель. К тому времени она испытывала уже не страх, а ужас. Лежала, затаив дыхание, и прислушивалась к малейшему шороху. Сердце судорожно колотилось в горле…

Она торопливо шла внутри длинной и узкой, слабо освещенной гофрированной кишки. Тонкие стенки и пол, словно живые, сотрясались неровной мелкой дрожью. По стенам сочилась влага с резким техническим запахом, не то ацетон, не то бензин, и со слабым свистом сыпались светлые тонкие струйки песка или пепла. С потолка свисали тонкие белесые раскачивающиеся нити, напоминающие корни растений. Она знала, что нужно спешить, и побежала, задыхаясь, нагнув голову, чтобы не зацепить белые корни, жадно хватая пересохшим горлом горячий воздух.

Бежать было трудно. Она почти не продвигалась вперед, изо всех сил стараясь удержаться, чтобы не упасть, почему-то зная, что если она упадет, то больше не поднимется и все будет кончено. Ныла гортань, стучало в висках, саднили исцарапанные ладони. Потом вдруг серые вибрирующие стены стали расплываться, свет впереди померк. Колени ее подогнулись, и она мягко сползла по гофрированной стене на вздрагивающий пол, прижалась к нему щекой и почувствовала, как нечто невесомое и влажное скользнуло по лицу, словно чья-то рука смахнула невидимую паутинку. Потом в меркнущее сознание проник низкий воющий звук сирены, живые нити-корни стали опускаться на лицо и плечи, заскользили, оплетая и сдавливая. Дышать стало совсем невозможно, каждый вдох причинял боль. Гибкий белесый корень приник к руке, и она почувствовала резкую, как от ожога, боль. Эта боль возвращает ей сознание, и она с трудом разлепляет налитые свинцом веки…

Сирена звучит отчаянно и отрывисто, напоминая истерический вой испуганного животного… боль, сирена… сирена, боль… Екатерина, опираясь на руки, пытается сесть. Через какое-то время ей это удается, и она осознает, что сон кончился, кончилась туннель-труба, и она сидит на собственной постели, держась рукой за спинку, с трудом удерживаясь, чтобы не повалиться вперед от отвратительного чувства дурноты. Отчаянно мяукает Купер… и еще… прорывается слабый далекий свист, словно воздух вырывается из лопнувшего шарика… Что-то знакомое… знакомое… свист… это же… «Я знаю! Я должна вспомнить! Это… Газ?! Газ!! Встань! — командует она себе. — Встань, встань! Иди!» Задерживая дыхание и цепляясь за мебель, Екатерина добирается до окна и пытается открыть его. Она дергает шпингалет изо всей силы… Безрезультатно! И тогда, чувствуя, что пол снова начинает уходить из-под ног, она берет двумя руками бронзовую настольную лампу и с силой бьет в стекло. Стекло разлетается вдребезги, лампа вылетает на улицу и падает на землю, звякнув разбитой лампочкой. А Екатерина, приникнув к оконной раме, глотает ледяной сладкий воздух. Она не помнит, сколько простояла так, пока не почувствовала, что озябла и дрожит, а на полу намело небольшой сугроб. Легкий свист доносится из кухни… Закрыв лицо подушкой, держась за стены, она бредет на кухню… На плите стоит ярко-красный чайник. Газ со свистом вырывается из горелки. Дрожащими пальцами Екатерина выключает газ. Открывает окно на кухне, потом входную дверь, окна в гостиной и спальне. В ванной сует руки под горячую струю и смотрит на себя в зеркало. Бледная, с черными провалами глаз, белыми сухими губами, кровью на лице, плечах… Привидение! А откуда кровь? Порезалась о стекло, наверное. А глубокие царапины на руке? Неужели… Купер? Достала из аптечки неоспорин, пластырь. Подумав, встала под душ. Вскрикнула от боли, когда горячая вода попала на царапины. И окончательно пришла в себя.

Примерно через час она закрыла входную дверь и окна. Накинув куртку, вышла на улицу подобрать лампу. Ночь была нехолодная и светлая. С легким шуршанием слетал на землю снег, заполняя мир пляшущими, неотвратимыми, как судьба, ликующими снежинками. Было тихо и торжественно, как в храме. Чувство безотчетной радости наполнило ее. Она стояла на пустой улице, не чувствуя холода, прижимая к груди разбитую лампу. Потом, задрав голову, подставила лицо косо летящему снегу и стала ловить губами крошечные осколки вселенского холода. Пока не замерзла. И тогда пошла домой.

Глава 15

ЛЕСНОЕ ОЗЕРО

На другой день Екатерина проснулась в прекрасном настроении. Инстинкт самосохранения, спасая ее психику, заблокировал память, затуманил воображение, переориентировал поток неуправляемых мыслей, превратив их в тоненький и слабый ручеек. Она лежала, глядя в потолок, и ей было хорошо. Она знала, что вчера была у Зинаиды, видела там мертвую женщину, но инфернальные детали увиденного исчезли. Она помнила, что ночью чуть не умерла — видимо, забыла на плите чайник, вода сбежала и погасила огонь. А газ продолжал идти. Ночью она, к счастью, проснулась и почувствовала запах газа. Газ — это серьезно! Она высунула из-под одеяла руку, увидела пластырь и рассмеялась. Вспомнила, как в детстве бабушка смазывала ее царапины зеленкой, а она, подставляя исцарапанные коленки и локти, говорила: «А вот еще! И здесь! И здесь!» И они обе хохотали до слез. «Катюша, уймись!» — кричала бабушка. Как здесь холодно, однако! Она переводит взгляд на окно, в котором торчит подушка, и смеется. Ну и вид! Нужно позвонить брату Кольке, попросить приехать и вставить стекло. А где сугроб? Ночью здесь был сугроб! Прямо под окном! Нет сугроба, растаял, только лужа осталась. Из кухни слышен грохот — падает что-то стеклянное и разбивается.

— Купер, — кричит Екатерина. — Я проснулась! Доброе утро!

— Мр-р! — «Доброе утро! — радуется кот, появляясь из кухни. — Давай скорее завтракать!» — Он вспрыгивает на кровать, трется головой о плечо Екатерины. Хвост его, как на шарнирах, дергается из стороны в сторону.

— Давай! — От приступа голода Екатерине на миг делается дурно. Она треплет Купера, приговаривая: — Ах ты, царапкин! Это ты меня так, да? Спасал? Умница! Медаль тебе за спасение… утопающих, нет, угорающих… — Она снова смеется.

Потом они долго завтракают на кухне. Екатерина делает себе третий бутерброд и наливает третью чашку кофе. Очень вкусно!

В одиннадцать звонит Леонид Максимович и просит, если не трудно, зайти к нему, можно прямо сейчас. Трудно? Конечно, нет! «Зайду!» — обещает Екатерина. Через несколько минут Леонид Максимович звонит опять. Екатерина берет трубку и, смеясь, говорит: «Вы что, передумали и не хотите меня видеть? Но я все равно приду!» Леонид Максимович молчит, и Екатерина, несколько раз повторив «Алло!», вешает трубку. Ей не хочется выходить из дома. Остаться бы в постели, почитать, послушать музыку… Но ничего не поделаешь — надо идти! Она звонит брату Кольке и, не вдаваясь в подробности, просит прийти и вставить стекло. По его просьбе измеряет окно, для чего вытаскивает из дыры в стекле подушку. Ежится от холодного воздуха. Выглядывает на улицу. Прекрасный день!

Она долго и с удовольствием одевается, выбрав любимую черную шерстяную плиссированную юбку и серый кашемировый свитер. Внимательно рассматривает себя в зеркале, достает румяна — чуть-чуть на скулы, подбородок, так, хорошо, а теперь губную помаду поярче. Тени сегодня, пожалуй, не нужны. Просто замечательно! Козья, белая с рыжеватыми подпалинами, короткая шубка — тоже любимая, и шелковая косынка с желтыми тюльпанами, немного, правда, не по сезону, но уж очень хочется!

Екатерина, не торопясь, идет к Леониду Максимовичу. Славный человек этот Леонид Максимович! И улыбка у него хорошая.

— Здравствуйте, Леонид Максимович! — радостно говорит Екатерина, входя в кабинет следователя.

— Здравствуйте, Екатерина Васильевна! — отвечает Леонид Максимович и внимательно смотрит на девушку. — Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно! А вы?

— Хорошо, спасибо. Присаживайтесь, Екатерина Васильевна. Рад, что вы живы-здоровы. Вы не против, если мы немного побеседуем о вчерашних событиях? Я бы и рад забыть о них, но, к сожалению, не могу. Есть пара вопросов, которые необходимо прояснить.

— Конечно, Леонид Максимович, — с готовностью говорит Екатерина. — Я понимаю.

— Екатерина Васильевна, во-первых, спасибо вам за звонок о Зинаиде Метлицкой. А во-вторых — каким образом вы ее нашли?

Екатерина ожидала, что он спросит ее об этом, и еще не решила, о чем следует сказать, а о чем умолчать. Сказать, что она, сидя в комнате Елены, догадалась, что говорила с ней не Елена, а совсем другая женщина? Что муж Елены упомянул о подруге жены, актрисе? И что она, Екатерина, предположила, что эта другая женщина может быть именно той самой подругой-актрисой? И что они с Галкой ее искали? А про обыск у Елены говорить или нет? И про фотографию? Екатерина ежится. А про письма? А может, просто сказать, не вдаваясь в подробности, что они с Галкой наткнулись на Зинаиду случайно, и вопрос будет исчерпан? Ведь это действительно могло быть именно так! А письма — это вообще ее личное дело!

— Случайно! Проходили мимо театра, решили посмотреть спектакль. К счастью, удалось купить билеты. Вот… А потом я увидела Зинаиду! В первом акте, почти в начале. То есть я, конечно, еще не знала, что это Зинаида! — Опасный момент в рассказе был преодолен и теперь можно остановиться подробнее на сцене узнавания Зинаиды, ее хриплом голосе, преувеличенно-драматических жестах и патетических интонациях.

Леонид Максимович слушал, не перебивая и не уточняя.

— Понятно, — отреагировал он, когда Екатерина выдохлась. — А с подругой вашей вы где встретились?

— В кафе. То есть сначала на улице. Потом зашли перекусить в кафе. А потом проходили мимо театра…

Человек, не умеющий врать, страшно стесняется, когда ему приходится врать. Если бы Екатерина прорепетировала заранее свой рассказ, у нее получилось бы гораздо убедительнее. А так ей казалось, что Леонид Максимович видит ее насквозь и понимает, что она врет.

— И вы увидели ее имя в программе?

— Нет, мы же не знали, как ее зовут. — Ей стало стыдно, что ее пытались поймать таким примитивным способом. — Когда я увидела се на сцене, то заглянула в программу и узнала, что роль Девушки в тот вечер исполняла Зинаида Метлицкая.

— А вы не попытались с ней встретиться?

— Попытались, но она уже ушла.

— То есть она вас не видела?

— Нет, — говорит Екатерина, от души надеясь, что не покраснела.

— А позвонить ей вы не пытались?

— У нас не было ее телефона.

— А на другой день вы не пытались узнать ее адрес или номер телефона?

— Нет.

— Почему? Ведь вы же хотели увидеться с ней после спектакля? Что же помешало вам сделать это на следующий день?

— Я же позвонила вам!

— Понятно. Значит, не пытались. А с кем вы обсуждали то, что произошло?

— Ни с кем! Только с Галкой, то есть с Галиной Николаевной.

— С которой вы были в театре?

— Да.

— А как вы попали в квартиру Зинаиды? Откуда у вас ее адрес?

— Это уже потом… Галина Николаевна узнала в адресном бюро… случайно проходила… и вот…

— Зачем? Вы же не собирались с ней видеться?

— Не собирались. — Голос у Екатерины упал почти до шепота. — А потом… мы подумали… что, может, она… что если она меня увидит, то сразу…

— Признается?

— Ну да!

— Застать ее врасплох решили?

— Да! — И в свою очередь, спрашивает: — А кто была та женщина?

— Некая Лариса Крылова, подруга Зинаиды. Тоже актриса. Жила у Зинаиды, стерегла квартиру.

— А где Зинаида?

— У мамы в Челябинске. Около двух недель назад вернулась из Италии, сыграла в двух или трех спектаклях, а четыре дня назад, на следующий день после вашего культпохода в театр, написала заявление на отпуск по семейным обстоятельствам, показала телеграмму от больной матери и была такова. Похоже на бегство, вы не находите? Непонятно! Вот если бы она вас видела…

— Постойте, — говорит вдруг Екатерина, — но если собирались убить Зинаиду, то почему убили Ларису? А может, хотели убить именно Ларису и Зинаида здесь вообще ни при чем? Ведь если бы пришли к Зинаиде, а ее не было дома, то Лариса бы так и сказала, что ее нет, даже дверь не стала бы открывать, сейчас люди всего боятся, и те бы ушли.

— Знаете что, Екатерина Васильевна, а давайте смоделируем ситуацию, — предложил вдруг Леонид Максимович.

— Давайте, — согласилась Екатерина. — А как?

— А вот так. Представьте себе, что вы Лариса.

— А это обязательно?

— А вы что, боитесь?

— Нет, не боюсь!

— Ну и ладушки. Итак, вы Лариса. Вы — одна дома. Раздается звонок в дверь. Что вы делаете?

— Спрашиваю, кто там.

— А вам отвечают, что принесли цветы для Зинаиды Метлицкой. Вы смотрите в глазок и видите… что? Ну скажем, громадный букет белых лилий. Что вы сделаете? Что сделает любая женщина, а тем более актриса?

— Наверное, открою дверь!

— Вот видите!

— Но тот, кто войдет и увидит, что я не Зинаида, отдаст цветы, повернется и уйдет!

— Да, если он знает Зинаиду в лицо! А если нет?

— А если нет, то я скажу ему, что я не Зинаида.

— Если успеете!

— Вы хотите сказать… — начинает Екатерина, с ужасом догадываясь, что он имел в виду.

— Ларису удавили лентой от букета прямо в прихожей. Букет тем временем бросили на пол. Там нашли пыльцу и лепесток цветка…

— А потом ее перенесли в комнату?

— Перетащили! У нее ссадины на кистях рук, в тех местах, где они касались пола. И частички с соломенной циновки на одежде…

— И потом он проделал с ней все это? Уложил на диван, расправил одежду, сложил руки… — Екатерина с содроганием вспоминает подробности виденной картины, — и поставил в вазу лилии…

— Видимо, так!

— Зачем?

— Не знаю. Может, эстет! А может, у него такое извращенное чувство юмора — она ведь актриса! Вот он и устроил представление! А может, режиссер-неудачник самоутверждался… Много «может»…

— Он психопат, этот убийца! И про лилии не забыл! И туфелька на полу… И эти разбросанные бумаги… Зачем?

— Ну, это, возможно, случайность. Убийца искал что-то. Бумаги на полу — это содержимое письменного стол Зинаиды: счета, письма, программки спектаклей, документы… Искал, но не нашел!

— Откуда вы знаете?

— Мне кажется, вы его спугнули. Когда вы пришли он был еще там.

— Почему вы так думаете? — Екатерине становится не по себе.

— Я ни за что не поверю, что убийца ушел и оставил дверь открытой. Ведь в его интересах, чтобы труп нашли как можно позднее. А когда туда пришли вы, то дверь была открытой!

— И что, по-вашему, это значит?

— А только то, что он открыл эту дверь для вас!

— Зачем?

— Не знаю. Чтоб испугать, может быть. Может, опять проявил свое чувство юмора. А может, еще зачем-либо.

— А как он узнал, что это я?

— Этого я тоже не знаю. Может быть, через окно увидел!

— И понял, что я иду к Зинаиде? Значит, он меня знает? — Екатерине кажется, что ее окатывает ледяная волна ужаса.

— Возможно. А ушел он, когда вы были в комнате. Вы слышали щелчок, помните, вы рассказывали?

— Да.

— И когда вы вошли, вы оставили дверь открытой, помните?

— Да.

— А потом, когда ожидали нас, то отперли дверь, чтобы мы сразу вошли? Помните?

— Да. И чтобы не оставаться с ней в запертой квартире!

— Екатерина Васильевна, я не хочу вас пугать, но мне все это очень не нравится! И если вам известно нечто, связанное со смертью сестер, то я бы хотел это услышать! Сейчас же! — Леонид Максимович внимательно смотрит на Екатерину.

Екатерина удрученно молчит. От желания немедленно выложить все начистоту и с самого начала ее удержал телефонный звонок.

— Да! — сказал в трубку следователь. После этого он повторил свое «да» с разной интонацией еще раз десять. Напоследок бросил: — Хорошо! — и положил трубку. Н глядя на Екатерину, набрал номер, сказал: — Леша, зайди ко мне! Мне придется уйти, Екатерина Васильевна. Сюда придет мой коллега, Алексей Борисович. А вы изложите все, что вам известно по данному вопросу, и отдадите ему. И, — он посмотрел ей в глаза, — все это серьезнее, чем вам, возможно, кажется. Советую вам написать все! Даже то, что вы еще не успели мне рассказать! Не полагайтесь на интуицию и не руководствуйтесь эмоциями. Мне нужны не избранные факты, а все, абсолютно все! Договорились? — Он протянул ей руку.

Екатерина, покраснев, протянула свою. Трудно пожимать человеку руку и одновременно обманывать его.

Екатерина неторопливо шла вдоль улицы. Погода была прекрасная, мягкая, безветренная. Легкий ночной мороз уступил место оттепели, с крыш оглушительно капало, над головой светилось бездонное ярко-голубое, почти весеннее, небо. Асфальт дымился. Радуга вспыхивала в брызгах талой воды и снега, веером вылетавших из-под колес автомашин. Пролетающие мелкие снежинки таяли на солнце, не успев долететь до земли. Неловкость, вызванная собственной ложью, испарилась без следа. Жизнь была удивительно хороша! Она остановилась полюбоваться воробьями, которые, радостно вереща, купались в луже. Она подумала, что давно не гуляла по городу. Не спеша, глазея по сторонам, рассматривая людей и витрины. Как хорошо, что есть безотказный пенсионер Гавриленко, на которого можно положиться. А что, если сбежать в Крым? Прямо сейчас? Там, наверное, весна в разгаре. Все цветет. И долго ехать поездом, сидя у окна, покачиваясь в такт перестуку колес, вдыхая запах крепкого чая и тот особенный, железнодорожный, знакомый с самого детства, волнующий запах дальних дорог. Хотя нет, вряд ли весна. Декабрь все-таки…

Каждого из нас время от времени, весной чаще, чем в другое время года, захлестывает тяга к перемене мест. Просыпается древний ген предков-кочевников. И — вперед! Екатерина вспомнила, что Юрий Алексеевич собирается на Мальту. Ну и прекрасно! Крым ничуть не хуже. А интересно, какая погода на Мальте? Вечная весна? И тюльпаны цветут даже в декабре? И будет Юрий Алексеевич гулять по солнечным улицам Ла Валетты в белом костюме, шляпе и с тросточкой. Ну и пусть! От их последнего свидания у нее остался неприятный осадок и чувство недоумения — он держал себя с ней совсем не так, как ведут себя с невестой. Он сделал ей предложение, но… разве так делают предложение? А может, это была очередная дурацкая шутка в его духе, после которой можно спокойно укатить на Мальту? Ему ничего не стоит исчезнуть на полгода, а потом появиться как ни в чем не бывало, словно они расстались только вчера. Ну да Бог с ним! Не один раз за всю историю затянувшегося знакомства она давала себе слово прекратить их отношения, ненужные, зачастую оскорбительные, но каждый раз решение это было насильственным — в глубине души она надеялась и ждала, что он придет и скажет наконец то самое главное, что хоть раз в жизни полагается услышать любой женщине. А сейчас она вдруг почувствовала, как что-то изменилось в ней. Что? А вот что — он больше не может ее задеть или обидеть! Он ей безразличен! Она подумала, что почти не вспоминала о нем все эти дни. А его телефонные звонки не вызывают ничего, кроме раздражения и скуки. Ей заранее известно, что он скажет и как он это скажет. Его сарказм, высокомерие, вывернутое чувство юмора, ах, это все уже было, было, было, и совсем неинтересно. Она вспомнила, как однажды видела черепаху, сидевшую на большом полузатопленном листе озерной кувшинки. А потом черепаха скользнула в воду, а лист мгновенно распрямился, вынырнул из воды и подставил себя солнцу. «Я зеленый листок, с которого сползла черепаха!» — засмеялась Екатерина.

Тут рядом с ней затормозил большой синий автомобиль, оконное стекло скользнуло вниз, и знакомый бас прогудел:

— Сколько лет, сколько зим! Екатерина Васильевна, вы? Судьба! Прыгайте скорее! — Всеобщий друг Добродеев, перегнувшись через пассажирское сиденье, распахнул дверцу.

Екатерина, не раздумывая, уселась рядом с ним. Добродеев, улыбаясь, смотрел на девушку.

— А я вам звонил несколько раз, и домой, и на работу! То говорят, нет, то не пришла еще, то будет позже. Вы что, на охоте пропадаете? А ведь интервью обещали!

Екатерина с удовольствием вслушивалась в легкие шутливо-укоризненные интонации, теплый добродеевский бас. Какой славный человек этот Добродеев!

— Какая там охота! У меня отпуск. Брожу по городу и радуюсь весне. Просто не верится, что скоро Новый год. И думаю, что лучше — отправиться в Крым или на лыжах в лес! А как вы?

— Я — никак. В застое.

Тут Екатерина заметила, что, несмотря на бодрый тон, выглядит Добродеев неважно. Бледен, подпухшие веки. Правда, выбрит до глянца.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась она.

— И вы готовы немедленно прийти на помощь? Нет уж, Екатерина Васильевна, пока без детективов обойдемся! Все в порядке. Просто хандра! Знаете, как это бывает… Впрочем, откуда вам это знать! Так вот, просыпаешься однажды утром и думаешь, что тебе уже много лет, а ты ничего не достиг, ни в чем не состоялся, детей не родил, книгу не написал, дерева и то не посадил, и так далее! И ты впадаешь в депрессию. Случайный взгляд в зеркало, отражающее собственную морду лица, не внушающую больше никаких иллюзий, добивает. Работа осточертела. Друга близкого, чтоб припасть к его груди и долго и сладко рыдать, распив перед этим бутылочку хорошего коньяка, тоже нет. Женщина? Женщины нет, а есть женщины, извините за дешевый каламбур. И не слушайте меня, старого зануду. — Он преувеличенно-горестно вздохнул.

Екатерина расхохоталась. Все сегодня казалось ей просто замечательным. Даже нытье Добродеева.

— А знаете, какое самое лучшее лекарство от депрессии?

— Знаю! У вас, прекрасного пола, одно лекарство на уме — любовь!

— Любовь тоже неплохо! Но сложно. Лучше отправиться путешествовать. На природу, в лес!

— В пампасы и прерии! Вы серьезно? — Он напряженно смотрел на нее, словно от ее ответа зависело нечто очень важное для него.

— Конечно, серьезно! Вот прямо отсюда — и в вечность! В лес то есть!

— А вот знаете, Екатерина Васильевна, телепатия все-таки существует! Ведь я собирался в одно замечательное место, которое вполне можно использовать в медицинских целях. Как лекарство от ностальгии. Ну, не сию минуту, разумеется, а в принципе. Но одному туда как-то не улыбается. Хотите, махнем вдвоем? Раз уж Бог послал мне вас, как кусочек сыру старой вороне, а?

— Сейчас?

— Так я и знал! Природа, лес, ахи, охи, а как до дела, помочь депрессивному другу, так сразу в кусты! Сейчас? Именно сейчас! Сию минуту! Ну?

— А куда?

— А сюрприз! Старик Добродеев знает такие места! Вам и не снилось!

— Даже не знаю… — нерешительно протянула Екатерина, зная, что уже согласна, что от возможности походить по зимнему лесу ее охватывает предчувствие радости.

— Зато я знаю! — строго сказал Добродеев. — Старших слушаться надо. Вперед!

Машина плавно вильнула, набирая скорость — мелькнули городские окраины, какие-то складские строения, — и вырвалась на почти пустое загородное шоссе, пересекаемое то тут, то там нитками проселочных дорог. Потянулись, кружась, рощи, перелески и поля, покрытые снегом. Здесь была настоящая зима.

— Ой, смотрите, заяц! — вдруг закричала Екатерина. Справа от дороги, в снегу, сидел одинокий рыже-серый зайчик. — А разве они не белые зимой?

— Не думаю. Никогда не видел белого зайца, — с сомнением отозвался Добродеев, — а перевидел я их изрядно! У меня друг в Западной Украине, в Карпатах. Вот там охота! И на оленей, и на зайцев, и на кабанов!

— И не жалко убивать?

— Людей убивают, и то жалеть некому.

Они помолчали. Потом Екатерина сказала:

— Никогда не смогла бы убить.

— Человека?

— О Господи, нет! Животное. О человеке и речи нет!

— Некоторых людей стоило бы. У меня есть друг, так он говорит, что собаку убить бы не смог, а человека, пожалуй, смог бы.

— Надеюсь, он шутит.

— Но иногда это решение проблемы.

— Не думаю. Сразу появится другая.

— Это как?

— Я допускаю, что загнанный в угол человек может пойти на убийство. Не умея оценить ситуацию реалистически, он думает, что это выход. И что дальше?

— И что же дальше? — словно бы поддразнил Добродеев.

— Да он жить с этим не сможет! Спать не будет! Душу рвать раскаянием будет! Знаете, я читала, что убийцы приходят с повинной через десять, двадцать лет. Даже тридцать! А можете представить себе, как он жил все эти годы?

— Эх, Екатерина Васильевна, наивная вы душа! Мучения, раскаяния! Да посмотрите, что делается вокруг! Газеты читаете? Криминальные хроники?

— Читаю, и тем не менее… — Екатерина прервала себя на полуслове, подумав: «Идиотка! У человека тоска, а я его развлекаю историями о раскаявшихся убийцах!» — А у меня первый день отпуска! — с размаху переменила она тему разговора.

— А охотится кто?

— Простите?

— «Королевскую охоту» на кого бросили?

— На заместителя! Это мой первый отпуск за два года!

— А как же бедный богатый миллионер Ситников со своими проблемами?

— Не знаю! Не видела его целую вечность.

— Но вы же работаете на него? Разве нет?

— Не уверена!

— Вы такая таинственная сегодня… Я и сам его целую вечность не видел. А раньше друзьями были, но он с тех пор очень переменился… — Добродеев задумался. — Как недавно все было и как давно! Знаете, мы все были уверены, что они с Алиной поженятся… А потом, как гром среди ясного неба — она с Володей Галкиным! Ну, для Ситникова это, может, и к лучшему… Алина была создана для подвига, а не для семейной жизни. Вообще мне иногда казалось, что она заблудилась во времени. Ей бы родиться пару тысячелетий назад, какими-нибудь гуннами водительствовать. В Средние века ее бы, несомненно, сожгли на костре! А у нас, в нашем времени, ей было тесно. Жаль ее, такая нелепая случайность!

— Что «нелепая случайность»?

— Ее смерть.

— Разве ее смерть — случайность?

— А вам что-либо известно о ее смерти?

— Нет, не известно. Но когда умирают две сестры, причем обе без видимых причин, как будто бы случайно, начинаешь думать, что здесь нечисто!

— Ситников — как царь Мидас! К чему ни прикоснется, то либо превращается в золото, либо умирает. — В голосе Добродеева прозвучали неприятные нотки.

Екатерина молча смотрела в окно на заснеженные поля. В машине было тепло и уютно, и ее стало клонить в сон.

— А знаете, я все-таки хочу написать о вас, — сказал вдруг Добродеев, — да и реклама вам не помешает. Тема — пальчики оближешь! Красавица детектив! От мужиков отбоя не будет!

— Зачем мне неудачники?

— Почему неудачники?

— Ну как же! В мое бюро приходят исключительно неудачники. Счастливчики находят для развлечения совсем другие места!

Они расхохотались. Вдруг Добродеев воскликнул:

— Внимание! Мы приближаемся! — И машина свернула на проселочную дорогу, покрытую, казалось, нетронутым снегом.

— Похоже, по этой дороге давно никто не ездил, — заметила Екатерина, — а вы уверены, что нам сюда?

— Уверен, уверен! Старик Добродеев знает, что делает! — В голосе его прозвучали знакомые хвастливые нотки.

Через пару километров они свернули на едва заметную лесную дорогу. Жесткие еловые лапы со скрежетом проехались по бокам автомобиля. Екатерина инстинктивно пригнулась. Машина, натужно ревя мотором, как танк, медленно продвигалась вперед, пока, налетев на какое-то препятствие, не остановилась.

— Все, — сказал Добродеев, — приехали! Настоящая Сибирь, а, Екатерина Васильевна? — Он был неспокоен и внимательно всматривался вперед. — Черт, не завязнуть бы! Толкать будете?

— Буду. А что это за машина?

— «Ауди». Машина сверхнадежная, но не для таких снегов, разумеется.

— А нам еще далеко?

— Нет, мы уже на месте. — Добродеев открыл дверцу машины со своей стороны и приказал: — Слушайте! — На лице его появилось выражение преувеличенно благоговейного восторга.

Тишина, ощутимая, оглушительная, мягкая, как белая медведица, положила на них свою большую тяжелую лапу и поглотила. Они находились в самом сердце дремучего леса, в окружении остропиких темно-зеленых елей.

— Пошли! — Добродеев, перегнувшись через спинку своего сиденья, достал дубленку и, кряхтя, вылез из машины. Екатерина тоже открыла дверцу, шагнула в снег и, попав в засыпанную снегом ямку или разбитую дорожную колею, вскрикнула от неожиданности. Добродеев, не оборачиваясь, уверенно шагал впереди, напоминая небольшой трактор. Екатерина пошла следом, уклоняясь от тяжелых, покрытых снегом, колючих еловых веток. Тишина, казалось, звенела, как натянутая струна. И еще присутствовал некий звук… легкий, ускользающий, радостный… что-то знакомое, не вспомнить сразу… Воздух был чист и сладок, как родниковая вода. Идти было трудно, но она старалась не отставать от Добродеева. Раз или два упала, поскользнувшись, и с трудом поднялась, помогая себе руками. Наткнувшись на покрытую снегом корягу, оступилась и, удерживая равновесие, схватилась за ветку. В ту же минуту на нее обрушилась снежная лавина. От неожиданности Екатерина с размаху села в сугроб. Смахнула снег с лица и засмеялась, почувствовав, как холодные струйки тающего снега побежали за ворот свитера… И тут она поняла, что это был за звук! Плеск воды — где-то совсем рядом был ручей или небольшая речка. Безудержная радость, жажда жизни и действия затопили ее… И она закричала:

— Я живу! Я буду жить вечно!

— Давайте сюда, Екатерина Васильевна! — Добродеев, размахивая руками, поджидал ее у большого плоского камня, покрытого снегом.

Она добралась до камня и замерла, пораженная. Перед ней расстилалось покрытое снегом чистое пространство почти идеальной круглой формы. Несколько серых валунов, похожих на спины отдыхающих животных, темнело впереди. Добродеев на четвереньках, громко сопя, вскарабкался на камень и протянул руку Екатерине. И уже наверху сказал:

— Ну а теперь смотрите!

Пространство впереди оказалось замерзшим лесным озером. Из-под камня, на котором они стояли, бил ключ — серебристая струя с шумом падала в зияющую, словно вход в преисподнюю, черную полынью у них под ногами. Из полыньи тянуло холодом. Вода, пугающая и притягивающая, полная первобытной неуправляемой магии, казалось, дымилась — белесый пар стоял в воздухе.

Красно-золотистый шар солнца опустился на зубчатую крепостную стену леса, замер на долгое мгновение, зацепившись за острую еловую пику… а затем, словно его толкнули, скользнул за стену и исчез. И тотчас же стали мягко наплывать сумерки…

Екатерина и Добродеев стояли на камне, все еще держась за руки, забыв обо всем на свете, подавленные картиной, представшей их глазам с уходом солнца. Картиной, полной такой пронзительной, неизбывной печали, одиночества и безнадежности, что хотелось зарыдать в тоске. От недавнего радостного настроения не осталось ничего… Добродеев хотел что-то сказать, кашлянул, да так и не сказал…

Екатерина взглянула было на него, но тут же отвернулась, словно подсмотрела что-то, чего видеть не должна была. Лицо у него было напряженно-несчастным, невидящие глаза уставились в черную воду… «Что же с ним происходит?»

— Что вы сказали? — встрепенулся он.

— Удивительное место! Такими я представляю себе северные озера где-нибудь в Карелии.

— Я был в Карелии. Еще студентом. Правда, летом, а не зимой. До сих пор помню гигантских комаров, тучи гнуса, дым от костра, которым пропахло все, и костер, который не хотел разжигаться именно в мое дежурство. Нет, эта романтика не для меня! — Он решительно спрыгнул на землю и протянул руки Екатерине, помогая ей сойти с камня. Удерживая равновесие, слегка прижал ее к себе и сразу отпустил. Ее поразило целомудрие, с которым он проделал это. Всю дорогу до машины он не выпускал ее руки из своей. И было непонятно, то ли он печется о ней, то ли держится за ее руку, как за спасительный якорь…

Они молчали почти всю дорогу. И только перед самым въездом в город Добродеев сказал:

— Вы простите меня. Я никогда не думал, что там так… неприветливо. Летом, поверьте, там просто замечательно!

— Ну что вы! — ответила Екатерина. — Место необыкновенное! Заставляет задуматься о смысле жизни.

Добродеев, не отрывая глаз от дороги, взял се руку и поднес к губам. И снова ее поразило то, как деликатно он это сделал.

— И вы тоже это заметили? — сказал он через некоторое время. — Чувствуешь себя таким ничтожеством!

— Я вовсе не это имела в виду! — засмеялась Екатерина.

Добродеев включил радио, и до самого дома Екатерины они слушали вальсы и польки Штрауса.

— Могу предложить легкий ужин, — сказала Екатерина, движимая чувством благодарности и почему-то уверенная, что он откажется, когда они подъехали к ее дому. Но Добродеев согласился.

Он молча сидел на диване, листая какую-то книгу, пока Екатерина возилась на кухне. Когда она снова появилась в гостиной, ее сопровождал Купер. Увидев незнакомого человека, он некоторое время рассматривал его издали, потом подошел ближе и остановился, издав вопросительное «Мр-р?».

— Что? — спросил Добродеев, — что ты сказал?

— Мр-р? — повторил Купер.

— Он просится на руки, — перевела Екатерина с кошачьего на человеческий.

— На руки? — удивился Добродеев. — Но мы же незнакомы!

— Вы ему нравитесь, и он вас жалеет.

— Жалеет? Меня? — Добродеев задумался.

Купер меж тем вспрыгнул на диван и осторожно перебрался на его колени. Озадаченный Добродеев слегка погладил его, и Купер запел песнь любви и жалости. На лице Добродеева появилось странное выражение…

Потом они долго сидели за столом. Ели нехитрый ужин, пили чай и разговаривали. Добродеев приободрился и стал похож на того Добродеева, которого Екатерина встретила у Ситникова. Почти. Как немолодой, слегка полинявший павлин похож на полную сил молодую птицу. Порода одна, а кураж — разный.

Истории, одна другой занимательнее и причудливее, сменяли друг друга. Внимать ему было одно удовольствие. Добродеев был прирожденным рассказчиком. Театр потерял в его лице великого актера. Правда, сюжеты его рассказов не выдерживали критики в девяти случаях из десяти, но кто, видя его вдохновенное лицо, его сияющие восторгом, правдивые глаза (создавалось впечатление, он сам слышит свои истории впервые) и слыша его теплый и мягкий басок, мастерски понижаемый и повышаемый, от едва слышного пиано до громового форте, взялся бы утверждать, что скучный реализм предпочтительнее бурного взлета добродеевской фантазии? Нет таких!

— Знаете, Екатерина Васильевна, — начал он очередную байку, — куда только ни заносила Добродеева пестрая журналистская судьба, с кем только ни сталкивала — книгу можно писать! Добродеев такое может рассказать! Вы, конечно, слышали о Версаче? Не о Джанни, конечно, которого убили, а о его племяннике — Ипполито? Об одном из его племянников. У него три племянника: двое детей старшей сестры Донателлы и один мальчик — сын брата Андрео. Ипполито самый старший. Он, по сути, и является главным руководителем всей их индустрии, этаким теневым генералом. Джанни, тот больше представительствовал, а заправлял делами Ипполито. Все знают Джанни, а кто из широкой публики знает Ипполито? Никто. А между тем Ипполито — это мозг и сердце бизнеса, дизайнер, художник, умница. Мотается по всему миру. Говорит на всех языках. Утром показ в Лос-Анжелесе, вечером — в Токио. Сегодня — в Берлине, завтра — в Мельбурне. Так вот, звонит он мне прошлой зимой домой, говорит, выручай, друг Добродеев! Мой главный советник и помощник, мэтр Рено, попал в автомобильную катастрофу, неизвестно, выживет ли, а у меня послезавтра финальный просмотр моделей перед международным шоу в Гонолулу. Знаете, — объяснил Добродеев, — как правило, финальные просмотры важнее самих показов! Что показ! Тут уже ничего не изменишь! А на просмотре можно еще что-то исправить — это, так сказать, последний шанс. Приезжай, умоляет, спасай репутацию Дома Версаче! С твоим вкусом, опытом, знанием жизни… По-французски, разумеется. У Добродеева, надо вам заметить, французский абсолютно без акцента, а словарный запас, как любит повторять мой коллега-журналист из «Пари матч», Анри Мишель, больше, чем у француза с академическим образованием! (Позор французам с академическим образованием!) Ну что тут поделаешь? Сам погибай, а друга выручай! Бросил все к чертовой матери, рассорился вдрызг с главным редактором и махнул к Ипполито в Рим. Там их основной офис. Ипполито чуть с ума не сошел от радости! «Альоша, — он меня Альошей называет, — Альоша, я твой должник! На всю жизнь!» И чуть не плачет! — Добродеев взволнован, он сам чуть не плачет. Он только что пережил заново одну из восхитительнейших историй, подаренных ему жизнью. Или собственной буйной фантазией. — Ну а девушки как были рады, не передать! — продолжает он. — Они все меня знают! И что вы думаете? Пришлось пробыть с ними все три дня репетиции, просмотреть девяносто четыре модели, написать свои замечания. На французском, к сожалению. Я было хотел на итальянском, чувствую, забывать стал без практики, но Ипполито просил по-французски. Ну, по-французски, так по-французски. Ноу проблем! Да, так вот, двадцать шесть моделей по моему настоянию срочно переделали. Еще в двенадцати заменили аксессуары. Девять моделей сняли с просмотра вообще. Ну а теперь, говорю, Ипполито, все! Добродеев за тебя спокоен! Иди и побеждай! — Добродеев откидывается на спинку стула. Прикрывает глаза рукой. Он утомился. Блестит испариной вдохновенное чело. Виват, маэстро! Уважаемая публика, аплодисменты, пожалуйста!

Не успела полусонная Екатерина изобразить восторг по поводу приключения с беспомощным Ипполито Версаче, как последовала другая история, не менее интересная, но уже на местном материале.

— Вот так и живешь, — пожаловался Добродеев, передохнув самую малость, — вся жизнь в дороге! Но не всегда Париж или Рим, о нет, далеко не всегда! Вначале этого года был на Камчатке. По заданию редакции. Прекрасные места, знаете ли, природа удивительная, нетронутая, горы, вулканы! Ягоды! Зверье! А гейзеры! Куриные яйца за минуту вкрутую варятся! Там вот, там произошел забавнейший случай — бык, упавший с неба, обыкновенный живой бык, упавший с неба, пробил палубу рыболовецкого сейнера и потопил его! Представляете? — Добродеев, как опытный рассказчик, делает долгую паузу и лукаво смотрит на Екатерину.

Екатерине даже не нужно делать вид, что она проснулась. Она действительно проснулась и ждет продолжения.

— Быка-производителя перевозили вертолетом из одного хозяйства в другое, а трос, надо же было тому случиться, оборвался прямо над сейнером! — Добродеев торжествует, видя изумление Екатерины. А она, в свою очередь, чувствует, что еще одна подобная история, и ее бедный мозг откажется даже пытаться определить, где кончается реальность и где начинается щедрый добродеевский вымысел.

Было около полуночи, когда Добродеев, заметив наконец, что Екатерина беспардонно зевает ему прямо в лицо, бросил взгляд на часы и засобирался домой.

Екатерина заснула сразу, как только ее голова коснулась подушки. Ей снились лесное озеро, сверкающее в лучах полуденного солнца, стремительные росчерки крошечных самолетиков-стрекоз над его поверхностью, заросли желтых кувшинок и роскошная зелень молодого июньского лета вокруг. И, достойно увенчивая эту безмятежную картину, высоко в небе орлом парил громадный крылатый бык-производитель.

И уже когда она почти спала, явилась мысль: «А почему Добродеев не спросил о письме? Ведь получил же…» Появилась и тут же растаяла…

Глава 16

СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ

Утро следующего дня было неприветливым и сумрачным, под стать настроению. Екатерина проснулась вялой — вставать не хотелось, завтракать не хотелось, ничего не хотелось. Хотелось оказаться за тысячи километров отсюда, где-нибудь, где тепло и солнечно, где нет проблем, где не нужно постоянно задавать себе вопрос: «Кто из них?» Или: «Кто следующий?»

Была великолепная пятерка, один из членов которой был убийцей. Она, как водящий с завязанными глазами при игре в жмурки, ухватила кого-то за руку, и теперь нужно было узнать, кого именно. В том, что это был один из пяти, сомневаться не приходилось. Как бы она ни убеждала себя, что эпизод с газом — случайность и она сама виновата, так как оставила чайник на огне, вода сбежала и погасила огонь, а газ продолжал идти, в глубине души она знала, что все было совсем иначе. Последний раз она ставила чайник на огонь, когда готовила кофе для Коли, который привез ее домой. Когда он ушел, она отнесла чашки на кухню, да так и оставила — не было ни сил, ни желания их мыть. Если бы она тогда забыла выключить газ, то они сразу бы почувствовали запах. Но даже если бы не почувствовали и газ шел с одиннадцати до… до… сколько было, когда Купер разбудил ее? Около трех? С одиннадцати и до трех ночи — почти четыре часа! Напор газа ночью очень сильный, и за четыре часа дом превратился бы в пороховую бочку. И даже Купер не смог бы ее разбудить! А кстати, почему Купер не пострадал? Где-то Екатерина читала, что пропан, как тяжелый газ, скапливается внизу и постепенно поднимается вверх. И если Купер сидел на шкафу, а именно там он и сидел во время визита Коли, отказавшись знакомиться с ним, то это объясняет почему. А когда он почувствовал запах газа… Нет, не получается все равно, газ не мог идти целых четыре часа, до того как Купер, с его сверхчувствительным обонянием, почувствовал его. Нет, газ шел… ну, час, самое большее, полтора. Можно, конечно, провести эксперимент… и проверить… Во всяком случае, не четыре!

Мысли ее текли вяло. Страха от того, что ее хотели убить и, возможно, еще предпримут попытку или попытки убить, она не чувствовала. Она вообще ничего не чувствовала. Мелькнула мысль, что если ее убьют, то она так и не узнает, кто убийца и зачем он убил их всех. Хотя убийца уверен, что она представляет опасность и ее нужно убрать. Он притаился в темноте, как дикий зверь, и следит за каждым ее шагом. Выжидает… И невдомек ему, что она, Екатерина, не представляет ни малейшей опасности, так как ей ровным счетом ничего не известно. Какая-то мрачная ирония! Она сделала вид, что известно, спровоцировала покушение на себя, а может, и убийство несчастной Ларисы. Ввязалась в игру, не зная ее правил и считая их глупее себя. Что же теперь делать? Идти к Леониду Максимовичу? Самое разумное решение! Но ведь должна же быть какая-то логика… закономерность в происходящем! Есть пятеро, один из которых убийца! Она вздрогнула, вспомнив Ларису. Маньяк! Убиты сестры, убита Лариса, чуть не убита она, Екатерина. Галкин назвал Ситникова убийцей. Конечно, он его ненавидит, но… что-то тут есть… действо разворачивается… как будто бы вокруг Ситникова… И Добродеев тоже… как он назвал его? Царем Мидасом, больше всего на свете любящим золото… Убита сестра жены, бывшая, а может, и не бывшая, его любовь. Убита его жена. Убита несчастная Лариса, которая вообще здесь ни при чем… И она, Екатерина, чудом осталась жива… Случайность… Может, да, а может, нет. А что, если… Екатерина опрокидывает вазочку с окаменевшими несъедобными карамельками в нарядных фантиках на стол. Так, что тут есть… Берем четыре белые конфетки, белая «Метель» — это Алина, Елена, Лариса и… она, Екатерина. И берем… Екатерина выбрала «Вишенку» в ярко-красной бумажке — мадам Бодючка. «Шоколадный ликер» — Игорь Михайлович. Зеленая «Мятная» — конечно, Добродеев. Золотая «Коньячная» — Ситников. И наконец, темно-красная «Лакричная» (самая противная) — Галкин. И теперь думаем… кто из них мог и кто не мог… методом исключения… исключим всех, нет, четырех, и тогда… убийца у нас в руках! Она так увлеклась, что не услышала шагов в прихожей, и громко вскрикнула, услышав, как кто-то сказал:

— Извините, я звонил, но у вас что-то со звонком! А дверь незаперта. Вы что, ее никогда не запираете?

Оторопевшая Екатерина молча смотрела на Ситникова, стоявшего у порога. «Вот и ответ!» — мелькнула мысль.

— Я вас напугал? — Он все еще стоял у двери, не пытаясь приблизиться. Распахнутое пальто, знакомый по фотографии клетчатый шарф, в руке зажаты перчатки и ключи от машины…

— Как вы вошли? — наконец сумела выговорить Екатерина.

— Дверь была незаперта, я же сказал… Извините ради Бога! Я думал, вы храбрее. А что это вы делаете? — Он с интересом взглянул на стол.

— Это так… ничего, — ее словно жаром обдало, — что-нибудь случилось?

— Однако напугал я вас! Да ничего особенного, был тут рядом… и решил навестить… Войти-то можно?

— Да, пожалуйста, — пригласила она.

— Но вы как будто в этом не уверены?

— Не уверена, — призналась Екатерина.

— Ну и ладно, — сказал Ситников, не обидевшись. — А раздеться?

— Да, пожалуйста, — опять сказала Екатерина.

Ситников отправился в прихожую, снял пальто и шарф, небрежно забросил их на вешалку. Вернувшись в комнату, уселся на диван, закинул ногу на ногу и положил руку на загривок Купера. Тот даже не шевельнулся.

— Дверь почему не запираете? Не боитесь? Или район безопасный?

— Брала почту и, наверное, забыла.

— Понятно! А как жизнь? Работа? И вообще?

— Александр Павлович, у вас ко мне дело? — Екатерина не собиралась соблюдать приличия.

— Ну… — сказал неопределенно Ситников, — да, пожалуй.

— Я вас слушаю!

— Екатерина Васильевна, — начал Ситников и замолчал. — Екатерина Васильевна, — сказал он снова через минуту, — я хочу вам что-то сказать. Галкин…

— Вы нашли ему врача? — оживилась Екатерина.

— Нет. С врачом я еще не говорил. Не успел… Но даже не знаю, как вам это сказать…

Екатерина напряженно смотрела ему в лицо.

— Дело в том, что Володя умер, — произнес Ситников, не глядя на нее.

— Как — умер?! Почему? Я ведь… — Она осеклась, беспомощно глядя на Ситникова.

— Как будто бы передозировка наркотиков… Подозревают самоубийство… Он, оказывается, не алкоголик был, а наркоман, причем законченный. Потому его и из онкологии убрали… почти полтора года тому назад. Какое-то время он работал на «скорой», а потом его и оттуда… Последний год он вообще нигде не числился… вот так.

Потрясенная Екатерина почувствовала, как защипало в глазах от жалости к Галкину, жившему с переломанным хребтом и умершему, как бездомная собака, в одиночестве, ничтожестве и бедности. А ведь попадись ему женщина вроде Елены, мягкая и добрая, то и жил бы не тужил, детей растил бы… Сильные личности, как сильное рвотное, хороши не при всех недугах и не для всех. В жизни часто достаточно легкого слабительного. Бедный, бедный Галкин! Не в силах сдерживаться, Екатерина спрятала лицо в ладони и заплакала. Ситников сидел молча и не шевелился. Только слегка вздохнул. Потом осторожно положил руку ей на плечо и притянул к себе. Она почувствовала жесткую ткань его пиджака, запах его кожи и одеколона. А также сильный и размеренный стук его сердца — бум-бум-бум! Он погладил ее по голове, отвел ладони и, достав из кармана носовой платок, стал вытирать ее мокрое от слез лицо, повторяя:

— Ну, будет… не надо… успокойтесь… ему там лучше, поверьте… этот мир не для слабых… а он всегда был слабаком, ваш Галкин… он уже дома… то, что произошло, в известной степени, закономерно… есть люди, которым жизнь в тягость… у человека должно быть право умереть… и это право нужно уважать… слышали о докторе Кеворкяне? Американский врач, отстаивает право на смерть… — Но, видя, что его слова вызывают новые потоки слез, замолчал, потом сказал: — Да успокойтесь же вы наконец! Смотрите, на кого похожи… чистая уродина!

Екатерине показалось, что она ослышалась, и она перестала всхлипывать. Отодвинувшись от Ситникова, она заглянула ему в лицо и спросила:

— Что? Что вы сказали? Как вы меня назвали?

— Я сказал, что слезы вас не украшают. Хотя допускаю, что есть женщины, которым они идут. Но вы к их числу не относитесь.

— Как вы меня назвали?

— Как назвал? Не помню! А вам что послышалось?

Ей показалось, что он ухмыльнулся.

Екатерина не была уверена, что действительно слышала, как ее назвали уродиной… может, показалось? Конечно, показалось! В этот миг ее взгляд встретился с его, в котором читалась откровенная насмешка. Он даже не пытался притвориться огорченным! Горячая волна возмущения забилась в горле, и тонкая острая игла воткнулась в сердце. Она резко отодвинулась и вытерла глаза тыльной стороной ладони. Плакать сразу расхотелось.

— Вы сказали, что я уродина!

— И не думал! Вам показалось! — В голосе его как будто слышалась издевка. — Вы совсем не уродина, а наоборот, очень даже…

— Но я же слышала! Я не идиотка! — повысила голос Екатерина, отмечая где-то на втором плане сознания абсолютную иррациональность происходящего, необъяснимую, какую-то ослепляющую ярость, которую вызывал в ней этот человек, и приказывая себе остановиться… но было поздно. — Вы сказали, что я уродина!

— Ну, если вам так хочется, извольте! — Ситников, в свою очередь, повысил голос и поднял руки, словно сдаваясь. — Да, сказал! И могу повторить еще раз, — он смотрел на нее в упор, — уродина! — И вдруг протянул руку, схватил ее за волосы и дернул!

— Да вы… в своем… уме? — Екатерина даже стала заикаться. — Да как вы смеете? — Страх, мутный и липкий, медленно пополз по спине…

Кульминацией этой странной сцены стал пронзительный звук сирены, от которого они оба вздрогнули.

— Моя машина! — Ситников вскочил и бросился вон из комнаты.

Оставшись одна, Екатерина чуть не заплакала опять, но не о безвременно погибшем Галкине, а от жалости к себе. Почему он все время говорит ей гадости? Даже придя к ней, куда его никто не звал… «А откуда он знает мой адрес?» — вдруг пришло ей в голову. И, повинуясь импульсу, схватила телефонную трубку, подумав: «Только бы она была дома!» Видимо, ее молитва была услышана, и после пяти длинных сигналов раздался родной Галкин голос с не менее родной интонацией — кого еще там несет?

— Галюсь, это я!

— Катюша, что случилось? — В голосе Галки испуг. — А я тут думала…

— Ничего не случилось! — перебивает ее Екатерина. — Позвони мне минут через десять, ладно?

— Куда позвонить?

— Домой! Я дома. Я не могу говорить! Поняла? Позвони через десять минут!

— Катюша, что происходит? — Галка, похоже, не на шутку испугалась.

— Ничего! Ну все! Жду звонка!

— Ты не одна? — долетают до нее последние Галкины слова, и она кладет трубку, так как наблюдаемый через окно Ситников поднимается по ступенькам крыльца.

— Очень чувствительное устройство, — говорит он, входя в комнату как ни в чем не бывало, — достаточно проехать рядом другому автомобилю, как оно срабатывает.

— А разве вы водите машину? — говорит Екатерина, тоже как ни в чем не бывало.

— Иногда.

— А помните, вы сказали, что не можете отвезти меня домой, потому что не было вашего шофера?

Ситников смотрит на нее непонимающим взглядом, потом, вспомнив, объясняет:

— Шофер был нужен по причине того, что я, кажется, выпил тогда и не мог вести сам. Но я не говорил, что не могу водить машину.

Они молчат, не глядя друг на друга.

— Хотите чаю? — говорит Екатерина. Вопрос — дурацкий, принимая во внимание предыдущую сцену — нелепо повисает в воздухе.

— Чай — это хорошо, — не сразу отвечает Ситников.

— Или кофе?

— Или кофе. Вес равно.

«Да звони же ты наконец!» — мысленно обращается Екатерина к телефону. Словно сжалившись над ней, телефон подает голос. Екатерина хватает трубку:

— Да! — И, прикрыв микрофон, непринужденно обращается к Ситникову: — Александр Павлович, будьте добры, поставьте чайник, я сейчас! — И снова в трубку: — Да, я вас слушаю! Кто это? — В ответ на Галкины крики «Что случилось?», привстав с дивана, Екатерина наблюдает, как Ситников выходит в коридор, преследуемый Купером, безошибочно толкает кухонную дверь и они оба скрываются за ней.

— Алло! Алло! — кричит Галка.

— Все в порядке! — шипит Екатерина, ловя малейшие звуки из кухни — звяканье чашек, звук льющейся из-под крана воды… — Позвоню позже! — Она бросает трубку.

Возвращается Ситников, садится на свое место на диване. Оба молчат. Екатерина подавлена. Больше всего ей хочется, чтобы он наконец ушел.

— Как зовут этого доктора? — говорит она, чтобы прервать тягостную паузу.

— Джек Кеворкян.

— Так он считает, что у человека есть право на смерть?

— Да. — Ситников угрюм и тоже не расположен разговаривать.

— А право на убийство? — лезет напролом Екатерина.

— На какое убийство?

— На любое убийство!

— О чем вы? — Ситников внимательно смотрит на нее.

— Вы знаете о чем! — вырывается у Екатерины.

— Не знаю! И мне не нравится тема разговора!

— Мне тоже! Давайте о чем-нибудь другом. Ну, например, кто ваш любимый писатель?

— Писатель?

— Ну да, писатель. Или нет, давайте лучше о… детективах. Вы любите читать детективы? Какие вам больше нравятся — с кровью или без?

— Как-то не думал об этом, — цедит Ситников, с ненавистью глядя на Екатерину.

— А цветы? Какие цветы вам нравятся? Белые лилии, например? Как вы относитесь к белым лилиям?

— Хватит! — орет Ситников, вскакивая. — Вы совсем свихнулись из-за ваших дурацких игр! Я запрещаю вам совать нос в мои дела! Не подходите близко… ко мне! К моему дому! Обратитесь к врачу!

— К Кеворкяну?

— Идиотка! — Он выбегает из гостиной, секунду-другую возится в прихожей, потом Екатерина слышит, как хлопает входная дверь, и видит, как он несется вниз по ступенькам крыльца. Черно-красный клетчатый шарф, как знамя побежденного, волочится по снегу.

— Право на смерть, — бормочет Екатерина, — удобно… все, кто умерли, тоже имели право на смерть… а на жизнь?

Из глубокой задумчивости ее вывел смеющийся голос, почти пропевший:

— Екатерина Васильевна, вы что, роль репетируете? На пороге очаровательным видением стояла, неслышно войдя в комнату, Вероника Юлиановна. В легкой шубке, накинутой на плечи, белом пуховом свитере, светлых брюках, красивых коричневых сапогах на низком каблуке, благоухающая, улыбающаяся…

— Да нет, — Екатерина почувствовала себя довольно глупо, — просто задумалась.

— А почему у вас дверь не заперта? И звонок не работает?

— Почту брала и, наверное, забыла запереть.

— Ну, тогда здравствуйте. — Вероника, не дождавшись приглашения, шагнула в комнату. — А у вас тут очень мило! Домик кажется совсем маленьким снаружи, а внутри очень даже… просторно. О, да тут и чай готов! Только не говорите, что вы меня ждали! — Она смеется, сыплются знакомые хрустальные бусинки…

— Он уже остыл, — говорит Екатерина, кляня себя за неумение найти легкий беззаботный тон, хотя бы в силу законов гостеприимства. Ее слова прозвучали так печально, что Вероника снова расхохоталась:

— Да Бог с ним, с этим чаем! Я пошутила!

Екатерина улыбнулась в ответ и вздохнула.

— Я была в вашем районе, у нашей старинной знакомой, маминой приятельницы, завезла кое-какие продукты и рассказала последние сплетни — она работала у нас до прошлого года, знает всех. А сейчас болеет и почти не выходит.

Екатерина откровенно любовалась ее оживленным, нежным лицом и легкими, светлыми, удивительно красивого овсяного тона волосами.

— Садитесь, пожалуйста, — спохватывается она наконец, — кофе? Чай?

— С удовольствием! — смеется Вероника. — Кофе, если можно.

Они вместе уносят чашки с остывшим чаем на кухню. Вероника двигается легкой танцующей походкой. «А может, и не сорок, — думает Екатерина, — не может быть, чтоб сорок! Она же совсем как девочка». Она благодарна Веронике за то, что та ни о чем не спросила.

— Екатерина Васильевна, — говорит Вероника, помешивая свой кофе, — я к вам с деловым предложением. Думаю, мы с вами могли бы заключить договор о сотрудничестве. Мне нужны ваши «королевские охотники». Правда, у меня контракт с другой фирмой, но после того, что случилось, я собираюсь отказаться от их услуг. — Она выжидательно смотрит на Екатерину.

— Это несколько неожиданно. — Екатерина, как опытный бизнесмен, не торопится соглашаться.

— Я навела о вас справки. Я знаете, какая крутая! Ни за что не куплю кота в мешке! — Она смеется. — У вашего бюро блестящая репутация. А кроме того, мне страшно нравится его название. Сами придумали? Впрочем, что это я! Конечно, сама! Правда?

— Сама, — отвечает Екатерина, чувствуя, как в нее перетекает Вероникина легкость и жизнерадостность.

— Ох, совсем забыла! — восклицает Вероника. — У меня же подарок для вас! — Она достает из сумочки уз кую, в форме вытянутой пирамиды, белую с серебром коробочку. — Это те самые духи, которые вам понравились. Помните? Ну-ка, как его зовут? Эссеи Мияки! Вот как!

«Врет она все!» — вспоминает Екатерина слова Юрия Алексеевича.

— Спасибо большое, — говорит Екатерина, испытывая неловкость, — но… вам не следует…

— Это не взятка, а от всего сердца! — уверяет Вероника, и Екатерина думает, что она очень чуткая и наблюдательная.

— Спасибо большое! Какая прелесть! — Екатерина с удовольствием рассматривает изящную коробочку.

— У вас славный домик. — Вероника, видимо, сочла, что можно переменить тему. — Вы здесь одна живете? Я всегда мечтала иметь свой дом…

— Разве у вас нет дома?

— У меня? Ну что вы! Дому нужен мужчина. А я — хрупкая, слабая женщина. У меня квартира на проспекте Революции, в самом центре. Вы непременно должны у меня побывать. — Она взяла чашку с кофе и тут же поставила ее обратно на стол. — Горячий еще! Вы курите?

— Нет. Но вы курите, пожалуйста.

— Люблю кофе с сигаретой, — Вероника достала из сумочки пачку сигарет, — помогает расслабиться… Знаю, знаю, вредно, цвет лица портится! Если честно и откровенно, все время собираюсь бросить, думаю, ну все, эта — последняя… но совсем нет силы воли, — она скорчила забавную гримаску, — и я успокаиваю себя тем, что…

Звук открываемой входной двери прерывает ее на полуслове. Раздаются торопливые шаги, и появляется Галка, собственной персоной, встревоженная, румяная, в расстегнутой оранжевой куртке.

— Катюша, — кричит она, не обращая никакого внимания на гостью, — что случилось?

— Познакомься, — говорит Екатерина, — это Вероника Юлиановна.

— Можно просто Вероника, — говорит та, с доброжелательным любопытством разглядывая Галку.

— Галина. — Галка похожа на остановленную на скаку лошадь.

— Я смотрю, вы популярная личность, — обращается Вероника к Екатерине. — Один гость из дома, другой в дом!

— Вероника Юлиановна — владелица нескольких ресторанов, — объясняет Екатерина Галке. — А кстати, «Антоний и Клеопатра», случайно, не ваше кафе?

— Нет, к сожалению. Принадлежит конкурирующей фирме. Пока. Название удачное, мне очень нравится. Но моя «Золушка» ничуть не хуже. Правда, совсем в другом стиле. А вот цены у меня намного ниже.

— А вам программист не нужен? — с надеждой спрашивает Галка.

— Хороший?

— Очень!

— Этот товар всегда в цене. А кто он?

— Мой сын Павлик. Последний год он работал у Крайского, но вы же знаете, что с ним случилось!

— Да, слышала. Печальная история. Пусть приходит ваш Павлик, мы на него посмотрим. Сколько, говорите, он проработал у Крайского?

— Почти год! Он вам понравится! Он у меня хороший мальчик. — Галка не верит своему счастью.

— Крайский — это серьезная рекомендация. — Вероника с улыбкой смотрит на Галку. — Давайте послезавтра, в двенадцать, вот, возьмите мою карточку, там адрес и телефоны. — Она протягивает маленький белый квадратик.

— Огромное вам спасибо! — Галка прячет карточку в сумку.

— Это вам спасибо, — отвечает Вероника. — Если мы понравимся друг другу, то наше соглашение будет взаимовыгодным.

— Слушайте, девочки, — Галка почувствовала себя свободнее, — сейчас идет конкурс красавиц, давайте хоть одним глазком, а?

Екатерина включила телевизор. На экране — девушки в купальных костюмах, длинноногие, в основном блондинки, в разной степени раздетые — кто больше, кто меньше, с раскрашенными хорошенькими личиками.

— Вот что значит быть красавицей, — вздохнула Галка, — вон весь зал — одни мужики… пялятся… ни стыда ни совести… козлиная порода!

— А толку? — рассудительно сказала Вероника. — Хорошенькие мордочки им заменяют мозги… вот и торгуют, пока могут, а что потом?

— Замуж удачно выйдут… или в дом моделей, куда-нибудь во Францию или Америку!

— Несерьезно это все. Мне, например, нравится работать самой, делать деньги, крутить бизнес. А деньги — это власть! Это свобода! Кто-то очень неглупый сказал, что свобода начинается после первого миллиона, и я полностью с ним согласна. И выбирать мне нравится самой, а не ждать, пока меня выберут. Я предпочитаю торговать мозгами, а не личиком! — Она была так увлечена, так рубила воздух рукой с зажатой в ней сигаретой, что нечаянно стряхнула пепел в чашку Екатерины, вскрикнула и смутилась: — Ради Бога, извините меня! Да что это со мной сегодня? У Елены Петровны, старушки, которую я навещала, я смахнула со стола солонку. К счастью, успела подхватить. У вас — тоже! Как слон в посудной лавке!

Вероника была так мало похожа на слона в посудной лавке, что Екатерина и Галка рассмеялись. Вероника взяла со стола чашку и направилась было на кухню, но Екатерина запротестовала, а Галка решительно взяла из ее рук чашку и сама унесла ее на кухню. Через пару минут она вернулась со свежим кофе для Екатерины, и разговор возобновился.

— Сколько раз одергиваю себя, — сказала Вероника, — не могу отвыкнуть от купеческих широких жестов, особенно когда увлекаюсь. Размахиваю руками, как ветряная мельница! Сказывается отсутствие хорошего воспитания в детстве.

Поговорили на тему воспитания детей — Галка, как единственный авторитет в этой сфере, поделилась недоумением по поводу того, что своих четверых она воспитывает одинаково, а результаты разные. Павлуша — скромный, трудолюбивый и умница, серьги ей подарил, полгода деньги собирал. Близнята Лисочка и Славик — лентяи и хулиганье, а Ритка, та вообще неизвестно в кого — деловая, сообразительная, как мартышка, правда, жадина и учится плохо. А в последнее время проявляются какие-то прямо жульнические наклонности. Учительница жаловалась, что она придумала играть в какую-то там игру на деньги и втянула в игру — учительница сказала «обобрала» — два вторых класса — «А» и «Б» за один день.

— Пришлите ее ко мне, когда подрастет, — сказала, смеясь, Вероника, — нам такие нужны.

Так, предаваясь непринужденной болтовне, девушки провели еще часа два. Было уже темно, когда Вероника поднялась, сказав, как с вами ни хорошо, а идти надо.

— Домой? — спросила Галка.

— Ну что вы! — Вероника улыбнулась. — Мой рабочий день продолжается до десяти, а то и до полуночи.

— А начинается?

— А начинается в шесть тридцать. Знаете, кто рано встает, тому Бог дает! Екатерина Васильевна, я вам позвоню завтра, если позволите. Галина Николаевна, вашего мальчика я жду послезавтра в двенадцать. Адрес и телефон мои у вас есть. — Голос у нее приобрел жесткость, и Екатерина в этот момент поверила, что Вероника правит своей империей железной рукой.

Они еще минут десять прощались в прихожей, и наконец Вероника, чмокнув Екатерину и Галку в щечку, ушла. Шубку она так и не надела, несла до машины в руках. Села на заднее сиденье, сказала что-то шоферу и укатила.

— Шикарная баба, — мечтательно протянула Галка, — красивая, и с мозгами! А как шофера продержала в машине… сколько? Часа два, два с половиной… Хозяйка! А откуда ты ее знаешь?

И пришлось Екатерине выложить все — и о раненом Юрии Алексеевиче, и о том, как она была у него в больнице, и как встретила там Веронику. Она не удержалась и сообщила Галке, что Юрий сделал ей предложение. Галка не любила Юрия Алексеевича. И он платил ей взаимностью. Они пересеклись один или два раза в доме у Екатерины. «Выпендреж сплошной, — поставила диагноз Галка, — я бы с ним дня не выдержала!» «Это твоя самая близкая подруга? — высокомерно удивился Юрий Алексеевич. — Проста! О чем ты с ней говоришь?»

— И ты что, замуж собралась? За этого хлыста?

— Почему хлыста? Может, хлыща?

— Какая разница! В любом случае он тебе не пара!

— Почему?

— Почему, почему… Потому! Какая от него радость? Кислый, вечно недовольный, постоянно обижается… разве это мужик?

— А по-твоему, настоящий мужик, это когда матерится и морду бьет?

— Да пусть уж лучше матерится, чем зудит. Помнишь, как ты его случайно толкнула и он опрокинул чай себе на брюки, помнишь? Сколько он тебе это вспоминал? Год? Два? Не понимаю, как ты его выдерживаешь! Семь лет! Да если бы не он… если б он тебе голову не морочил, ты б давно встретила стоящего мужика да детей бы нарожала! — Галка оседлала любимого конька. А кроме того, как всякая нормальная женщина, она была свахой в душе. Любя Екатерину, она тем не менее считала ее недоразвитой в некоторых жизненных вопросах и с удовольствием брала на себя роль наставника.

— Где они, эти стоящие? Ты что, думаешь, что я всем так и отказываю направо и налево? И от желающих отбоя нет?

— А ты бываешь там, где можно мордой торгануть, как говорит твоя новая приятельница? А у тебя одна дорога — на работу и назад!

— Но ты же сама знаешь, после смерти дяди надо было держаться изо всех сил! Да я только долги последние заплатила четыре месяца назад… Да и куда идти? На дискотеку?

— Да мало ли! Сколько клубов разных по интересам! Клубы знакомств тоже вот! Моя соседка ходила, правда, ни с кем не познакомилась, но говорит, были шикарные мужчины. Еще собирается. Вот только женщин больше, чем мужчин… А программа была очень интересная! Стихи, музыка… А давай вместе, а?

Екатерина оскорбительно захохотала:

— Давай! Давай прямо сейчас!

— Дикая ты! Вот и сиди со своим кривлякой! Да и не женится он на тебе никогда.

— Почему это?

— А почему он до сих пор не женился? Чувства проверял? Знаешь, Катюх, мужики или сразу женятся, или не женятся вообще! Вот другая моя соседка, Анюта, тоже встречалась с одним лет пять… — И пошло-поехало! Житейские истории знакомых и родственников, знакомых и родственников знакомых — любовь, слезы, обман и ревность.

Екатерина сходила на кухню и еще раз поставила чайник. Около девяти Галка позвонила домой и дала указания «своей команде», как жить дальше, так как она остается ночевать у тети Кати. Рев восторга «команды» и радостный лай Шкодика из телефонной трубки услышала даже Екатерина.

— Ты слышала? — сказала Галка обиженно. — Я им уже жить мешаю!

— Слушай, — спросила Галка, когда они уже улеглись, — а ты уверена, что между ними ничего нет?

— Не уверена, — призналась Екатерина, сразу поняв, о ком речь. Ей и самой приходила в голову подобная мысль.

— Твоя Вероника не промах, и если положила на него глаз, то пиши пропало!

— Зачем он ей? Она же старше!

— Сейчас это никого не волнует! Да и раньше тоже. А выглядит она — дай Бог всякой! Что значит деньги! С такими деньгами и уродина засверкает!

Екатерина вспомнила, как Ситников обозвал ее уродиной. Мысли ее вернулись к их разговору, к Галкину, и она почувствовала, как устала, и ей снова стало обидно. Она некоторое время раздумывала, не рассказать ли Галке о Ситникове, о том, как она чуть не погибла от газа, о смерти Галкина и Ларисы, но что-то ее остановило. Галка даже не вспомнила о ее звонке и странной просьбе. Убедившись, что Екатерине ничего не грозит, она переключилась на новую знакомую, потом на обсуждение животрепещущей темы замужества, да так и не вспомнила, что примчалась спасать Екатерину. Если рассказать ей все сейчас, она затормошит своими вопросами, а тут нужно самой все обдумать и решить, что делать дальше. Да и пугать ее не хотелось.

Около двух девушки наконец угомонились. И в квартире наступила тишина.

Утром Екатерина позвонила Леониду Максимовичу и попросила ее принять. Чем раньше, тем лучше. Она чувствовала себя разбитой и загнанной в угол. «Сдаст дела», и пусть Леонид Максимович сам разбирается. Никакой она, Екатерина, не детектив. Пока происходящее воспринималось как игра, было интересно, а сейчас стало просто страшно. Все казалось таким ясным сначала — я пишу письма и смотрю, что будет. А происходит нечто, то ли имеющее отношение к письмам, то ли нет. Процесс вышел из-под контроля. Убита Лариса — она-то тут при чем? Умер Галкин. А может, не умер, а убит… Ее, Екатерину, тоже хотели убить… а она понятия не имеет кто. И никакого ключика у нее нет. Ни малейшего намека на ключик, то есть намек, кажется, есть… «Но… не хочу я ничего и не хочу быть никому судьей!» — думает она. Затея с письмами уже не кажется такой уж умной. И вообще… к тому же соскучилась по работе!

Галка страшно обрадовалась, узнав о ее решении.

— Конечно, давно пора! Мне твой Леонид Максимович очень понравился! Пойдем вместе!

Леонид Максимович после смерти Ларисы пригласил Галку к себе и беседовал с ней часа два — об актрисе Зинаиде Метлицкой, о театре, об их дружбе с Екатериной, о жизни вообще. Ни словом, к счастью, не упомянув об убийстве бедной Ларисы.

И они отправились каяться к следователю Леониду Максимовичу.

Леонид Максимович слушал не перебивая. С непроницаемым лицом. Держа руки на столе и сцепив замком пальцы.

— Значит, — начал он, когда Екатерина выдохлась, — вы нашли негатив? А вам известно, что вы не имели права утаивать от следствия вещественное доказательство? Вы знаете, что за это полагается? Вы же взрослый человек!

— А почему вы его сами не нашли? — защищалась Екатерина. — Мне известно, что я не имела права его утаивать, но что бы вы с ним сделали? Установили бы, кто там изображен… и что потом? Тупик?

— Конечно, вы, Екатерина Васильевна, могли бы не только любезно отдать мне негатив, но также проинструктировать, что с ним делать дальше. — В голосе его было столько яда, что Екатерине стало совсем неуютно.

— Я хотела как лучше… — Екатерина с отвращением услышала собственный виноватый голос с какой-то скулящей интонацией.

— Ваша затея с письмами была довольно… — он затруднился поисками слова, — неразумной, мягко говоря, очень мягко.

— Однако я их расшевелила. И случай с газом подтверждает, что убийца — один из тех, кто получил письмо… — Екатерина не смотрит на Леонида Максимовича. А также делает вид, что не замечает изумленного взгляда Галки.

— А теперь давайте про убийцу!

— Про какого убийцу? Я ничего не знаю про убийцу!

— Знаете!

— Почему?

— Нутром чувствую. Выкладывайте!

И Екатерина, краснея и запинаясь, рассказывает о Ситникове, о том, как безошибочно он нашел дверь кухни… словно бывал там раньше… и он — единственный, кто знал всех убитых!

— И Зинаиду он тоже знал, не так ли? Это же подруга его жены. Как же он так ошибся и принял за нее Ларису?

— Не знаю… ну, видел ее всего раз или два… а в прихожей было темно… Я тебе потом все расскажу, — шепчет она Галке, сидящей с открытым ртом.

— Вы в это верите?

— Нет! То есть не знаю… Я чувствую, что убийца где-то рядом! А потом, разве мои чувства что-то значат? Верю — не верю!

— Ладно. Теперь расскажите мне подробнее о письмах, вернее, об адресатах. И давайте вспомним все, что происходило после. Что случилось накануне — я знаю. Вы были в театре. Совершенно случайно проходили мимо и увидели афишу. (Девушки краснеют.) Потом отослали письма. А вы, Галина Николаевна, поддержали идею с письмами? — обратился он к Галке.

Галка багровеет и бормочет что-то вроде:

— Сначала… нет, а потом… не знаю… да…

— Потом вы нашли Ларису. Это пропустим. А вот о ночной истории я хочу услышать еще раз.

— Мы нашли Ларису? Какую Ларису? — Галке кажется, что она сходит с ума.

— Потом! — отмахивается Екатерина, не глядя на нее.

Она опять рассказывает о той ночи, когда Купер разбудил ее. Как она разбила окно мраморной подставкой от лампы. И как потом она стояла на улице, прижимая к себе лампу, а снег сыпал и сыпал с небес ей на лицо, и было щекотно и радостно… О лесном озере, куда возил ее друг Добродеев и где сначала было так хорошо, а потом, когда зашло солнце, стало так жутко. О черной воде. И о серебряной струе родника. О Ситникове, который пришел рассказать о Володе Галкине. Она говорит о том, как он напугал ее своим дурацким поступком. Но умалчивает о том, что он обозвал ее уродиной. И о том, как она вдруг подумала… Тут Екатерина начинает запинаться, даже трудно сказать, почему вдруг… а вдруг… он уже был у нее в доме… И тогда она позвонила Галке…

— И поставили следственный эксперимент, — подсказывает Леонид Максимович.

— Ну да… и он безошибочно нашел кухонную дверь…

— С этим ясно! Дальше!

— Ну, это все. Потом пришла Вероника Юлиановна, а потом Галина примчалась выручать…

— Кто такая Вероника Юлиановна?

— Моя знакомая. Пришла по делу. Ей нужна охрана для ее ресторана. — Екатерина подробно рассказывает о прекрасной Веронике. Об их разговорах. О воспитании детей. О конкурсе красавиц. О ее рабочем распорядке. И так далее и тому подобное…

Леонид Максимович слушает не перебивая. Потом спрашивает:

— А вы не могли бы уехать на пару недель куда-нибудь подальше?

— Могла бы, наверное… А зачем? Вы думаете…

— Мне не нравится вся эта история, — говорит Леонид Максимович жестко. — Мне не нравится то, что вы сделали. Вы преступно легкомысленны. Вы отдаете себе отчет, чем это могло кончиться для вас? А вы не подумали о том, что вы абсолютно недопустимым образом влезли в дело об убийстве? Дело, по которому ведется следствие! Я бы с удовольствием арестовал вас, чтоб вы не путались у меня под ногами… И подержал бы в КПЗ! Чтоб отбить охоту играть в детектива-любителя!

Екатерина молчит. Больше всего ей хочется, чтобы эта сцена поскорее закончилась и она могла уйти домой. Зализать раны, нанесенные самолюбию. Ни разу за всю ее жизнь никто не говорил с ней подобным тоном!

Все когда-нибудь заканчивается. Закончилась и эта тягостная сцена. Последние слова Леонида Максимовича: «Под домашний арест! И не высовываться!» — звучали в ее ушах и на следующий день. И через день. И еще долго-долго, прежде чем она смогла вспоминать о визите к следователю без обиды и раздражения.

Глава 17

СЛЕДСТВИЕ ЗАКОНЧЕНО, ЗАБУДЬТЕ…

На другой день Екатерина вернулась в «Королевскую охоту». Она словно застыла. Была спокойна, деловита, доброжелательна, но… это была другая Екатерина. Екатерина, лишенная иллюзий. Екатерина, утратившая веру в человека и человечество, добрые отношения и возможность переделать этот несовершенный мир. Нет надежды! Всюду ложь, обман и воровство, как говорил один из героев Зиновия Гердта. Только необходимо добавить еще и предательство, и убийство, и подлость. Жестокость. Жадность. За две тысячи лет христианства с его заповедями человек не стал лучше. Ни на минуту не прекращаются войны. Каждую минуту где-то в мире гибнут люди. Много чего еще можно добавить! Да что толку? Хватит с нее детективно-дефективных занятий. У нее, слава Богу, есть работа, дающая возможность честно заработать на кусок хлеба. Честно — вот что главное! И независимость. А чтоб не скучать, учеников можно взять. Английский забывается. Есть еще Норико Морикава и ее старый папа. А ведь она им даже не ответила! Забросила работу, охотников… И ради чего? Все! Она не хочет больше слышать о сестрах, актрисах… Ситникове…

Несколько раз звонила Галка, приглашала в гости и напрашивалась сама. Но Екатерина говорила, что очень занята — конец года, документы необходимо привести в порядок. Звонила прекрасная Вероника, сообщившая, что ввиду абсолютно безумной занятости их встречу придется перенести на первую неделю нового года. Звонила жена «королевского охотника» Петруши, Настенька, и приглашала встречать Новый год у них — будут интересные люди, один парень из Штатов, работает там по контракту, приехал буквально на пару недель… женится… если повезет. Там без жены просто невозможно. Намерения Настеньки просматривались невооруженным глазом. Екатерина горько усмехнулась. Мчаться в малознакомую компанию, делать вид, что тебе безумно интересно и весело, смеяться глупым шуткам, кокетничать с этим типом из Америки. Нет, только не это! Уехать бы! Но работы было так много, бумажной и оперативной, что пришлось звонить палочке-выручалочке, пенсионеру Гавриленко, и просить его вернуться. К его восторгу и неудовольствию его жены, с ее обширной программой работ по дому, требующих завершения к Новому году.

А Новый год между тем приближался. Везде были нарядные елки — в каждой витрине, в парках, на площадях города. Пестрые афиши приглашали на новогодние шоу, костюмированные балы, встречи Нового года в парке, на главной площади, в домах культуры, театрах и ресторанах, обещали катания на санях, лыжные походы, викторины, лотереи и всякие радостные, большие и маленькие, неожиданности и сюрпризы. Улицы и магазины были заполнены людьми, увешанными сумками со всякими вкусностями, шампанским, и елками наперевес. Везде крутились Деды Морозы и Снегурочки. Играла музыка. И присутствовали тот особый, ликующий настрой, радостная приподнятость, надежда, ожидание и предчувствие добрых перемен, равно как и густой хвойный аромат, витающий в воздухе, которые отличают именно этот праздник.

И наконец пришел день тридцать первого декабря. В «Королевской охоте», по традиции, состоялся новогодний прием. Пришли «охотники» с женами. Торжественные и красивые. Поздравляли друг друга, желали новых радостей и успехов в новом году, прибавления семейства, творческих успехов, денег, счастья, удачи. Раскрыли большую бутылку Екатерининого любимого шампанского «Asti Spumante», выпили, посмеялись, пошумели и разбежались по своим домам готовиться к семейной встрече Нового года. Приглашали Екатерину. Она сдала бюро под охрану и побрела домой через шумную, ликующую толпу.

Дома ее встретил соскучившийся Купер. Они поужинали, и Екатерина включила телевизор. От нечего делать. Около семи зазвонил телефон. Екатерина с минуту раздумывала, брать или не брать трубку. Взяла.

— Екатерина Васильевна, — услышала она голос Леонида Максимовича, — вы что, под домашним арестом? Звонил несколько раз на работу, говорят, вас то нет еще, то уже ушла, то вышла. Конспираторы!

— Леонид Максимович, что случилось?

— Вот проклятая у меня профессия! Только людей пугать! Порядочных. Преступники, вот те совсем меня не боятся! Ничего не случилось. Совершенно случайно оказался в вашем районе и, проходя мимо, решил зайти и поздравить с наступающим. Если не возражаете.

И зашел. Минут через пятнадцать Екатерина услышала звонок, открыла дверь и увидела на пороге Леонида Максимовича — в снегу, продрогшего, с красным носом. В правой руке он держал большой портфель, а в левой — длинный сверток.

— Вы что, в засаде сидели? — спросила Екатерина неприветливо. — Похожи на снежную бабу.

— А что, по-вашему, снежные бабы сидят в засаде? Сказали бы хотя бы — на Деда Мороза! — вдруг лицо его сморщилось, он стал хватать ртом воздух, издавая отрывистое «ах-ах», и оглушительно чихнул, раз, еще раз, и еще, и еще. — Не подходите ко мне, Екатерина Васильевна, — простонал он между приступами, — не нравится мне, как я чихаю! Может, какой-нибудь новый вирус из космоса занесло, а я и подхватил!

Отчихавшись, он снял пальто, повесил его на вешалку, забросил наверх шарф и шапку. Вытащил носовой платок, вытер лицо. Подошел к зеркалу. Поправил волосы. Некоторое время внимательно рассматривал свое лицо, потом — язык и наконец сказал озабоченно:

— Язва, видимо, разгулялась! Не ко времени!

Екатерина без теплоты наблюдала за его маневрами, безошибочно угадав в них желание помириться.

— Ну-с, а вы, Екатерина Васильевна, готовы к встрече Нового года? — светским тоном продолжал Леонид Максимович, усаживаясь на диван. Усевшись, потянул за ухо спящего Купера, сказав при этом: — Ах ты, зверь!

— Готова! — кратко ответила Екатерина. — Чай? Кофе?

— Чай! Большую чашку и очень крепкий. С коньяком и лимоном!

— Есть, гражданин начальник!

— Почему «гражданин»?

— Я же под домашним арестом.

— Ну, какие пустяки! Какой домашний арест! Я же пошутил тогда, а вы и поверили. Вы — наш самый ценный секретный агент с дамскими логикой и интуицией, который очень помог следствию. В американской полиции, например, привлекают ясновидящих, а до женской логики не додумались.

— Ничего не помогла! А разве следствие уже закончено?

— Ну что вы! Там еще работы непочатый край! — Он посмотрел на Екатерину и спросил прямо: — Обижаетесь?

— Обижаюсь, — также прямо ответила Екатерина.

— Но хоть понимаете, что я был прав?

— Понимаю, но…

— Всегда есть «но», которое портит всем жизнь, как ложка дегтя! Я же о вас пекся! Вы не представляете себе, насколько близко вы подошли к краю. Даже не подозревая о том! Ну как, я прощен? Я, может, жизнь вам спас!

— Посадив под домашний арест!

— Но ведь под домашний же, а мог ведь и куда подальше упечь! Для пользы дела. Так что скажите спасибо!

Они помолчали. Леонид Максимович помешивал ложечкой чай.

— Знаете, Екатерина Васильевна, — начал он, — вы как ребенок, который нашел золотую монету и сменял ее на оловянного солдатика.

— Какого еще солдатика?

— Ну, это я образно выражаясь. Имея в виду, что вы не знали ее ценности.

— Что-то я не вижу никакой монеты!

— Ну вот, вы не только не осознали ее ценности, но и вовсе не заметили!

— Леонид Максимович, а вы собираетесь арестовать Ситникова?

— Александра Павловича? А что, стоит?

— Не знаю. Я вам все рассказала! Он — единственный, кто мог это сделать, у кого был мотив. Да просто некому больше!

— Какой мотив? Мне ничего не известно о его мотивах!

— Я неудачно выразилась! Я хочу сказать, что он был настолько близок к ним всем, что все эти убийства близких людей как-то взаимосвязаны… — Она замолчала, не зная, как закончить фразу.

— Близкие люди, близкие убийства! Виноват, не понял! А вы верите, что он убийца? Или, решив, что с ним не все чисто, «сдали» его нам, как и подобает всякому достойному члену общества?

Екатерина задумалась. К сожалению, убийцы не всегда соответствуют описанию мэтра Ламброзо. Можно сказать, никогда не соответствуют. Они — самые обыкновенные люди. Внутри — другие, но этого сразу не разглядишь.

— Не знаю. Я знаю только то, что я общалась с пятью известными вам людьми. Им всем я послала письма. Я не знаю, убили ли эту несчастную Ларису, приняв ее за Зинаиду, из-за моих писем. Может быть. Ведь до этого ее не трогали.

— А вам не приходит в голову, что ее не трогали по той простой причине, что ее не было в городе? А приехала — и…

— Может, и так, пусть не из-за моих писем. Но все равно, это был тот же, кто убил Алину и Елену. Тот же, кто пытался убить меня. Кто-то из известной вам пятерки! Тот же, кто убил Алину, Елену и Ларису! Ведь ни с кем больше я не встречалась. И не разговаривала.

— Значит, согласно вашей теории убийца — Ситников! А ведь он-то знал Зинаиду в лицо!

— Ну, видел один раз! А в прихожей было темно. Я не знаю, он это или нет, но ему, согласитесь легче это было сделать, чем кому-либо другому! А потом, откуда он мог знать, где в моем доме кухня?

— Да, кухня — это серьезно! А вы верите, что он мог устроить это дикое зрелище?

— Не знаю! Чужая душа — потемки. Но если честно, то не думаю.

— Значит, один из пяти! И главный подозреваемый — Ситников, потому что он сообразил, где у вас кухня! За что вы его так не любите? А хотите, скажу, где вы прячете кухню? Вторая дверь по коридору налево! Ну что, угадал?

— Нет. Совсем не там!

— Ну ладно, это я пошутил. Ваша логика безупречна… для, как бы это сказать, для безвоздушного пространства. Есть вы, есть пятеро предполагаемых убийц, есть три жертвы. Даже четыре, если считать с вами. А вокруг — десятки различных людей: друзья, знакомые, сослуживцы. Знаете, есть такие две замечательные теории, теория распространения информации и теория накопления информации.

— Боюсь, я о них не слышала.

— Это легко. Слушайте. Допустим, вас заинтересовало нечто. Возьмем самый бытовой пример. Чтоб вам было понятнее. («Нахал!» — подумала Екатерина.) Вы решили купить автомобиль. Скажем, «фольксваген» последней модели, знаете, «жучок» такой смешной, одинаковый спереди и сзади. Почему? Ну, не знаю. Фантазия у вас такая. Вдруг увидели в журнале и заторчали, как выражается моя младшенькая. До этого вы его никогда не видели, вам не попадалось ни одного объявления о его продаже, ни одной рекламы, и к вам никто не подходил и не предлагал его купить. И вот вы говорите соседу Стасу: «Слушай, Стас, не знаешь, никто не продает «фольксваген»?» «Не припомню», — отвечает Стас. Ваш вопрос в виде информационной волны ушел в пространство. И через какое-то время к вам начинает поступать информация — то в журнале увидели, то по телевизору, то объявление о продаже где-нибудь на столбе. И в итоге вы становитесь обладателем коллекции материалов по данной теме. Не замечали?

— Не задумывалась. Но звучит интересно. И понятно даже мне! Но… не может ли быть, что вы раньше просто не интересовались этой машиной и информация о ней проходила мимо?

— Браво, Екатерина Васильевна! Конечно, может! Скорее всего так оно и есть!

— То есть теория не выдерживает критики?

— Не выдерживает!

— А кто ее автор?

— Боюсь, что ваш покорный слуга!

— Чувство юмора на мне свое оттачиваете?

— Нет, просто хочу вам напомнить, что мы живем, тесно общаясь друг с другом. И тот факт, что мы годами не видим нашего соседа по лестничной клетке, не значит, что мы ничего о нем не знаем. Согласны? Мы слышим его через стенку. Мы слышим о нем от других соседей. И находимся, более или менее, в курсе его дел. Я вас еще не утомил своими занудными рассуждениями?

— Нет, я вас внимательно слушаю!

— И вот вообразите себе, Екатерина Васильевна, что существует некто, назовем его «мистер икс», который занят противозаконными деяниями. У него есть помощники-соучастники. Алина случайно узнает, чем занимается этот, нет, не «мистер икс», о нем она даже не подозревает, а его помощник. И обещает вывести его на чистую воду. И платит за это жизнью. Затем Елена, зная характер сестры, предполагает, что ту убили. И решает действовать. Трудно сказать, на что она рассчитывала и верила ли в успех, посылая эти письма. Может, просто успокаивала тоску по сестре. Отдавала долг, как она это понимала. И тут возникает вопрос: попала она пальцем в убийцу или нет? Кстати, вы уверены, что она их послала?

— Ну, раз ее убили, то, видимо, да!

— Может быть — да, а может быть — нет! Были соседи, была близкая подруга Зинаида, были и другие, нам не известные, которым она могла сказать что-то вроде: «Я знаю, что Алину убили! Я знаю, как найти убийцу». Могла? Могла! Правда, тот факт, что она не поделилась с мужем, не в его пользу. И писем ему она тоже не отправляла. Зачем? Хотя мне трудно иногда понять женскую логику! Поехали дальше! Ее тоже убивают. Между прочим, это уже установленный факт. Таблетка стрихнина была помещена в коробочку со снотворным — выглядит и то и другое одинаково, — а вовсе не хранилась в листочке из блокнота. Листок был сфабрикованной уликой. И некоторое время спустя убивают также Ларису. Вместо Зинаиды. Причем вы о Зинаиде ничего никому не говорили, а ее, то есть Ларису, убивают. Может быть, Елена кому-нибудь сказала, что есть у нее близкая подруга, у которой она хранит важные документы. И ее бы раньше убили, да она вовремя уехала в Италию. Могло так быть? Могло! Вы можете себе представить, кому Елена могла рассказать о своей подруге или кто знал ее?

— Могу. Галкину и Ситникову. Добродееву тоже могла.

— Умница! То есть в ваш узкий круг из Ситникова, единственного главного подозреваемого по причине знакомства с планировкой вашего дома, добавились еще двое — Добродеев и Галкин! А может, Зинаида Метлицкая сама сказала кому-то: «У меня есть важные документы…» — и тем самым подписала себе смертный приговор? Вы представляете, кому она могла это сказать?

— Понятия не имею. Я же ее совсем не знаю!

— А вместе с тем в ее письме есть весьма интересное местечко… Ну-ка, вспоминайте! Ладно, мы к этому еще вернемся! То есть, я хочу сказать, что, кроме упомянутых трех, вполне может быть еще кто-то, кто знал, что она опасна! Согласны? Гипотетически? Согласны. Вижу по глазам! И вот наконец переходим к вам! Вы простодушно, как рыцарь без страха и упрека, явились на этот карнавал смерти, вошли в круг пляшущих масок — без маски, без оружия, не подозревая, с кем имеете дело, — и заявили во всеуслышание: «Я расследую убийство!» Зинаида оказалась сообразительнее! Взяла и удрала, чем и спасла себе жизнь. Вы отправили письма, вызвав огонь на себя! Как Елена в свое время. Как рыбак, закинули удочку. Вы рыбу, случайно, не ловите? Знаете, у тех, кто работает с компьютером, есть такой прием — нажми кнопку и посмотри, что будет! Кнопку-то вы нажали, но беда в том, что вы с вашей неопытностью даже не поняли, что на вас покушаются! Вы поступили, как врач, прививший себе СПИД (извините за выражение!), и внимательно прислушивались к своим ощущениям. Но так ничего и не поняли. То есть с газом — более или менее ясно. Но если бы вы, не дай Бог, умерли, все бы решили, что это был несчастный случай. Была еще пара моментов, которых вы даже не заметили! И кто убийца, вы не знаете! Расскажу, расскажу, потерпите! Вернемся к газовой атаке. Вы приходите к выводу, что это проделывал кто-то из известного вам круга. Вы же общались только с этими пятью. И все — один из пяти!

— По-моему, вывод логичен!

— Логичен для безвоздушного пространства!

— Я согласна, что мы не знаем, с кем общались Елена и Зинаида, но я-то ведь точно знаю: только эти пять человек знали, чем я занимаюсь!

— А ваша подруга?

— Галка? А она при чем? Неужели вы думаете, что…

— Ну вот, эмоции начались! Я ничего не думаю. Я задаю вопрос, на который нужно ответить — да или нет. Итак?

— Да! Но…

— Достаточно! Кто еще?

— Никто!

— Вы уверены?

— Абсолютно!

— Значит, все-таки один из пятерых?

— Да! Больше некому!

— То есть вы хотите сказать, что больше никого не знаете. Я — за точность формулировок. Ладно, примем в качестве гипотезы! А как же теперь определить, кто убийца?

— Давайте на карамельках!

— Карамельки — это хорошо, но из области догадок. А нам нужны доказательства. Существует ведь некая информация, улика против убийцы. Но нам она неизвестна! И приходится гадать на кофейной гуще. Или на карамельках! Или… что?

— Искать улику!

— Как?

— Алиби?

— Да. Но не всегда срабатывает. Знаете, самое достоверное алиби, как правило, у преступника. Еще?

— Свидетели!

— Браво! И вот тут-то очень помогает статус работника милиции, который дает ему право задавать вопросы. И вот, в результате опроса местного населения, я имею в виду, население вашего дачного поселка, о всех необычных и запомнившихся событиях в ночь газовой атаки, был выявлен пенсионер Злотов (люблю пенсионеров за то, что им до всего есть дело!), который видел машину, иномарку, около часа ночи, в двух кварталах от вашего дома. Номер, правда, ему удалось рассмотреть не полностью, так как в машине на месте водителя кто-то сидел — был виден огонек сигареты, и Злотов не решился подойти поближе. Но мы его все-таки определили — помните, у Чапека: «О, шея лебедя!» и как-то там еще. Погода была прекрасная, звезды, легкий мелкий снег. Джоанна — это его собака — с удовольствием гуляла. «Ждет!» — решил следопыт-общественник. И крутился поблизости, пока не появился мужчина, который сел в машину, после чего машина уехала, а Злотов пошел домой.

— Чья же это машина?

— Вы не поверите!

— Я знаю владельца?

— Да.

— У всех, кроме Галкина, есть машины.

— Да, верно. У многих есть машины. У всей вашей четверки и еще у многих других, о которых вы даже не подозреваете. Вернее, которых не подозреваете.

— Чья же это машина?

— Сказать?

— Сказать!

— Извольте! Эта машина принадлежит… Екатерина Васильевна, а давайте еще поиграем! Даю вам последний шанс вычислить убийцу. Уверяю, у вас на руках все козыри! Согласны? Соглашайтесь!

Екатерина задумалась. Конечно, неприятно расписываться в собственном бессилии. Но… с другой стороны…

— Но я, кажется, исчерпала все свои версии! Даже не знаю…

— Решайтесь! Даю вам десять минут. Начните с самого начала, не упустите ни одной самой маленькой детали… Они иногда говорят больше, чем самые очевидные вещи. Идет?

— Ладно!

— Спросите себя, почему произошло то, что произошло, оглянитесь вокруг в поисках причины! Я чуть-чуть подтолкну вас: первое — ищите поблизости! Второе — вы знаете убийцу! И третье — вспомните всех, с кем общались.

Екатерина закрыла глаза. Мысленно вернулась к началу истории.

«Убита молодая женщина, Алина. Сбита машиной… почему? Я знаю пять человек, у каждого из них была причина желать ей смерти… какая? Любовь… ненависть… Мадам Бодючка! Могла? Да! Запросто! Но… стоп… что-то тут не так! Все эти убийства нельзя рассматривать отдельно! Это, в сущности, одно убийство — убийство Алины, а остальные — уже следствие. Значит, и убийца — один! Это ясно. Бодючка не могла убить Елену. Почему? Это сделал кто-то, у кого был ключ или кого она не побоялась впустить… замок цел, без следов взлома. Это был свой! Ситников, Добродеев, Галкин! Галкина вычеркиваем — он рыдал, когда узнал о смерти Елены… Ситников? Мог! Но он был в Германии, у него алиби, а кроме того… убить Алину? Не верю! Зато он знал, где у меня кухня… А Зинаиду? Не то… все-таки он видел ее раньше… и не так уж там было темно… Добродеев? Елену — мог. Зинаиду-Ларису? И да и нет! Убить, может, и смог бы, но сразу сбежал бы… трус! А в случае с Зинаидой, то есть Ларисой, действовали очень хладнокровно… а если… Алина знала… что? Теперь убита Елена… почему? Узнала, кто убийца сестры, и стала ему угрожать… искать нужно поблизости… сестры… их мужья! Стоп… в этом что-то есть! А что, если Галкин, сброшенный со счетов ввиду его ничтожества… Галкин! Ну, допустим… что же такое он мог сделать? Торговал человеческими органами? Убил пациента? Подпольные аборты? Глупости… кроме того, он ведь не гинеколог! Сейчас… сейчас… что еще? Пьяница… алкоголик… неудачник… А! Наркоман! Что Юрий тогда, в больнице, сказал о нем? «Перешел на более сильные возбудители!» Вот! Кажется, есть! Неужели… наркотики? Горячо! А почему бы и нет? Алина узнала, что он наркоман, стала угрожать… Он сообщил своему дилеру… тот — шефу, главарю, или как его там в газетах пишут — наркобарон! Вот! Наркобарону! (А бывают у нас здесь «наркобароны»? Или это только в Америке?) Отсюда его истерика… чувство вины! Он понял, что Елену убили те же люди… и покончил с собой!»

— Леонид Максимович, — вдруг говорит Екатерина, — а Галкин не оставил письма или записки?

— Оставил! Разве я не говорил?

— Нет, по-моему. А я могу его увидеть?

— Письмо у меня на работе. Но я могу процитировать одну фразу, которую запомнил наизусть: «Я ненавижу этого старого Лицедея («Лицедея» — с большой буквы) и тех, кто стоит за ним!» Правда интересно?

— И кто этот Лицедей?

— Он не назвал ни одного имени!

«Лицедей… Зинаида — лицедейка… Повсюду одни лицедеи! Жизнь театр! Что говорил Леонид Максимович о письме Зинаиды? Что-то там было… ключ… она пишет о Елене и о себе… о ком еще? Ни о ком больше… кажется… В самом начале о том, как она узнала о смерти Елены… вот! Соседи сказали! Кто именно? А может, Лицедей? Они же из одного цеха! Вряд ли совпадение… и если Лицедей и дилер — одно и то же лицо… А что? Кажется, получается! Он ей рассказал о смерти Елены, как и мне в свое время! А она ему — что-то о пакете, оставленном Еленой… могла ведь… а Лицедей сообщил шефу… и тот решил убрать ее… Допустим! А как это выглядит технически? Кто убивает? Можно нанять профессионального киллера… Но говорят, у них свой почерк, а здесь — разные убийства… не получается… Может, Лицедей? Стар он для таких вещей… но отравить… вполне может… пришел к Елене, они ведь дружили… попросил снотворное, спать, говорит, не могу… и положил таблетку стрихнина… среди других… Мог ли он? Как он о ней тогда говорил… и выспрашивал меня… настырно… что-то в нем было такое… скользкое… и как он вдруг… словно шарик, из которого воздух выпустили… Мог! Лицедей! Сбить машиной — нет… а отравить — мог! И Ларису — вряд ли… А может, сам шеф? Кто? Из пяти, известных мне? Пошли по второму кругу… Мадам Бодючка? Нет! Не ее уровень! Игорь Петрович? Да! Но… стоп! Его же не было в городе! Лидия Антоновна… когда я ей звонила… что же она сказала? А, билет на самолет ему заказала… на пятнадцатое декабря… Лариса была убита шестнадцатого… Ситников? Мог! Но… во-первых, он знал Зинаиду в лицо… и так далее… А потом эта извращенная эстетика! Лилии… свет… Ситников, с вечно расстегнутой верхней пуговицей на рубахе, полураспущенном галстуке… нет! Скорее Добродеев! Не думаю… нет! Он трус! Ни за что бы не остался там после убийства! А убийца не торопился… какую сцену устроил… придумал в своем больном воображении… Что-то тут еще… какая-то мысль… ага! Почему ее тащили? Причину я вижу только одну! Убийца не мог се поднять! И еще… Что? Сейчас… сейчас… запах! Ну да, запах… Одуряюще, тошнотворно пахли лилии! Нет! Не лилии! Неужели? Не может быть… Ах! Все!»

— Знаю! — Последнее слово вырывается вслух.

— Знаете? — Леонид Максимович полон любопытства. — Вы уверены? У вас еще две минуты осталось!

— Знаю!

— Откуда?

— «Ессеи Мияки»!

— Что?

— Духи такие! Японского дизайнера, раньше он только по дамской одежде был, а теперь еще и духи. Я все время чувствовала, как что-то ускользает от меня… Какое-то ощущение… В ванной комнате пахло ее духами… она, наверное, там пряталась… Боже мой! Теперь мне все ясно! И эта внезапная дружба, и пепел сигареты в кофе… с ядом?! И если бы Галка не примчалась… я бы этот кофе выпила! — Екатерина замолкает и вопросительно смотрит на Леонида Максимовича.

— Браво, Екатерина Васильевна! Вы уложились в восемь минут! Да, вам повезло с подругой! А как вы сообразили?

— Даже не знаю! Постепенно! А потом вдруг… вспомнила лилии… запах очень сильный, и вдруг как вспышка — духи! Это — наркотики?

— Да! Стоило ей попасть в наше поле зрения, как пошла информация. Знаете, есть такой закон накопления информации?

— Знаю, знаю! Значит, только то, что она неосторожно поставила машину чуть ли не рядом с моим домом…

— Нет! Не только! Но… вы своими вопросами ставите меня в неловкое положение! Я не имею права отвечать! — вскричал Леонид Максимович в отчаянии. — Вы толкаете меня на должностное преступление! Ну ладно, так и быть… но только никому! Ни-ни! Ни словечка! Разве только Галине Николаевне… Так вот, ваш друг Добродеев явился с повинной!

— Добродеев? С повинной? Он что, тоже с ней?

— Увы! С ней!

— Но почему?

— Причина стара, как мир! Шантаж! Страшная это сила, Екатерина Васильевна. Еще один ваш друг, Лицедей Ненахов, снялся когда-то в порнофильме, причем с мальчиками, что гораздо хуже по нашим моральным меркам. А Веронике попалась в руки одна из копий. Ну и вот, соучастник готов! А с Добродеевым тоже складно вышло… Вы же знаете его — болтлив и самовлюблен… из породы тех, кто ради красного словца продаст все и вся! А тут такая замечательная женщина, как Вероника! Слушает, восхищается, ахает! А потом предъявляет кассету с записью его болтовни. Только это уже не болтовня, а коллекция компрометирующих фактов против сильных мира сего в изложении всеобщего друга Добродеева. Пригрозила, что отправит по почте всем героям его рассказов. Представляете? И вот вам и второй верный помощник! Им обоим цены не было! Один действовал в мире богемы, другой — в мире бизнеса. Ну а кроме того, и деньги немалые… А Добродеев, при всех его достоинствах, человек довольно легкомысленный… из тех, кто сначала делает, а потом… старается не думать о содеянном, надеясь, что оно само как-нибудь рассосется… да и трусоват изрядно. Но окончательно понял, куда вляпался, когда получил задание разобраться с вами… он не спал всю ночь… думал и наконец сообразил, что убийство Алины и Елены и ваше взаимосвязаны… И он оказался перед трагическим выбором: вы или Вероника! Я шучу, Екатерина Васильевна. Не думаю, что он мог причинить вам вред… Не та порода. Он Веронику как огня боялся. И совсем уж было решил удрать, как вдруг вы! Ну… и последующая прогулка на лесное озеро.

— Ну и что теперь? Она арестована?

— Нет. Ей предъявлено обвинение в хранении и продаже наркотиков. Но она на свободе.

— А убийства?

— Убийства нужно доказать. Убийство Алины доказать практически невозможно. Важный свидетель Галкин умер. Убийство Елены… тоже сомнительно… так, домыслы, догадки…

— А что говорит Лицедей?

— Ничего. Лицедей в больнице с обширным инфарктом. Будущее его темно и безрадостно. Если оно у него вообще есть…

— А признание Добродеева?

— Цена ему невелика. Вероника заявила, что он ее оговорил, так как она якобы не уступила его домогательствам. Видите ли, Екатерина Васильевна, свидетелей найти трудно, кто ж вам признается, что употребляет наркотики. И получается, его слово против ее. С хорошим адвокатом… а у нее, поверьте, будет лучший, которого можно купить за деньги. У нее взята подписка о невыезде, чем она была очень недовольна. Переживала, что срывается поездка на курорт, куда-то на юг Европы.

— И ничего нельзя сделать? Вас — целая армия, и вы так беспомощны?

— Ну, не так уж и беспомощны. Но закон в руках ловкого судейского — о, это большая сила!

— Ну ладно, Алина — это давно было, с Еленой — не все ясно, но убийство Ларисы? Там же столько следов осталось! Неужели вы позволите ей выйти сухой из воды?

— Успокойтесь, Екатерина Васильевна! Не расстраивайтесь. Будем работать… Я тут несколько сгустил краски, чтоб вы прочувствовали, как нам трудно живется, а вы сразу и поверили! Хотя, конечно, наша служба не мед.

— Леонид Максимович, а у нее с психикой все в порядке?

— Я все ждал, когда же вы спросите о ее психике. Она нормальна. Но лечилась у психиатра. Я видел ее карточку — повышенная возбудимость, немотивированная агрессивность… в общем, целый букет. Кстати, ее муж трагически погиб шесть лет назад…

— Как?

— Задохнулся в гараже. Кто-то захлопнул дверь… решили, что несчастный случай, дети, возможно, играли рядом…

— А она где была?

— Представьте себе, дома! Не пыталась сбежать, не отправилась ночевать к подруге или к изголовью больной мамы. Сказала, якобы даже не знала, что муж вернулся. И что самое интересное — в гараже было установлено передающее устройство на случай грабежа, а в гостиной — приемник, по которому слышно все, что там происходит!

— И вы думаете, что она слышала, как он там…

— Вполне допускаю! Правда, она сказала, что устройство это целую вечность не включалось.

— Она ненормальная! Я уверена, что Ларису убила именно она! Извращенная садистка! Но вы же не можете судить ее, если она психически неполноценна! Значит, ей все сойдет с рук?

— Я не сказал, что она психически неполноценна. Я сказал о ее наклонностях. Это далеко не одно и то же.

— Но вы же сами сказали, хороший адвокат…

— Тоже верно! Но… поживем — увидим! Ох, заболтался я с вами! Восьмой час!

— Постойте! А Добродеев?

— О, Добродеев! Этот мне определенно нравится! После неудачного покушения на вас на лесном озере…

— Он признался, что пытался меня убить?!

— Нет! Кто ж в таком признается! Хотя вряд ли, не думаю… И я, как уже сказал, склонен ему верить.

— А зачем он тогда повез меня на озеро?

— Ну, чтобы, как он говорит, отчитаться перед начальством. Неудачное покушение все-таки лучше, чем никакое. А вообще он ничего не собирался предпринимать и подумывал о бегстве. Но вы так удачно попались ему на глаза, что грех был не воспользоваться случаем… А после поездки на озеро ушел в подполье — на целых четыре дня, говорит, «выдерживал мучительную борьбу со своей совестью». В итоге совесть победила, и он пришел к нам. Я думаю, он прятал золотишко и деньги на всякий случай.

— А если б меня убили за эти четыре дня?

— Екатерина Васильевна, мы с вами мыслим одинаково! Я задал ему тот же вопрос… Ну, он нашел десятка два убедительных доказательств тому, что этого не должно было случиться никогда, потому что не должно было случиться никогда, и прочая, и прочая. В детстве, помнится, я учил стишок про бедного Ваню, который был трусоват… Ваш бедный друг, Алексей Добродеев, страдает той же слабостью. Еще вопросы будут?

— Будут. Вернее, будет.

— Ладно, давайте. Но только один.

— Леонид Максимович, неужели женская логика так уж отличается от мужской?

— Кто вам сказал подобную глупость?

— Да вы же сами!

— Нет, голубушка, Екатерина Васильевна, я даже не упоминал о мужской логике. Я говорил о женской логике и логике вообще!

— То есть мужская логика и логика вообще — это одно и то же? А вы можете привести хоть один пример женской логики?

— Наблюдая свою жену, двух дочек, коллег по работе, сколько угодно! Ваше решение послать письма! Ни один мужчина до этого не додумался бы… Ну да ладно, слушайте задачу, логическую задачку для детей младшего возраста. Дано: три мальчика — Вася, Саша и Коля. Васе пять лет, и он не умеет ни читать, ни писать. Саше тоже пять лет, и он тоже не умеет ни читать, ни писать. Коле — пять лет, и он… Умеет ли он читать и писать?

— Не умеет! — вырвалось у Екатерины.

— Вот видите! — обрадовался Леонид Максимович.

— Подождите, я поторопилась! — взмолилась Екатерина. — Эта задача не имеет решения. Этот ваш Коля может уметь читать, а может и не уметь!

— Вот именно!

— И на основании подобной дурацкой задачки вы делаете вывод о женской логике? — перешла в наступление Екатерина. — Это просто ловушка, и я уверена, что в нее попадаются не только женщины.

— Екатерина Васильевна, умница вы моя! Конечно! Вы абсолютно правы. Это была просто шутка. Но как бы то ни было, после встречи с вами и Галиной Николаевной мои убеждения поколебались. Вы уверены, что не хотите идти к нам работать? Подумайте! После ваших опасных приключений цивильная жизнь покажется вам пресной.

— Не покажется! У меня новый клиент! Из Японии.

— Откуда? Из Японии? Вас и там уже знают? Ну-ка, ну-ка… если не секрет!

— Японская девушка Норико Морикава и ее престарелый папа собираются к нам и нанимают меня… как бы это выразиться…

— Телохранителем?

— Вроде того. Сопроводителем. Хотите, прочитаю вам их письмо?

— Конечно, хочу!

Минут двадцать они обсуждали письмо из Японии. Наконец Леонид Максимович решительно поднялся с дивана и со словами: «Гоните меня в шею, и причем немедленно!» — направился в прихожую.

Уже в прихожей он протянул ей длинный сверток из синей оберточной бумаги и сказал:

— Это вам, с Новым годом! Совсем забыл, чуть с собой не унес!

Екатерина развернула сверток. Внутри были темно-розовые гвоздики в облаке аспарагуса, пахнущие нежно и пряно.

— Спасибо! И вас с Новым годом! Хорошо вам встретить! Вы домой?

— Ну что вы! Назад, в засаду! В девять ноль-ноль будем брать особо опасного преступника!

— Шутите все! Вам в постель надо!

— Точно! Когда разойдутся гости. Люблю встречать Новый год дома. Чтоб не возвращаться домой под утро. А вы? В гости?

— Еще не знаю. Не решила.

— Одной под Новый год никак нельзя! А что ваша подруга?

— Зовет. Наверное, к ней пойду.

Уже одевшись, Леонид Максимович, словно в нерешительности, помедлил, расстегнул портфель, достал пачку писем, перетянутых аптечной резинкой, и протянул Екатерине:

— Вот!

— Что это? Неужели… мои письма? — спросила ошеломленная Екатерина, перебирая конверты. — Но… откуда?

— Как, по-вашему?

— Галка?

— Галина Николаевна. Позвонила мне после той исторической встречи втроем и сказала, что ей необходимо срочно меня увидеть. Пришла и принесла письма. Призналась, что не решилась бросить их в почтовый ящик. Рука не поднялась. Побоялась! А теперь, сказала, даже рада этому факту, так как это, несомненно, облегчит вашу участь — раз письма не были отправлены, то нет и состава преступления. И суд вас оправдает.

— Но почему она мне ничего не сказала?

— А вы бы согласились?

— Нет, наверное. Не знаю. Нет!

— Вот видите!

— Но… это же… предательство! Она не имела права решать!

— Нет, это скорее ложь во спасение! Насчет права не знаю! И я ведь мог промолчать, правда? Но я решил, что в данном случае, честность — лучшая политика[24], как говорят англичане. Правда, у них это получается в рифму. А друзьям всегда лучше говорить правду.

— Но ведь она солгала!

— Рано или поздно она бы вам все равно призналась. Ведь за вас боялась. Ее можно понять. Я лично ее понял.

— Значит, мои письма ни при чем?

— Получается, так. Но мысль сама по себе была очень интересной! Я занесу этот случай в анналы своей следственной практики.

— Как образец женской логики?

— Нет, как потрясающе интересный эксперимент! Я чувствую, что если сию минуту не уйду, то останусь встречать новый год с вами! Всего вам доброго в новом году, оставайтесь с Богом, как говаривал мой дед.

Леонид Максимович раскрыл дверь и вышел в морозную темноту улицы. Екатерина, задумавшись, постояла минуту-другую в прихожей, потом заперла дверь, погасила свет и вернулась в комнату.

Потом позвонила Галка. Звала к себе. Кроме детей, будут еще Аля, та соседка, которая ходит в клуб знакомств, и девочка, подружка Павлуши. Может, заглянет на огонек папа Веник. Если вспомнит. И все. Больше никого. Екатерина слегка позавидовала Галке — и без гостей полон дом! А тут один Купер, да и тот скорее всего уйдет на ночь в свою кошачью компанию… И подумала, что, может, права Галка, когда говорит, что работа никогда не заменит ни семьи, ни детей… И все эти эмансипированные бабы, которые утверждают это, просто врут — а что им еще остается? Последнее время голос у Галки был слегка виноватый, и теперь Екатерина знала почему. Она сказала, что придет. Мысль о встрече нового года в одиночестве была невыносима. Галка обрадовалась и тут же попросила захватить майонез. Забыла купить.

А Екатерина все ждала… Было уже около десяти. И Екатерина сказала вслух, обращаясь к телефону:

— Даю тебе еще десять минут. Если через десять минут ты не оживешь, я ухожу встречать новый год к своей подруге детства Галине.

Через шесть минут телефон зазвонил, по-видимому, испугавшись. Екатерина коротко вздохнула и протянула руку к телефону.

— Да! — сказала она официально. — Я вас слушаю!

— А… — услышала она знакомый голос, — добрый вечер!

— Добрый вечер!

— Вот звоню, хочу поздравить с Новым годом…

— Спасибо. И вас с Новым годом.

— Желаю вам счастья в личной жизни и больших творческих успехов!

— И вам того же!

— А вы что, никуда не идете? Или гостей к себе ожидаете?

— Иду. Вообще-то я уже собиралась уходить…

— А я, когда собираюсь уходить, никогда не беру трубку, мало ли что… — В его голосе ей чудится как бы насмешка, и она уже жалеет, что взяла трубку.

— Хорошее правило!

— Да, неплохое. А… — начинает он и смолкает. Наступает пауза.

— Послушайте, — вдруг решается Екатерина, — а зачем вы меня дернули за волосы?

— Низачем. Я не вас дернул, а себя…

Как ни странно звучит эта фраза, Екатерине кажется, что она понимает, что он хотел сказать.

— Я тоже хотел спросить, — продолжает он, — а почему…

— Нипочему, — перебивает Екатерина, — просто название нравится! Всем нравится. Да, придумала сама.

— Понятно… — тянет он и после небольшой заминки продолжает: — А что, если…

— Да! — выпаливает Екатерина раньше, чем успевает сообразить, что делает.

— Тогда я сейчас приеду?

— Да!

— Буду через пять минут!

— Подождите, меня же подруга ждет! — спохватывается Екатерина.

— Возьмите меня с собой!

— Я подумаю!

— Кладите трубку, — говорит он, — вы — первая! Или давайте вместе — три-четыре!

Екатерина бежит в спальню, раскрывает шкаф, торопясь, перебирает платья. Не то… не то… совсем не то… вот это разве… нет! Вот! То, что нужно — черное, длинное, с глубоким узким вырезом на груди и высокими плечами. Купленное по случаю у Славочки, жены «королевского охотника», той самой, которая познакомила Екатерину с воинствующей феминисткой из Америки, Miz Родой Коэн. Она подходит к зеркалу и прикладывает платье к себе. Очень даже… неплохо! Из зеркала на нее смотрит молодая женщина с сияющими глазами, такая… хрупкая, взволнованная и… и… беззащитная! Не неплохо! Просто потрясающе! Склонив голову набок, Екатерина не без удовольствия рассматривает незнакомку в зеркале. «Очень сексуальное», — вспоминает она Галкино определение. Никогда не надеванное именно по этой причине. Наверное, пора его наконец надеть.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Из стихотворения Н. Гумилева.

2

Имеется в виду Ф.И. Шаляпин.

3

У. Шекспир. Сонет 66. Перевод С. Маршака.

4

«Все мое ношу с собой» (лат.).

5

Часть фразы «О мертвых либо хорошо, либо ничего» (лат.).

6

Удачное словцо (фр.).

7

«То mother» — относиться к кому-либо по-матерински (англ.).

8

Как дела? Рада познакомиться! (англ.).

9

Замечательно! У вас хороший английский! Что мне нравится в вашей стране, так это то, как быстро вы учитесь! Четыре или пять лет тому назад я встречала очень немногих, кто говорил бы по-английски. А посмотрите сейчас! А ваши женщины просто замечательны! (англ.).

10

Мисс Катерина — владелица детективного агентства (англ.).

11

Детективного агентства? Вы шутите! Это просто замечательно! Расскажите мне про ваше агентство! Я верю в женщин! Я терпеть не могу, когда говорят о женских и мужских профессиях. Работу должен делать тот, у кого она получается, независимо от пола! Как насчет завтра? Минуточку! Завтра, завтра, что у нас завтра? Ох, Катерина, извините! Я не смогу, занята… А послезавтра? Черт! У меня ленч! Что же нам делать? (англ.).

12

Миз Рода, я не уверена, что смогу. Может, как-нибудь в другой раз? (англ.).

13

Хорошо! Я вернусь сюда в марте, числа 10-го или 15-го. Давайте, 12-го! В час дня? А можно вашу карточку? (англ.).

14

Прекрасно, буду с нетерпением ожидать нашей встречи в марте! Всего хорошего! (англ.).

15

У. Шекспир. Сонет 130. Перевод С. Маршака.

16

Tiger, tiger, burning bright.

In the forest of the night,

What immortal hand and eye

Could frame thy fearful symmetry?

17

Приди ко мне (лат.).

18

Закон суров, но это — закон (лат.).

19

Роман Гуль — писатель, литературный критик, эмигрант.

20

Барух — колледж в Нью-Йорке.

21

Из стихотворения Э. Неудачника.

22

Навязчивая идея (фр.).

23

Группа, отвечающая за интегрированную библиотечную компьютерную систему.

24

Honesty is the best policy.

Content

Инна Брюсова
Королевская охота

Глава 1 НАЧАЛО ВСЕХ НАЧАЛ…

Глава 2 СИТНИКОВ И ДРУГИЕ

Глава 3 ТЕОРИЯ ПОИСКА С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ЖЕНСКОЙ ЛОГИКИ

Глава 4 НА ФОНЕ ПУШКИНА СНИМАЕТСЯ СЕМЕЙСТВО…

Глава 5 ДРУГ СЕРДЕЧНЫЙ, ЮРИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ

Глава 6 ЕКАТЕРИНА И ГАЛКА

Глава 7 АЛИНА

Глава 8 ЛЮБОВНИКИ…

Глава 9 …И МУЖЬЯ

Глава 10 БОЛЬНИЦА ДЛЯ ИЗБРАННЫХ

Глава 11 СВЯЩЕННЫЕ ЧУДОВИЩА

Глава 12 «ЗРЯ НЕ БРОСАЙ СУДЬБЕ ПЕРЧАТКУ…»

Глава 13 ОХОТНИК В ЗАСАДЕ

Глава 14 КОШМАР НА УЛИЦЕ ВЯЗОВ

Глава 15 ЛЕСНОЕ ОЗЕРО

Глава 16 СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ

Глава 17 СЛЕДСТВИЕ ЗАКОНЧЕНО, ЗАБУДЬТЕ…

Примечания