Маори Рене

Темные зеркала. Том второй

Подземелье

Пролог

Пространство и время пронизаны множеством связей. Нет ни одного живого существа или предмета, которые не имели бы в своем существовании неких ниточек, связывающих его с другими объектами, порой совершенно чуждыми ему и его настоящей жизни. Но что стоит это настоящее без тянущихся вглубь прошлого, в стороны и в будущее невидимых связей, тысяч каналов, которые собирают мир в единое целое. Если графически представить любое существо, то оно окажется похожим на муху, запутавшуюся в паутине. А если пойти дальше и изобразить мир – то он окажется коконом, прошитым бесконечными нитями, коконом, созданным из них. Вселенная – единый пульсирующий организм, где каждая клетка существо, обладающее собственной памятью и волей, ежесекундно получающее свой опыт из жизни других, таких же клеток, чья информационная целостность, постоянно нарушается притоком знаний и умений извне по бесчисленному количеству каналов. Чаще всего это существо даже не догадывается об истинном источнике той или иной мысли, приписывая неожиданно обретенное знание лишь своему интеллекту и хитроумию. Я знаю, что вы мне на это ответите. «Банально», – скажет эстет. «Банально, – отвечу я, – как и все естественное. Потому что не требует, будучи естественным, долгих философских рассуждений и безудержного полета мысли, чаще всего бесплодного и формального». Нет, господа, я не намерен смаковать лишь словесные находки и каламбуры, я не эстет. «Тяжело написано, и скучно читать», – скажет обыватель. «Что ж, не читай, – отвечу я, – как говорил один бард «как дышится, так и пишется». Я дышу в таком ритме, и синхронизировать свое дыхание с вашим не намерен». История, которую я хочу рассказать, произошла в действительности, хотя, возможно, что те, кто пережил ее, запомнили эти события иначе. Возможно, способность нашего сознания стирать из памяти ужасное и необъяснимое, сыграла с ними свою шутку. Но я утверждаю, что все было именно так. Я видел это, и могу ответить за каждое слово, представленное вашему вниманию.

В тот день, я неожиданно для себя забрел в парк. Может быть, усталость последних дней заставила меня свернуть с пыльных улиц на эту, покрытую зеленой травой лужайку, затененную парой десятков деревьев и кустов. Я неудобно пристроился на жесткой скамейке посреди пустынного в этот час парка. Солнце планомерно сжигало редкие деревья. Стволы их странным образом были наклонены в одну сторону, словно они росли и мужали под вечным ветром, раз и навсегда выбравшем для себя единственное направление. Но воздух стыл в недвижности, и это замороженное движение деревьев казалось насмешкой над чаяниями измученной зноем земли. Достав блокнот, я в который раз пытался записать некий поэтический призрак – одну только фразу, которая мучила меня уже в течение нескольких дней и ночей. Но слова опять выходили плоскими и бесцветными, и их черно-белый рисунок неприятно поражал меня. Это был один из периодов творческого бессилия, которые преследовали меня на протяжении всей сознательной жизни. Я перечитывал написанное, и морщился от отвращения к самому себе. Только несколько минут назад, когда я шел вдоль набережной, мне вдруг показалось, что неожиданные мысли достойны того, чтобы быть запечатленными на бумаге. Но чуда не произошло. «Какая галиматья, – подумал я. – Почему это такие красивые и возвышенные мысли на бумаге становятся плоскими как блин? Не иначе, как есть в этом какая-то тайна…»

И вдруг застыдился, скомкал листок и бросил его в урну, словно кто-то невидимый мог появиться за спиной и прочитать это. Но вокруг никого не было, если не считать нескольких кошек, греющихся на дорожке, да семейной пары ворон, заворожено глядящих на колпачок шариковой ручки, поймавшей луч солнца. Я ухмыльнулся и призывно помахал им орудием нелегкого писательского труда. Вороны словно загипнотизированные такой неземной красотой, сделали несколько коротких шагов к скамейке и снова выжидающе замерли. – Вот-вот, – сказал я им, охваченный каким-то ожесточением, – Блеск, антураж.… А умные мысли вам не по вкусу. Ну, нет у меня легкости. И вообще, я ленив, чудовищно ленив. Так, что от меня «сериалов» не дождетесь! Вороны сделали вид, что не понимают о чем речь, а может, и вправду не понимали. А я вдруг увидел себя со стороны, изливающим желчь на ни в чем неповинных птиц, словно злобный святой Франциск. То есть сам Франциск злобным не был, просто я почувствовал себя его антиподом. Не нравилось мне все, написанное мной в последнее время. Не нравилось и все тут. Словно бы искра божья исчезла.

Я знал, что за желчными рассуждениями притаилась обида на жизнь. «Отвращение ко всему сущему», – заворожено бормотал я. Отвращение ко всему сущему. Слова напоминали молитву. И никакие разглагольствования об объективности, правдивости, законах не могли затереть эту единственную правду, которая держала меня за руку, не давая излить на бумагу накопившиеся впечатления. Так как эти впечатления вызывали отвращение. Это было предчувствием надвигающейся депрессии. То, что всегда вызывало у меня приступ паники и отчаяния, потому что именно в такие моменты я точно осознавал свое бессилие и никчемность, радужные перспективы гасли, и я знал, что впереди только безрадостное существование меня усредненного, меня бездарного. И как следствие этого состояния я увидел, что свет в глазах меркнет и действительность темнеет, словно усыпанная пеплом. Я зажмурил глаза, пытаясь отодвинуть начинающийся приступ моральной тошноты, но когда вновь взглянул на парк – понял, что тени от деревьев и вправду стали прозрачнее. К тому же кошки нервно скрывались в кустах, противно крича и поглядывая на небо. Снялись и упорхнули вороны. Какая-то струна в мозгу вдруг завибрировала созвучно возникшему мистическому духу в природе. Словно перед грозой. Но, скажите на милость, какие грозы в Израиле в середине лета? Я вслед за кошками поднял глаза к небу и увидел, что солнце превратилось в узкий слепящий серп. Это было солнечное затмение, о котором писали в газетах, и которого я сам ждал, да позабыл. Всего-навсего затмение.…

А вот и зрители. Я не заметил, как парк стал наполняться любопытствующими. Они стояли там и сям под деревьями, сидели на скамейках, одинаково подняв лица к небу. Этакая напряженная постановка спины и шеи, словно стоит чуть-чуть расслабиться, и захватывающее зрелище исчезнет вовсе. Их лица казались плоскими в стертом свете, разрезанными черными полосками специальных очков. И что было самым странным – крикливый средиземноморский народ казался в эти мгновения на редкость молчаливым, даже переполнявшие их чувства, они выражали шепотом. Или мне, погруженному в свои мысли только так казалось?

Вокруг быстро темнело. Неправдоподобно быстро. И хотя в любое другое время я бы с радостью смотрел и смотрел на необычайно мрачное и красивое явление, в этот раз состояние природы и моей души звучали в унисон, и от этого становилось еще тяжелее. Я бы назвал это «моим персональным концом света». Поэтому я поторопился уйти. Хотя знал, что затмение не ограничивается лишь пределами парка. У самого выхода я почти столкнулся с молодой парой. Они были без очков и рассматривали солнце через матовый пластиковый кружок. Глаза мои на мгновение задержались на тощем мужчине, скользнули по невысокой невыразительной женщине. Подумалось, что это, скорее всего русские. Много русских в Тель-Авиве. Вот тогда меня впервые и посетило это странное чувство, словно кто-то вдруг дернул за ниточку, привязанную где-то в районе сердца. Тогда я еще не знал, что так о себе дает знать тот самый канал, связующий нас с кем-то или чем-то.

1

– Ищите, ищите, – говорил Вайнтрауб, глядя куда-то поверх моей головы. – Прошли те времена, когда редактор направлял на задание. Наша газета, сами понимаете, рассчитана на тех, кто еще не выучил иврит и вынужден читать по-русски. Стало быть, наши читатели пенсионеры и новоприбывшие репатрианты. Горяченькое мы берем из местной прессы. Смягчаем, конечно... И вам не следует пугать их всякими парадами секс-меньшинств или игорными домами.

– Парады и в окно можно увидеть, – ядовито заметил я, – И где эти толпы перепуганных пенсионеров? Они вам злобные отзывы пишут на здешние нравы?

– В том-то и дело, что не пишут. На ваш материал о голубом борделе не было ни одного отзыва. Мы и опубликовали его только потому, что мастерски был написан. Ну, к чему это искусство ради искусства? Вы мне так напишите о наболевшем… Вам же дали рубрику в женском журнале, – с нажимом произнес он. – Вот и пишите. Редактор довольна, Все хвалят. О чем еще мечтать? Каждый месяц – огромный материал на разворот с картинками, а то и больше разворота… Да многие о таком лишь мечтают!

Вайнтрауб сладострастно почмокал губами в бороду, и я понял, что хочу его убить. С плохо сдерживаемой злостью в голосе я сказал:

– Не желаю больше писать о моде. Я в ней не разбираюсь. Где я, а где мода? Восемь материалов о туфлях и белье. Достаточно, не желаю! Могу и вовсе не писать. В штат вы меня не берете. Я лучше книгу писать стану и проживу без вашей газеты. Сто шекелей в месяц за разворот. И никакого удовлетворения. Мне жаль моего времени. Ах, как жаль! К черту!

Я чувствовал, что еще минута и взорвусь, лопну от злости. Должно быть, он это заметил, потому что вдруг сказал примирительно:

– Ну-ну, бог с вами. Не кипятитесь. Сделайте-ка несколько материалов о ночных клубах. Всякие тематические дискотеки, любительские клубы. А если проникните куда-нибудь, о чем русские понятия не имеют – буду только рад. Развлеките молодежь. Но, – он угрожающе поднял палец, – ничего оскорбительного или неприличного. Держитесь в рамках.

Четыре года я мыкался по редакциям немногочисленных русских газет. Это можно было назвать просто – «бермудский треугольник», потому что вариантов было всего три. Реальных три. И был еще один – собственное издание. Но для этого у меня не было ни средств, ни связей. И поэтому, я преисполненный радужных надежд, стремился осчастливить то, что уже существовало. Но моему появлению никто не радовался. Смотрели сквозь меня стеклянными глазами и говорили, что в корреспондентах не нуждаются. Материалы мои планомерно отклонялись, и, в конце концов, я приобрел устойчивый комплекс неполноценности. Я уже был совершенно уверен в своем непрофессионализме, когда вдруг взглянул на ситуацию с другой стороны. Я понял, что каждую отдельно взятую газету или приложение делает один человек – он же редактор. Других работников кроме корректоров и технического персонала больше нет. Только редактора. Материалы либо переводятся с иврита, либо сдираются из Интернета. И только малая часть текстов, действительно, пишется именно этими редакторами. Внештатников почти нет. Чаще всего их просто заменяют «письмами читателей». А главная причина была в том, что кто успел приехать раньше и попасть в момент формирования издания, тот и получил вожделенное место. И я их не виню. Наверное, и я бы поступил точно так же. Не отдавать же свое детище первому встречному. Но и мне хотелось хоть чуть-чуть, хоть краем быть причастным к тому делу, которое я любил.

Сидя в узком как гроб кабинете главного, я уже не испытывал благоговейного трепета новичка. Поеживаясь от озноба, лениво скользил взглядом по беленым стенам с пришпиленными вырезками, по белой бороде похожего на деда Мороза Вайнтрауба, по прикрытому жалюзи окну. Ничего оскорбительного или неприличного. Держитесь в рамках. Присыпьте сахарной пудрой! Присыпьте!!! И, несмотря на то, что внутренний голос советовал мне уйти и не возвращаться, какое-то вредное желание удерживало. Желание доказать. А что доказать и кому? Этого я не знал, да и не разменивался на такие мелочи. Сколько раз это желание призрачного успеха заставляло меня снова и снова возвращаться в одну и ту же воду. Не испытывая ни малейшего энтузиазма, я, тем не менее, ответил:

– Да, попробую. Схожу, ну в порт, что ли.… На дискотеку…

– Вот и ладно, – воодушевился Вайнтрауб, – Жду через пару недель.

«Пару недель. Там, в другой жизни, мне бы сказали – «завтра к утру, а лучше – вчера». Умерла журналистика».

– Буду через две недели, – подтвердил я и вышел, еле волоча ночи.

2

Вот так, в первый же свой свободный вечер пятницы, я оказался в порту. Уже при входе, проходя пресловутый «фейсконтроль», меня охватило жуткое раздражение. Для тех, кто не знает, что это такое объясняю: охраннику, в чьи обязанности входит проверка тебя на наличие оружия или наркотиков, должно еще обязательно понравиться твое лицо. А как же иначе? В человеке все должно быть, прекрасно.… Судя по выражению его лица, я тянул всего лишь на «троечку». Он помялся, подумал, но, в конце концов, пропустил.

Я прошел по узкому коридору, задрапированному в черное с красной подсветкой. Этот карменообразный коридор пах тем неуловимым специфическим запахом, который витает в театральных гримерных. Навстречу мне тут же выскочила разряженная в блестки девица и угостила длинной конфетой из корзинки, которую прижимала к боку. Это было очень мило. Оглушенный шумом, почти задохнувшийся в дыму, заполняющем огромный мрачный ангар и с конфеткой в руке, я, должно быть, представлял нелепейшее зрелище. Но никто не обращал на меня внимания. Сотни людей изо всех слоев населения и всех возрастов прыгали и потели под неопределенное бумканье. Для меня любая музыка – мучение. Даже самая тихая и томная. Я не могу ее слушать больше пятнадцати минут. Вслед за большими дозами непременно приходит головная боль. Но этот агрессивный звук, этот стиль, именуемый «трансом» вселил в меня плотный и ширящийся комок ужаса. Толпа, подогретая алкоголем и «экстази», колышущаяся в едином ритме напоминала гигантский сгусток протоплазмы, изливающий общий пот и словно саваном прикрытый облаком испарений. Животный теплообмен происходил под навязчивый стук, гордо именуемый музыкой. То тут, то там всплывали отдельные лица, искаженные насильственной радостью. Раздавались ликующие вскрики при виде знакомых и яростные чмоки. Это расцеловывались вновь прибывшие. Ты не должен быть мрачен и замкнут. А если ты не желаешь целоваться – ступай к психологу. Он тебя «разомкнет».

Справа я увидел неподвижный оазис – бар с рядами бутылок. Я начал проталкиваться к нему, вожделея о передышке. Но меня постигло разочарование – сидячих мест не существовало. Это была изумительная находка устроителей, заставить людей провести на ногах всю ночь, не имея возможности опустить на стул свой усталый зад. Тогда я взял стакан холодного пива и прислонился спиной к стойке. Было уже, наверное, за полночь. Публика обогрелась сама и теперь самозабвенно обогревала помещение. Кондиционеры не справлялись с духотой. Меня неодолимо тянуло наружу, на волю. Но я знал, что там та же баня. Да и ничего интересного для газеты я пока не увидел.. И не надеялся увидеть. Все будет так же, пока не наступит рассвет, и зал не опустеет. Но и после этого тоже ничего не произойдет. Я уже характеризовал свой поход неудачным, а на лице стыла привычная маска скуки и отвращения. А потом я вдруг услышал высокий и кислый звук «уууу», которым юные неформалы выражают высшую степень восхищения. На меня это всегда действовало как удар хлыста по нервам и ввергало в пучину раздражения и ненависти. Нет, правда, завопите рядом это самое «уууу», и вы тут же получите в моем лице готовенького маньяка-убийцу. Я словно лошадь дернул головой и обернулся. Существо, только что издавшее отвратительный вопль оказалось уже не юным. Это был высокий, очень худой мужчина с обесцвеченными короткими волосами. Он извивался в танце с видимым наслаждением, комически размахивая тощими руками. Марионетка господа бога. Но он был мне знаком. Как ни странно… Музыка, наконец, заглохла.

Я вплотную занялся своим пивом, когда услышал рядом голоса. Говорили по-русски, что уже само по себе было странно. Дискотеки города четко делились по национальному признаку.

– Смотри, она натурально рыжая, настоящая рыжая, – с восторгом говорил мужской голос.

– Почему бы еврейке и не быть рыжей, – ответил усталый и раздраженный женский.

Я поднял глаза. Это был экстравагантный танцор с дамой. И тут я вдруг узнал его. Передо мной стояла давешняя пара из парка. Я узнал их, хотя мужчина перекрасил волосы. Дама же нисколько не изменилась. Они рассматривали рыжую барменшу. Я тоже скользнул по ней взглядом и подивился полыхающей копне волос и бледному, словно бескостному лицу. Рыжая и вправду была настоящая. Я невольно улыбнулся и заметил, что эти двое тоже дружелюбно смотрят на меня.

– Вы же наш? – осторожно спросила женщина.

Я заметил, что ее партнер слегка вздрогнул при слове «наш».

– Ваш, – подыграл я.

– Тогда мы вас отсюда забираем, – решительно произнесла она.

– Побудем еще, – настаивал мужчина, – скоро показ.

– Какой показ, – поинтересовался я.

– Модный, – ответил он гордо. – Я же модельер, мне надо видеть.

Я подумал, что мне тоже не мешало бы посмотреть. Вдруг получится хоть какой-то материал. Пробежав по кругу, я снова возвращался к моде. Даже здесь. Вот, что значит несчастливый рок. Однако жаль было бы потраченного времени и нервов. Придется остаться и хоть что-то выжать из этого вечера.

Показ был невыразительным. Манекенщицы, перебирая целлюлитными ногами, торопливо пробегали по грубо сколоченному «языку». И так же торопливо скрывались за деревянной дверью. Все это напоминало неотрепетированный любительский спектакль в клубе. Поэтому я вовсе не возражал, когда женщина, а ее звали хорошим еврейским именем Елена, подхватила меня под руку. Ее муж, названный не менее еврейским именем Александр, шел немного сзади. Он с тоской оглядывался на танцующих, и видимо страстно желал вернуться обратно, в этот ад. А я думал, сколько же Елен и Алексов в этой стране? По моим подсчетам число выходило просто чудовищное. Не проще ли просто присваивать порядковые номера и не морочить голову?

Мы шли по ночному Тель-Авиву. Здесь и там светились круглосуточные киоски и магазинчики, пустые в эту пору. Продавцы пользовались несколькими часами спокойствия, что бы к пяти утра, после закрытия дискотек принять голодную и жаждущую толпу гуляющих. Алекс забежал в один и выскочил с бутылкой джина «Черчхилл».

– Принцесса Диана погибла, – сообщил он деловито. – По CNN говорят… – И, не меняя интонации, добавил, – Ну что, к нам? Пообщаемся…

– А не поздно? – попробовал возразить я.

– Самое время, – усмехнулась Лена. – Шабат.

3

Простота нравов, присущая коренным жителям Израиля, оказала некоторое влияние и на более чопорных наших соотечественников. Знакомства происходят здесь легко, чтобы так же легко и закончиться. Радушное приглашение в гости вполне может оказаться всего лишь желанием заполнить свободный вечер, и ни в коем случае не предполагает последующей дружбы. Мало того, вам даже не следует думать, что вы вдруг оказались кому-то симпатичны или интересны. Все это я уже давно понял и прочувствовал, поэтому непринужденное приглашение распить бутылку джина прямо сейчас, а никак не позже, ничуть меня не удивило. Как не показалось и неуместным согласие, которое  сразу же дал.

Я не буду вдаваться в описание жилья моих новых знакомых. Полупустая съемная квартира с белыми стенами знакома всем и каждому. Временное жилье репатрианта поражает не нищетой. Думаю, что такое определение неуместно. Скорее это сиюминутное пристанище бабочки, которая в следующую секунду взлетит, и, не оглядываясь, понесется к другому такому же месту, ко второму, к десятому. Так стоит ли вить здесь гнездышко, украшать его? Когда даже обычная уборка кажется ненужной и излишней. Именно таким и был этот дом. Было на чем сидеть, было за чем сидеть, но не было на чем задержаться взгляду, кроме, пожалуй, полки с книгами, на которой я заметил такие образчики литературы как «Дзинь, пин, мей» и «Жизнь Бенвенуто Челлини». Хотя больше всего, было, кажется, Стивена Кинга. Я вопросительно взглянул на хозяев.

– Это мои книги, – сказала Лена. – Самые любимые. На менее любимые нет денег. Да и возить это за собой тяжеловато. Остальное в электронном виде.

– Сколько? – тупо спросил я.

– Около тонны, – серьезно ответила она.

Я рассмеялся, и напряжение рассеялось. Алекс включил телевизор и полностью погрузился в детали гибели принцессы Дианы. Он не знал английского и поэтому постоянно отвлекался и требовал перевода бегущей строки, не желая понимать, что там пишется одно и то же. В тот вечер я был озабочен исключительно заказом Вайнтрауба, и готов был выжать материал из чего угодно, чтобы доказать свою состоятельность. Поэтому пара новых репатриантов (а приехали они меньше года назад) могла оказаться тем самым рациональным зерном на неунавоженной почве моих амбиций. Я рассматривал своих неожиданных знакомых, словно огромный торт, под слоем крема хранящий бог знает какие сюрпризы, и все не мог решить с какого именно бока куснуть. А они в простодушном неведении, какого хищника пустили в свой курятник, угощали меня салатом из авокадо и поили джином. И говорили совсем не на израильские темы. Ни слова о тяжелой работе или о деньгах. И о еде тоже не говорили, хотя я знал, что там, откуда они приехали, царил если не голод, то, во всяком случае, совсем не изобилие. Я знал, потому что сам уехал оттуда несколькими годами раньше.

– Ну вот, – пробормотал Алекс, – единственную стоящую принцессу угробили. Завтра весь мир проснется и начнет рыдать.

– Пьяная принцесса, погибшая в объятиях араба. – Сказала Лена. – Боюсь, что рыдать в этом случае нужно о чем-то другом.

– Твоя нелюбовь к женщинам доходит до абсурда, – раздраженно бросил Алекс. – Леди Ди была классной и это тебя раздражает.

Лена бросила на мужа неприязненный взгляд.

– Мне жалко королеву, – сказала она детским голосом, – Они будут ее мучить.

– Кто? – спросили мы хором.

– Те, кто будет ее обвинять.

– Тогда позволю себе задать еще вопрос. Кто будет обвинять? – осторожно допытывался я. – Ведь пока еще слова обвинения не было.

– Будут, будут, – с какой-то ожесточенной уверенностью твердила она. – Еще и революцию устроят.

Алекс смотрел на нее с возрастающей тревогой. Потом сделал вывод:

– Да ты, кажется, совсем окосела. Спать хочешь?

Но Лена спать не хотела, наоборот, она желала высказать нечто такое, что завтра уже не будет таким уж важным. А вот сегодня, сейчас это просто необходимо сказать.

– Вы ничего не понимаете, – быстро заговорила она. – Дело не в жалости и не в зависти. Многое будет меняться. Нам всем грозят жестокие испытания, а вы не хотите этого понимать. Я чувствую эту опасность. И не подумайте, что боюсь. Просто пытаюсь предупредить, но все равно знаю, что никто не будет меня слушать, а потом будет уже поздно.

– Господи, где мы, а где Англия?

– Это уже не про Англию. Я не о том. Я про нас. Здесь будет хуже, да и вообще везде. Арабы… арабы… Они не остановятся. Им нужны мы все…

– Предлагаю новый термин, – пошутил я, – «Арабофоб».

– Глупости, глупости, и еще раз глупости. Будет лучше и спокойнее. Израиль подписал мирный договор с Египтом. Терактов давно нет. Война в Персидском заливе окончена.

– Чего ты боишься? – Обернулся ко мне Алекс. – Вот так всегда, стоит ей немного выпить, и она начинает вещать не хуже Кассандры.

– И все сбывается, – капризно протянула Лена.

– И вправду, ерунда, – поддержал я. – Хотя я не понимаю, что сейчас навело тебя на такие мысли? Не вот это? – я ткнул пальцем в направлении телевизора.

Лена медленно, тщательно подбирая слова, ответила:

– Не знаю. Это всегда как молния. Раз, и ты уже знаешь будущее. Правда, хорошее обычно не знаешь. Только всякую гадость.

На мгновение мне показалось, что и вправду это могло бы быть предвидением. Не светским предвидением Нострадамуса, а предчувствием дикого зверя, который чует опасность, но не в состоянии понять, откуда она исходит. Поэтому теперь она путалась, искала слова и, главное, понимала, что никто и никогда не поверит этим словам, произнесенным в момент усталости над бутылкой джина. Но мысль эту я отогнал. Уж очень не тянула эта Лена на Кассандру. Я видел перед собой лишь экзальтированную особу, похоже, не очень умную, и уж совсем неинтересную. Так, выскочка, мнящая что-то о своих способностях. «Погоди, милочка, – злорадно подумал я. – Израиль тебя обломает. Узнаешь, что здесь не проходят подобные шуточки для создания авторитета. И не пытайся казаться здесь оригинальной. Скоро сойдет лоск, и станешь ты обыкновенной русской уборщицей».

Я так упивался этими мыслями, что даже не понял, что веду себя подобно спесивым репатриантам восьмидесятых, доблесть которых только и заключалась в том, что они успели выехать раньше. И теперь насмехались над зелеными дикарями, прибывшими с их бывшей родины. Наверное, это было нехорошо и несправедливо, но усталость и алкоголь сделали свое дело. Нервы мои были взбудоражены. И я желал излить желчь на вся и на всех. В окно я видел светлеющее небо и понимал – пора идти. Но тут раздался звонок в дверь. В комнату ввалились еще какие-то люди с бутылками в руках. Друзья? Знакомые? Следующий час я провел в каком-то угаре. Помню, что Лена с какой-то дамой (кажется ее звали Софа, или что-то вроде того) пели белогвардейские песни. Слаженно и красиво, только, пожалуй, слишком громко. И было в этом пении некое напряжение, заставляющее голоса срываться на крик. Из соседского окна раздался вопль: «шекет!» Но какой уж тут может быть «шекет», когда наступило утро, и теперь даже полиция не приедет, чтобы утихомирить разошедшихся «русских». А потом я заснул прямо на диване. И разбудили меня уже под вечер, чтобы напоить кофе. Думаю, что только для этого. Но я все равно собрался и побрел домой, удивляясь, что не сделал этого раньше. Например, ночью.

4

На этом знакомство можно было бы считать законченным, если бы не одно обстоятельство – общение наше продолжилось. Продолжилось вопреки здравому смыслу. Так, во всяком случае, казалось мне. Через неделю я опять заглянул к ним, а потом еще раз. В конце концов, это стало привычкой.

Мы просиживали ночи, рассуждая об абстрактных материях. Магия и колдовство тоже стали неотъемлемой частью этих разговоров.. Как-то исподволь, легко Лена переводила все в сверхъестественное русло. Казалось, что она жила в нематериальном мире, а здесь появлялась в случае крайней необходимости. «Русской уборщицей», несмотря на мой прогноз, она так и не стала, хотя, конечно, работала где-то на уборке. Филолог по образованию, она не могла найти здесь работы по специальности. Страна, которая требовала полного забвения культуры и языка «галута», не способствовала развитию русского языка. Миллион с лишним русских репатриантов, шестая часть населения страны раскололась пополам. Одни изо всех сил удерживали прежний образ жизни, другие с восторгом принимали реалии теперешнего существования, отметая прошлое. Все это напоминало войну местного масштаба. Никто не мог остаться в стороне. Даже я, имея огромный опыт «стороннего наблюдателя» оказывался втянутым в эти баталии. Борьба отнимала все силы. Словно нервная институтка, я снова и снова переживал выпады бывших своих соотечественников. Поистине, чтобы оставаться собой, нужна была очень толстая кожа, а вот ее, кажется, у меня и не было. А эта непрерывная война вползала все глубже и глубже в сознание и становилась неотъемлемой частью жизни. Я постоянно ловил себя на том, что «божественное вдохновение» подменялось чувством тоски и обязательности. Хотя кому я был должен? Одним словом – не можешь писать, не пиши. Никто и не заметит. Не Пушкин. Но я помнил о том, что ощущал ранее, садясь за чистый лист. Тогда, словно чья-то рука водила моей, создавая неожиданные образы, о которых я и не думал. Теперь же я был рабом этого утерянного чувства, жалким наркоманом не умеющим удовлетворить эту страсть. Да, я обрел знание законов и грамотность прозаика, но утратил интерес к этой работе. Да, я мог разложить по косточкам любое произведение, но не получал никакого удовольствия ни от чтения, ни от письма, расплачиваясь равнодушием за приобретенный опыт. Я по-прежнему любил представлять свои книги написанными, изданными и забытыми мной, но процесс их создания терялся где-то в дебрях непреодолимой лени и скуки. Жизнь этой семьи неожиданным образом шевельнула какие-то струны. Эта типичная жизнь семьи русских репатриантов была примером логического завершения пути, начатого вдвоем с обоюдного согласия, в конце концов, приведшего к развилке. И теперь уже две дороги расходились все дальше друг от друга. Вначале еще были различимы отдельные слова, долетавшие с другой стороны. Но постепенно звуки сливались с шумом природы и уже невозможно было разобрать речи другого. Того, кто был раньше твоим двойником. Это была завораживающая картина. Я почти физически чувствовал нерв каждого из этих двоих. Сам ни во что не ввязывался, не давал советов. Я наблюдал. Наблюдал с жадностью театрального завсегдатая разворачивающуюся на моих глазах драму.

Вот главный герой – Алекс. Познакомьтесь! Несмотря на возраст, выглядит переростком мальчишкой. Состоит из одних костей, которые плохо крепятся между собой в сочленениях, отчего его походка кажется вихляющей и даже непристойной. Волосы – желтый обесцвеченный парик. Кто он – туманный романтический герой или клоун, сбежавший из цирка? Приехал недавно, но уже представляет собой существо, начисто утратившее свои корни (если они когда-то были). Он с радостью впитывает «модель поведения другого вида». Он уже идиоадаптировался и полностью отрешился от европейского восприятия жизни, перестроившись в некую афро-азиатскую форму, которая, впрочем, весьма мало напоминает истинную культуру этих двух континентов. Это сплав кукольной наивности и гортанных криков, выражающих как высшую степень удовлетворения чем-либо, так и наоборот. Что только не выскочит из «плавильного котла» имени Бен-Гуриона. Просто диву даешься. А вот и героиня – Лена. Ан нет, она не изменилась. Не меняется. Только вот становится все мрачнее и, как мне кажется, теряет уверенность в себе. Кто из этих двоих настоящий еврей? По документам она… Я позволял себе не испытывать эмоций и не сочувствовать. Просто подмечал все и переносил на бумагу, не думая о том, что может получиться в итоге – слезливая мелодрама или правдивая картина «жизни жестокой».

5

А вот, кстати, и о творчестве, да простят меня за это слово. Увлекшись новыми знакомыми, я совсем перестал бывать в литературном клубе. А жизнь там, между прочим, текла, и народ каждый четверг приносил плоды своего недельного труда под профессиональное око председателя. Один я оставался не у дел и, в конце концов, почувствовав угрызения совести, решил-таки забежать ненадолго. (Надо же знать. что происходит в рядах единомышленников). Заседание заседанию – рознь. Иногда я выходил оттуда полным творческих сил и желания работать, а в иные посещения – выносил лишь отвращение, постепенно становившееся привычным, и тогда ручка казалась неподъемным грузом для ослабевших пальцев, а мозги казались сваренными вкрутую. Это случалось в моменты, когда мои рассказы подвергались перекрестному обстрелу жадных до критики членов клуба.

Заседание проводилось в здании школы, в специально отведенной для этого комнатке. Прямо скажем, она была невелика. Поэтому литераторы не торопились внутрь и кучковались в вестибюле с сигаретами в зубах. Кучки по два-три человека не сливались во что-то большее, и казалось, что бородатые мужики между собой незнакомы. Конечно, не все были бородатыми. Дамы, например, не были. Но у меня почему-то всегда создавалось впечатление, что я нахожусь среди лесорубов. Дикие свитера, надетые по случаю зимы и бороды всех мастей... А я и не ожидал, что кто-то кинется мне навстречу. Мягко говоря, я вовсе этого и не жаждал. Поэтому закурил и облокотился о перила лестницы, рассматривая контингент. Метры от литературы блюли свое достоинство – и я тоже...

Затушив окурок, я прошествовал в комнату. В воздухе реял привычный запах конюшни. Я взглянул на черную доску, позаимствованную видимо из какого-то класса. На ней уже была выведена тема сегодняшнего обсуждения и имя автора, заготовленного на заклание. Схема была ясна. Сначала автор зачитывает весь рассказ или отрывок из романа, а затем каждый из сидящих за длинным столом по очереди высказывает свое "фе". Обругать и плохую вещь и гениальную – просто. Ругать – не хвалить, ведь так? В конце выступают два оппонента, которые месяц выискивали блох в частоколе строк. Они хорошо подготовлены и их возмущение бездарностью и самомнением автора звучит убедительно для всех. Тем более, что остальные предмета не знают и впервые услышали его прямо здесь из уст разбираемого. Так было всегда и так будет во веки веков. Впрочем, гениев в кружке негусто. Здесь есть непризнанные поэты из народа и рафинированные выпускники московского литинститута. Не беда, что о них никто так и не узнал на "бывшей Родине". Узок кружок этих творцов, но почитаем здесь. Во всяком случае – главное, умение подать себя. А о реальных достижениях можно и умолчать, строго и загадочно намекая на то, что есть там что-то в прошлом, что вам здесь и не снилось.

Есть и дамы. Обязательные поэтессы с туманным взглядом и просто... пишущие нечто около литературы. Всерьез их никто не воспринимает, но и не гонит, понимая, что клуб не может быть чисто мужским, как его и называли до последнего времени. Тем более, что каждое заседание заканчивается неумеренными возлияниями после чего новоиспеченные парочки удаляются в укромные уголки трущоб южного Тель-Авива, потому что большинство метров проживает именно там. Нет еще должного уважения к талантам в этой стране.

Да, клуб – это некий семейный клан, где все повенчаны, некоторые даже официально. А я всегда чувствовал себя здесь чужим. Не родственником, а иногда и вовсе представителем инопланетной расы. На критику выработал какой-никакой иммунитет. Заводить романы было неинтересно, если не сказать – глупо. Хотя благосклонные взгляды ловил не раз и не два, но делал лицо кирпичом, вследствие чего прослыл импотентом. Хотя мог бы и голубым, но в однополых интересах замечен не был. Дамочки иногда попадались вроде бы ничего, но выслушивать в постели плохие стихи – благодарю покорно. Так вот я и остался неохваченным, а стало быть, пришлым, и статус этот не изменился ни на каплю за четыре года моего членствования в этом невнятном клубе.

Пришел торжественный момент открытия заседания. Я уселся поближе к двери и воззрился на доску, на которой крупно и коряво сообщалось, что сегодня состоится прием в клуб некой Евы (фамилия была уж совсем неразборчива), и еще, что она прочитает главы из своего нового, но еще недописанного романа «Роковая страсть». – Какой ужас, – пробормотал я. – Что именно? – поинтересовался, сидящий слева сухонький старичок. Я покосился на него. Очечки в стальной оправе, бородка и благодушное выражение лица. Я бы принял его за профессора, если бы не знал, что он пишет патриотические песни, которые никто не хочет петь.

Дебютантка уже сидела рядом с председательским стулом и перебирала стопку бумаг. На вид ей было около тридцати пяти. Волосы до плеч и выкрашены в дежурный белый цвет, который они называют «платиной». Красивое название. Бесформенное, белое же одеяние облекало хрупкие плечи, и видны была только узкая полоска шеи, украшенная чем-то золотисто блестевшим в свете ламп. Я пригляделся… На цепочке висел золотой скорпион. Мне стало весело – белая скорпиониха готовилась к атаке… Я повернулся к соседу справа – это был Рабчевский. Он слыл неподкупным критиком и автором многочисленных рассказов, которые никто в глаза не видел. Но ему верили на слово (или не верили). Зато его длинные полуседые волосы стали как бы символом клуба. А пышная борода и усы не имели себе равных. Он наклонился к моему уху и горячо зашептал:

– Будь сегодня помягче. Сам понимаешь, женщин не хватает, а эта – просто конфетка.

Я брезгливо отодвинулся, но он вновь потянулся к моему уху:

– Она, правда, на костылях. Говорят, что у нее одна нога короче другой. Но – это пикантно.

Так он и продолжал горячо дышать мне на щеку, причмокивать и прихрюкивать, но я уже перестал слышать его шепот, потому что все вдруг задвигалось, словно по рельсам и заседание началось. Появился грузный председательствующий Шнайдер, за ним из холла ввалились остатки курящих литераторов. Потом вдруг наступила тишина, и стало трудно дышать.

– Включите кондиционер, – взмолился кто-то, – помрем как сельди в бочке.

Кондиционер включили, но он шумел. Так что Еве пришлось говорить о себе тонким напряженным голосом, от которого слегка звенело в ушах. Сначала она заверила всех, что имеет право на собственное творчество, потом что родилась на пишущей машинке, а ее мама была учительницей русского языка и литературы.

– Роман мой, – говорила она, – выстрадан многими годами моей жизни. Но, только приехав в Израиль, я обрела, наконец, крылья, чтобы суметь выразить себя. Я заряжаюсь здесь энергией, – она вытянула вперед руки и закрыла глаза, наглядно показывая, как она это делает. Наступила неловкая пауза. Председатель легонько толкнул ее в бок. Ева открыла глаза и недоуменно оглядела комнату.

– Это – страна чудес, – неожиданно произнесла она глубоким контральто. Все вздрогнули. – Я езжу заряжаться в Храм Гроба Господня и в монастыри… На этом месте председатель потянулся почесать затылок, но почему-то принялся скрести кипу (для тех, кто не знает, что это такое – поясняю – маленькая шапочка, которую носят на голове религиозные евреи). Ева, вдохновленная этим жестом, продолжала с пафосом христианки первых веков.

– Это другой мир! Это сказка!

– Она на инвалидности, – пробормотала дама напротив, – Она может позволить себе радость и восхищение, а также кучу любовников, – добавила она хмуро, – потому что у нее муж – дурак.

Медленно текли минуты. Ева, изо всех сил стараясь казаться оживленной и выразительной, читала бесконечную главу своего романа. Но голос ее становился все глуше, а рука все чаще тянулась к стакану с водой. Героиня, облитая лучами закатного солнца, в белом платье бежала по пляжу, выкликая любимого. А вкруг этого очаровательного зрелища громоздились развалины старинных замков. И громоздились они с какой-то ужасающей быстротой.

– Ох! – не выдержала дама напротив, и зевнула со стоном.

От нечего делать, я разглядывал лица, сидящих по обеим сторонам длинного стола. Он как ровная, но коварная дорога вел к тупику, а именно к неистребимой Еве и председателю. Председатель Шнайдер глядел прямо перед собой с замороженным выражением. Рабчевский закатывал глаза к потолку и гримасничал. Автор ненаписанного космического романа Анна Глебова строчила что-то на обратной стороне розового флайера. Ее мелкие черты под этим углом казались еще мельче, словно личико сжалось, концентрируясь в районе носа. У Анны Глебовой напрочь отсутствовал орган в мозгу, отвечающий за восприятие метафор и аллегории. Да, сейчас закончится чтение и ей будет, что сказать. Всякий раз, когда она, картавя и пришепетывая, наводила критику на прозу и стихи одноклубников, я с тоской понимал, что вот это и есть олицетворение местечкового литературоведения, тошнотворного и скучного. Понимал и другое, что и сам нахожусь в центре всего этого болота, и мне некуда деваться от него. – «Она улыбнулась ярко-красными влажными губами, и слезы счастья покатились по ее бледным щекам нежнее лилии»… Лилии, розы, фиалки… Неужели закончилось чтение? И этот замогильный возглас был последним? Но она вновь ритмично забормотала, и я вернулся к своим мыслям.

А думал я вот о чем. Присутствие всех этих людей здесь было оправдано. Они создали себе теплое убежище от тяжелой однообразной жизни. Здесь была возможность реализации своих амбиций. Они могли почувствовать себя избранными, причастными к чему-то великому. Но я – то сам искал, какого причастия? Разве я могу обмануть себя настолько, чтобы собственную беспомощность и безграмотность принимать за авторский почерк? И видя в глазах этой кучки людей одобрение или неодобрение, качаться всем своим существом на весах, оценивающих полезность моих произведений. Чаши которых опускаются не потому, что их измерения верны, а потому, что кто-то из моих судей сегодня переел и поэтому пришел в дурном настроении, или пьян – и поэтому в хорошем. Но они кучкуются, им хорошо вместе, потому что это сообщество создано на псевдопатриотизме, без которого многие бы вдруг поняли, что, приехав сюда, совершили непоправимую ошибку. Их измучил постоянный страх за будущее, тяжелая работа и недостаток общения. И лекарство от всего этого они находят здесь, в иллюзии творческого союза, в иллюзии своей полезности для общества. А я никто, чтобы судить их. Чужой. Так и следует уйти! Ну, их, в самом деле…

К моему облегчению зазвонил мобильник. На всю комнату зазвучала мелодия Вагнера «Полет Валькирии». Прежде, чем выйти я посмотрел на лица сидящих. Кустистые брови Шнайдера сошлись на переносице, губы изобразили что-то, напоминающее букву «О». В его глазах я прочел вопрос: «Да, как ты смел?». Все остальные не обратили внимания. Они твердо знали, что Вагнер запрещен, но никогда его не слышали. Я и вышел, тихо затворив за собой дверь. Звонила Лена.

6

Когда я зашел в комнату, там уже сидел какой-то тип, внешностью сильно смахивающий на желчного Христа. При виде меня, он вскочил и, карикатурно раскланиваясь, представился: – Старик Крупский. Его живой взгляд проскользнул по моему лицу, быстро, словно все запоминая, исследовал меня сверху донизу, а потом вновь добрался до лица. В глазах зажглись опасные искорки ехидства, а рот зазмеился в усмешке. Я тоже в долгу не остался и ощерился одной из самых неприятных своих улыбок. Знакомство можно было считать состоявшимся. Поэтому Крупский вновь бросился в кресло и занялся своей чашкой чая. Не хотел ли он показать этим, что чай для него занятнее меня? А может просто хотел пить… Вы замечали когда-нибудь, какие становятся глаза у человека, пьющего чай? Отрешенные и пустые, словно мысль из них перебирается в чашку. Я видел такие глаза у младенцев тянущих молоко из соски.

– Старик Крупский – писатель-сатирик, – тихо сказала Лена, пытаясь смягчить нашу не сильно мягкую встречу.

– А я – журналист, – поспешил добавить я, чтобы совсем не потеряться в блистательном обществе сатирика. В конце концов, я узнал, что Крупского тоже зовут Александром, и это меня утешило. Сатирик не выбивался из израильских реалий. Сомкнутые ряды Алексов продолжали маршировать по мостовым Тель-Авива.

За окном тихо ползла душная ночь. Окна балкона были раскрыты настежь, и какой-то заблудившийся ветерок шевелил подобие тюлевой занавеси. В окнах напротив был виден чей-то обнаженный торс и светился огонек сигареты. Окна в окна и никаких преград. Появился Алекс. Как всегда элегантный и томный. Лена собирала на стол ужин, а мы, расположившись в креслах и на диване, молчали, украдкой посматривая друг на друга. Первый не выдержал Крупский – его подвел темперамент.

– Бедной Елене не выжить в такой компании, – неожиданно громко произнес он.

– Ничего, я привыкла, – отозвалась из кухни Лена.

Сатирик выдержал эффектную паузу и задал вдруг мне вопрос, без которого не обходится никакое общение. Банальный идиотский вопрос. Пустой и обидный. Но он задал его:

– Ну и как вам в Израиле?

Я потер подбородок. Старик выглядел явным семитом, и я не знал, что ответить. При любом варианте я рисковал оказаться оплеванным. Поэтому, я решился на компромисс, и спросил прямо:

– И что бы вы хотели услышать?

Он хмыкнул, словно делая про себя зарубку. Потом расцвел и выдал:

– Хочу узнать, курящий вы или нет…

В этот момент я как раз закуривал и, от неожиданности, поперхнулся дымом.

– А это что, по-вашему, трубочка для коктейля?

Он впился в меня глазами:

– Стало быть, вам повезло? Вы себя нашли? Говорите на иврите?

– Плохо говорю, – раздраженно отозвался я. – Почти не говорю…

Мне показалось, что он облегченно вздохнул и слегка расслабился. То есть еще вальяжнее развалился в кресле.

– Стало быть, по анекдоту, – изрек он.

И тут же принялся рассказывать:

– Встречаются два еврея. Один другого спрашивает:

«Говорят, ты женился?»

«Женился».

«И какую жену взял? Хорошую, красивую?».

«Ну, вкусы бывают разные – кому-то нравится, кому-то нет… Мне, например, не нравится…»

Он хитро сверкнул глазами и закинул в рот конфету. Жевал он ее с нескрываемым наслаждением, словно давая понять, что вот, он высказался, теперь очередь за мной. Лена, молчавшая все это время, поспешила на выручку:

– Не пугайся, – сказала она, – это новая теория старика Крупского – «Вагон для некурящих». Вот и ищет подтверждения ей, где только может.

– Совершенно верно, – обрадовался Крупский. – Все мы курим, а нас усадили в вагон для некурящих. Израиль, с его простотой нравов всегда окажется для нас тесным. Ведь кто тут приживается и становится своим? Местечковые жители или те, кто всегда существовал мелкой общиной, и не пытался воспринять и впитать мир в целом, во всей его полноте. Им достаточно этого простого и понятного, маленького и самодовольного Израиля. Им хватает легенды об избранности своего вечно гонимого народа, и они этим живут. Ох, уж эти легенды об избранности…

– Страну можно поменять, – возразил я. – Мы же не арестанты. В крайнем случае – можно вернуться.

– Разве что, переместиться во времени, – устало ответил Крупский. – Некуда возвращаться и некуда бежать. Происходит глобальное упрощение взглядов. Народы отрекаются от культурных ценностей, как от чужих, так и от своих собственных, подменяя все попсой и религией. В сытой Европе – один бог, деньги. В Америке то же. Азия бедна, но переполнена маньяками от Ислама, главная цель которых оболванить всех у кого еще сохранились остатки рассудка, а остальных просто убить.

– Ладно, пусть так, – сказал я, – но, скорее всего, в вас просто говорит одиночество. Я тоже помню захватывающие посиделки там в России. Нет, не в России, в Советском Союзе. Я ведь не из России сюда приехал. И никогда там не жил.

– Я тоже не оттуда, – произнес он с нажимом на «не». – Я из Киева. Но в данном случае это неважно. Мы все из одной страны, но ее уже нет. Считайте, что она стерта с лица земли. А здесь – нет нас. Нас стирают ластиком все, кому не лень.

– Здесь есть своя культура, – вдруг высказался Алекс. – Просто мы ее не видим, потому что не знаем.

Я уловил в его голосе нотку раздражения. Но меня задело не это. Я вдруг понял, что он говорит с еле заметным акцентом, подпевает в конце фразы, картавит. Он изменился за несколько лет нашего знакомства – а я и не думал, что настолько. А вот сейчас, глянул на него другими глазами. Он изменился и продолжает меняться. Ведь сейчас он был не с нами, а в какой-то своей другой жизни. Я увидел маску снисходительности на его лице, снисходительности к нам, олимам, которые не желают принимать такой правильный, такой завлекательный образ жизни, который предлагает Израиль.

- Есть культура, – твердо повторил он. – Это вы не желаете ее принять.

Крупский озадаченно посмотрел на него:

– Марокканские песнопения по телевизору? – осторожно спросил он. – Или игры типа «угадай слово из трех букв»? Как можно иметь культуру, которую видно только при большом желании ее рассмотреть? При очень большом желании? Вот ты, молодой и красивый, приезжаешь, скажем, в Германию. Тебе нужно присматриваться для того, чтобы увидеть тень Гете или Шиллера? Да нет, они живут там. Но, если под культурой понимать только чистоту улиц, то да, здесь очень «культурно». Только это разные понятия культур. И культуру принимать не нужно, она либо есть, либо нет. А уж когда нет, так и не придумаешь. Все равно получится суррогат.

– Да, ты сам ничего не пишешь, только числишься в сатириках, – ядовито ответил Алекс. – А мог бы создавать русскоязычную сатиру Израиля, если тебе не хватает чего-то.

Крупский погрустнел и взял еще одну конфету, словно желая подсластить пилюлю:

– Пишать, – невнятно сказал он, – никак невозможно. Как я могу сотрясать воздух, если у меня не оплачена квартира и долгов на сто тысяч? – он осекся. – Это я не о себе в данном случае, это гипотетически. Тут уж не до философии, литературы и прочих роскошеств. Русская интеллигенция всегда любила игры ума, споры и дискуссии. А вот назвалась она – «прослойка». И это говорит о том, что нас мало, и встретиться в чужой стране почти невозможно. Вероятность такой встречи очень и очень мала. Но, вот мы с вами встретились – это плюс. А о чем мы сейчас говорим? О том, что нам не о чем говорить – и это минус.

– В России с этим должно быть полегче, – осторожно заметил я.

– Что вы такое говорите? – вскричал он. – В России… Вы знаете сказки о подменных детях? Так вот, Россию подменили еще в девяностые. Само понятие «разум» вымыто из обихода. Сливки общества теперь не ученые и не люди искусства, они теперь – «звезды шоу-бизнеса». – На его лице отразилось такое глубокое отвращение словно его затошнило. – А пляшут они на потребу «браткам», которые платят, а потому и музыку заказывают по своему вкусу. Он умолк. Потом вдруг резко вскочил и метнулся к компьютеру. Прошелся пальцами по клавишам, набирая какой-то адрес, и поманил меня. Следом потянулась и Лена, Алекс не пошевелился, продолжая безучастно смотреть в темное окно. На странице висела огромная шапка – «Русь великая». Крупский быстро прокрутил ее вниз, нажал на какую-то надпись. Открылся текст. Но, что это был за текст! Некий товарищ убеждал всех, что России ныне исполнилось тридцать две тысячи лет, и поздравлял первобытного человека с тем, что он был русским.

– Это розыгрыш, – уверенно сказала Лена. – Такого всерьез не говорят…

– Увы, нет, – покачал головой Крупский. При этом его кудри мазнули меня по носу, и я инстинктивно отодвинулся. Но затем, снова припал к экрану. На фразе «Русский народ – потомки Бога Рода. Семитские племена – существа безродные, с которыми Бог заключил договор – нанял на службу. Негоже нам, потомкам богов, терпеть от того, кто призван Богом нам служить. Вспоминайте старую русскую религию! Устанавливайте новую русскую религию» – не выдержал я.

– Но это же…

– Это новомодное направление российской идеологии. – скорбно сообщил Крупский. – Зарождение неофашизма. И как всегда начали с нас. Такого в сети сейчас полно, а последователей не счесть. Меня только удивляет откровенный бред. Законы истории и эволюции – полностью игнорируются. А это быдло, даже не видит подмены. Вот, что страшно. Если идеология коммунистов, всего лишь давала оттеночный окрас истории, выгодный для идеологии. То здесь – мрак! И это говорит о многом. Если не о тупости целого народа, то о его полнейшей необразованности. Одиночные голоса тонут в потоке этой мути. Да и кому возражать – интеллигенции нет, нетути и уже, наверное, не будет в этом народе.

Он резко отошел от компьютера и уселся в свое кресло:

– А вы говорите – возвращаться…

– Я всегда говорил только одно, – пробурчал Алекс со своего места. – Там нечего делать.

– Но, ты-то русский , – сказал я. – Это твоя родина.

– Мой отец – наполовину китаец, – ответил Алекс. – И такая родина мне не нужна.

Я промолчал и погрузился в размышления. А что было говорить? Сам виноват, что особо не интересовался новой идеологией. Желания не было. И вот сейчас, у меня как-то все стало складываться в голове. Пока начерно. Мир потихоньку сходил с ума, а я не был психиатром, чтобы определить диагноз.

Я мог только описать свои физические ощущения – у меня мерзла спина, несмотря на удушливую жару, и голова пухла от мыслей. Лена вдруг обиженно сказала:

– Здесь тоже нечего делать. Я не поломойка вообще-то.

– Ну, и возвращайся, – тут же отреагировал Алекс. – Если не желаешь принимать здешние реалии – возвращайся. Я тебя не держу.

Разлад в этой семье все усиливался. Но я не мог, не хотел принять сторону Алекса, потому что в моих глазах он тоже оказывался перебежчиком. Так бы мы, наверное, и сидели, дуясь друг на друга, если бы в этот самый момент на лестнице не раздался дикий вой. Алекс сорвался с места и бросился из комнаты. Мы сидели, оцепенев, вслушиваясь в дикие крики, и не могли понять, что же там произошло. Но никто из нас троих не рискнул выглянуть из квартиры, хотя Алекс оставил дверь приоткрытой. Наконец, через долгие несколько минут, он вернулся, бледный как смерть и схватил телевизионный пульт. После нескольких попыток ему удалось включить телевизор. По всем каналам показывали одно и то же… Полицейские, берег моря, туфельку на высоком каблуке, валяющуюся на мостовой… Крупным планом – туфелька, крупным планом…

– Теракт, – сказала Лена обыденным голосом.

Это был теракт на русской дискотеке «Дольфи», а на календаре было 1 июня 2001 года. День защиты детей.

– Вчера ты мне говорил, что русские репатрианты арабов не интересуют. – обратилась Лена к Алексу. – Что взрывов в местах скопления русских не будет. Что здесь для нас самое безопасное место. А я – говорила тебе другое… И кто опять прав?

Алекс посмотрел на нее, нахмурив брови и поджав нижнюю губу, но ничего не сказал. Я видел, что в нем накрепко засело желание доказать свою правоту… но доказывать было нечего, он был неправ. Но телевизор он, все-таки выключил и воззрился почему-то на меня. Терпеть не могу, когда так смотрят. Поэтому я спросил:

– Что?

– У меня для тебя был подарок, – проскрипел он, почти не разжимая губ. – Предложение. Ты ведь – пишешь?

Поражаясь такой его проницательности, я кивнул. Это же надо было – догадаться после четвертого года общения.

– Так вот, – продолжал он. – Ты говорил, что пишешь о ночных клубах и всяком таком? Да?

– Да.

– Я нашел для тебя такой клуб. Он находится в Старом Яффо. Это клуб садомазохистов с театрализованными представлениями. Называется «Поздемелье».

Я увидел, как напряглась Лена.

– Завтра, мы пойдем туда завтра. Все вместе, – добавил он, взглянув на жену. И назавтра мы пошли.

7

Я перечитал написанное и расстроился. Сухое изложение фактов. А где описания? Описания где – хочу вас спросить? То есть не вас, конечно, а себя. Пытаясь воссоздать правильную картину событий, я совсем забыл о художественной стороне. Вот так всегда, стоит захотеть писать правду, и все сухо, как черствый кусок хлеба. А вот если бы собирался наврать, тут бы и фиолетовые облака появились, и замки… Хотя один замок все-таки будет. Ну, не совсем замок, а так – фундамент древнего-предревнего строения, еще времен тамплиеров. Так вот, фиолетовых облаков не было, была темень июньской ночи. Правдивость. Вот, что меня пугало и путало. Сколько бы не старался добиться правдивости, все равно, в конечном итоге получается что-то свое. Похожее на саму жизнь. Похожесть предполагает веру во все изложенное, потому что, если так и не было, то могло быть. А меня уносила фантазия, И я не всегда мог уловить грань между «могло быть» и «не могло быть никогда». Хотя знал, что в этой грани, в этом дьявольском равновесии и прячется та искра гениальности, которая заставляет верить во все, созданное талантливой рукой. Но, есть ли у меня этот талант? Почему же я дрожал от непонятного удовольствия, приметив на лице Лены некое «литературное» выражение, то есть, то самое, что так и просилось на бумагу – горький изгиб губ, морщинку на щеке, бегущую от края глаза, словно след слезы, печальные глаза больного животного, не умеющего рассказать о своей боли. А потом опять дрожал, но уже от негодования и злости на свое бессилие, не умея этого всего передать словами. Перечитывал свои бледные заметки и покрывался краской стыда, видя свою беспомощность. Пусть это был лишь «массаж» нервов, но он не позволял моему разуму опуститься в ад бытовщины и «житейской» мудрости. Как же я ненавижу эту житейскую мудрость! Как она проста и как отвратительна.

Так вот… Фиолетовых облаков не было. Мы шли по набережной. Старик Крупский с нами не пошел. Нас было трое – Алекс, Лена и я. Возле здания Бейт-Опера, прямо на бордюре освещенного фонтана мы увидели трех девчонок, которые плакали, уткнувшись друг в друга. Пройдя еще шагов двадцать, снова увидели такую же картину, но на этот раз рыдала одна, а парень ее успокаивал. И пошло-поехало, слезы и слезы.

– Подходим к Дельфинарию, – шепнула Лена. Издали и вправду разгоралось призрачное сияние, это горели тысячи свечей на месте взрыва, а вся набережная рыдала. У развороченного Дельфинария, за импровизированной перегородкой стояли венки с именами и горели свечи. Множество подростков сидели прямо на земле. Гул их голосов казался угрожающим, и меня поразило выражение их лиц. В сиянии свечей они казались одинаково бледными с горящими ненавистью глазами. Террористу удалось разбудить в грустных еврейских глазах детей фанатичную ненависть. И в то же время их фигурки выглядели необычайно жалкими на фоне чернеющего моря, словно дети гетто собрались здесь, чтобы оплакать свое уничтоженное детство. Я остановился, впитывая в себя это неподдельное горе и понимая, что никогда не забуду эту рыдающую набережную и черные венки, подсвеченные золотым сиянием памяти о величайшей несправедливости в мире. Знал ли я тогда, что это еще только начало, и мир будет катиться в пропасть с устрашающим ускорением…

Но Алекс уже увлекал нас дальше к Яффо. Его нервам все было нипочем. В теракте он видел лишь подтверждение своей неправоты, и ему было это неприятно. Эгоизм обывателя брал верх над чувствительностью и с хрустом прессовал ее, словно хрупкий леденец. Он шел быстро, не оглядываясь. Словно ему было стыдно за нас, своих спутников, которые тащились в арьергарде и являли собой все то, что он так люто ненавидел в последнее время, и о чем желал забыть. Его светлые волосы вспыхивали платиной под фонарями, и белесым пятном маячили в темноте, служа для нас своеобразным маяком, за светом которого, нам надлежало следовать, идти, бежать…

«Подземелье» располагалось в древнем на вид здании, отделанном иерусалимским камнем. Но, как сказал Алекс, вся ценность его была в подвале, потому что подвал сохранился со времен тамплиеров и тогда он еще не был подвалом, потому что строения от времени опускаются под землю. Из открытой двери веяло банным запахом. И мы начали спускаться по рыжевато-белым ступеням, высеченным давным-давно и истертым до зеркального блеска. Весь старый Яффо был истерт до блеска, выложенный точно такими же камнями, как и эта лестница. Поэтому я ухватился за чугунные перила, ощущая их неприятно холодными. Я вдыхал душный влажный воздух, и не мог понять, почему воздух здесь такой тяжелый и горячий, а мне холодно. Холодно до озноба. Я посмотрел на Лену. Она двигалась по бесконечному спуску словно бестелесный призрак. Такой бледной я ее еще не видел.

– Что? – спросил я шепотом.

– Что-то будет не так. Плохо будет, – ответила она также тихо.

Алекс уже был внизу, и я слышал, как он на иврите говорит с кем-то у двери. Еще один виток и мы увидели его. Увидели, что он покупает входные билеты.

– Он уже был здесь, – сказала Лена. – Я это чувствую.

Я перевел взгляд на Алекса, он и вправду говорил с билетером, как со старым знакомым.

– Успокойся, – сказал я. – Здесь все со всеми знакомы. Страна такая. Замечала, как незнакомые люди вдруг начинают говорить и даже делиться проблемами в автобусе?

Лена неопределенно хмыкнула, но напряженное выражение с ее лица не сошло. Я подумал, что в таком состоянии она уже пребывает долгие месяцы, если не годы. Подвал оказался весьма обширным. Необработанные стены были украшены нишами, в которых недвусмысленно чернели проржавевшие цепи и что-то, вроде наручников. Черные металлические кольца для рук и ног. Может быть, эти украшения были созданы гораздо позже самой постройки. Но фантазия не знает удержу. Я был склонен поверить, что это – древняя камера пыток. Подлинная.

По верху всего зала проходила галерея, украшенная чугунными перилами с навязчивым рисунком. Я пошарил глазами по полутемному помещению, и у видел чугунную винтовую лестницу, которая вела на эту галерею. На перилах ее была небрежно брошена кожаная плеть и ее черные концы, отбрасывали тень на стену, словно раздражающий мазок кистью. В тот вечер я почему-то был склонен к раздражению. Хотя сейчас вижу закономерность. Любые сообщества вызывают во мне раздражение. Под лестницей я обнаружил стеклянную ступеньку, или просто некий аквариум в виде ступеньки. В красном освещении там существовала какая-то змея. Возможно ядовитая. Лена деловито потыкала в стекло носком башмака и голосом профессора сообщила: – Щитомордник. Возможно, так оно и было. Я не разбираюсь в змеях. И тут кто-то сзади сказал:

– Его зовут Йонатан.

Я обернулся. Незнакомый человек марроканского типа, щедрый на улыбки.

– Простите? – переспросил я.

– Змею зовут Йонатан, – повторил он. – Он здесь живет.

– А…, – ответил я и пошел дальше, исследовать пространство.

За баром, мы с Леной обнаружили комнату. В ящиках в беспорядке были свалены плетки, цепи и прочие аксессуары.

– Наверное, костюмерная, – шепнула Лена. Я потрогал пальцем какой-то ремень, покрутил в руках плетку. Никто не появился с криками – «Не трогать!!!». И я постепенно начал убеждаться в том, что посетители этого клуба – одна семья, а гости – исключительно их друзья. Тот же «мужской клуб», только интересы иные. Мы поднялись по винтовой лестнице и уселись на галерее, откуда хорошо был виден помост для представлений и вообще все. Подобрался к нам и Алекс, с тремя стаканами в руках.

– Текила санрайз, – провозгласил он.

Зал постепенно наполнялся. Я обратил внимание на то, что все посетители были одеты в черное. Внизу, прямо под нами возлежала дебелая особа на бархатной кушетке, возле ее ног ползал какой-то мужичонка в ошейнике. Услышав за спиной шум, я обернулся. Прямо за моей спиной в нише, озверевшая мадам охаживала плеткой какого-то несчастного, а пять-шесть человек с интересом наблюдали за этим действием.

– Народ развлекается, – шепнул Алекс. – Погоди, вот сейчас представление начнется…

И оно началось, это представление. Описывать его здесь не стану, каждый может посмотреть картинки в интернете или в журналах. Все эти представления похожи одно на другое. Фантазия человеческая даже в извращениях имеет свои границы. Через пятнадцать минут я начал скучать. Через полчаса, мне уже хотелось бежать, не оглядываясь. Но сделать этого я не мог, Алекс собирался сидеть до конца, Лена не желала оставлять его одного и при этом крепко держала меня за руку, словно боясь, что если я уйду, то она потеряет поддержку. Поэтому я мужественно продолжал сидеть на месте и исподволь рассматривать помещение. В конце галереи я, например, заприметил зубоврачебное кресло, внизу, задвинутый в угол, стоял настоящий трон, ручки которого были вырезаны в форме черепов.

В конце концов, все нелепости были закончены. Завсегдатаи разбрелись по нишам, заниматься своими делами. Включили какую-то громкую музыку, видимо для того, чтобы заглушать вопли истязаемых. Хотя вопли эти больше напоминали кокетливую реакцию на щекотку. И здесь, даже здесь я видел эти самодовольные лица, несущие отпечаток причастности к чему-то великому. Везде одно и то же. Только уровни величия – разные. Постепенно разошлись все, но Алекс уходить не собирался. Он о чем-то договаривался с неизвестным человеком. Мы с Леной смотрели, как эти двое покивали друг другу и направились к помосту.

И тогда стало происходить что-то странное. Незнакомец накинулся на Алекса как паук, и принялся спеленывать его синими и алыми шнурами. Лена смотрела на это действо как завороженная. Через несколько минут Алекс уже висел вниз головой, привязанный к перекладине над помостом. Его левая нога была согнута в колене, и образовала угол. Белые волосы мели пол. Что-то смутно знакомое было в этой висящей фигуре, что-то до боли знакомое, но я никак не мог вспомнить, что же это. Мы подошли к помосту. Лицо Лены оказалось на одном уровне с лицом висящего Алекса.

– Как ты? – спросила она шепотом.

– Великолепно, – так же шепотом ответил он. – Я всегда хотел это попробовать.

Я молча вынул фотоаппарат и сделал несколько снимков. Фотографировать посетителей запрещалось, равно как и представления. Но своего было можно. Он не возражал. Наоборот, сделал приятное выражение лица.

Вот так я и запомнил этот момент – Алекс, несчастная муха, висящая на паутине и Лена, выражение лица которой я не мог понять. Вот так они и сохранились на этих снимках. А потом стало происходить и вовсе что-то странное. Сначала нахлынуло чувство, словно все это уже было. Висящий вниз головой Алекс потерял очертания и превратился в некую отстраненную иллюстрацию в старой книге. Вообще все стало плоским и очерченным по краям. Зато стенка ниши, которая находилась как раз напротив помоста, вдруг оказалась прозрачной. Исчезла. И в образовавшемся проеме, я увидел металлическое чудище. Большую железную бочку с дверцей, которую венчала голова девы. И я понял, что это «железная дева». Ничего странного в этом, конечно, не было, такое сооружение вполне могло оказаться в этом клубе. Стояла же тут «кроватка» для пыток. Неплохо украшала помещение. Но…. В какое-то мгновение все вдруг вернулось на свои места, а каменная кладка «заросла», словно и не было ни дыры, ни железной девы. Не знаю, сколько прошло времени, пока длилось видение. Но, Алекс, уже развязанный и улыбающийся, говорил что-то своему пауку о «бондаже». А Лена стояла у выхода и нетерпеливо ждала нас. Видно было, что она очень хочет поскорее убежать отсюда.

Когда мы вышли, уже светало. Небо было густо синим, от моря шел жар.

8

Материал о клубе я все-таки сдал Вайнтраубу. Плоский, урезанный вариант, специально созданный для пенсионеров. Назывался он пышно «Философия шелкового шнура», но, по сути, читать в нем было нечего. Это был такой специальный безликий материал, который ничуть не выбивался из ритма газеты, а поэтому его сразу приняли и отправили в номер. И на другой день он вышел, заняв, целую полосу, но не вызвав ни единого отклика. Точно так же в свое время прошли статьи о хосписе и о дискотеках. Это была рутина. Рутинной была и сама русскоязычная газета – маленький островок, среди моря местных газет. Радости мне эта публикация не доставила, и, поэтому, я с новыми силами ринулся рассматривать чужое житье-бытье.

Сейчас я понимаю, что мой пристальный интерес к чужой жизни был своего рода защитной реакцией от своей. И он-то, этот интерес, помог мне выжить. Вокруг как мухи мерли поэты и журналисты. От неумеренных возлияний и инфарктов, а я, будто поплавок постоянно выскакивал на поверхность, хотя вполне мог бы вот так же сгинуть. А это означало не просто умереть, а исчезнуть навеки из жизни и из памяти. Одно равнялось другому. Нет, я не желал уходить так бесславно. Хоть что-то должно было остаться, и поэтому я барахтался изо всех сил. А в один из дней мне вдруг позвонил Алекс. Это было странно, он никогда не звонил. И настойчиво начал приглашать меня в гости – мол, годовщина свадьбы, двенадцать лет. И еще говорил что-то невразумительное, непонятное. «Цикл завершен, все вернулось на свои места». Оригинал, конечно.

Само собой, я пошел в назначенный вечер к ним. Дверь мне открыл старик Крупский. Он демонстративно оглядел меня с головы до ног и только после этого впустил в коридор. В воздухе разливался запах праздничных блюд, хотя самим праздником и не пахло. Я заглянул в комнату. Посредине стоял богато накрытый стол, но никого не было. На мой немой вопрос, Крупский коротко ответил:

– Ревет. На балконе.

Я протопал на балкон и увидел Лену. Она сидела на высоком металлическом стуле, какие бывают в барах, скрещенные ее руки покоились на широких каменных перилах, а взгляд был устремлен на неоновую вывеску магазина ковров. Из глаз безостановочно текли слезы, оставляя темные следы на камне, которые тут же испарялись из-за невыносимой духоты. Шел сентябрь – месяц хамсинов. Лицо Лены напоминало красную подушку с узкими щелочками глаз. Не очень-то я люблю плачущих женщин. И мне еще очень хотелось узнать, что же произошло. Но ее состояние не позволяло о чем-то спрашивать. Это было бы бессмысленно. (О своей тактичности, я умолчу). Поэтому я вернулся в комнату и вопросительно воззрился на Крупского.

– Алекс ушел, – сказал он мне хмуро.

– То есть как это? – задал я дурацкий вопрос. – Он же меня на годовщину пригласил.

– И меня тоже. И еще интернет ей провел,  подготовился. А нас пригласил во избежание сцен. Знает, что при нас она его не поколотит. Крупский хмуро улыбнулся, – словом, сбросил свой груз на наши плечи. Сегодня выяснилось, что он снял себе квартиру и подал на развод.

– А в чем причина? – недоумевал я. – Мы же только-только все вместе ходили в «Подземелье», и никаких разговоров о расставании не было.

– Сама расскажет, как только перестанет капать, – уверенно ответил сатирик. – Еще час-два, на большее ее не хватит. А мы пока поедим. И он принялся накладывать на тарелку всего понемногу. Но мне, почему-то, захотелось выпить. Что старик не пьет, я знал давно, он хвалился, что за всю жизнь капли спиртного не попробовал. Ну, а я попробовал. Поэтому налил себе стопку джина и выпил его в одиночестве. После этого мне немного полегчало и ситуация начала приобретать ясность. Какое-то время мы провели в молчании, а потом я не выдержал и позвал ее:

– Лен, выпить хочешь?

– Куда ей выпить еще, – усмехнулся Крупский, – она сейчас прямо у меня на глазах пять косяков выкурила, а все без толку. Специально нес в подарок.

– Лен, – снова позвал я, не надеясь на ответ. На балконе началось какое-то шевеление, и вдруг она пробежала мимо нас и скрылась в ванной. Крупский откомментировал:

– Гадить пошла.

Но тут мы услышали шум воды, льющейся в ванну. И озадаченно посмотрели друг на друга.

– Ты не заметил? Там есть лезвия в ванной? – вдруг спросил Крупский.

– Не видел, – ответил я. – Погоди, может, она решила просто умыться?

– Подождем…

Мы прождали минут пять. Ничего не происходило. Меня охватила тревога.

– Может дверь взломать? – предложил я.

– Чего ее ломать, там и крючка изнутри нет. Просто открывается.

– Ну, так пошли, вытащим ее, пока не поздно.

И опять меня посетило дежавю. Словно уже сидели мы вот так и ожидали чего-то непоправимого. То ли Лена, в конце концов, смогла заразить нас своей тревожностью, то ли и вправду что-то происходило. Крупский поднялся и пошел спасать гипотетическую самоубийцу. Я потянулся следом. Но мы увидели лишь зареванную Елену, сидящую на краю ванны и воющую в голос. Шум воды был призван перекрывать ее вытье. И все. Тогда мы вдвоем просто взяли ее за руки и вытянули в комнату, где усадили на диван, и я налил ей стопку. Вскоре она уже смогла почти связно рассказать, что произошло. Оказывается, вернувшись из «Подземелья», Алекс повел себя неадекватно. Он кружил по комнате, и спать почему-то не ложился. Потом словно очнувшись, увидел, что Лена на него смотрит. Вот тут и началось. Она сделала паузу и, кажется, собралась, снова закапать. Но мы не дали ей такой воли:

– Что началось? – рыкнул Крупский.

– Он мне сказал… мне сказал… Что теперь увидел мир вверх ногами, и увидел его таким, какой он есть на самом деле, – выкрикнула Лена на одном дыхании. – Он…он сказал, что мы должны расстаться!

Я вспомнил сцену в клубе, висящего вниз головой Алекса, и невозможность понять, что же мне напомнила его поза.

– Я не понимаю, что произошло, – прорыдала она голосом известной эстрадной певицы. И все ее лицо собралось в единый знак вопроса. Но в ответе этот вопрос не нуждался, потому что она и так знала ответ. Я почувствовал что-то, связанное с навязчивым дежавю последних дней. И близость разгадки породила быстрое, подобное молнии чувство, похожее на эйфорию. Только похожее, потому что мне трудно охарактеризовать это ощущение. Нет в языке слов, которыми можно описать мимолетные всплески некой «ясности», посещающие нас в минуту откровения. Словом, в ту секунду я понял, что она знает то, что я пытался безуспешно вспомнить несколько дней.

– Ты знаешь, на что он был похож там? – осторожно, почти шепотом, спросил я. – Где я мог такое видеть?

Она взглянула на меня с подозрением. Она ждала чего-то другого, другого ответа, и сейчас не могла поверить, что я не увидел очевидное.

– Я и вправду не совсем понял…, – сказал я жалобно. – Не совсем… Но, кажется, в этом был заложен какой-то смысл?

– Смысл! – фыркнула Лена, становясь прежней. Ушла куда-то и вернулась с колодой карт.

– Сейчас-сейчас, – лихорадочно бормотала она, в поисках какой-то одной-единственной. – сейчас… Вот!

Я взял в руки этот клочок бумаги, и уставился на него. Это была карта «Повешенный». Человек, висящий вниз головой, одна нога согнута в колене….

– Но, – сказал я и замолчал.

– «Повешенный», – свистящий шепот Лены стал угасать, и на последней умирающей ноте, словно бы для себя, она пробормотала, – Это карта жертвы.

Все оказалось просто до отвращения. Сколько раз в этой самой комнате Лена гадала мне и всем желающим. Я знал эту потрепанную карту наизусть. Какие только фокусы не выкидывает наше сознание. Она подозрительно взглянула на меня и снова залилась слезами. Тут в замочной скважине заскрежетал ключ, и на пороге возник Алекс. Сказать честно, мы его не ждали. И у меня вдруг появилось чувство, что я любовник, застигнутый, приехавшим из командировки, мужем. Крупский имел на физиономии то же «интересное» выражение. Мы замерли, как жены Лота, в предвкушении семейной сцены.

Алекс как-то бочком протиснулся в комнату, словно стеснительный гость и присел на краешек дивана. Лена выжидающе смотрела на него. Так мы втроем и рассматривали его, как какую-то театральную афишу.

– Леночка, – застенчиво пробормотал Алекс и умолк. Наступило тягостное молчание.

– Кофе хочешь, – тусклым голосом спросила Лена. – Я сделаю.

– Да-да, – вежливо ответил Алекс. И тут же добавил, – Ты не думай, я не вернулся. Мне просто ДВД плеер забрать… Он же… мой…

– Пожалуйста, пожалуйста, – так же вежливо ответила Лена из кухни. – Здесь все твое. Все и забирай. Все равно я скоро переселяюсь на пляж.

– С чего бы? – кротко спросил Алекс.

– А с того, что мне нечем платить за эту квартиру. Она для меня слишком дорогая, – не менее кротко подытожила Лена. И вышла из комнаты. Пока она там гремела чашками, Алекс сидел молча, но было видно, что сидеть ему не слишком удобно, и в любую минуту он вспорхнет и кинется к двери. Мы с Крупским затаили дыхание. В воздухе веяло грозой. И более всего страшил первый удар грома. Но, как ни странно, грома не случилось. Алекс допил свой кофе из малюсенькой чашечки. Из своей чашечки. Поговорил о погоде и откланялся. Уже с порога он крикнул Лене, опять засевшей на балконе:

– Я буду давать тебе тысячу в месяц до развода. Пока за квартиру хватит… Он прекрасно знал, и мы все знали это прекрасно, что тысячи ни на что не хватит, и что все остальные дыры и долги за прошлые месяцы она будет покрывать из своей зарплаты еще долгое время. А потом все равно станет искать что-то дешевое, И найдет, конечно, в самом захудалом районе, в трущобах…. Крупский вышел проводить его, и из коридора до меня донеслись обрывки фраз: «…я хочу жить как человек… они по три раза за год ездят за границу… мне зарплату прибавили, я хочу сохранить хоть немного…» Он просто бежал, чтобы начать с нуля. Без долгов. Долги оставлял жене, и все их общие проблемы, весь их быт, весь интим, он все оставлял ей. Она должна была принять этот щедрый дар и ухитриться  не сойти с ума. Ничтожный Алекс выходил в большой мир, где крутились богатые аборигены, где он был «великим модельером» и ездил за границу три раза в год. Он продавался за миску чечевичной похлебки. Но это была его правда. Он желал жить так, и это было его право. Он менял на это жену, друзей, свои детские воспоминания и просто справедливость. После развода он сможет выгодно жениться на местной девице с короткими ногами и лошадиными зубами, и полностью стать для нас иностранцем. Хотя все мы живем тут же, рядом. Но нас теперь нет в его жизни. Впрочем, на его особенный интерес я никогда и не претендовал.

Я вышел на балкон. Она сидела на высоком ободранном стуле, который, по-видимому, выкинули из какого-то бара. Сжимая кулаки, и слепыми глазами глядя куда-то в пространство, она шептала. Я наклонился, чтобы услышать. «Где стол был яств, там гроб стоит», и снова «где стол был яств, там гроб стоит». Она твердила эту строку, словно заклинание. По распухшему лицу текли слезы. А рядом на перилах сидел ее кот и неотрывно смотрел на светлые капли, бегущие из человеческих глаз. И даже потрогал их один раз мягкой лапой. В какую-то минуту я вдруг испугался за ее рассудок. Желая отвлечь ее, спросил первое, что пришло на ум:

– Что написано здесь, – спросил я указав на неоновую рекламу напротив.

– «Ковры ручной работы», – как автомат ответила она.

– А правее?

– Ковры израильского производства, – последовал четкий ответ, но уже более окрепшим голосом.

– А за перекрестком?

– «Пионер».

– Вот и умница, – сказал я. – Жить будешь. Память на языки и реакция на вопросы в норме.

Думаю, что большего никто не смог бы сделать. Но на тот момент и это было прорывом. Лена была уже в состоянии говорить с нами, и пить с нами.

9

После торжественного вручения нам алексовой вдовы, жизнь потекла более или менее размеренно. Все мы работали. И поэтому могли встречаться только вечерами или в шабат. Собирались у Лены, которая пока могла с грехом пополам оплачивать квартиру. Но позволить что-то еще, она уже не могла. Поэтому мы являлись нагруженными кофе и продуктами. Несли и сигареты. Ни я, ни Крупский на Лену никаких видов не имели. И мы оба мало ее интересовали как объекты вожделения. Казалось, что эту сторону жизни она отметала за ненадобностью. Первое время я с жадностью следил за поведением этой Медеи. Как далеко она смогла бы зайти в саморазрушении. От постоянных слез у нее испортилось зрение, и веки начали нависать как у старухи. Потом она вдруг взялась за ум и начала лечить глаза. «Сияние» не вернулось, но хотя бы ушла краснота, и взгляд стал более осмысленным. И реветь она почти перестала, это теперь случалось с ней не более трех раз за вечер. Она словно бы обдумывала какую-то навязчивую мысль. И днем, и ночью. Вроде бы была с нами, но постоянно отсутствовала. Со стороны могло показаться, что она почти успокоилась, и недалек тот день, когда кто-то сменит Алекса в ее сердце. Но я-то знал, что все совсем не так. Иногда она вдруг смотрела на меня, или сквозь меня, и в такие минуты я опять почему-то видел «железную деву», там в «Подземелье». До нас доходили слухи, что Алекс уже является полноправным членом этого клуба, имеет членский билет и посещается его дважды в неделю.

Однажды Лена призналась:

– Я часто мечтаю, что бью его чем-то тяжелым, до синяков. Но потом понимаю, что он любит боль. И тогда мне становится обидно, что я даже таким образом не смогу отомстить за себя…. Все ему будет лишь в удовольствие.

И она продолжала рушить в себе реальность. Ту реальность, что создавалась с таким трудом и двоими. Убивала в себе терпимость к стране, душила чувство, приведшее ее сюда. Травила тело сигаретами и раздаривала подарки Алекса. Мне достались тряпичный Пьеро и красная сумка «Адидас». Я не смог отказаться, но выбросил Пьеро на ближайшей помойке. Пока я следил за возможным умиранием Лены, Крупский видел в ее поведении иное.

– Женщины, страшные мстительные существа, – часто говорил он мне, – Соперничество и зависть – вот главные движущие силы их существования. Мужчины часто этого не замечают, потому что сами являются объектами этого соперничества и этой зависти. Но поверь, тот, кто хоть раз столкнулся с женской местью, тот знает, о чем я говорю. Она сейчас находится в коконе. Отделилась от мира и исподволь готовится к мести. Погоди, вот вылупится бабочка – увидишь.

Бабочка начала рождаться одиннадцатого сентября. И рождению ее предшествовала одна странность. Несколько недель подряд, стоило нам только всем троим встретиться вечером, как в комнату тут же влетали две черные бабочки и усаживались на стену. Когда мы расставались – бабочки тоже покидали комнату. Лена говорила, что у Акутагавы есть рассказ, где упоминаются два черных мотылька. Что будто бы это глаза кого-то, кто хочет знать то, что ему не положено или следить за кем-то. Она утверждала, что Алекс немало преуспел в черной магии, и что это, несомненно, он присылает бабочек. Ей хотелось верить, что Алекс не остается равнодушным и присутствует на наших посиделках вот в таком экзотическом виде. Теперь наши разговоры все чаще уползали в сторону магии и колдовства. Лена бегала по гадалкам, но возвращалась неудовлетворенной, хотя говорили ей обычно то, что она желала услышать. Что все образуется, муж вернется и жизнь наладится. Она и сама постоянно искала подтверждения всему этому в неких знаках, доступных ей одной, но какая-то часть разума неумолимо твердила, что дороги назад нет. И это противоречие все больше ожесточало ее сердце.

Все вечера она проводила с картами в руках, монотонно раскладывая их по всякому, и немало действовала этим мне на нервы. Право, это превращалось в навязчивую идею, в нервный тик. Таким вот образом мы и дожили до одиннадцатого сентября. За пределами нашего мирка гремели взрывы – шла интифада Аль-Акса. Гибли друзья, знакомые. Гибли и те, кого мы никогда не знали. Мы видели репортажи по телевизору. Они сменяли друг друга почти без перерыва. Стоило только на минуту отвлечься, как оказывалось, что произошел новый теракт. Тель-Авив, Иерусалим, Натания, поселения – все горело огнем. Горели подожженные кем-то леса. Переносили под землю газохранилище, чуть было не взорванное заминированной машиной. А мы все так же сидели вечерами за столом с чашками кофе, и Лена все раскладывала карты. Мы жили двумя жизнями, и в то же время не жили вовсе. Смерть превращалась в привычку. Каждый раз расставаясь, мы расставались на веки, и встречаясь, радовались, что еще можем встретиться. Так жила вся страна.

Раз в месяц прибегал Алекс со своей тысячью шекелей. Глотал кофе и торопился уйти. Он не желал слышать ничего. Его раздражали разговоры о взрывах, Это была, как он говорил, «его страна». А его страна опасной быть не могла, это нам загнанным репатриантам должно было быть страшно. Когда однажды при нем мы услышали за окном сирены и выбежали на балкон, он даже не шевельнулся. Что ему – взрыв на Алленби или на Тахане Мерказит. Да, право… через час и следов не останется. Уберут все. Убирали и вправду быстро. Через несколько часов и догадаться было невозможно, что что-то произошло. Как заклинание большая часть населения твердила: «все в порядке, все в порядке… «Спите жители Багдада, все спокойно». Сейчас я думаю, что это была всего-навсего защитная реакция. Но тогда, я был зол на правительство, на обывателей. На всех. И тут еще Лена с ее картами…

Потом пришла безработица. И начали сокращать рабочие часы. И я, и Крупский получили теперь уйму свободного времени, а также свободу от лишних денег. То есть лишними они казались хозяевам. Я стал работать через день, и хотя теперь у меня было время исполнять прихоти редактора и писать всякую муть, но, почему-то исчезло такое желание. Иссяк запал. Но роман свой я пополнял все новыми и новыми подробностями, и он грозил стать чем-то интересным. В десять утра одиннадцатого сентября две тысячи первого года, я пришел к Лене и расположился на диване с кучей мятых исписанных листков. Так, на тот момент, выглядела моя рукопись. Через пятнадцать минут притащился старик Крупский со стопкой CD-дисков. Ему, во что бы то ни стало, нужно была записать множество фильмов. Иначе, он обещал сойти с ума от безделья. Записывающий компьютер стоял в другой комнате, и Лена отправилась туда, тихо бормоча что-то о покое, которого нет. Там она включила радио, и оно забубнило отвратительными голосами. И почему это радиодикторы так странно говорят? Или слова жуют и глотают, или приобретают какой-то опереточный прононс. Мерзость. В тот день они так там заходились, что временами казалось, что я слышу радиопостановку кукольного театра. Хотя слов и нельзя было разобрать. Потом пропикало, и начались новости. Лена влетела через две минуты с криками:

– Включайте телевизор, на Торговый центр в Нью-Йорке упал самолет.

По всем каналам показывали горящую башню, поэтому мы смогли с легкостью найти вещание на русском. Вот тут и началось. Только-только мы насладились видом горящего небоскреба, как в телевизоре раздался вой многотысячной толпы, другой самолет также неудачно приземлился на вторую башню. Вопль этот показался мне стереофоническим. В соседних домах, в квартирах сверху и снизу тоже смотрели этот репортаж, и, как видно, не сдержали крика. Местные жители вообще любят кричать. Футбол, например, можно не смотреть. А про голы узнавать по воплям, которые издает вся страна. Так было и в этот раз. В прямом эфире самолет врезался во Всемирный торговый центр, и в прямом же эфире весь Израиль не смог сдержать крик. Думаю, что в тот момент точно так же завопил и весь мир. Кто от горя и ужаса, а кто от радости.

Этот день мне запомнился в подробностях. Приходили какие-то знакомые, усаживались на диване, смотрели как горят башни… Потом башни упали. Когда объявили, что горит Пентагон, реагировать адекватно уже не оставалось сил. И как специально, картинку с места теракта стали перемежать кадрами из Палестинской автономии. Там шло веселье. Особенно веселились какие-то толстые беззубые тетки в черном. Они прямо вылезали из себя от радости.

– Если бы я так выглядела, – сказала Лена, – я бы повесилась.

– Недолго уж мучиться, – философски заметил Крупский, – теперь они поняли, что могут. Так что…. Готовьтесь….

Замечание Крупского мне совсем не понравилось. Хотя в чем-то он был, несомненно, прав. Нас ожидали еще два года интифады. И позор потом. Но, все это было потом, через много лет. Позорная Вторая ливанская, и отступления с территорий и много еще чего…. А пока мы смотрели на рухнувшие башни-близнецы, и каждый из нас думал свою думу. Стемнело. Попивая кофе, я смотрел в темно синее небо, в котором, словно привидения проносились огромные летучие мыши, и почти пропустил тот момент, когда наша куколка, наконец, превратилась в бабочку. Я иногда начинаю о чем-то размышлять и вообще не слышу того, что происходит вокруг. Так было и на этот раз. Когда я включился, Лена и Крупский уже что-то обсуждали.

– … я уже могу, – говорила Лена, понизив голос, – все, теперь голова у меня ясная и холодная. Самое время и сделать что-то.

– Но, то, что ты предлагаешь – опасно, – возражал Крупский. – Это же все возвращается.

– Глупости говоришь, – оборвала его Лена, – это я возвращаю. Почему это его зло должно остаться безнаказанным, а мой ответ, навлечь на меня бедствия? Это что, такая справедливость? И все равно, ты-то чего боишься. Ну, будешь ассистентом….

– Что-что? – вмешался я в разговор, – вы убийство задумали? Насмотрелись кровавой правды и вперед? Уж не меня ли хотите порешить?

– Да ну уж, – ответила Лена, – просто предлагаю провести небольшую «черную мессу». Совсем маленькую, – добавила она писклявым голосом, – нестрашную. Когда ей, до зарезу, нужно было подбить человека на что-то несуразное, она всегда пользовалась этим приемом – писклявым голосом маленькой девочки. И отказать уже никто не решался. И мы не отказали.

10

В ближайшую пятницу мы собрались, дабы проделать нечто. То, что Лена называла «черной мессой», хотя на самом деле это было что-то другое. Ею самой придуманный ритуал. Как мне и было велено, я нес с собой бутылку красного сладкого вина. У самого подъезда меня поджидал старик Крупский. Это было на него непохоже, обычно он появлялся раньше всех. На лице его было написано смущение и даже робость. Желчный Христос на глазах превращался в кроткого еврея. Вместо того, чтобы сразу подняться по лестнице, он ухватил меня за рукав и затащил в темное пространство возле лифта:

– Ты, действительно, решил в этом участвовать? – настойчиво вопрошал он меня, дыша ментоловым запахом «Орбита». – Это… это так странно… Она сказала – «я его создала, я его и уничтожу». Думаешь это нормально? И что значит создала?

– Она хотела сказать, – терпеливо растолковал я, – что привезла Алекса в эту страну, потому что он не подпадал под Закон о возвращении. И мог въехать только как муж еврейки. Понятно?

– Нет… она говорила про другое, – упорствовал старик. – Она говорила, что он бы оказался в тюрьме там, на родине. Может быть, она решила на него донести? Властям? Это же… Или все-таки колдовство?

Он напоминал нервную ворону, которая готова в любой момент взлететь на фонарь, предоставив мне одному расхлебывать капризы Лены. Но я не дал ему такой возможности:

– Сейчас мы оба поднимемся к Лене, – твердо сказал я, – и сделаем все, о чем она просит. Не думай, я в такие вещи вообще не верю. Но, пойми одно, ей это может помочь. Знаешь такое слово – психотерапия. Обычно человек в стрессе бессознательно делает то, что является главным для него лекарством. Поэтому, мы оба сейчас поднимемся… и все будет нормально.

– Ну не знаю…, – бормотал Крупский, пока мы поднимались по лестнице. Я часто замечаю, что люди, находящиеся в расстроенных чувствах, начинают твердить одну какую-то фразу «я не знаю», «что же это такое», и все в таком ключе. Старик Крупский явно был расстроен или растерян. Но я никак не мог понять, почему… Что так задевает его, «неправоверного» еврея? Или он в тайне все-таки верил в бога?

Комнаты были темны, хотя на улице еще светило солнце. Лена опустила жалюзи на окнах, чтобы даже случайный луч не проник в ее святилище. Всюду горели черные свечи, распространяя таинственный церковный дух. Посреди комнаты стоял круглый столик, накрытый черной скатертью. На нем лежали – необычной формы нож, с ручкой в виде головы дракона, кучка золотых украшений. Стояла чаша с водой, в которую был опущен серебряный крест, и солонка. Рядом на книжной полке прикорнула коробочка с медицинскими иглами, вата и одеколон. И если то, что было на столе, особой дрожи у меня не вызвало, то содержимое книжной полки, мне не очень пришлось по вкусу. Оно означало, что мелкого членовредительства не избежать. Крупский тоже успел заметить иглы и ущипнул меня за локоть. В отместку я наступил ему на ногу. В самом деле, Нельзя же юмористу трястись как овце. Нужно подходить с юмором, если ты уж назвался сатириком. Лена была вся в черном. В черных брюках и в старой рубашке Алекса, которая была ей настолько длинна, что почти доходила до колен. Выражение лица она имела торжественное и немного мрачное.

– Проходите, – коротко произнесла она, и царским жестом указала на диван. – Да, еще вино откройте.

Я раскупорил вино, и мы стали ждать, начала представления. Как же она долго усаживалась, примеривалась. Потом достала откуда-то сверток из черного шелка, а уж из него – восковую куколку размером с ладонь. Крупский разглядывал ее, вытянув шею.

– Мальчик, – шепнул он мне.

– Что? – переспросил я.

Он повторил:

– Она вылепила мальчика.

И вправду, приглядевшись, я увидел у куколки некоторые признаки, не оставляющие сомнений. Хотя, чего было и ожидать. Алекс и был мальчиком, а, судя по всему, эта скульптура должна была изображать именно его. Лена сверкнула на нас злющим ведьмовским взглядом, и мы умолкли. И тут она принялась читать заклинание. Я не могу воспроизвести здесь этот варварский язык, потому что никогда его не знал, а диктофона у меня с собой не было. Но странные шипящие звуки этого языка были довольно гармоничны и музыкальны. Я даже мог бы получить удовольствие от прослушивания такого текста, если бы не был так напряжен. Видимо необычная обстановка и странное состояние Лены не давали мне расслабиться. А она все говорила, и постоянно поглядывала почему-то на освещенную стену, которая напоминала экран. Искусно расставленные свечи создавали эту иллюзию. И вдруг у меня просто застучали зубы и затряслись колени. На стене появилась тень. Мое воображение тут же дорисовало детали – тень принадлежала монаху в рясе с капюшоном. Тень стояла неподвижно, и острый угол ее капюшона касался потолка, и уже на потолке немного размывался и терял четкость. Лена сказала несколько слов с вопросительной интонацией, и тень кивнула. Лена поклонилась ей и начала обряд. Она макнула палец в чашу с водой и очертила на лбу куклы крест. Потом взяла крупинку соли и положила на ее губы. И трижды осенила крестом , который извлекла из той же чаши. При этом она что-то бормотала, но я разобрал только последнее слово «Александр». Теперь после многих лет я знаю, что она провела обряд крещения. Нарекла куклу именем Алекса. С той минуты, часть души легкомысленного мужа была заключена в этом куске воска. Она продолжала еще что-то говорить, касаясь то ручек, то ножек, то лба нареченного Алекса, а я вдруг почувствовал дурноту и слабость. Глянув в бок, я увидел, что Крупский откинулся на спинку дивана, и в неверном дрожании свечей выглядит почти как покойник. Тень со стены никуда не уходила и даже не бледнела. На мгновение я, кажется, отключился, а когда вновь открыл глаза, то увидел, что Лена держит в руках уже не восковую куколку, а ежика. Вся скульптурка была утыкана иглами. Она бережно положила ее на лоскут черного шелка и запеленала как младенца. Потом она с видом фокусника извлекла откуда-то еще одну стеклянную чашу, уже пустую, и налила вино в бокал.

– Сейчас мы все принесем кровавую жертву, – заявила она. – Возьми вино и лей его по направлению ножа.

Пока я соображал, что к чему, она схватила нож и провела лезвием по своей ладони. Я плеснул ей вина на ладонь. Трижды она проделала это, повторяя:

– Это – кровь моя!

Потом, то же самое было предложено сделать мне и Крупскому. Мы повиновались. Каждый раз, как нож касался моей ладони, я чувствовал ломоту и могильный холод, словно нож долгое время пролежал в холодильнике. Чаша с нашей «кровью» оказалась в центре стола. Каждый из нас уколол палец иглой и выдавил в нее каплю крови. Обряд был завершен. Я услышал, как Лена пробормотала:

– Не бойся, мой рыцарь… За дело, за дело… Тебя ожидает железная дева…

Тень монаха исчезла. И я почувствовал облегчение. Лена дала мне в руки чашу с жертвенной кровью и велела вылить на землю. Я спустился вниз. Ветер шелестел в кроне огромного дерева. Как обычно в темном небе кружили летучие мыши. Кажется, они жили на этом дереве, и в темноте выходили на охоту. Я вылил адскую смесь прямо под это дерево, и мне показалось, что в тот момент оно зловеще зашелестело. И тут же услышал тоненький серебряный звон, и в свете фонаря к моим ногам подкатилось маленькое колечко. Я поднял его, это было серебряное кольцо, как видно оброненное кем-то. Такие кольца продаются в любой лавке. Я положил его в карман и вернулся назад. Свет уже был включен, окна открыты, а Лена разливала вино. Мы выпили. Красное вино имело привкус железа и соли – крови. У меня закружилась голова и словно в полусне, я увидел Алекса, подвешенного вниз головой над помостом «Подземелья», и нишу, в которой стояла «железная дева». Потом воображение совместило их, и Алекс исчез в ее утробе. Всегда разговорчивый Крупский молчал. А мне так хотелось узнать и о его ощущениях. Лена говорила о какой-то ерунде. Я сжимал в кулаке серебряное кольцо и размышлял о том, что вот такие кольца и носит Алекс. Три или четыре. Носит или носил. И вообще, будет ли этот обряд иметь последствия. Или же это просто был любительский театр, для успокоения вздернутых нервов мстительной дамы.

Утром я решил позвонить Алексу. Металлический голос мне ответил, что абонент недоступен. Я продолжал звонить ему каждый день, но всегда получал один и тот же ответ – недоступен. Может быть, он сменил номер телефона? Ведь, в конце концов, всему можно найти объяснение. Можно было бы найти, если бы однажды тот же металлический голос робота не хихикнул, прежде, чем произнести стандартную фразу. И я снова искал объяснение, и говорил себе, что это были помехи, игра моего воображения. Но, факт, Алекса найти я не мог. Может быть, он исполнил свою мечту и пребывал за границей? Старик Крупский рассказывал, что приходил к нему на работу, но его встретили удивленными взглядами и утверждали, что такой «никогда здесь не работал». Но, старик любил приврать. А Лена ничего не говорила, но я знал, что Алекс больше не появляется с деньгами, потому что квартиру она все-таки сменила, и поселилась где-то в Южном Тель-Авиве. В первое время она еще звонила, а потом замолчала совсем. Старик Крупский часто потом повторял:

– Чтобы я еще хоть раз пожалел несчастную женщину? Они не бывают несчастными. Это страшные создания, поверь мне. Сильные и страшные. – и добавлял, – вот поэтому я никогда не женюсь.

Эпилог

Пространство и время пронизаны множеством связей. Иногда мы чувствуем их, иногда – не замечаем. Нет ни одного живого существа или предмета, которые не имели бы в своем существовании неких ниточек, связывающих его с другими объектами, порой совершенно чуждыми ему и его настоящей жизни. Моя настоящая жизнь сделала виток, петлю, и вернулась в свое русло. И все это, благодаря настойчивой воли кого-то другого и моему молчаливому согласию. А все могло бы быть иначе. И сколько таких других вариантов было отметено в угоду единственному сценарию? Какая разница – и этот сценарий отыгран. Через год, в день моего рождения, который мы отмечали пышно и большой компанией в одном из ресторанчиков на набережной, меня вдруг потянуло в «Подземелье». Мне показалось, что визит туда был бы прекрасным завершением праздничного вечера. Компания подобралась литературная, и, рассказанная мной история, имела успех. Всем сразу же захотелось взглянуть на этот клуб. И мы пошли по набережной, мимо здания Бейт-Опера, мимо развалин Дельфинария – туда в Старый Яффо. Но, нас ожидало разочарование. Клуб был закрыт. В соседнем ресторане мы выслушали от лысого бармена душераздирающую историю о том, что в подвале стало появляться привидение, и дела «Подземелья» пришли в упадок. Уже полгода как подвал пустует.

– Но, – бармен понизил голос, – мы-то ведь находимся напротив. И я часто вижу мелькающий у двери подозрительный свет. Иногда дверь приоткрывается, но оттуда никто не выходит. Говорят, что там замуровывали людей.

– Кто замуровывал? – также таинственно спросил старик Крупский. – Тамплиеры?

Бармен пугливо покосился куда-то в угол и прошептал:

– Свои… современные.

Больше ничего не удалось из него вытянуть. И хотя эта история продолжала волновать меня, но все следы оказались уничтоженными. Словно и не было никакого Алекса и никакого «Подземелья». Жизнь моя опять текла по накатанной дорожке. И вокруг почти ничего не менялось. «Мужской клуб» так же открывался по четвергам. Все так же, писатели и поэты ненавистнически критиковали друг друга. Только Рабчевский ушел из газеты и стал продавать книги. Он говорил, что не настолько талантлив, чтобы писать, зато продать чужой талант – умеет. И я не захаживал больше в редакцию газеты. А при воспоминании о ней, испытывал тоскливое отвращение. И хотя иногда, некий голос, сродни совести, и говорил мне, что следует публиковаться, чтобы совсем не исчезнуть, я его не слушал. Я говорил ему: «Свою бочку этой славы, я уже выпил». И голос успокаивался. Однажды зазвонил мой мобильник и знакомый женский голос сказал:

– Все уезжаю в Россию. Прощай.

И все, больше ни слова. Мстительная Медея завершила свое дело и теперь на железном драконе отправлялась на родину. И все-таки я не верил. Не верил, что Алекса больше нет в природе. Не могло этого быть, хотя все факты и говорили об этом. И как показало время, я был прав. Прошло еще несколько лет. Я шел по улице Алленби, и услышал, как сзади меня притормозил автомобиль. Хлопнула дверца, и пронзительный детский голос закричал:

– Аба, аба, ине!!! (Папа, папа, вот!!!)

Я обернулся, чтобы посмотреть, что же такое увидел этот ребенок. Обернулся и не поверил своим глазам. Из машины выгружалось семейство. Трое маленьких детей, дама в шляпке и в сетке на волосах, и, наконец, толстый мужчина в кипе на поредевших волосах. Мужчина продолжал копаться в салоне автомобиля.

Я разглядел в нем что-то знакомое. Ну, конечно, это был кто-то, очень похожий на Алекса. Хотя ни следа не осталось на его лице от былого щенячьего очарования. Дети и женщина рванули к ближайшему кафе, а мужчина замешкался возле машины, и я смог разглядеть его в подробностях. Несмотря на полноту, сохранилась, все та же расхлябанность движений. Я подумал, что если это все-таки он, то он вернулся к народу. Не к своему – к чужом. К тому, к которому он рвался всей душой. Он таки принял гиюр, и мог теперь гордо называться евреем.  У него было все – жена, дети, машина. Наверное, и квартира в Тель-Авиве, что недоступно нам, простым репатриантам. Наверное, он ездил за границу. Женщина окликнула его от дверей кафе раздраженным голосом. Я заметил, как мужчина непроизвольно дернул головой и состроил гримасу отвращения. Сделал было шаг по направлению к кафе, но вдруг, словно забыв что-то снова нырнул в салон автомобиля. И уже изнутри, через стекло, вдруг заметил меня и уставился светлыми бессмысленными глазами. Я с интересом наблюдал его движения за лобовым стеклом автомобиля, словно за рыбой в аквариуме. Большой рыбой. Кажется, он что-то хотел сказать, потому что открыл рот. Но вдруг выпучил глаза и уставился на что-то позади меня. Почти в ту же секунду я услышал за спиной грохот и отпрыгнул с проезжей части на тротуар. Грязная серая «Субару» неслась по встречной полосе. Вот она вильнула в бок и врезалась в машину Алекса, или того, кто был так на него похож. Послышался звон разбитого стекла, обе машины, «обнявшись крепче двух братьев», еще какое-то время скользили вместе, давя на своим пути все и всех, задевая автомобили, стоящие рядом вдоль кромки тротуара. Я нащупал какую-то дверь и влетел в помещение. В ту же минуту раздался взрыв. Лопнуло стекло двери, за которой я прятался, и меня всего осыпало осколками. Я крепко зажмурил глаза, чувствуя боль в лице и руках, словно сотни пчел одновременно приземлились на мое тело и вгрызлись в плоть. Я стоял так, с закрытыми глазами, и чувствовал, как кровь струится из ранок, но почему-то боялся взглянуть на мир. Прошли несколько мучительных минут, прежде чем раздался звук, ставший кошмаром для любого израильтянина, вой полицейских сирен. Это был теракт. Смертник ворвался в мирный город, чтобы убить как можно больше людей. У него была машина, чтобы раздавить их и взрывчатка, чтобы разорвать на куски. На ватных ногах я вышел на улицу. Машина знакомого незнакомца горела. Он сидел на том же месте у руля. Точнее уже не он, а ежик, весь утыканный какими-то металлическими осколками и стеклом. И снова кольнуло меня это неожиданное чувство узнавания истины. Разбитая машина, словно железная дева, сжимала его в своих объятиях, грозя взорваться каждую минуту. Я не стал этого ждать. Я побежал по улице, унося с собой кошмарный образ. И когда прогремел второй взрыв, я был уже далеко.

Эффект Арчи

Господа! сегодня я решил рассказать вам о своем новом изобретении. Три года назад я даже не мог предполагать, куда заведут эти изыскания. А имея сегодня готовый результат, я не могу предполагать, какой практический смысл несет это изобретение.

Но сначала поговорим об эволюции. Прослеживая историю живых организмов, мы можем заметить, что изменения, происходящие при приспособлении к определенным условиям окружающей среды, не всегда оказывались результативными, и иногда приводили к гибели вида. Почему? Отвечу – изменения происходили в связи с накоплением генетических мутаций, не всегда обусловленных необходимостью. Такое впечатление, что природа пыталась изменить вид методом случайных вариаций, не обязательно необходимых. Что-то могло пригодиться, но многое просто вредило. Проходили миллионы лет, и ветви оказывались тупиковыми, тогда она просто исчезали, как, например, динозавры или неандерталец. Природе было наплевать, она располагала неограниченным временем и количеством видов. У нас же нет ни того, ни другого. Мы должны суметь провести эксперимент за небольшое количество времени и успеть получить интересующий нас результат. А материалом для нас послужит одна-единственная клетка – нейрон.

Я не встречался с Роз Витан с тех самых пор, как придурок Джим пытался выпить все горючее в доме. Это была давняя история, из которой помню лишь ночное бдение, запах бензина и торжественную отправку пациента в психбольницу. Вообще, все наши встречи с Роз были отравлены каким-нибудь происшествием, виновниками которых всегда оказывались ее сумасшедшие клиенты. Но, такова была Роз Витан – не желала она перемещаться по жизни в одиночку.

В этот раз, однако, я рассчитывал застать ее одну. И моим надеждам, как ни странно, суждено было осуществиться – сумасшедших в доме не оказалось, но не оказалось и Роз.

Сейчас, я пытаюсь размотать спутанный клубок мыслей, чтобы рассказ мой не казался чересчур сумбурным. Поэтому начну сначала.

Роз Витан, двадцативосьмилетняя очаровашка с кудряшками, приходилась мне дальней родней по линии матери. С самого детства мы бок о бок присутствовали на семейных торжествах, в молчании поглощая обильную трапезу. Но, вот Роз уезжала со своими родителями домой, а я оставался, и забывал о ней тут же, как только автомобиль скрывался за поворотом. С возрастом наши отношения не становились теплее. Но, по настоянию матери, я был вынужден навещать время от времени Роз и подкармливать ее пирожками домашнего изготовления. К этому времени она уже имела частную практику психолога и отнюдь не голодала. Но я нравился своим родным в роли Красной шапочки.

Сейчас я не могу сказать, была ли продуктовая повинность тяжким для меня бременем, но закончилась она как раз тогда – в день бенефиса Джима. С тех пор я не виделся с Роз. Тому уже три года. И особой печали по этому поводу не испытывал. И, неожиданное, возникшее вдруг, желание ее увидеть, я не мог отнести за счет своей сентиментальности. Это пришло исподволь во сне. Оне изволили мне присниться. И в момент пробуждения я вдруг ясно услышал таинственный голос, сообщавший, что родственники снятся обычно либо отходя в мир иной, либо в особо кризисные ситуации своей жизни. Голос этот звучал убедительно, и я внял его предупреждению. В самом деле, я не видел ее три года. Ну, что стоит хоть раз пойти на поводу собственного каприза. Кофе на свежем воздухе, дым сигареты поднимающийся к луне... Разговоры о минувших днях.

Поэтому, движимый внезапно возникшими родственными чувствами, и не желая нарушать сложившуюся традицию, я накупил пирожков, приложил к ним упаковку сливочного масла и отправился в путь. Но, к моменту моего прибытия волк уже успел слопать бабушку.

Уже в тот момент, когда я вылез из автомобиля и пошел по дорожке к дому, меня охватило странное чувство. Дом казался необитаемым. А где отрешенные молодые люди, бродящие по саду? Где безумного вида девицы, распивающие кофе на террасе? Была только летняя тишина и жужжание пчел над цветами. Дверь оказалась заперта. Я подергал ручку, попытался заглянуть в занавешенное окно, – никого. Я долго давил на кнопку звонка, но никто не сказал мне сладким голосом: "Дерни за веревочку, дверь и откроется". Никого не оказалось и за домом. Поэтому я просто присел на порог и решил отдаться томительному ожиданию. В самом деле, далеко ли она могла пойти? Уехала в город? Все равно вернется – Роз не любила ночевать у подруг. Рано или поздно возникнет перед моими глазами вот на этой самой дорожке, на которую я сейчас гляжу. Хотелось есть, но я не решился воспользоваться запасом подарочных пирожков. Я раздумывал над тем, что некоторые люди получают незаслуженные дары от жизни. Вот, скажем этот дом. Ни у кого из нас не было своего огромного древнего дома, окруженного садом – у Роз он был. И она могла себе позволить существовать на просторе, не стесняемая толпой родственников. Конечно, каждый из нас мог к ней приехать, но кто же мог выдержать ее "психологические группы", ее "тренинги для идиотов", ее.... Но, она зарабатывала деньги, и упреки в сторону неправильного образа ее жизни были, мягко говоря, бестактны. Поэтому все лишь пожимали плечами, но не спешили воспользоваться ее приглашением провести лето на лоне природы. Я, кажется, задремал, отдаваясь неге деревенского пейзажа, но тут скрипнула калитка.

На дорожке появилась дама в шляпке. Издали она показалась мне совсем юной, но при ближайшем рассмотрении малышке оказалось никак не менее семидесяти лет.

– Вы ожидаете Роз? – сочувственно спросила она. – А кто вы будете?

Узнав, что родственник, старушка принялась изливать на меня потоки информации, сразу переварить которую не смог бы даже Юлий Цезарь. Основное, что мне удалось понять – это то, что Роз исчезла две недели назад. Как об этом узнали? Бедный-бедный разносчик пиццы. Он долго звонил в дверь. Потом слегка толкнул ее, и дверь открылась. Однако на его призывы никто не отозвался. Тогда парень, совсем еще дитя, позволил себе сделать несколько шагов по коридору и тут в холле возле самой лестницы обнаружил распростертое тело хозяйки в розовом купальном халате. Зажмурившись, чтобы ненароком не глянуть в лицо трупа, разносчик выскочил наружу и тут дал волю обуревавшим его чувствам. На его вопли, которым могла бы позавидовать полицейская сирена, выскочили люди из соседних домов. Естественно, ворвались в дом и обнаружили купальный халат, хозяйка которого в нем не присутствовала. Он просто валялся на полу брошенный и сиротливый. И тогда все вспомнили, что, действительно, несколько дней как не видели Роз. И все эти дни в доме стояла непонятная тишина.

– Ключик в двери торчал. Я заперла дверь и ключик прибрала. Мало ли что. Говорили, она нашла работу в городе. И слава богу, слава богу! А-то ведь, бывало, какой шум тут стоял. И странный шум. Здесь собирались подозрительные люди, что-то вроде секты. Мой муж говорил, что это похоже на театральную репетицию. А он в этом разбирался. Всю жизнь проработал билетером в театре. Но, актеры, рано или поздно, дают представления, не так ли? Нет-нет, это было что-то другое. Опасное.

Она выдала мне ключ, продолжая что-то еще говорить. Но я уже перестал воспринимать ее инсинуации. Таковы особенности моего сознания – не могу долго выслушивать рассуждения об одном и том же. Отключаюсь. Старушка, однако, этого не замечала. И сопроводила меня до самой двери. А на пороге сказала:

– Если что понадобится, я здесь – рядом. Стукните в окошко.

Я шагнул в темное нутро дома, и тут же почувствовал себя отрезанным от всего мира. Всюду царил порядок, если не обращать внимания на ровный слой пыли, еще тонкий, но уже заметный. Да в кухне на столе стояла чашка с заплесневевшими остатками кофе. Да в гостиной на стуле висел небрежно наброшенный купальный халат.

Я обошел весь дом. Было настолько тихо, что мои шаги звучали подобно шагам командора. В пустоте комнат я казался себе необыкновенно высоким и целеустремленным. Со мной такое случалось. Это ощущение иногда появлялось в музеях или на открытых площадях и, как я теперь понял, было как-то связано с отсутствием людей. Значит, я ошибался, думая, что значимость мне придает открытое пространство. Пустота – да. Главное, чтобы никого не было.

Странно, прошло только две недели, а воздух уже успел застояться, задохнуться. В запахе пыли я различал ароматы склепа. Хотя, вполне возможно, что это было лишь иллюзией – созданием моих напряженных нервов. Я распахнул все окна, и стало немного легче. И еще, мне резал глаза этот безупречный порядок. Если не считать вонючей чашки в кухне и халата, – все было на местах. И эта несвойственная Роз аккуратность тревожила больше всего. Я почему-то подумал, что в последние дни Роз жила уединенно, никого не принимая. Значит, она разогнала всех психов. Соседка что-то такое говорила? Правильно, она говорила, что незадолго до отъезда Роз нашла какую-то работу в городе. То ли в клинике, то ли неизвестно где... Только разве она сказала – "отъезд"? или "исчезновение"? Роз редко появлялась дома, и еще "теперь здесь тихо". Тихо! Никого больше нет. Группы не собираются. Потому что Роз занята? А может быть, она давно исчезла? Кто же тогда заказал пиццу? Конечно, она просто переехала в город. Навела в доме порядок и уехала. Работать в клинике. Немного не вписывались в концепцию незапертая дверь с торчащим изнутри ключом и брошенный у лестницы халат. Что за спешка? И чего я вообще привязался к этому халату? К сожалению, я не был знаком с гардеробом Роз, иначе можно было бы определить, что именно она взяла с собой.

В кабинете все оставалось по-прежнему. Ряды картонных папок в шкафу, на корешке каждой – имя.

Это были записи, тесты, заключения. Терминология психологов напоминает код. Могу сознаться, что я в этом ничего не понимаю. Кому станет легче, если он узнает к какому психотипу относится. И что за радость, после очередного теста всплескивать руками и с гордостью восклицать: "Ах! Вот, оказывается, какой я!" Словно бы до этого ничего о себе не знал. И если уж так хочется узнать о себе все, то зачем же скрывать собственное имя? Для интриги?

А все пациенты Роз делали именно это – назывались какой-нибудь придуманной кличкой. Поэтому Роз чаще всего даже не знала, с кем имеет дело. Хотя нет, она, может быть, и знала. Но мне от этого было не легче. Что делать, когда Джим вовсе не Джим, какой-нибудь Холодок невесть какого пола, а Франц Фердинанд и вовсе женщина? Даже ее романтические партнеры носили какие-то собачьи клички. Впрочем, чему удивляться, ухажеры тоже воспитывались в психологических группах преподобной Роз Витан.

Поэтому я решил, что даже если в папках скрываются какие-то номера телефонов или адреса, – оставить их на потом.

Был еще огромный коричневый стол с двумя тумбами. За дверцей скрывалась пишущая машинка "Оптима" и пачка бумаги. Очень странно, тем более что в углу стоял компьютер с принтером. Наверное, это очень стильно, пользоваться устаревшей аппаратурой. Приходит к тебе пациент, нервничает, оглядывается по сторонам, и вдруг видит пишущую машинку. А... вот как, значит – он попал к консервативному доктору. Значит, можно ему... ей доверять. Неисповедимы пути психолога.

Я вдруг понял, что каждая деталь кабинета продумана до мелочей. И тяжелые коричневые портьеры, из-за которых невзначай пробивается зеленый простор, и картинки на стенах. Вот эта, например, изображает пасущийся табун лошадей. Висит как раз напротив окна, и тоже являет собой окно, открытое навстречу голубому небу и зеленой траве.

Вторая тумба состояла из четырех ящиков. Первые три были набиты счетами, сломанными ручками, обгрызенными карандашами и прочей ерундой. Я знал, что мне придется еще перебирать эту мелочь в поисках какой-то зацепки, но предпочитал надеяться, что до этого все же не дойдет. В нижнем ящике я обнаружил толстую тетрадь в глянцевом синем переплете, украшенном солнышком, и маленькую черную записную книжку. Тетрадь оказалась дневником. Это я сразу понял, лишь открыв ее. Ненавижу дневники. Подобное жизнеописание кажется мне насильственным актом. Стоит взять в руки толстенькую пеструю тетрадку, как сразу начинаешь представлять себе усредненного человека с усредненно-важными и умными мыслями, понятными только самому бытописателю. Ошибается тот, кто ищет в девичьем дневнике благоухание наивности и непорочности. Такому романтику долго придется продираться через нагромождение пошлостей и банальностей, сдобренных перлами ужасающей поэзии, собранной невесть где. Конечно, в дневнике Роз можно было бы найти и какие-нибудь ответы, но читать все это...

Поэтому я открыл дневник на последней странице и увидел запись, сделанную карандашом на обложке. Это, конечно же, был пример глубокомыслия моей сестрицы:

"Когда я оглядываюсь назад, то вижу свою жизнь, напоминающую многоярусную башню. Каждый этаж – определенный период. И там живут люди, с которыми меня столкнула жизнь. Чтобы встретиться снова, достаточно спуститься на лифте.

Но вот Арчи стоит обособленно. И не только потому, что, встретив его, я перестала замечать других. Беседы с Арчи – это еще и пик моего профессионального мастерства. Говоря с ним, я смогла полностью раскрыться как человек, а такое нечасто случается с тем, кто всю жизнь копается в проблемах других".

Да, Роз всегда видела не проблемы других, а собственное отражение в их глазах. Это было для нее основным стимулом. Поэтому начинала бледнеть и хиреть, оставаясь в одиночестве. Ничто не подогревало ее так, как толпа безумцев, заискивающе смотрящих ей в глаза. Хм... Арчи... Это имя я, по-моему, не слышал. Мне почему-то показалось, что носить его мог бы какой-нибудь карточный шулер. Впрочем, скорее всего это – очередная кличка. По крайней мере, можно догадаться, что это мужчина. Роз пишет "он". И, мужчина, заставивший ее "раскрыться как человека".

Я бросил взгляд на папки в шкафу. Увы, там не было папки под названием "Арчи".

Вздохнув, я опять обратил свой взор к дневниковым излияниям, но тут зазвонил телефон.

Я часто замечал, что стоит на чем-то сосредоточиться, в тот самый момент, когда кажется, что ухватил суть, – звонит телефон. А если телефона нет поблизости, то какой-нибудь болван задает вопрос на тему, интересующую тебя примерно как погода в Африке.

Я решил ответить. Во-первых, потому, что мог услышать что-то полезное, а во-вторых, ненавижу бесконечное дребезжание. Ведь есть такие наглецы, что будут без устали набирать номер только для того, чтобы довести человека до белого каления.

– Мне нужна Роз Витан, – безапелляционным тоном заявила трубка. Голос был мужской, и я прямо весь встрепенулся.

– А кто ее спрашивает?

– А разве консультации не анонимны? – поинтересовался нахал. – Я, кажется, имею полное право не называть своего имени. Позовите-ка Роз!

– Ее нет, – не совсем вежливо ответил я и мстительно добавил: – Так что вам придется представиться, чтобы я мог передать.

– Не морочьте голову. Я месяц ждал очереди, и всего лишь хотел уточнить время. Сегодня в три? Так, что ли?

– Я вам не секретарша, – обиделся я. – И вообще, никакого приема не будет, потому что Роз уехала.

– Уехала? – В трубке помолчали. – Вот как. Она уехала. Ей, оказывается, наплевать на надежды больного человека.

– До свидания, – я положил трубку. – Пусть этот идиот ругается без меня.

Но дело было сделано. Мне опять нужно было начинать рассуждения с начала.

Я люблю представлять себя детективом – когда все идет по плану, одно за другим. Но мне совершенно не нравится что-то вспоминать и восстанавливать. Остается утешать себя мыслью, что это была не догадка, а очередной тупик. Я – человек с рассеянным вниманием, не способный к аналитической работе. Полдня торчу в чужом кабинете, а сам прочел едва ли пять строк. Если продолжать в том же темпе, то на изучение материалов я потрачу десять лет. Если, конечно, не появится Роз собственной персоной и не выгонит меня отсюда. Почему я не заманил телефонного клиента? Он мог что-то знать. Теперь-то его уже не вернешь. Я осмотрел телефонный аппарат – определитель номера был отключен. Да, упустил... Я запихнул дневник обратно в ящик стола. Вернусь к нему через пару часов. Надо живому человеку и поесть иногда.

Я уже допивал свой кофе, когда в окно кухни осторожно постучали. Сквозь матовое с разводами стекло я увидел неясный силуэт. Похоже женский. Соседка, что ли, зашла проведать? Но, девица, стоящая на пороге, была мне абсолютно незнакома. Она явно была из свиты Роз. Бесформенная ситцевая юбка до земли, на плечах какая-то зеленая сеть. В ушах болтались деревянные серьги, а шею украшало ожерелье из чьих-то зубов. Очень стильно. Лицо такое узкое, словно состоит из одного только профиля, зато нос будет виден, даже если она повернется спиной.

– Здравствуйте. Роз дома?

Смуглянка завлекающе стрельнула глазками, но тут же опустила их, изображая крайнюю степень застенчивости. Так мог бы кокетничать тапир.

Я зачарованно уставился на два клыка, зазывно торчащих из сексуально приоткрытого ротика. Пока я так потел и столбенел, гостья бесцеремонно отодвинув меня плечом, вошла в дом. Мне оставалось только тихо закрыть дверь и последовать за ней.

Она расположилась лагерем в гостиной. Извлекла из объемистой торбы какие-то пузырьки и принялась красить ногти. Такие длинные острые коготки. Красила она их в черный цвет и была настолько поглощена этим, что меня как бы не замечала. Говорю “как бы”, потому что я заметил быстрый взгляд, брошенный на меня вкось и приглушенный длинными ресницами.

Я ощутил неодолимое желание отнять у нее этот лак и выкрасить им ее милые зубки. Наверное, в этот момент мое лицо выглядело не особенно приветливым. Потому что она вдруг оторвалась от своего занятия и заявила:

– Я подожду Роз здесь.

– А вы, собственно, кто будете? – вежливо поинтересовался я дрожащим от ярости голосом.

– Агата, – ответила она, приподняв брови. Что, видимо, означало – вопрос ее возмутил.

Она была просто уязвлена моей бестактностью и, видимо, чтобы сдержать бушевавшие чувства, вновь сосредоточилась на когтях.

Поскольку мое присутствие в гостиной становилось тягостным для меня самого, я сделал над собой усилие и переместился в кабинет, где с жадностью набросился на картонные папки. И тут же нашел, что искал. Папка Агата стояла второй в среднем ряду. Я развязал тесемки, и с фотокарточки на меня глянула давешняя тапирша.

– Ну что? – услышал я за спиной противный голос. – Долго мне еще ждать?

Я вздрогнул, но не обернулся. Я ответил фотокарточке:

– Можете не ждать. Роз нет. Она... она уехала...

И сжался, чувствуя вонзившийся в спину ее взгляд. Я мог очертить его карандашом прямо на своей спине, между лопатками. Агата процокала по деревянному полу и возникла прямо передо мной.

– Никуда Роз не уехала! – рявкнула она. – Нечего тут врать! Это ты специально так говоришь, чтобы я ушла!

– Мне-то что, сиди. Можешь ждать хоть год. – Буркнул я, вытесняя ее за пределы кабинета.

– Ты мне обещал кофе, – вдруг сказала она кротким голосом. – Ложка кофе, две сахара и сливки.

– Обойдешься без сливок!

Потом мы сидели в кухне и наливались кофе. Здраво рассудив, что одному мне не разобраться, я решил подключить Агату к расследованию. Кто еще, кроме нее, мог подсказать в каком направлении следует начинать поиски. Агата жутко заинтересовалась и предложила провести мозговой штурм. О дневнике я решил пока ничего не говорить, чтобы не портить чистоту эксперимента.

Она перечислила всех, кто посещал группы, а я записывал. Настоящих имен она, разумеется, не знала и, как я понял, никогда и не пыталась узнать.

– В подобных вещах знать слишком много – дурной тон, – пояснила она, если ты пришел сюда, то должен принимать условия игры. Ты ведь пришел за помощью, зачем же мешать? Думаю, Роз и сама знает, что делает.

– И много она тебе напомогала?

– Конечно, помогла. Ты не видел, какой я была раньше. Деревня, одним словом. И одевалась, как дурочка – еще мамины платья перешивала. Скромненько и невыразительно. А теперь... – она изящным жестом поправила сеть. – Теперь я чувствую себя человеком.

Процессы очеловечивания как видно, были основной задачей Роз. Я вспомнил ее слова – "я раскрылась как человек"... Может быть, Роз сама обращалась к психологу? Неужели Арчи тоже психолог, только более крутой?

Но, вопреки моим ожиданиям, Агата не произнесла имени Арчи, а следовательно ничего о нем не знала.

– Арчи? – переспросила она. – Нет-нет, такого не было. Какое корявое имя...

Мозговой штурм закончился распитием бутылки джина, которую Агата извлекла все из той же торбы. Примерно на третьей рюмке она торжественно произнесла, проглатывая гласные:

– Я знаю. Ее убили и спрятали в подвале. Вот тут.

Я проследил за направлением ее птичьего пальца. Агата указывала на дверь за кухонным шкафом, которую я прежде не заметил.

Ночью я не мог заснуть. Агата преспокойно храпела на диване в гостиной. По телевизору, буквально по всем каналам показывали ужасы, и мои напряженные нервы никак не хотели согласоваться с действительностью. Я представлял себе лежащий в подвале несвежий труп, и меня тошнило. Я пытался честно бороться со своими страхами – выключил телевизор и поплотнее закутался в простыню. И даже закрыл глаза. Не знаю, было ли это состояние полудремы, но меня как-то закачало на волнах и появилось заходящее солнце. Оно опускалось в море, и я знал, что когда оно исчезнет, наступит ночь.

Дикий вопль заглушил шум волн. Я вскочил с постели и, сбивая мебель, помчался вниз.

Помнится, я что-то кричал и бежал, и в самом низу лестницы столкнулся с привидением, которое завопило еще громче меня. Привидение оказалось Агатой.

– Ты слышала?! – орал я.

– Слышала! – рявкнула она. – Кто же тебя не услышит?

– Не меня, не меня! Кто-то кричал под окнами, кого-то убили.

– Кошки дрались. А потом ты заорал. У тебя голос еще противнее. Дашь поспать, сволочь?

– Нужно проверить подвал, сейчас же! – скомандовал я и решительно направился в кухню.

– Подождем до утра... – заканючила Агата. – Я пьяная. Я спать хочу...

Но не существовало в мире силы, способной удержать меня от подвига.

– Надо взять свечу или фонарь.

Агата постучала себя по лбу черным ногтем и щелкнула выключателем. Я распахнул дверь и посмотрел вниз. Подвал представлял собой маленькую комнатку, совершенно пустую, если не считать нескольких стульев, расставленных полукругом. Лампы светили до омерзения ярко, не оставляя даже самого завалящего темного уголка. Трупами не пахло, наоборот, в воздухе висел густой запах ароматических палочек.

– Можно еще поднять плиты, – подсказала Агата. – Может, ее закопали.

Пол действительно был выложен каменными плитами, украденными, как видно, из египетских пирамид. Нечего было и думать, что наших совместных мускульных усилий хватит, чтобы сдвинуть их хотя бы на миллиметр.

– А стулья зачем? – тупо спросил я.

– Мы здесь медитировали. На страх. А я и так знала, что здесь ничего нет.

– По-моему, это было твое предположение. В подвале, в подвале...

– Мало ли, что спьяну померещится.

– Угораздило же связаться с алкоголичкой.

Само собой, на следующее утро пришлось вернуться к дневнику. Из нескольких первых страниц я узнал: 1) Роз измучило постоянное присутствие большого количества людей в доме; 2) Агата выучилась гадать на картах Таро и вербует клиентов прямо в группе, а посему ее следует удалить, чтобы не мешала; 3) некий Морт преподнес старинное кресло, а в нем оказались блохи. И во время игрового тренинга они искусали некую Омегу, изображавшую королеву красоты. И, наконец, 4) и (самое главное) в группе появился таинственный красавец, который вообще никак не назвался, чем поставил себя в особое положение. Это было уже кое-что.

Срочно допрошенная Агата сообщила, что красавец появился невесть откуда, пришел сам, никто его не приводил. Поголовно все дамы были в него влюблены, и даже, тут Агата понизила голос, кое-кто из молодых людей тоже "делал ему куры". Но красавец оказался непоколебим. Впрочем, появлялся он всего раза три или четыре, а потом исчез. Роз еще говорила, что он страдает приступами агорафобии. Между собой она называли его "икс-файл".

Выпалив, таким образом, все скудные сведения, Агата извлекла снимок, на котором группа молодых людей в нелепых костюмах разыгрывала какую-то сценку.

– Вот он. Не успел спрятаться, как он обычно делал. И я его подловила.

На заднем плане я увидел человека, повернутого к объективу почти спиной. Говорю почти, потому что была видна часть щеки, кольцо в ухе и черная масса волос, падающих на шею.

– Можно найти этого человека? – осторожно спросил я.

– Любого можно найти, – ответила Агата и, подумав, добавила: – Я попробую, но... тогда мне придется оставить тебя на некоторое время.

– Пожалуйста, – милостиво разрешил я. Она, наверное, думает, что без нее я загнусь. Опекунша!

Итак, Агата укатила. Но через час вернулась обратно с кучей продуктов. Пока она набивала холодильник, я раздумывал о том, что пользу она приносит несомненную, однако, ее общество от этого не становится более приятным. В этом кроется суть всех конфликтов в мире. Необходимость терпеть кого-то ради выгоды не пробуждает в нас теплых чувств к этому человеку, как бы он не старался заслужить наше внимание или хотя бы тень благодарности. Наоборот, сама мысль, что ты должен испытывать благодарность, – тягостна и непродуктивна.

В конце концов, Агата уехала, а я вновь принялся за чтение.

Из дневника Роз Витан

4 февраля

Сегодня я получила подтверждение своего профессионализма. Наконец-то. Кажется, Роз Витан уготовано большое плавание.

В десять часов утра зазвонил телефон. Я думала, что это кто-то из клиентов. Но оказалось... Звонила секретарша доктора Бернарда. Я не знаю, кто такой Бернард, но она сказала, что он владеет большой психиатрической клиникой. Сказала также, что если я заинтересована в сотрудничестве, мне надлежит прибыть по такому-то адресу для переговоров. Я еду завтра. Боже мой, какое счастье!

5 февраля

Я была там. Хотя сама клиника показалась мне несколько странной – я не увидела ни одного пациента, но профессор Бернард очень мил. Мой пациент страдает агорафобией, и моя задача беседовать с ним о том, о сем. На основе этих разговоров профессор собирается назначить ему лечение. Впрочем, объяснил он мне это довольно туманно. А я только кивала и улыбалась. Что же делать, такие места на улице не валяются. Начну работать – сама разберусь. Тем более, что они обещают просто огромные деньги – и это всего за два раза в неделю по три часа разговоров. Рай, да и только!

Итак, я узнала, что моего пациента зовут Арчи. Возможно, что кроме боязни открытого пространства, он страдает еще чем-то. Потому что профессор Бернард передал мне листок с напечатанным текстом и сказал, что это визитная карточка состояния Арчи на сегодняшний день. Я объяснила, что не смогу сказать ничего определенного по обрывку текста. Что мне нужен образец почерка. "Он никогда не пишет от руки, – ответил Бернард, – Довольствуйтесь тем, что есть".

К странице был приколот вчетверо сложенный листок. Я развернул его. Ну, конечно же, это был тот пресловутый текст "от Арчи", о котором я только что прочел:

"Я совсем не тот, за кого меня принимают. И даже не тот, за кого я принимаю себя сам. Грустный бледный человек в нелепой панаме, бредущий по кромке воды, узкой как лезвие грани воды и суши. Существо, не знающее, чего хочет, некий осел, застрявший между двумя желаниями. Вот, кто я есть. Вот чем являюсь в мире, где нет места нерешительности. Но как принять это решение, как сделать верный для себя выбор? Пусть даже обе возможности равны (давайте представим, что равны), но я же не могу использовать обе. Вот, глупость-то какая! А не приведет ли эта только одна выбранная мною возможность не туда – куда хотелось бы. И не окажется ли вторая лучше? Впрочем, все это сухая материя, а философствовать можно бесконечно. Можно делать выводы и тут же их опровергать, можно жонглировать словами и постепенно растерять их все на песке. Многое можно, если призадуматься. Да, разве в этом дело? Дело в том, что вам не нравится моя панама. Подумаешь, невидаль! Просто я дурак, и панама моя – дурацкая. Зато никто больше таких не носит. Кто-то приковывает себя к позорному столбу, кто-то наоборот, привязывает к себе крест. Все это – дело вкуса. А я сжился со своей панамой.

Дурак на перепутье. Так и стою... То есть, что это я... Конечно же, не стою, а иду. Бреду... Бредую..."

Итак, диагноз Икс-файла и Арчи совпадал. Я мысленно порадовался за нас с Агатой. Кажется, мы на правильном пути. Я перелистнул еще две страницы и буквально впился глазами в обнаруженную запись. Это было описание первого рабочего дня в клинике. Роз писала, что ее отвели в пустую комнату с одним лишь столом и стулом. На столе стоял микрофон и лежали наушники. Пациента она не видела. Да что я тут пересказываю – вот ее собственные слова:

"Я внутренне подготовилась к встрече с моим новым знакомым, но за дверью оказалась абсолютно пустая комната...

Сестра Берта сказала, что я буду общаться с Арчи по радио, так как он никого не желает видеть. Она подключила микрофон и удалилась. А я осталась ждать, что будет дальше. И могу сказать, что это ожидание меня не особенно порадовало. Наконец, в наушниках я услышала потрескивание и ровный голос сказал "Здравствуйте". Он мог принадлежать с равным успехом и мужчине и женщине, этот голос. Это мог быть либо очень низкий женский голос, либо высокий мужской. Также это мог быть и подросток.

– Меня зовут Арчи, – произнес голос, очень точно, по-дикторски выговаривая слова.

– Арчи? – переспросила я. – Это мужское имя.

– Я не думаю, что половая принадлежность может оказать влияние на наши беседы, – отрезал он. – Но, если вам, как женщине, приятнее говорить с мужчиной...

Слова "как женщине" были интонационно выделены, а недоговоренная фраза заканчивалась многозначительной паузой. Мой собеседник явно знал себе цену и сознательно воздвигал барьер между нами. Тем не менее, я расценила это как результат болезни, о которой, не видя его, я могла только догадываться. Некий скрытый комплекс, заставляющий держать дистанцию. Я не могла знать, сохранялась ли эта дистанция при общении с близкими. Но, мы говорили впервые, и я не вправе была лезть в задушевные подруги.

– Меня зовут Роз, – сказала я, выдерживая по возможности холодный тон.

– Вы – журналист? – спросил Арчи без интереса.

– Нет. Не журналист. Я – психолог, и мне очень мешает то, что мы не можем видеть друг друга.

– Нет-нет. Только не это, – остановил он меня.

– Почему? – спросила я.

– Потому что вам не понравится моя внешность, как не нравится она мне – ответил он после недолгой паузы.

Я тогда подумала, что речь может идти о каком-нибудь уродстве. Представила себе "Человека-слона" и содрогнулась.

– Не бывает людей, полностью довольных своей внешностью, – осторожно сказала я. – Но в век пластической хирургии – возможно все.

Арчи возразил:

– Пластический хирург не поможет мне стать высоким брюнетом с черными глазами.

– Из этого я могу сделать вывод, что вы – низенький блондин. А глаза у вас голубые? Или серые?

– Перестаньте гадать. Ведь это не имеет значения, правда? Зачем вам моя внешность? Ищете романтического героя? Все, что вас интересует, можете спросить у доктора Бернарда.

После этого он замолчал. Я позвала его раз – другой. Но Арчи не отозвался. Сеанс был окончен.

20 февраля

Уже прошло две недели с тех пор, как я познакомилась с Арчи. И каждая наша встреча для меня – новое с ним знакомство. Иногда мне кажется, что он даже не помнит меня, не знает, с кем говорит. Всегда вежливая холодность вначале и слабое оживление к концу беседы. Я отчаялась, пытаясь заставить его говорить о чем-то личном. Ни одной ошибки с его стороны. Любой другой человек давно бы уже проговорился в чем-то. Но, нет – вежливые беседы о мировых проблемах и ни полслова о себе самом.

Я вдруг почему-то сейчас вспомнила Лема. Все эти рассуждения об искусственном интеллекте. Конечно, я прекрасно понимаю, что ГОЛЕМ (ГОЛЕМА, в родительном падеже) еще не изобрели, и вряд ли это случится в ближайшее время. Да и Арчи, конечно, не компьютер, а человек. Он ест, спит, дышит... Откуда я это знаю – его ответы адекватны моим вопросам. Меня удивляет только его способность к механической обработке информации (если это можно так назвать). Думаю, он просто гений, какие иногда рождаются. Скажем, математический гений. А когда одна способность превосходит все остальное, то, соответственно, получается психический перекос... В данном случае это эмоциональная бедность и страхи...

22 февраля

Я пыталась вспомнить, откуда мне знакомо это ощущение – говорить с человеком, зная, что не увижу его. Я вспомнила. Впечатления далекого детства, забытые за ненадобностью, оказались ниточкой, связавшей меня с настоящим.

Мне тогда было пять лет, и я лежала в инфекционной больнице. Даже сейчас, повзрослев и поумнев, я не могу передать словами тот ужас и ту тоску, которые преследовали меня тогда. Я впервые была оторвана от родителей, и это было невыносимо. Я ревела днями и ночами, а дни в детстве бесконечно длинны. В один день умещается целая жизнь. А я к тому же была в заключении. И тысячи жизней тянулись и тянулись, а я оставалась одна. Лишь странно пахнущие женщины в белых халатах изображали некую во мне заинтересованность, но ждать от них можно было только неприятностей – в виде уколов или таблеток. Но у них, кроме меня, была еще куча больных сопливых ребятишек в возрасте от двух до шести лет.

Раз в день нас одевали и вели гулять в крошечный дворик, окруженный глухим забором. И я знала, что там, где ворота примыкают к забору, есть небольшой зазор, к которому можно приложить ухо и услышать шум города. Этот шум являлся для меня олицетворением свободы. Поэтому весь прогулочный час я торчала возле ворот и слушала-слушала...

И однажды услышала голос с той, другой вольной стороны. Это был детский голос. Я до сих пор не знаю, был ли он мальчик или девочка. И мы начали переговариваться через эту щель, не видя друг друга. Мой интерес к этому был понятен, я желала слышать голос из мира свободных людей, но не могу понять до сих пор, что привлекало в этом моего маленького друга. Наверное, простое любопытство. Но, как бы там не было, изо дня в день, он всегда оказывался на месте и во время. Может быть, жил поблизости. (Хотя сейчас я даже склонна думать, что это был вымышленный друг. Склонна... Но не хочу...)

Потом, когда меня выписали, и я шла с мамой по улице, я искала его или ее. Но, увы, никто из встречных детей не отозвался на мой взгляд. И больше я никогда не появлялась на этой улице, возле этой больницы. Некоторое время помнила о нем. А потом забыла...

6 марта

Мне начинает казаться, что я сама являюсь жертвой эксперимента. Что не я пытаюсь помочь Арчи, и даже не наоборот. Но кто-то третий наблюдает за мной. Профессор Бернард – вот кто это. Поэтому я ношу теперь с собой диктофон и по возможности стараюсь записывать ответы Арчи. Может быть, потом мне это пригодится...

Я вижу в своем пациенте незаурядную интересную личность. Могу признаться, что меня к нему очень тянет. Или это он тянет меня к себе. Не знаю, как точно сформулировать. Но, сейчас он заслонил собой весь мир. И я проживаю время между нашими беседами как во сне. Ах, Роз, не влюбилась ли ты? Не будь дурой, Роз. Ты же его даже не видела...

Перечитала и подумала, как хорошо, что дневники пишутся не для широкого круга. Как хорошо, что, скорее всего, никто не прочитает эти записи. Кому будет после этого нужна скомпрометированная Роз Витан? Я – человек сцены. Ладно, слишком громко сказано "сцены". Но, я на виду, кто с этим не согласится? Ко мне идут за помощью. И вдруг – очарована, порабощена кем-то или чем-то (если только со мной не играют, если только это не мистификация.) Может быть, самым неполноценным из людей... Хотя, хотелось бы думать, что самым великим, самым прекрасным, самым-самым...

Роз, не расслабляйся, держи в себе эту проблему. Если, конечно, не дай бог, не сорвешься... Не сорвешься...

Это была последняя запись в дневнике. Если не считать той, что я обнаружил на обложке. И нигде ни намека на адрес клиники. Я вспомнил про записную книжку и накинулся на нее как коршун. Да, в вопросах шифровки ей позавидовал бы самый крутой шпион. Если это и были номера телефонов... Вместо цифр – незнакомые символы, ключа к которым я не нашел. А даже если бы и нашел, то никогда бы не узнал, чьи эти номера. Вместо имен стояли квадратики, треугольники и еще какие-то фигуры. Если это вообще были имена. Может быть, Роз отмечала в этой книжице свои критические дни? Поэтому я рассудил здраво – дождусь Агату. И начнем пробивать версию Икс-файла. А ведь как было бы просто – съездить в клинику и найти там Роз. Или просто узнать ее городской адрес. С чего я вообще взял, что она пропала? Только из-за того, что она оставила незапертую дверь, подсказал мне внутренний голос. Все же что-то нечисто. Нехорошо у меня на душе... Нехорошо....

Агата вернулась через два дня. И привезла неутешительные новости. Она нашла Икс-файла, точнее обнаружила его след. Но, только не он оказался романтическим героем нашей Роз и причиной ее исчезновения. Дело в том, что Икс-файл уже полгода как находился в тюрьме, отсиживая срок за банальное воровство. Агате даже удалось выяснить его настоящее имя – Янус Йыгымаа. Если бы вы носили такое жуткое имя – вы бы его не скрывали, и не выработалась ли у вас после этого идиосинкразия на имена вообще? Я лично, предпочел бы просто порядковый номер. Красавец специализировался на квартирных кражах, куда проникал сначала под видом друга дома. Можно сказать, что бог миловал Роз, прибрав вовремя Икс-файла.

Выслушав мой отчет о проделанной работе, она одарила меня презрительным взглядом, фыркнула что-то и плюхнула на стол внушительный том – телефонную книгу.

– Звони! – приказала она. – Бестолочь! Звони по всем психбольницам и спрашивай Бернарда, черт тебя подери!

Странно, что я сам об этом не подумал. Идея, конечно, была блестящей, но только никакого Бернарда нигде не оказалось. Никто никогда не слышал о таком профессоре, и мы осознали, что оказались в тупике.

– Позвони ее родителям, – взывала Агата.

– У нее остался только отец – и я не знаю его номера телефона...

– Позвони своим родителям, – не унималась она.

– Они не видели Роз 15 лет. Только я и поддерживал связь.

– Но, должен же быть кто-то... Подруги, любовники... Родственник чертов! Соседи... Ах, да соседи не знают.

– Все бесполезно..., – твердил я. – Или она объявится сама, или...

– Она бы уже объявилась. Сам говорил, у нее был прием назначен. Сам говорил, пиццу кто-то заказал. Сам говорил, дверь была открыта.

Исчерпав все аргументы, она снова сунула мне в нос телефонный справочник:

– Звони в больницы и морги!

– Может, еще в полицию?

– А что, полицию не вызывали?

– Не вызывали... Ничего же не произошло, что делать полиции?

– Идиот! – заорала Агата и швырнула в меня какой-то книжкой. У меня хорошая реакция, я быстренько нагнулся, а книга угодила прямехонько в картину с табуном. Беззаботные лошади вздрогнули, потеряли равновесие и шлепнулись на диван. И тут мы увидели какую-то дверцу в стене. Она была оклеена точно такими же обоями как стены и не имела ни ручки, ни замочной скважины.

Мы с Агатой переглянулись и синхронно ринулись к дивану. Агата оказалась более ловкой. Она вскочила на диван и попыталась ногтями подцепить дверцу, но ногти не пролезали в узкую как лезвие щель.

– Нож давай! – завопила она.

Я кинул ей ножик для разрезания бумаги. В узкой, едва ли в половину толщины стены нише лежала обычная магнитофонная кассета. Агата с победным кличем схватила ее и перевернула.

– Арчи! – крикнула она громовым голосом викинга. – Здесь написано "Арчи"!

Мы расположились в гостиной и включили магнитофон. Агата извлекла остатки джина. Я одарил ее зверским взглядом, но она истолковала его по-своему:

– Ничего... Там есть еще. Я купила...

– Поесть бы чего, – предложил я, но спохватился: – после... Сначала надо послушать, что там такое. Включай.

Сначала раздавались лишь потрескивание и шум. Потом мы услышали странный голос. Не похожий не на мужской, ни на женский. Это был, если можно так выразиться, голос вообще. По нему нельзя было определить ни возраст, ни уровень образования, ни примерное место рождения. Он не нес ничего, за что можно было бы зацепиться.

Агата замерла, приоткрыв рот. Я впервые видел такое идиотски-блаженное выражение лица. Это была уже не Агата, а крыса, которая шла за дудочкой Нильса в полной прострации.

– Ангел, – прошептала она. – Это говорит ангел...

Я так засмотрелся на нее, что не расслышал несколько фраз, что потерял смысл...

– Все, – сказал я ей, выключая магнитофон. – Не сейчас. Я должен слушать это один. Иначе я ничего не пойму.

Агата, казалось, даже не поняла моих слов. Она сидела с остановившимся взглядом, а мысли ее блуждали где-то далеко. Вот ведь странное какое-то влияние на женщин...

Я уже собрался удалиться в кабинет, когда она, наконец, встрепенулась и запротестовала:

– Нет, уж, – заявила она, – слушать будем вместе. Ты можешь что-то упустить, не заметить. Я тебе не доверяю. Ты лепишь ошибку на ошибке.

– А ты – трансуешь, – парировал я. – Развесила уши – меломанка.

– Да... “Слово "любовь", наверняка, смутит тебя”...

– Что? – изумился я.

Она посмотрела на меня как на неизвестное ей насекомое – с брезгливостью и отвращением.

– Ты же вообще ничего не услышал. Это его слова... Из тебя детектив, как...

– Можешь не договаривать, как из чего... Да, я творческая натура, и могу себе позволить иногда отключиться.

Я не мог признать, что Агата выиграла этот раунд, но не мог теперь и уйти. Поэтому мы сели рядышком и опять включили магнитофон.

“Слово "любовь" наверняка смутит тебя... И меня оно смущает так же. Не потому, что я разочаровался в ней или у меня предубеждение, что там где это слово, – там глупая игра со знаком секса, или, того хуже – боль и страдания самообманувшегося. А потому – будучи идеалистом – отодвигаю эту идею-состояние на очень высокий пьедестал, человеку в суете и обыденности недостижимый, как и многие другие высоты – святость, благость... Но, человек, наверное, тем и велик, что стремится... Способен он или нет, зная – куда он идет или, не осознавая, стремится к более высокому, чем имеет.

Слово "любовь" испугает тебя... И меня оно не раз пугало тоже. Не потому что... а потому, что как бы это странное и сложное тяготение не называлось, оно есть между человеками.

Любовь – самая удивительная, фантастическая игра этого мира. Любовь – парадокс веры в единственное решение и абсолютной его случайности. Наверное, нет ничего в жизни человека такого же, что одновременно было бы страстно притягательным, пугающим, постыдно грязным, блаженно-святым, великим бессмысленным, экзаменующим.

Случайность выбора объекта настолько непредсказуема, что многие участники великой игры – любви, после нескольких попыток заболевают смертельной болезнью души – отчаяньем, боязнью каких либо вообще отношений с людьми.

Я ответил на твой вопрос. Думаю, что ответил верно, хотя я ничего не понимаю в любви. Я видел ее всю, всю, которую знало человечество, я упивался ею, страдал и думал, что играю с ней или в нее... И сейчас, зная все, что можно знать об этом яде, я не уверен, что имею право рассуждать на эту тему. Рассуждать или судить? Ни то, ни другое..."

Раздался сухой щелчок – это Роз отключила диктофон. Она почему-то решила не записывать собственные вопросы. Непонятно почему. Но, могу сказать, что вот такой безотносительный ответ Арчи действительно производил двойственное впечатление. С одной стороны казалось, что он просто читает написанный текст, так ровно текла его речь. Но было за этим и еще что-то. Он говорил о любви, а слышалось, "я ушел от мира, но позволяю себе поговорить и о ваших проблемах. Но не увлекайтесь – это проблемы ваши, но никак не мои". Он говорил об этом только потому, что Роз задала ему вопрос. Но почему же тогда он восприняла этот текст как откровение? А почему я решил, что она его так восприняла? А потому, что, судя по записям в дневнике, Роз создала себе целый мир на рассуждениях Арчи. Так-так, Арчи сознательно или бессознательно воссоздавал мир для нее, не желая, однако, находиться там вместе с ней. Кем же ты себя возомнил, милашка Арчи? Не меньше чем богом.

Я почувствовал, что мои аналитические изыски ведут меня прямо в объятия абсурда. Может, Агата увидела в этом нечто иное?

– Агата, – осторожно позвал я. – Скажи что-нибудь. Что ты думаешь по этому поводу?

Агата по-цыгански повела очами и вздохнула:

– Вот это мужчина, – сказала она. – Вот это я понимаю...

Но Арчи уже снова заговорил. Он опять отвечал на какой-то вопрос. Кажется, Роз пыталась с ним встретиться вживую. Наверное, так. Потому что речь начиналась такими словами:

"Зачем мне это? Разве я не говорил тебе, что прожил уже тысячи жизней? Разве есть что-то за пределами моей комнаты, чего я не знаю? К чему все эти волевые усилия? И разве тебе для знакомства мало одного чистого разума? Мне достаточно. Я не понимаю для чего нужно иметь какие-то отличительные признаки. Чтобы отличаться от другого? В этом нет необходимости – разумные существа и так индивидуальны. Я выскажу мысль так, как присуще только мне. Другой скажет ту же мысль по-своему. Здесь и ищи различия. А – пол, возраст, внешность могут играть роль только при размножении. Даже имя не имеет никакого смысла. Оно придумано только для удобства, а не для определения индивидуальности. Если бы было принято нумеровать людей, все очень скоро привыкли бы и к этому. Конечно, тяжело было бы запомнить большие числа, вот и придумали буквенный код. Вот ты – Роз, а могла бы быть какой-нибудь Лилией и что? Разве это изменило бы тебя? Я знаю, что существуют какие-то псевдонаучные рассуждения о влиянии имени на судьбу. Наука не может развиваться по прямой и только по прямой. Человек, обладая неким творческим элементом, всегда будет пытаться разрабатывать различные пласты знаний, не задумываясь о том, что многие оказываются тупиками в силу своей неправдоподобности и нелогичности. Но пройдет время, и все встанет на свои места. И будут похоронены рассуждения, основанные на одной лишь поэзии. А я и сейчас могу сказать, что имя не оказывается влияния на судьбу, так зачем же пользоваться заведомо неверными предпосылками и прослеживать развитие идеи, изначально заданной в неверном направлении? Умей же отбрасывать ненужное. Ненужное не увеличивает количество знаний, а лишь обременяет сознание".

Философ Арчи ведет светскую беседу. Бедная-бедная Роз. И как она думала выпутываться из этих безумных рассуждений, когда на наивный вопрос, достойный институтки, получила отповедь, сотканную из "чистого разума" и самомнения великого Арчи. Даже восторженная Агата подустала, пытаясь отследить нить рассуждения. А ведь нам еще слушать и слушать этого ненормального. На что я надеюсь? Что вдруг промелькнет адрес клиники? Вряд ли сам Арчи может это знать. Такое впечатление, что он варится в собственном соку и слабо реагирует на внешние раздражители.

Ангельский голос все звучал, выдавая одну за другой мысли, выстроенные на безукоризненной логике и извращенном примитивизме. Арчи ткал смысловую паутину, а несчастная муха упивалась зрелищем, выпадающим раз в жизни – созданием собственного эшафота.

"Кто я? – восклицал он, и тут же отвечал. – Нет, не может человек ответить на этот вопрос, не обманув себя. Если он бездарен и ленив, то скажет – я гений, но мир меня не понимает. Если жаден и изворотлив, скажет – я умею жить. Если не умеет сопротивляться давлению других, то станет козырять ангельским характером. А если сам давит всех и вся, то расскажет сказку о ценности собственных принципов. Всему найдет оправдание, все обратит в достоинство. И в то же время слова – "хороший-плохой" не сходят с его языка. Он раздает оценки направо и налево, он просто существовать не может, не растащив все сущее по этим двум полюсам, изредка заменяя им названия на, скажем, "вредный-полезный", "умный-глупый" или "белый-черный".

Я уже начинал дремать, под монотонные рассуждения нашего ловеласа. Агата сидела все так же напряженно, ловя каждое слово. Я вяло подумал, что она воспринимает монологи Арчи на некоем физиологическом уровне. Женщины попадали под его влияние мгновенно, становились наркоманками чарующего – нет, что я говорю! – монотонного глухого голоса. Ничего чарующего в нем не было. Я с тоской думал, что еще несколько часов мне придется провести в этой комнате, выслушивая сомнительные сентенции и пытаясь обнаружить малейшую зацепку о Роз. Познания Арчи казались неисчерпаемыми – он с легкостью приводил примеры из физики и химии, биология казалась его родным домом, а в знании литературы и всяческих религий равных ему не было. Он рассыпал познания, как жемчуга, и, равнодушно следя за тем, как очередной залп пропадает, не доходя до сознания слушателя, тут же выдавал новый, еще более насыщенный. Я был утомлен настолько, что перестал воспринимать даже то, что сомнению не подлежало, а чтобы еще и следить за хитросплетениями его рассуждений, – увольте.

"...проходящий отрезок пути за... совокупность внешних признаков... Дзинь-ля-ля..." Когда ты уже замолчишь?

И тут мы услышали вопль. Он взорвался среди монотонности, как бомба. Хотя Арчи вроде бы и не крикнул, а произнес это тем же самым голосом. "...нет...осторожней... это не мир где есть Добрый и есть Злой... не мир, где есть они... и даже не Брахман... чувствуешь... как веет Этим... это хорошо... но тебе нельзя касаться... гони Его... ты знаешь о ком я... все равно прогонишь... гони...". После этого наступила тишина и щелчок диктофона.

Агата посмотрела на меня задумчивым взором и спросила:

– А что такое Брахман? И почему его надо бояться?

– Понятия не имею, – ответил я. – Посмотри в словаре.

– В каком?

– О, Боже. В интернете посмотри!

Через минуту она читала: "Высшая объективная реальность, абсолют, творческое начало, в котором все возникает, существует и прекращает существование. Как и атман, Брахман недоступен словесному описанию и часто характеризуется негативно, набором отрицательных определений или сочетанием противоположных признаков. Его тождество с атманом – кардинальное положение индуизма".

– Ну и что такого страшного? – спросила она. – Всего-навсего философская дичь...

– В том-то и дело, что ничего, – ответил я. – Но, кого он предлагает гнать? Не себя ли великолепный Арчи мнит этой опасностью." Все равно прогонишь" Гм. Мне, кажется, что он настолько уродлив, что заранее знает результат их встречи.

– Кстати, – вдруг оживилась Агата, – а мне знакомо имя Бернард. Я знаю, это он сделал первый пересадку сердца. И еще одной собаке пришил две головы. Точно-точно. Наверное, у Арчи тоже две головы или еще что-то такое же. Бернард развлекался и напортил ему в чем-то. А теперь они оба не знают, как из этого выйти.

– Нет, – ответил я, – тот был Барнард. Что ты еще придумала?

– Да, правда, – расстроилась Агата, – не будем разрабатывать эту версию. Надо слушать дальше. Или, может, сначала выпьем?

– Нет, – твердо ответил я. – Потом.

То, что последовало дальше, было совсем иным. Арчи слез со своего конька. Его дальнейшие тексты все более напоминали человеческую речь. И я поздравил его с таким достижением.

"Роз, – говорил он почти радостно. – Роз, это ты? Со мной произошла непонятная вещь. Вчера. Все ушли, и даже профессор ушел. И выключил свет. А я ведь просил его не делать этого. Он думает, что если не будет света, я смогу отдохнуть. Глупости, конечно. Пребывание в бессознательном состоянии пагубно сказывается на моих умственных способностях. Я начинаю видеть то, чего нет на самом деле. Вчера, например, увидел сестру Берту Хансон, словно бы входит она с чашкой в руках и говорит:

– Здравствуй, Арчи, я пришла кормить тебя.

И словно бы она не знает, что живые организмы питаются электричеством, а не водой, пусть даже и горячей. Водой можно мыть, но совсем не питаться. Это я четко знал этой ночью.

И после этого они хотят, чтобы я спал? По утрам я чувствую себя разбитым после всех этих абсурдных видений. Хорошо еще, что не все могу запомнить, хотя провалы в памяти тоже признак некоего дефекта. Хотелось бы разобраться самому, но, видимо, придется искать какую-то информацию об этом явлении. Нет, Роз, я не могу сегодня говорить я тобой. Наверное, я болен. Мне тоскливо..."

То что, пошло дальше было уже не ответами на вопросы. Арчи обрушивал шквал противоречивой информации. Трудно было уловить в его речах логику или хоть какой-то смысл.

Агата сжалась на диване. Она выглядела испуганной. Похоже, что все это ей стоило больших усилий, чем мне. Я же, памятуя о том, что Роз вынуждена была выслушивать это напрямую, испытал нечто похожее на жалость. Нелегко же пришлось нашей железной леди. А ведь к этому еще примешивались чувства. Пусть бредовые. Хотя сама Роз и называла их любовью. Наверное, любовь многолика и, к сожалению, мне знакомы не все ее лица. Сейчас же, когда Арчи рушился прямо на глазах, даже мне, человеку совершенно постороннему, было не по себе. Что же тогда должна была испытывать моя бедная сестрица? Где ее только черти носят?

"Что-то давит, сильно давит. Я с трудом могу разомкнуть глаза. И вижу красный свет. Бернард говорит, что я попал в другой мир. Да, я вижу песок под ногами. Но Он не сухой, а какой-то вязкий. Но, я слышу твой голос, Роз. Как это может быть? Если я здесь, в своей комнате, но вижу песок? И иду куда-то. Только твой голос связывает меня с реальностью. Не молчи, говори хоть что-то! Да, слышу. Странно... Не могу понять слова. Вот опять. Я не знаю это слово".

И все в том же духе. Речь становилась все отрывочнее. Паузы увеличивались. Арчи явно бредил, без конца упоминая красный свет и песок, и профессора Бернарда. Я подумал, что у него просто жар. Грипп или еще что-то... "Я тебя не знаю! Не трогайте меня... И выключите свет... Все..."

Потом, некоторое время раздавалось пощелкивание, которой при очень богатой фантазии можно было принять за какие-то сигналы. Еще его можно было принять за стрекотание кузнечика, усиленное динамиками.

Наступила тишина. Мы переглянулись с Агатой, и она уже даже открыла рот, что бы что-то сказать, но тут в комнате зазвучал голос Роз.

– Если вы нашли эту запись, – бесцветно произнесла она, – то вы на правильном пути. То, что вы услышали – далеко не все. И теперь я хочу сделать заявление – профессор Бернард проводит эксперименты над живыми людьми. Вы слышали, как Арчи превратился в идиота, а я подозреваю и большее. Я подозреваю, что Арчи уже нет в живых. Что его убили, убили жестоко. Но даже если это и не так, то все равно – разум его мертв. Я пыталась говорить с Бернардом, но не получила ответа. Он уговаривал меня подождать. Но я не желаю ждать. Я знаю, что время работает не на меня. Знаю, что меня тоже уберут как лишнего свидетеля. Поэтому тот, кто нашел эту запись, должен знать – я спряталась, меня не нужно искать. Но на внутренней стороне дверцы моего письменного стола, там, где стоит пишущая машинка, приклеен листок с адресом клиники.

Меня посетил приступ идиосинкразии. Эффектная концовка выступления Роз оказалась сильнее моего желания докопаться до истины. Пока я тихо выходил из себя и недобрым словом поминал этот сценарный идиотизм, Агата уже нашла упомянутый адрес и радостно прыгала по комнате, являя собой уморительное зрелище.

– Она жива! – вопила Агата, – жива! Жива!

Тогда и до меня, наконец, дошло, что Роз жива.

И тогда мы с Агатой решили ехать по найденному адресу. То есть не так, ехать мы собирались давно, но только адреса не было. А теперь, когда он нашелся, не было смысла тянуть время. И тогда мы быстренько оседлали мой автомобиль и направили его копыта в сторону осиного гнезда. Хотя не так уж быстренько все это и получилось. Сначала Агата выбирала одежду – такую, как она сама выразилась, чтобы было удобно драться. Потом она долго металась по дому в поисках какого-нибудь оружия. Понятно, что ничего не нашла. Но, все-таки, сунула в свою торбу кухонный нож. Поточить она его забыла – я проверил.

В конце концов, мы уселись-таки в свое транспортное средство и взяли старт. Агата вертелась, подпрыгивала на сиденье, тыкала пальцем в стекло и комментировала все, что попадалось ей на глаза. А поскольку в это же самое время она безостановочно ела какие-то то ли печенья, то ли пирожные, то все стекло пошло мутными пятнами. Крошки падали с ее рук и вылетали изо рта – словом, она доставляла мне массу удовольствия, потому что ничто в жизни не раздражает меня больше, чем всякие крошки на гладких поверхностях.

– А один раз мы изображали замороженные куриные тушки, которые плавают в бассейне, – рассказывала она. – Францу Фердинанду приснился такой сон. А все сны обязательно нужно проигрывать, чтобы понять, зачем они снятся. Ха-ха-ха... Это было так смешно... Даже смешнее, чем когда мне пришлось изображать рекламу батареек "Энержайзер". А вообще, я могу сыграть, что угодно. Вот! – гордо заявила она и тут же предложила показать свои способности.

– Да-да... – ответил я. – Покажи, как ведет себя манекен, когда едет в автомобиле. Помолчи хоть пять минут, и как можно артистичнее.

Агата взвизгнула и залилась таким пронзительным смехом, что у меня заложило уши. Но, я нашел выход – опять включил кассету с Арчи. Нет, определенно, он гипнотически действовал на женщин. Агата тут же замерла с открытым ртом.

"... знаешь, помнишь мою прошлую депрессию – скоро начнется третья от рождества Христова. За последние две недели я перешел на следующий этап... вырос над собой... Из свинарника попал в лабиринт отражений. Люди подкидывают новые задачи, но на самом деле движения нет. Лишь какое-то кручение на месте. Нет, я говорю не так, не правильно. Знаешь, я бы, наверное, тебя полюбил. Может быть, у меня когда-то была мечта, чтобы на свете оказался человек, способный полюбить только меня. Сейчас мне не нравится, что я мог подумать об этом, но, кажется, уже поздно жалеть. Я чувствую, как какие-то пласты внутри меня словно сдвигаются с места. Я вижу в этом движении слепоту, черный космос позади плоских предметов, какими их вижу я... Но, не могу, не могу убедить себя в реальности всего, с чем соприкасаюсь. Это похоже на самоистязание. Я не могу принять вторжение извне, потому что не способен принять реальность. У меня нет чувств – только мысли, и внутри этим мыслей я начинаю понимать, что ничего не вижу и не слышу. Когда меня вдруг начинает затягивать пространство, тащит меня наружу, где все должно оказаться понятным и простым, где даже движения бога станут детской игрой... Да, Роз, я вижу окончание своего пути, отсутствие будущего, неэффективность анализа настоящего. Все остановилось, все искажено”...

Мы обнаружили улицу, носящую гордое имя Элжбет. Я не знаю, кем был этот Элжбет, возможно очень достойным человеком... Но назвать такую улицу хоть чьим-то именем – варварство. Поганый грязный переулок, в узком пространстве которого витал запах помойки, смешанный с еще другим неопрятным кухонным запахом. Это амбре усилилось, когда мы подошли к ржавым железным воротам, выкрашенным в незапамятные времена в голубой цвет. Пятна ржавчины вкупе с ароматом наводили на мысль о покойниках. Я с неохотой потянул на себя тяжелую створку, ощущая под пальцами скользкую жирную поверхность металлической ручки. Нашим взорам открылся грязный двор, серая стена какого-то здания с подслеповатыми окнами и маленькая деревянная дверь в ней. Без опознавательных знаков.

Дверь была не заперта. За ней оказался длинный темный и пустой коридор. И мы поползли по этому коридору, вдыхая запахи кухни. Агата шла за мной след в след и сопела в ухо. Коридор перешел в другой такой же кишкообразный и темный. И ни одной живой души не попадалось на пути. Когда я уже совсем упал духом, перед моими глазами возник уборщик в камуфляжной форме. Он неприветливо взглянул на меня, осмотрел Агату с головы до ног, но, по-видимому, мы не вызвали в нем жгучего интереса, потому что он, двинув саженными плечами, начал нас обходить справа.

– Стой, – рявкнула Агата. – Как нам найти профессора Бернарда?

Чудовище ткнуло сосисочным пальцем куда-то себе за спину. Это можно было расценивать как ответ, и мы потопали дольше. И как ни странно увидели просвет – огромный холл, где за стойкой, в стеклянном аквариуме сидел весьма презентабельный дед.

Такой же молчаливый, как и давешний уборщик, он, в ответ на наш вопрос ткнул пальцем в сторону полированной деревянной двери с надписью – "Демонстрационный зал". Указующим перстом сама судьба вела нас к цели.

За дверью оказался довольно большой зал, уставленный креслами, правая ручка каждого из которых представляла собой маленький письменный столик. Зал был почти пуст, но в первом ряду уютно расположилась стайка старичков, удивительно похожих друг на друга. На лицах старцев было навеки запечатлено одно и то же выражение – брезгливый скепсис. Мне показалось, что они всю свою жизнь прожили бок о бок в замкнутом пространстве, не позволяя себе расслабиться ни на минуту, чтобы ненароком не согласиться с мнением коллеги. Во всяком случае, взгляды, которые они кидали на лектора и друг на друга, не навевали стороннему наблюдателю мыслей о, каком бы то ни было, дружелюбии. На сцене, или как еще можно назвать этот помост, стояли высокий стол и кафедра. На столе я приметил какой-то стеклянный сосуд с неаппетитным содержимым. А тот, кто стоял за кафедрой – самый желчный из всех, но с видом победителя, самый, может быть, юный среди своих коллег, самый, не знаю какой еще, но заметно отличающийся от остальных, словно излучающий гипетрофированный академизм, – и был Бернардом. Я сразу понял это, хотя никто не назвал его имени. Еще, как только мы открыли дверь, то по отрывочным фразам, я понял, что речь идет о каком-то эксперименте. За трескучими сугубо научными фразами трудно было увидеть смысл. А каббалистические знаки на доске, которые он вожделенно выводил, едва не продавливая мелком черную поверхность – наводили тоску. Указка порхала в его руках как дирижерская палочка. Словом, это было актерство, действо. Через какое-то время в голове у меня начало проясняться. Я даже отметил, что начинаю понимать отдельные слова. А потом и немного больше. Речь шла "о сращении биологии с компьютерными технологиями", или наоборот. Не хило, принимая во внимание средний возраст заседающих ученых.

– Нам нужен был робот. Но не просто робот, действующий только в рамках заложенной программы. Нет. При высадке на другую планету, в полном одиночестве, он должен суметь принять решение при любых обстоятельствах, а также суметь модифицировать свои механизмы и форму в соответствии с необходимостью. Он должен был эволюционировать и адаптироваться, постепенно превращаясь в совершенное существо, которому никакие помехи, никакие экстремальные условия не страшны.

Поэтому, отказавшись от кристаллического мозга, я вырастил мозг биологический.

Один из слушателей взмахнул розовой ладошкой и заговорил:

– Но вы вырастили его из человеческого нейрона? Не проще ли было трансплантировать в машину обычный человеческий мозг, создав киборга? Это, по крайней мере, было бы хоть смешно. Мы все давно не верим в фантастику. Подобные опыты проводились еще в конце ХХ века. И ни к чему не привели. Ни к чему. Что же принципиально нового в вашем подходе?

– Уверяю вас, в данном случае мы использовали совершенно иные механизмы, – несколько желчно отреагировал Бернард, – Достаточно ли вам узнать, что в этом нервном веществе заложены возможности трансформации организма. Хотя, как оказалось в дальнейшем, – не только самого организма в целом, но и собственно мозга.

Поначалу все шло так, как мы и предполагали. Мозг развивался, обучался, воспринимал огромное количество информации. Но это был стационарный механизм. Находясь в лабораторных условиях, мы не создавали организм в целом. Скажем так – это была виртуальная модель сознания в виртуальном мире. Хотя мы имели возможность с ним общаться – через компьютер. И даже синтезировали голос. Это, конечно, было необязательно, но, почему бы и нет.

– Еще бы. Вот так и приносим науку в жертву. Синтезировали голос... К чему? Для пущего эффекта? Коллега, вам нужно вести шоу, а не заниматься изысканиями. То вы даете ему глаз в виде web-камеры, то голос. Вы что же – господь бог? Все можно было сделать гораздо проще и с меньшими затратами.

– Мозг начал приобретать индивидуальность. В какой-то момент мы задали ему желаемую модель действительности. И вот тут, к сожалению, начались неприятности. Мозг начал трансформацию, но не предполагаемой модели, а себя.

Желчный оппонент залился неприятным смехом и долго не мог остановиться. Промокнув глаза белейшим платочком, он выдал очередной визгливый залп:

– А как же... Что ему еще оставалось делать? Вы ж его очеловечили. Вы сделали его реальным, а ждали при этом каких то там виртуальных ответов? Нет, дорогой мой, что заложили – то и получили. Не единый организм био-техно и что там еще, а просто организм – мозг, живущий по своим правилам и вашей программе.

Но Бернард продолжал, словно и не слышал:

– Вместо того чтобы передать нам предполагаемую форму организма или механизма (если вам так удобнее), он начал видоизменяться. По мере ужесточения наших условий – начали исчезать извилины. Мозг становился гладким и вытягивался в длину, пока не стал вот таким.

Бернард поднял вверх стеклянный сосуд, и я увидел нечто отвратительное – прозрачного белого червя с толстыми отростками по бокам. Он спустился с помоста и начал трясти этой мерзостью перед глазами собравшихся.

– Ха-ха, – вскричал неутомимый противник, – и что это такое, по-вашему?

Бернард академически хитро прищурился и изрек:

– Думаю, что увеличенный мозг таракана, точнее – его нервный узел. Вот – все на месте, ганглии... Наш любимец просто трансформировался в таракана. Вот доказательство наиболее приемлемой формы жизни в созданных нами условиях. Беда только в том, что естественное общение на этом прекратилось. Возможно, он все-таки ответил на наши вопросы, возможно – ответит и в будущем. Но наш Арчи уже не скажет ни слова. Арчи – мертв.

"Арчи мертв"... У меня закружилась голова, и зашумело в ушах. Вот он, тот, кого я видел человеком, думал найти его, увидеть, а может и поговорить. Вот он – романтический герой Роз.

– Меня сейчас вырвет, – взревела Агата и пулей вылетела из зала.

Я не стал ее догонять. Я сидел в ступоре и пытался проанализировать свое состояние. Подумать только, я издевался над Роз и Агатой, ставил им в вину излишнюю эмоциональность, а сам, тем не менее, тоже велся на очарование Арчи, на его знания и логику. Я видел в нем человека. Ох, уж это вечное очеловечивание!

Бернард говорил что-то о буквенном коде, который веселые сотрудники перевели как имя Арчи. О том, что в результате мозг погиб из-за своих размеров, потому что таракана ростом с человека быть не может. Говорил, что, в принципе, неважно, что он погиб, главное, что проведенный опыт можно считать удачным. Он постоянно говорил – "мозг". А я видел, прячущегося за дверью бесполого Арчи, странного и пугливого, но живого. Которого я никак не мог ассоциировать с содержимым мерзкой банки со спиртом.

Я дождался, пока старички покинули помещение, и подошел к Бернарду. Оставался еще один вопрос – где же Роз? Он возился с какими-то бумажками. И это занятие поглотило его настолько, что он не услышал меня.

– Вы знаете Роз Витан?

– А?

Это "А" испортило мне весь сценарий. Я потерял почву, но вопрос повторил:

– Вы знаете Роз Витан?

– А как же. Милая девочка.

А чего я собственно, ждал? Испуга? Смущения? Чего? Вот так – милая девочка.

– Кстати, как она? – спросил Бернард без интереса. – Давно не появлялась. Зарплату ей перевели. Впрочем, делать ей тут больше нечего. Но она хороший специалист, и я с удовольствием порекомендую ее своим коллегам. Вы ведь, наверное, ее муж?

– Вовсе нет. С чего вы взяли? Я ее брат.

– Да, вы очень похожи, – ответил Бернард, не глядя. – Так передайте ей, что я жду ее звонка.

Я знал, что ученые – странные люди. Знал, что часто не понимают простых вещей, потому что заняты сложными. Но я уже знал ответ – Бернард непричастен к исчезновению Роз. Вы спросите, как я сделал подобный вывод? Этот человек явно ни видел ничего даже у себя под носом. Я даже подумал, что он не знает Роз в лицо. Она была просто работником, просто одним из винтиков в этом исследовании. А винтиков таких было много. Возможно, что пришлось бы убивать не одну сотню человек, если бы это вообще кому-то понадобилось. Просто Роз была единственной, кто не знал правды. Поэтому ее заменила фантазия. Ведь человек достраивает любую непонятную ему ситуацию в меру своих способностей.

И я задал еще один вопрос, который мучил меня с того момента, как мы переступили порог этого заведения.

– В таком случае, скажите мне, где я нахожусь? У вас нет при входе опознавательных знаков.

Бернард взглянул на меня удивленно.

– Как так нет? Неужели опять ремонт?

– Вообще ничего нет, – ответил я, – только подозрительная дверь.

Бернард снова загадочно на меня взглянул и повел куда-то из зала через холл. И тут я увидел – огромные стеклянные ворота. Мы вышли наружу, и моим глазам во всей красе явилась огромная вывеска, оповещающая, что за учреждение находится в этом здании. Я невольно посмотрел на название улицы на стене. Увы – это не была улица Элжбет.

Несколько месяцев Роз ходила на работу в черного хода, думая, что идет в психиатрическую клинику. И ни разу у нее даже не возникло мысли обойти здание. Конечно, это было вполне в ее духе. И в ту минуту я понял, что Роз бежала не от преступного психиатра, каким она видела Бернарда, а от собственных иллюзий, создавая которые, она не позаботилась о реальной почве под ними.

– Вот все и выяснили, – с облегчением сказала Агата, которую я нашел возле входа. – Никто никого не мучил и не убивал. Обычный эксперимент. – Роз найдется. Сама где-то спряталась, сама вокруг этого накрутила детектив. Нетерпеливая она... Что стоило чуть подождать? Хотя, конечно, эти Арчины разговоры и камень выбьют из колеи.

Агата задумалась. Скорее всего, она вновь прокручивала в голове сентенции Арчи, потому что взгляд ее сделался отрешенным. Она смотрела сквозь меня. Ненавижу, когда смотрят сквозь! Переведи себе взгляд на неодушевленный предмет и смотри, сколько хочешь. Я попытался выйти из ее поля зрения. Агата вдруг встрепенулась, словно обнаружила перед глазами, что-то неожиданное для себя. Оно и понятно, лягушка тоже видит только движущиеся предметы. Заметив, наконец, меня она вдруг сделала круглые глаза, и пусть меня разорвет, если я не прав, но, кажется, она меня впервые увидела. Потому что вдруг вся как-то напряглась и протянула ко мне свою птичью лапу. Она нарушила мое пространство, и я инстинктивно отступил назад. Агата тут же дернулась, сощурила глаза и замогильным голосом выдала следующее:

– Конечно, где уж нам уж до великолепной Роз.

Это меня несколько сбило с толку. Причем тут Роз? Я и не думал о Роз в эту минуту. Огромное количество мыслей толпилось в моей слабой голове о чем угодно – о суетности и тщетности добрых намерений, например. Но Роз там не присутствовала.

– Конечно, все для нее, – продолжала Агата. – Даже мужчина всей моей жизни – тоже для нее.

– А кто мужчина твоей жизни, – осторожно спросил я, – Икс-файл?

Дракон одарил бы меня более мягким взглядом. Агата обнажила клыки и прорычала:

– Ты. Ты мужчина моей жизни. Я загадала, если все прояснится, значит – это так.

Весь этот спектакль оказался всего лишь страстным объяснением в любви. А как же, любовное расследование должно было, так или иначе, сказаться на умственных способностях участников. Только вот пока Арчи тянул одеяло на себя, я был вне опасности. А теперь Арчи мертв, мы сами только что видели его труп, если это можно так назвать. Поэтому Агата и решила обрушить на меня накопившуюся в процессе нежность. А на кого же, не на Бернарда же? Но связывать меня при этом с Роз? Очень смешно...

Я пошел на стоянку. Агата тащилась сзади, просверливая мой затылок. Ну, ничего, перетопчется. Главное, чтобы все сошло тихо на тормозах. И не такое случалось. Пора возвращаться домой, в сладостное мое одиночество. Роз, конечно, вернется или напишет. Любопытство не даст ей долго находиться в неведении. Соберет свои группы… Сядут они с Агатой, пригорюнившись, и начнут перебирать воспоминания. И я там буду мелькать, словно призрак...

Но, как видно, такие истории никого не оставляют в стороне. Я долго анализировал эту ситуацию. И кое-что понял для себя. Я понял, что странность воздействия Арчи именно в односторонности общения. Получая запрограммированные ответы, очень часто выбранные лишь по одному слову в вопросе, Роз, тем не менее, была уверена, что получила пространный ответ именно на свой вопрос. Возможно, потому, что Арчи вываливал всю информацию, связанную со словом. Либо разум влюбленного человека имеет особенность вычленять именно то, что ему хотелось бы слышать. Не говорит ли это о том, что создание иллюзий – продукт неосознанного желания и физиологических потребностей. И если такая страстная любовь могла возникнуть на пустом месте, без присутствия самого объекта как такового, точнее без его присутствия во плоти, а всего лишь на абстрактных сентенциях произносимых неопределенным голосом, то что же такое есть – страсть? Я говорю о реальной страсти, не получившей извне ни капли подкормки, но сумевшей расцвести пышным цветом на пустоте. Мы можем допустить такие фантазии у заключенного, сидящего в одиночной камере, или у человека, ограниченного в движении и общении. Но Роз всегда была человеком, окруженным друзьями и почитателями, влюбленными мужчинами, которым и сама нередко не отказывала во взаимности.

И я уехал домой. Увозя с собой мучительное чувство недосказанного слова и недоделанного действия. Оно раздражало меня. Раздражало тем более, что не было никакой возможности вернуться обратно и разрешить уже решенную ситуацию другим путем. Это казалось мне несправедливостью и обманом. И поэтому я чувствовал себя всего лишь проходящим звеном в этой истории, а не главным ее героем. И хотя главного героя не оказалось, я все равно был унижен. Так, пребывая в легкой депрессии, я спешил вернуться к одиночеству, когда уткнувшись в компьютер, или меря ногами пространство комнаты с сигаретой в зубах я мог отдаться течению мыслей, которые чаще всего напоминали кружение опавших листьев на поверхности медленной реки. Мое одиночество не было извращенным одиночеством Роз, в толпе, в шуме разговоров, забивающих вакуум. Мой вакуум мог заполнить только я сам.

И первое время все так и было. Каждый день был похож на предыдущий, и я был счастлив тем, что следующий будет точно таким же. Но в один из вечеров, когда усталость настойчиво гнала меня в постель, вдруг некая догадка, словно молния, промелькнула перед глазами. Еще не поняв ее сути, я уже ощутил, что это и есть последнее, несказанное мною слово. И не было оно сказано мною, потому, что его уже сказали за меня. И я повторил его вслух. Маленький клочок, обрывок фразы умершего Арчи: "Что у меня есть кроме разума? В тот момент, когда я почувствую, что он умирает, я не буду больше жить. Не потому, что не смогу существовать в другой форме – смогу... Но я не хочу такого существования..."

Разговор с редактором о времени и о себе

Редактор,

снимите

очки-велосипед!

Я сам расскажу

о Времени

и о себе...

Я и В. Маяковский

Литературный редактор Павел Павлович пребывал в весьма рассеянном состоянии. С самого утра его донимала печень. Отвратительная давящая боль не давала покоя, а горечь во рту напоминала о горечи и бренности человеческой жизни. В подобном неординарном философском настроении следовало бы лечь в постель, укрывшись теплым одеялом и откушать обезжиренного творогу, но у Павла Павловича как назло была назначена встреча, которую он и так два раза уже откладывал. Поэтому он с тоской посматривал на рукопись, лежащую на столе, и на часы, стрелки которых нехотя, но упорно продвигались к одиннадцати. Он твердо решил, что расправится со всем этим в считанные минуты. В редакции его называли Пал Палычем или Кнут Кнутычем за умение мгновенно загнать автора в угол неожиданными вопросами, а потом быстренько его подавить, как если бы этот автор был его личным врагом.

Дверь скрипнула – на пороге стоял слишком худой, слишком высокий, слишком молодой, слишком бледный человек, со слишком таинственным видом.

Пал Палыч поморщился:

– Господин... м-м-м-?

– Маори, – быстро подсказал вошедший и сел без приглашения.

– Маори... гм... Что-то индейское, – редактор неодобрительно посмотрел на прямые черные волосы посетителя. – Странная фамилия.

– Псевдоним. Анаграмма.

– А, ну, конечно... да-да. Вы, разумеется, принесли стихи?

– И стихи тоже, – согласился молодой человек, – но сейчас я пришел по поводу вот этого, – он кивнул на рукопись. Я – Рене Маори, а это – моя повесть о времени. Вы ее уже прочитали?

– Повесть о времени, – повторил Пал Палыч, – Да, разумеется, прочел. А теперь, раз уж вы все-таки пришли, давайте поговорим, – начал Пал Палыч самым нелицеприятным тоном, какой только сумел воспроизвести. – Молодой человек, а не кажется ли вам, что вы могли бы и не писать вовсе? Вы никогда не пробовали не писать? У некоторых, знаете, получается. – Так плохо? – упавшим голосом спросил Маори. – Неужели т а к уж плохо? – Ну... Не совсем так уж, как вы изволили выразиться, – смягчил Пал Палыч, удивленный странною робостью автора. – Кое о чем можно и поговорить. Только недолго. – Что ж, – скорбно произнес посетитель, – возможно, это и есть мой последний шанс что-то о себе услышать. Видите ли, сколько раз я упорно повторял себе “я писатель”, сколько раз я усаживал себя за стол и чувствовал, что без отвращения не могу смотреть на чистый лист бумаги. Сколько раз перо вываливалось из моих пальцев, бессильных воплотить то, что так живо и ярко являлось моему взору в снах. Да и кто мне сказал – ты должен? Не сам ли я, поддавшись моде на сочинительство, на эту удочку для незрелых умов, внушил себе – “пиши?” Для чего? Для того, чтобы выглядеть мыслящим человеком?

Пал Палыч нетерпеливым жестом остановил этот поток красноречия: – Это все поэзия, которая ни в коей мере вас не оправдывает. Я вот тут... прочитал, – редактор ткнул пальцем в отпечатанную страницу. – Ну почему все-таки Каин? – Разве вы не знаете, каким тяжким трудом становятся поиски сюжета? Самое сложное – это найти, изобрести или, наконец, просто украсть сюжет. Я истощил свой мозг, пока не понял, что только один источник может дать сюжетов в изобилии. Этот источник – Библия. Не придет к тебе дядя в шляпе и не обвинит в плагиате, поскольку автора нет и, стало быть, платить некому. – Что ж, по крайней мере, откровенно, – пробормотал Пал Палыч, – а скажите, вы верующий? – Нет, я атеист, – быстро ответил автор, словно испугавшись, что его заподозрили в чем-то нехорошем. – Атеист, угу. Из тех, что воспитывается на книжках Лео Таксиля?

Маори криво улыбнулся: – Но Библию я тоже прочитал, а также множество другой специальной литературы. И м е н н о поэтому я атеист. Я долго балансировал на грани – не знал, буду ли ревностным христианином или воинствующим атеистом. Теперь могу сказать, что все доказательства существования Бога – неубедительны (во всяком случае, для меня), поэтому победил здравый смысл. – Стало быть, разочарованный, – как бы про себя заметил Пал Палыч. – Но, вернемся к нашим баранам... Итак?.. – “Бытие”, глава четвертая. Каин убил Авеля. Каин убил Авеля, таким образом осчастливив меня. – Понятно, – кивнул редактор, – стоило только раскрыть Голубиную книгу и вы тут же, на первой странице, обрели свое счастье. Обыкновенная черная зависть очень плохого Каина, который не только не пожелал избавиться от этого захватывающего чувства, но и, так сказать, начал культивировать его. И что же в результате? В результате убил родного брата. – Все это так. Не иронизируйте – я согласен с вами. Но, вдумайтесь, как это просто – ведь именно так думают все. Вам не надоели повторы? Вспомните, что делали с теми же библейскими сказаниями Анатоль Франс или, например, Куприн. Вот, есть же неординарный подход к избитым истинам! – Это вы, конечно, замахнулись, батенька, – поежился Пал Палыч. – И чем он вам так симпатичен, этот самый Каин? – Бросьте, вовсе он мне не был симпатичен. – Понимаю, вам была симпатична литература, которая вам взаимностью почему-то не отвечала. И тогда вы оправдали Каина – так? Что ж, смело. Смело и оригинально...

“Пахарь шел за сохой. Два огромных быка с трудом тащили тяжелое бревно с двумя заостренными сучьями, из-под которых толстыми пластами выворачивалась плодородная земля. Яркое солнце обжигало его обнаженные, покрытые каплями пота руки и плечи, на которых при каждом усилии вздымались упругие мускулы. Он пахал впервые и ощущал, как что-то новое вливается в него. Имя этому было – усталость. Сладкая усталость, сладость которой происходила от созерцания сделанной работы. А сделано было, действительно, немало. Коричневая земля простиралась к западу до самого леса, а на востоке ее сменяла зеленая трава луга.

Ничто, казалось, не нарушало мирного труда пахаря, но когда он приближался к лугу, на лице его возникала смесь досады и раздражения; почти у самой кромки травы стоял шалаш, в котором лежал пастух, младший брат пахаря, а на лугу паслись его овцы...

“... И был Авель пастырь овец, а Каин был земледелец”.

Бытие: гл. 4 ст. 2

...Всякий раз, когда быки подходили к лугу, пахарь был вынужден выслушивать насмешки брата.

– Эй! – кричал пастух. – Что ты так надрываешься? Кто заставляет тебя тратить столько сил на эту дубину, которую ты называешь сохой?

Пахарь молча разворачивался и продолжал свой путь в обратном направлении. Он не вступал в перепалку – может быть, потому, что был тугодумом, а может – просто не хотел отвлекаться. Но, в конце концов, его терпение лопнуло:

– Почему ты лежишь? Разве уже время сна? – сурово спросил он.

– А что делать? Овцы, слава Богу, пасутся.

Пастух выбрался из шалаша. Стройный, белокожий с рыжими волосами, он походил на старшего брата как соломинка на утес. Его бледноголубые глаза смотрели насмешливо.

– Овцы-то, конечно, пасутся, – ответил пахарь. – Но разве сможем мы продержаться всю зиму на одном молоке и сыре? Родители наши стары, и некому больше собирать и сушить плоды.

– Не пропадем мы без твоего зерна, – отрезал пастух, – мы будем есть мясо.

– Мы не убийцы и не можем уподобляться волкам. Людям было завещано питаться только тем, что дает земля. Я не хочу, чтобы Он тебя покарал.

– Этого и не будет.

Пахарь покачал головой:

– Ты станешь есть мясо, а род человеческий будет проклят.

Наивность брата рассмешила пастуха. Он кинулся на свою травяную постель, чтобы от души похохотать над его словами.

– Хватит смеяться. Время уходит, а я хочу распахать это поле целиком.

– Еще бы, ты у нас известный любитель работать!

– Не обольщайся тем, что твой труд легче. Когда осенью мы принесем Ему дары, я думаю, Он напомнит тебе о Запрете.

– Не хвались, и не искушай судьбу, – усмехнулся пастух. – Не забывай, Он все слышит.

– Ладно, посмотрим, – пробормотал старший брат и повернул обратно. Не успели быки сделать и нескольких шагов, как в спину одного из них угодил камень. Животное рвануло, путы лопнули и бык побежал через поле...

Лицо пахаря исказила судорога, он в бешенстве обернулся, желая наказать брата. Потом, словно какая-то мысль погасила злость в его глазах, и он только махнул рукой и бросился догонять быка.

Много времени прошло, прежде чем пахарь оставил соху и выпряг быков. Солнце уже садилось. Откинув со лба длинные волосы, он направился к лесу и там, где среди прохлады струился чистый ручей, вытянулся на траве и закрыл глаза.

Его разбудил резкий хруст веток. Было уже темно и, увидев перед собой что-то черное и лохматое, он лишь через несколько мгновений понял, что это медведь. Человек в ужасе отпрянул, почувствовав жаркое дыхание зверя. Рука его нащупала камень. Он размахнулся, но вдруг опустил руку и побежал. Кусты теперь трещали совсем в другой стороне – зверь его не преследовал. Но пахарь все бежал и бежал, пока не достиг края поля. Кровь стучала в висках:

– Боже мой, – думал он. – Я чуть не стал убийцей. Чуть не убил живое существо. Никогда бы Он не простил меня. Нет! – крикнул пахарь в темноту. – Я не убийца! Я не убийца!

Из тишины не было ответа.

– А, все-таки, грешник, – понял пахарь. – Только у грешника могло возникнуть желание бросить этот камень. Но я замолю грех, и он простит меня. Я знаю, простит. Он – самый милосердный.

Всю весну и все лето пахарь, не покладая рук, трудился на своем поле. Но из-за частых дождей большая часть урожая погибла, и к осени он собрал совсем мало зерна.

Всю весну и все лето его брат мирно проспал в своем шалаше, а овцы паслись, плодились и размножались.

... И призрел Господь на Авеля и дар его;

А на Каина и на дар его не призрел. Бытие: гл. 4 ст. 5

Когда пришло время нести дары Ему, пастух с лучшими своими ягнятами и пахарь с небольшой чашей зерна встретились на краю поля.

– И это все, что ты подаришь Ему? – усмехнулся младший брат. – Не густо. Говорил же тебе – неблагодарная это работа.

Пахарь молчал.

– Я грешник, – думал он. – Из-за этого все мои несчастья. Я чуть не стал убийцей.

Они подошли к высокому холму, на вершине которого была выложена камнями площадка. Пастух по высеченным ступеням поднялся наверх и положил на камни двух связанных ягнят. Лезвие ножа сверкнуло в лучах солнца, и пахарь отвернулся, не желая видеть расправу. И не раздался гром небесный, а солнце светило по-прежнему.

Залитая жертвенной кровью площадка расплылась перед глазами пахаря. Он осторожно нагнулся и поставил чашу с зерном. В тот же миг небо затянуло тучами, раскатилась волна грома и тяжелые струи дождя ударили о землю. Чаша наполнилась водой. Зерно всплыло, перевалило через край, и, крутясь в грязных потоках воды, в одно мгновение было смыто с холма.

Пахарь рванулся следом, но поскользнулся и упал. Судорожно пытаясь удержаться на скользком склоне, он поднял к небу облепленное черной грязью лицо и крикнул: – Почему Ты не принял мой дар?

Ответом ему был сильнейший раскат грома, казалось, земля содрогнулась, не желая нести на себе грешника.

Младший брат поднялся с колен. Мокрые рыжие волосы прилипли ко лбу, но глаза светились торжеством. – Я же говорил, – начал было он, но пахарь побежал от него прочь.

Он бежал на свое поле. Незнакомое дотоле чувство обиды жгло его, по обветренному лицу струились слезы. Он упал на вспаханную, им обработанную землю, каждый клочок которой нес на себе отпечаток его души. Руки сжимались в кулаки и били, били эту мягкую, недобрую холодную землю.

“Обида? Нет, это не обида, это – справедливость. Он прав – дар грешника ничего не стоит”.

“И сказал Каин Авелю, брату своему (пойдем в поле). И когда они были в поле, возстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его.” Бытие: гл. 4 ст. 8

Дождь кончился. Ветер разогнал тучи, и влажная природа зябко потянулась к солнцу. Пахарь сидел на пне, обхватив руками косматую голову.

По траве скользнула тень. Он поднял глаза и увидел своего младшего брата с торжествующей улыбкой на лице. – Я же говорил, что твое зерно ничего не стоит в сравнении с моими овцами. Зря ты надрывался. Ха, я же...

Пахарь почувствовал вдруг жгучую ненависть к брату. На душе и так тяжело. Ведь Он признал пахаря грешником и не взглянул на его дар. Но разве может младший брат насмехаться над старшим? Разве забыты законы? – Уходи, – глухо сказал пахарь. – Не кричи на меня, – взвился пастух, – ты знаешь – я прав.

Рука нащупала камень, и пахаря затопило опьянение – опьянение убийцы. – Боже, что я делаю? – успел только подумать он. Камень, брошенный наугад, попал в цель. Перед ним мелькнуло бледное, искаженное ужасом лицо младшего брата.

“И сказал Господь (Бог) Каину: где Авель, брат твой? Он сказал: не знаю; разве я сторож брату моему?” Бытие: гл. 4 ст. 9

... Пахарь шел домой.

Сейчас спросит мать: “Где брат твой?”. Спросит отец: “Где брат твой?”. Что им ответить? – “Не сторож ли я своему брату?”..

Каждое дерево, каждая травинка, каждый камень вопрошали: “Где брат твой?” – Я не сторож своему брату-у-у! – крикнул пахарь, и эхо прокричало вместе с ним:

– ...”брату...ату...у-у-у...”

“...И ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей”.

Бытие: гл. 4 ст. 11 И тут пахарь понял, что смотрят на него глаза, которые видят все. То были глаза его совести. И тогда он крикнул Тому, Кто знает все: – Я убил своего брата!!!

Завыл ветер, заглушая его слова, и пахарю чудилось в вое ветра проклятие, которое не снять ничем, от которого не избавиться никогда. – Ты проклинаешь меня. Ты – справедлив. Я уйду, я буду вечно идти и каяться вечно. И пусть глаза, обращенные ко мне будут полны горечи и отвращения.

В холодной ночи кричал ветер. Но бледная луна, временами появлявшаяся из-за туч, еще долго освещала Каина, который шел неведомо куда...”

– Который шел неведомо куда... – повторил Пал Палыч. – Нет, не реабилитирован Каин оттого, что вы превратили творца во внутренний голос персонажа. Не перестал он быть убийцей в рамках Уголовного кодекса. Единственное, что может быть смягчающим обстоятельством – состояние аффекта. Но не слишком ли истеричен ваш пахарь? Должно быть, издержки воспитания?

Рене Маори помрачнел: – Это мое авторское право. По-вашему они были грубыми животными? Тогда как же они придумали Бога? Я вовсе не имею в виду их поэтичность, но галлюцинациями-то они точно страдали.

Пал Палыч зашелся хриплым смехом:

– Тонкое наблюдение, – заметил он, отдышавшись. – Бедные утонченные шизофреники, отягощенные моралью. Ну да бог с вами... И язык так себе. Не слишком выразителен. Хотя, с другой стороны, грамотно и ладно. Немного высокопарно, кое-где я бы посоветовал перейти на обыкновенный человеческий язык – это более впечатляет. А то все декларации какие-то, лозунги. Но, это всего лишь часть вашего... э... произведения. И написана она якобы, от лица литературного героя. Давайте сразу договоримся, что ваш литературный герой – графоман. И, к тому же, лицемер. Вы вот здесь сами пишете что: “...я решился на крайнее – оправдать Каина, сделать его самого жертвой. Сказать людям: “он хороший”, а про себя подумать: “... и вовсе нет”. Потом меня резануло вот что, здесь вы пишите, что “рассказ просится на страницы журнала “Наука и религия”. Вам не кажется, что это как-то несовременно? Кто сейчас может помнить о таком журнале?

Это было написано пятнадцать лет назад. – Сколько же вам сейчас? – Тридцать два. – Вот-вот, так мне и показалось, что начало какое-то незрелое. И чем ближе к концу, тем сильнее меняется стиль. Можно даже подумать, что это писали несколько человек. Коллективное творчество. Хотите кофе? – Я хочу курить, – мрачно ответил Маори. – Я страшно хочу курить. – Ну, курите, – милостиво разрешил редактор. – Так вот, – продолжал Маори, затянувшись, – тут-то все и началось. – Что началось? – насторожился Пал Палыч, чувствуя себя уже не редактором, а психиатром. Это с ним часто случалось во время разбора продуктов жизнедеятельности некоторых творцов. Во всяком случае, не реже двух раз в сутки. И услышанный тревожный сигнал, прозвучавший из уст автора, подействовал как треск стартового пистолета. Пал Палыч вдруг забыл о своей печени. – Что началось? – У меня украли рукопись. – Какую? – Вот эту самую. – Как украли? Вот же она, на столе лежит. А... понимаю... плагиат? – Какой, к дьяволу, плагиат. Эту самую и украли. Я потом по черновикам восстанавливал. Проснулся утром, а этих листков как не было в природе. Я метался, метался по комнате и вдруг за шкафом обнаружил какую-то древность. – Простите? – Какую-то древнюю рукопись, очень плохо сохранившуюся. И текст размытый, и даже будто бы в огне побывала. Я разозлился и ее тоже включил в свой текст.

Пал Палыч перелистал рукопись: – Здесь все отпечатано на современной машинке, – возразил он. – Причем на одной и той же, заметьте. Шрифт одинаковый.

Маори укоризненно посмотрел на него: – Естественно. Современный перевод, если хотите. Не мог же я... – он протянул редактору стопку твердых желтоватых страниц, – не мог же я приложить вот это. – И могу честно сказать, вот это писал не я, но перевод на современный язык мой. – И с какого же языка? – С архаичного. Мне показалось, что это тоже такой древний перевод, но вот язык оригинала назвать не могу. Этот мрак я раскапывал два месяца, и не найдя нигде имени автора, взял грех на душу и внес этот текст в свою повесть без изменений.

Пал Палыч брезгливо развернул желтые, будто пропитанные маслом, страницы, на которых нечитабельно толпились какие-то значки и закорючки, местами съеденные коричневыми пятнами. – Лучше перевод, – Маори подтолкнул свои листки.

“Сновидения обманны. Они застают нас врасплох и лгут, и заставляют верить в невозможное и заставляют надеяться. Сны – дьявольское искушение. Но я спрашиваю, я кричу во весь голос, почему Бог позволяет врагу овладевать нашей душой в состоянии слабости, когда тело недвижно и разум спит? Марта... Марта... Я видел ее во сне. Она шла по цветущему полю, и трава гнулась под ее босыми ногами. И она не боялась идти босиком, словно не знала, что это грех. Яркие лучи освещали ее волосы, казавшиеся золотыми, но она не боялась идти с непокрытой головой, словно не знала, что это грех, и я верил, что волосы ее – золотые, как у девы Марии, хотя помнил, что она темноволоса. И я закричал: – Марта вернулась! Марта вернулась!

Но, она прошла мимо, не услышав и не увидев меня. – Марта!

Я – Олаф Иоганнес, лежу в своей темной каморке с низким потолком. Вокруг лишь глубокая ночь и тишина. Скоро, скоро за мной придут. Я вижу, как их пальцы тянутся к моему горлу. И я знаю: то, что было вчерашней ночью, – предупреждение, – охота началась.

Вчера, лишь только я склонил усталую голову, задув огарок свечи, лишь только коснулся моих глаз сон, как новое испытание отметило мою несчастную жизнь. Ужасный звук коснулся моего слуха – где-то в саду визжала собака. Сначала это было только повизгивание, потом оно перешло в вой, полный беспредельной тоски. И вдруг все смолкло. Я схватил свой плащ, которым укрывался с незапамятных времен и, скрыв лицо капюшоном, выглянул за дверь. Было тихо.

В небесах одиноко висела половина луны, освещая серебристые настороженные деревья. Земля смерзлась комьями, за которые цеплялись мои усталые ноги. Налетел порыв ветра, надсадно заскрипела калитка, наполнив ужасом сердце.

Мой верный пес болтался на толстой веревке, прикрученной к голой ветке ближайшего дерева, к ветке, напоминающей руку мертвеца. Я хотел ногтями развязать узел, но в кровь разодрал пальцы о твердые влажные волокна. Тогда, помогая себе зубами и мысленной молитвой, я разрезал веревку, и тяжелое тело бедного пса упало к моим ногам.

Я завернул его в свой широкий плащ и понес дальше от дома и города.

Только три слова, три жизни мне были даны...

Вот я иду – в небесах половина луны.

Вот я иду, спотыкаясь о тени камней

И об осколки прошедших и будущих дней...”

– Дальше, похоже, не хватало нескольких страниц, – пробормотал Рене Маори.

– Любопытно, – задумчиво проговорил Пал Палыч. – Действительно, вроде бы и язык совсем другой... Странный. Я бы сказал, что не очень образованный человек пытается донести до нас свои переживания, причем постоянно возвращается, повторяется. Но, знаете, в этом даже есть какая-то прелесть. Кто же автор?

Маори раздраженно передернул плечами:

– Понятия не имею. Какой-нибудь средневековый далдон...

“Из-под надвинутого на глаза черного капюшона виднелись мясистый нос и бритые щеки. Я решил, что это человек близкий к церкви. Что может сулить встреча со священником в столь глухую пору? Я отшатнулся, закрывая спиной крест на могиле пса.

– Кого ты похоронил здесь? – Незнакомец почти не шевелил бледными губами. Доброго христианина хоронят на кладбище. Над иными не ставят крест.

Тихий и хриплый голос прозвучал для меня словно удар колокола. Но я не мог не ответить:

– Я похоронил собаку...

– Собака... Разве ты не знаешь, что у собак нет души? Зачем ты поставил крест? Тебя могут объявить врагом Церкви.

– Я знаю это...

– Ты безрассуден... Как твое имя?

– Олаф Иоганес. А ты кто?

– Я – Анри Крон.

С трудом подавив отвращение, я спросил:

– Алхимик Крон?

– Философ Крон, – назидательно поправил он меня.

– Как ты оказался здесь? Ты поджидал меня?

– Мой дом рядом. Я огляделся. Невдалеке чернело какое-то строение.

– Ты войдешь в мой дом? – спросил Крон.

– Ты хочешь, чтобы я вошел в прибежище колдуна? – мой голос задрожал в зыбкой тишине. Люди и днем боялись ходить мимо дома Крона. Ночью же здесь пролетали лишь совы да летучие мыши – их лакомая добыча.

“А ведь проклятый колдун, пожалуй, донесет на меня из-за этого креста, – подумал я. – Лучше бы мне зайти. Один грех или два греха, все равно придется отвечать перед богом, но в руки инквизиции что-то попадать не хочется”.

И я двинулся вслед за Кроном, и не без трепета переступил порог. Философ зажег свечу и ее дрожащий свет вырвал из мрака кусок беленой стены, на которой висело распятие.

– Сядь здесь, – указал на скамью Крон и откинул капюшон.

Грустные, опущенные уголками вниз глаза увидел я. Тонкая прозрачная кожа, сплошь иссеченная морщинами, и серебряные волосы, длинными прямыми прядями, спадающие на лоб и щеки, придавали лицу философа странный неземной вид. Это печальное лицо вызывало священный ужас.

– Выпей вина, – сказал Крон, – потом я выслушаю твой рассказ.

– О чем?

– Тебе есть о чем рассказать, а мне есть что ответить тебе.

Неожиданно для себя я заговорил:

– Мой сосед... Он занял у меня денег и сумел разбогатеть. Иногда мне кажется, что с этими деньгами я отдал ему мое счастье. Я люблю Марту. Это жена его – Марта. Как-то она пришла ко мне, и мы прожили вместе неделю. Я прятал ее, ведь они могли убить Марту. А потом, опасаясь за мою жизнь, Марта вернулась к нему. Он не донес, наверное, просто не успел. А сегодня ночью его садовник повесил мою собаку. Это – предупреждение. Завтра за мной, верно, придут. Колесо крутится перед глазами, и каждый стук в дверь лишает сил. “Отче наш”, – говорю я каждую минуту, “Бог милосерден”, – уверяю я себя. Но где же тогда справедливость? Он любит деньги, он их и получил. Зачем ему еще и жена? Нельзя ли сделать так, чтобы каждый получил свое, а? И все были бы довольны... Я думал, долго думал. И понял, что должен убить соседа. И тогда все будет хорошо.

– Одно убийство влечет за собой другое, – заметил Крон. – Так было и так будет от начала времен. Так и тянется... И цепочка ни разу не прервалась.

– Что же породило первое убийство?

– Разлад.

– Всякая ссора есть разлад.

Крон сощурил левый глаз, что придало его лицу выражение напряженное и холодное. Снял нагар со свечи, глубоко вздохнул и положил руку, всю во вздувшихся венах, на потрепанную Библию.

– Ссора не с кем-то, но с самим собой. Уничтожь разлад в себе и, поверь, тебе не захочется убивать. Читай заповеди, Иоганнес. Наступит момент, когда лишь два слова – “не убий” – удержат тебя от цепи преступлений против Бога и человека.

– Я верую в Бога и уважаю Церковь, – ответил я, с трудом подавив неприязнь. – Я усердно молюсь и с любовью читаю Евангелие. И все-таки...

– И все-таки... – эхом отозвался Крон. – Ты слышишь? – вдруг вскричал он, повернувшись к распятию, – Я победил! Я говорил твоими словами, но он не внял им, как не внимал еще никто из живущих. Я сделал все, что мог, но решение – его, слышишь? Не твое, не мое, но – его – человека!

Он засмеялся раскатисто, и жуткий смех его шевельнул неверное пламя, и свеча погасла. Но тьма не наступила. Через маленькое окошко светила половина луны, освещая все синеватым светом.

Я затаился и ничего не сказал. Хотя собирался поведать ему, что уже готов раскрыть свое сердце Богу и замолить свой грех. И вот теперь... Противоречивые желания разрывали мое сердце. С одной стороны меня поджидали холодные пальцы Инквизиции, из которых живым мне не выбраться. С другой...

Крон взял что-то с полки и положил э т о на сучковатый стол. – Ты убьешь его, – сказал он, потрясая кулаком. – Нет ничего проще. Это говорю тебе я. Тот, кого называют пожирателем детей. Я – Крон. Не теряй времени, иначе его у тебя отнимут. Торопись, и жизнь твоя помчится вскачь. Возьми это.

Это был кинжал старинной работы. Его обоюдоострое жало было изогнуто как пламя. На рукояти – плоской голове змеи – сверкали великолепно отшлифованные желтые топазовые глаза. Свет луны дробился в них и, отражаясь, разбрасывал колющие тонкие лучи. Камни сияли притягательной радугой, и завораживали, и томили.

Крон с любовью погладил серебряного гада и протянул мне кинжал. – Держи. Когда ты пронзишь им горло своего врага, ты увидишь, как остро лезвие. Оно войдет в плоть без усилий. Потом, ты вернешься сюда и принесешь с собой этот кинжал. Зачем? Он дорог мне... Но не вздумай смывать кровь. Я сам смою ее, когда придет время. Иди же. И поторопись – скоро рассвет.

Я ощутил в руке холод металла. Твердые круглые глаза давили ладонь. Я бросил прощальный взгляд на распятие, кивнул Крону и переступил порог...

Пал Палыч задумчиво постучал пальцами по столу.

– Гм... стало быть, опять обрыв...

Рене протянул ему желтоватую твердую страницу:

– Она, как видите, побывала в огне. Наверное, что-то и совсем сгорело.

Пал Палыч, как коршун, накинулся на рукопись, вертя ее так и эдак, рассматривая бумагу на свет. Потом огорченно протянул:

– Действительно, обгорела. А я слышал, что рукописи не горят!

– Горят, – усмехнулся Маори, – горят и пропадают, и не находятся.

– Такая горечь в вашем голосе, упаси Боже. Значит, и вы не избежали печальной участи Гоголя. Никогда не понимал манеры сжигать все, что неугодно. Неужели нельзя просто убрать куда-нибудь подальше, может быть, потом обнаружится шедевр. Хотя... – он осторожно покосился на Маори, – я вовсе не вас имел в виду.

– Я понял, – мрачно парировал автор, – вы имели в виду Гоголя.

“Марта шла босиком. Ее белые ступни, утопая в жидкой грязи, казались еще светлее, словно никакая грязь не могла испачкать их нежную кожу. Один из лавочников, зажимая ей рот темной растрескавшейся лапищей, орал:

– Ведьма! На костер ее! Поджарим-ка на медленном огне! Что не нравится ?! У, ведьма!

Грязная нищенка, в жутких лохмотьях и с провалившимся носом выплясывала перед процессией и безумно хохотала:

– Убила муженька? Ха-ха-ха! – Корявый ее палец указывал на Марту, словно старался проткнуть ее насквозь. – Проснулась, а он мертвый? Так тебе и поверили! Согрешила с дьяволом, да по его наущению и перерезала горло муженьку. Гореть тебе в геенне огненной! Ведьма!!!

Марта начала вырываться, но дюжий детина заломил ей руку. Разорванный рукав обнажил плечо – исцарапанное и окровавленное.

– Марта! – крикнул я, но не услышал собственного голоса. Но она почувствовала мой крик – обернулась, и мы встретились глазами. Синяя безысходность глянула на меня, горькая покорность и любовь. Любовь, что переходила теперь в вечность, а значит – была во сто крат сильнее земной любви. Душа моя корчилась в синем пламени этих, покидающих, глаз.

Меня оттолкнул какой-то францисканский монашек. Он рвался вперед посмотреть ведьму, но его все время оттесняли. Вдруг он откинул капюшон и прошептал:

– Ты сам заложил костер, на котором завтра сожгут Марту.

– Эта часть, мне не очень понравилась, – сказал, помолчав, Пал Палыч. – Стиль не тот, который был. Наверное, вы слишком крепко приложили сюда руку. Нельзя же так осовременивать древний язык. Да и эта нищенка...

– Что нищенка?

– Довольно пошлый прием – ужасная старуха, прыгающая перед толпой. Это вы ввели для пущего устрашения?

– Я ввел? Да вот же здесь написано, – Маори начал тыкать пальцем в замусоленный листок. – “Кому карга кричаше...”

Пал Палыч странно посмотрел на автора:

– Карга – это может быть ворона. Ворона накаркивает несчастья. Наверное, автор решил использовать это как метафору, а вы по своему неразумению вытащили целую историю из одного слова. Нет, этот кусок следует переделать. Он слишком выбивается.

– Есть еще и это. Тоже выбивается. Выглядит свежее других и писал, кажется, кто-то другой. Однако, все-таки, тоже оттуда. Может быть, это тоже переписать, только потому, что вам не нравится?

“Лежал Крон, запрокинув голову, из зияющей раны на его шее текла бесконечно алая горячая кровь. Олаф чувствовал, что захлебывается в этой крови, что глохнет от свиста воздуха, клокочущего в горле алхимика.

И в пламени исчезала Марта. Ее искаженное болью лицо было окружено пламенем волос, разбрасывающих колющие искры. Удушливый смрад жареного мяса липким дымом стлался по площади.

А рядом крутилось колесо, на котором растягивали его – Олафа Иоганнеса, и ссыхался испанский сапожок на его левой ноге, а правой не было. И люди в красных сутанах тянули к нему костлявые холодные пальцы.

Враг его, держа в истлевшей ладони кинжал, с лезвием изогнутым как пламя, исходил запахом трупа и дрожал от хохота, закатывая к небу белые зрачки. А над его головой крутился и раскачивался повешенный пес.

В небе неподвижно висела половина луны...”

– Ой, мрак, – пробормотал Пал Палыч и потянулся.

Рене Маори беззастенчиво курил одну сигарету за другой, и вокруг стола образовалась дымовая завеса.

– Прекратите курить! – вдруг рявкнул редактор, – голова болит.

– Может, яду? – участливо осведомился автор.

Пал Палыч с отвращением посмотрел на него, с трудом подавив раздражение.

– Итак, вы перевернули последнюю страницу вот этого, – сказал он наисладчайшим голосом, – и что?

– Все это, конечно, очень мило, но мой рассказ пропал. И когда вспоминаю, как я его восстанавливал, у меня просто все внутри переворачивается. И этот средневековый бред я перевел исключительно из принципа, чтобы использовать для себя. Украли рукопись – пусть расплачиваются... Только им не понравилась моя такая принципиальная позиция, – Маори глубоко вздохнул и умолк.

– Снова что-то украли? – осторожно поинтересовался Пал Палыч.

– Можно сказать, что украли.

– И что же?

Маори вздохнул еще глубже. И вздох этот более походил на стон.

– Меня, – тихо уронил он. – Они похитили меня. Вот эта третья часть... Здесь все об этом...

Пал Палыч мученически закатил глаза.

– Здесь много, – сказал он, – может, перенесем нашу встречу на... на потом?

– Не перенесем, – заупрямился автор. – Я хочу разом отмучиться. И потом, вы же уже все прочитали.

– Да, м-м-м, прочитал.

– Так что ж? Быстро все обговорим и разойдемся.

Пал Палыч понятия не имел о третьей части – он надеялся обойтись первыми двумя. Но автор оказался живуч. Не смея признаться в неведении, редактор был уязвлен в самое больное место – он оказывался некомпетентным. Ведь не мог же он оценивать то, чего в глаза не видел. И общими фразами здесь не обойдешься, уж очень он цепкий, этот “индеец”.

– Меня украли, – сказал Маори. – Я не помню, чтобы меня связывали или заклеивали рот пластырем. Просто бывает так, что засыпаешь в собственной постели, а просыпаешься черт знает где.

– Это когда как, – заметил Пал Палыч, – если, например, человек страдает снохождением или перепил с вечера. Мало ли причин.

– А вот и нет, не страдаю и не пил. Веду размеренный образ жизни. И тем не менее... Я точно помню, что, как обычно, почистил зубы на ночь, завел будильник и улегся в собственную постель. Проснулся же в полной темноте. Было тихо, словно в могиле, будильник не тикал, и даже никакие звуки с улицы не были слышны. А надо сказать, что квартира моя находится в очень оживленном месте, где даже ночью не прекращается движение автомобилей. Что же касается соседей, то они люди общительные и часто в самую глухую пору переговариваются из окон друг с другом, особенно летом. Так вот, было лето, но стояла тишина. Ощутив вдруг неестественность происходившего, я подскочил на постели и, ударившись головой обо что-то твердое, снова рухнул на подушку. С вечера над кроватью ничего не висело, не было и полога, прошли те времена, когда постели увешивали пыльным тряпьем. Я протянул руку вверх и попытался ощупать преграду. Две гладких поверхности сходились углом. Пальцы извлекали из них деревянный звук, и я уверился, что лежу в гробу, а следовательно похоронен заживо,скоро кончится кислород, и я умру мученической смертью от удушья.

Некоторое время я бушевал:

– Замуровали, – орал я, – заживо погребли!

И, боже мой, каким же слабым казался мой голос. Я вопил и размахивал руками, и вдруг нащупал будильник, вернее не нащупал, а больно ударил о него большой палец. Будильник в гробу – оригинально! Я схватил этого металлического монстра, тиканье которого обычно напоминало стук молотка по цинковому ведру. Теперь он молчал, не заводился – маленький металлический ключик, торчащий на задней панели, намертво прикипел к поверхности и не поворачивался. Мне, конечно, хватило ума понять, что в гробах не бывает будильников, – и я немного успокоился, но тут же опечалился уже по другой причине – этот примитивный механизм (читай – будильник) был жутким дефицитом, и приобретение нового превращалось в проблему. Можно было, конечно, купить электронный, но бытовало мнение, что только механические будильники надежны. Бредовая традиция. Но что поделаешь, тогда я еще уважал традиции.

Я потряс его – внутри что-то болталось, с трудом сдвинул крышку, и это что-то выпало мне на ладонь. Оно светилось и напоминало кубик, если бы не было так похоже на шарик, но, вернее всего, это был конус или... или цилиндрик. Маленький такой, светящийся и очень твердый, хотя казалось, что пальцы увязают в нем, как в сливочном масле. Зажав его в кулаке, я скатился с кровати, стараясь не выпрямляться во весь рост, и попробовал причалить к тому месту, где по моим расчетам мог находиться письменный стол. Стол был благополучно обнаружен, если не считать нескольких ударов разными частями тела о невидимые и неведомые предметы. На столе, как и следовало ожидать, нашлась зажигалка. Язычок пламени оказался темно-фиолетовым, он весьма мало помог обзору пространства. И я скорее догадался, нежели увидел, что потолок низко нависает над головой, а стены скособочены странным образом, хотя ни стол, ни кровать, по-видимому, не изменились. Ободренный результатами исследования, я решил двигаться к окну, которое на фоне густой черноты бледным пятном напоминало о своем существовании. Это мне тоже удалось.

Под зеленоватым небом раскинулся самый нелепый город, какой только можно себе представить. Хотя “представить” – это всего лишь фигура речи. Я, например, никогда и не представлял себе ничего подобного. С чего бы? Угловатые очертания домов (То, что это были дома, я понял по торчащим в разные стороны телевизионным антеннам.) были так искорежены, двери так кривы... Как вообще может открываться такая дверь? А деревья – они завязались в узлы – наверное, для того, чтобы занимать как можно меньше места. Все было компактным, хотя бы и в ущерб форме. В этот самый момент я и понял, что меня украли и спящего перевезли в это тайное и ужасное место.

В окно я вылез. Хотя это оказалось нелегким делом. Но я все преодолел и оказался на тротуаре. Просто вывалился из окна, благо лететь было недалеко, и больно ударился обо все шишки и неровности этого покрытия, которое по идее должно быть ровным.

Улица была пустынна, в стоячем воздухе не было слышно ни звука, даже привычные запахи напрочь отсутствовали. Мне казалось, что я нахожусь в закрытом помещении с очень мощным кондиционером, в который кто-то налил ароматизатор. Что-то очень знакомое и в то же время далекое, редкое в наших краях. Кажется, лаванда. Но, может быть, и что-то другое.

Да, теперь я понимаю, что город напоминал кинопавильон, только вот пылью здесь не пахло. В окнах мелькали бледные лица, которые невозможно было рассмотреть как следует. Они мгновенно исчезали, стоило чуть-чуть приблизиться. Но думаю, что это все-таки были люди, а не какие-то там чудовища.

Где-то вдали раздались глухие удары, усиливающиеся с каждым моим шагом. Что-то двигалось мне навстречу. Я уже приготовился к зрелищу необычному и страшному, но испытал разочарование – это оказался всего-навсего нищий с деревяшкой вместо ноги. До невозможности грязный, он топал по дороге с протянутой рукой и умиленной улыбкой на лице, хотя по этой улыбке было видно, что никто ничего ему не подает, да он на это и не надеется. Но у него есть иные источники дохода, а это так – хобби. Мне бы пройти мимо, но сработал условный рефлекс на протянутую руку. Я ненавижу нищих! И стараясь отвязаться, всегда подаю им какую-то мелочь, выигрывая, таким образом, время для отступления. Вот и на этот раз я бросил в его грязную руку пресловутый шарик или кубик, который до сих пор сжимал в кулаке. Вещь бесполезную, по моему разумению, но больше ничего я не имел. Как же этот гад обрадовался... Его физиономия просто засветилась от удовольствия, и в какой-то миг я понял, что знаю его, вот только не мог вспомнить откуда. И только когда он галопом удалился, я понял. Его лицо на мгновение стало моим. Вот откуда я знал эти черты. Этот нищий на секунду стал мною, вот не было печали... И случилось это в тот самый момент, когда он схватил кубик. Не могу сказать, чтобы это открытие принесло мне много радости. – Стой! – заорал я и побежал. Улица кривилась то вправо, то влево. Мелькали лица в окнах – плоские и белые. Но нищий исчез, скрылся, унося на себе мои черты, и на мои мольбы не отзывался.

Вдруг одно из окон распахнулось, едва не лишив меня носа – я вовремя отскочил. На улицу высунулась лохматая голова. Сам дом был таким маленьким и узким, что вообще непонятно было, как такой крупный владелец там помещается. – Эй, ты! – рявкнул он. – Чего орешь? Дал бы я тебе, чтоб заткнулся. Черт, выйти не могу, а то бы я тебе поддал.

Он поворочался – и вместо головы в окне появился здоровенный кулак.

Все эти события не подействовали на меня успокаивающе. Я был растерян и подавлен, и не представлял себе, что делать дальше, куда идти, с кем говорить. Надо прибавить к этому еще противную слабость в ногах, и вы получите точную картину моего состояния. И поэтому я просто сел на землю, нашел какой-то бугорок под деревом и плюхнулся на него. – Значит так вот и просидели все время? – поинтересовался Пал Палыч. – А где точное описание мыслей, чувств. Что вы наблюдали? О чем думали в это время? Где же все это? Не слишком ли сжато для литературного произведения? – Краткость – сестра таланта, – парировал Маори. – Да и нечего тут разводить – не было никаких мыслей. Вы вообще-то понимаете, что представляет из себя человек в состоянии шока? – Я понимаю, что ваш герой находится в состоянии шока, но при чем здесь вы – автор? Автор должен обладать ясностью мысли. – Но я написал о себе. Все это – истинная правда. – Гм... “истинная правда”... тавтология однако. – Не придирайтесь к словам. Не о том речь. – Простите. Профессиональная привычка. Ну и что там дальше?

Не знаю, сколько времени я так просидел, но вдруг услышал далекий голос:

– Люди, где вы?!

Для меня этот крик оказался все равно, что голос бога. Я уже и не надеялся, что услышу хоть что-нибудь, кроме ругательств. Казалось бы, такая простая фраза, а ведь как-то сразу полегчало.

– Люди, где вы?!

Он шел по улице с фонарем в руках. И тогда я назвал его Диогеном. И так это имя подошло ему, что я до сих пор не знаю, как его звали на самом деле.

– Диоген! Эй, Диоген!

– Вы меня? – он изящно поправил белую хламиду, в которую был закутан. Зажженный фонарь мерно раскачивался на длинной палке, отчего четкая тень Диогена на тротуаре, то сжималась, то вытягивалась как макаронина. Он направился ко мне.

– Ежели вы меня, так я желал бы знать, кто в ы такой. Вы ведь нездешний? Верно?

– Не здешний, – со стоном ответствовал я. И не знаю, как ответить вам. Потому что уже некоторое время себя не осознаю, и кто я – не знаю.

– Что ж, – он внимательно осмотрел меня с головы до ног выпуклыми светлыми глазами, – могу предположить, что вы – человек. Однако, это всего лишь предположение. Хотя за все время никто кроме вас не отозвался на мой призыв. Могу также предположить, что вы – случайность, и тогда мое время потрачено зря и наш разговор ни к чему не приведет.

Я испугался, что сейчас он уйдет, и я опять останусь один. Но каким образом доказать, что я именно тот, кого он искал? Я не хотел потерять его и потому торопливо произнес:

– Я – человек.

– Почему же такой неуверенный голос? – спросил он. – Человек обычно не сомневается в своей принадлежности к данному роду.

– Я... м-м-м... крошка в горло попала. Но я – человек, это точно.

– Тогда пошли, – кивнул он.

– Куда?

– Искать еще человека.

А что мне было делать? Конечно, я потащился за ним, надеясь по пути выведать у него, как можно больше. Потому что, если не обращать внимания на его внешний фанатизм, выглядел он, довольно разумным. И больше никого вокруг не наблюдалось.

Мы шли, и шли, и шли. И я все говорил с ним, вот как с вами сейчас. Рассказывал о своей беде. И о литературе, и еще немного о бессмертии, которое будет мне обеспечено, если удастся отсюда выбраться. Он больше молчал. Да нет, что я говорю, он не проронил ни слова. Как если бы я шел вместе с собакой или роботом. Тоже мне, человек выискался, который звучит гордо. И так мне надоело его высокомерие, что я остановился, повернулся к нему лицом и напрямую спросил: – Что, черт побери, здесь происходит?

Вот так прямо невежливо, без церемоний спросил. – Что происходит? – Он опустил фонарь на землю. – Ты не понял, почему я молчу? Потому что до сих пор ты не задал ни одного вопроса, так что было говорить? Просто болтать? Но ты и так наболтал кучу разного. Зачем же еще и мне сотрясать воздух? Тебя это раздражает, выводит из себя? Но, почему же ты не задал прямого вопроса? Тебе, кажется, нужен ответ?

Он просто заел меня нравоучениями. Нудный философ! Вместо того, чтобы просто ответить, он долго мусолил мое “неправильное восприятие действительности и любовь к досужим беседам”. Стало быть, ему позволялось сотрясать воздух. Что он и доказал получасовой речью. Однако никакого ответа на свой вопрос я так и не получил.

В конце концов, он выдохся. И тогда я снова спросил: – Что происходит? – Что происходит? – переспросил он. – Разве ты не знаешь, что время теперь материализовано? А разве ты не знаешь, что пространство и время взаимосвязаны?

Он подошел к ближайшему дому и постучал по ставню. Никто не ответил. Тогда он распахнул ставень и палкой разбил оконное стекло. Осколки давно упали на землю, но его палка продолжала ударяться о что-то твердое. – Видишь? – назидательно сказал он. – Там камень. И внутри – камень. И никого в доме нет, потому что нельзя жить внутри камня. – Почему? – бессмысленно спросил я. – Потому, что внутри камня нет пустот, – с готовностью ответил он. – Я не об этом спрашиваю! – заорал я. – Почему там вообще этот чертов камень? – Потому что, они истратили свое время. Нет у них больше времени. Кончилось. И их тоже нет. – Куда же мы идем, если все так плохо? Может, стоит остаться здесь и спокойно умереть? – Не стоит, – покачал он головой. – Нужно идти, чтобы двигаться. – Да зачем двигаться! – Чтобы дойти до моего дома. Я тебя приглашаю.

Диоген жил просторно, можно даже сказать – богато. Судя по пустым гулким комнатам его дома, он почти не тратил положенное ему время, а откладывал его на черный день. Возможно, собирался жить вечно. Такая бережливость показалась мне подозрительной. Не знаю почему, но философов я считал людьми безалаберными, живущими какими-то абстрактными идеями и витающими в облаках. Диоген настоящий, между прочим, жил в бочке, и его это удовлетворяло. Он ни за что бы не стал копить свое пространство-время, а отдал бы его нищим. Диоген здешний нищих терпеть не мог, о чем поведал мне по пути, а что ходил днем с фонарем, так это просто из-за плохого зрения. Вот так-то.

Только мы переступили порог, как мой новый знакомец полез под кровать. Что он там делал, сказать не могу, потому что мне удалось расслышать лишь приглушенные восклицания. Наконец, таинственная возня под кроватью прекратилась.

– Вот оно, – сказал пыльный Диоген, протягивая мне пачку пожелтевших страниц. – Здесь все про это написано. И еще про того, кто все это сделал.

– Про того, кто материализовал время?

– Про него, будь он неладен. Про Крона.

Услышав это имя, я выхватил у него из рук пачку измятых бумажек и с удивлением узнал в них вот эту самую древнюю рукопись.

– Стало быть, вот эту самую? – эхом отозвался Пал Палыч. – Ну у вас, батенька, и развороты. Однако любопытно, ничего не могу сказать. Появление рукописи в изуродованном городе – это, конечно, находка. Так что там про Крона?

– Он и оказался тем негодяем, который материализовал время, – уныло ответил Рене Маори. Он слишком долго жил, ну и выучился на нашу голову. И решил, что время ему необходимо для решения какой-то сверхважной задачи. И эту задачу он по сю пору решает и никак не может решить.

– Это вы только что придумали?

– С такими вещами не шутят, – грустно покачал головой Маори.

Итак, времени больше не было. Нет, это звучит слишком патетически! Времени не было в нашем обывательском понимании. Осталось нечто – вода, превращенная в лед, застывший пламень, сгущенный воздух. И это было недоступно моему разуму.

Диоген ухватил меня за руку, и мы побрели по кривым улицам, вглядываясь в зеленое небо. И тут я впервые заметил то, на что не обращал до сих пор никакого внимания. Всегда справа от нас, заметьте только справа, в какую бы сторону мы ни повернули, на темном нагромождении камней высился мрачный замок. Как бы мы ни кружили, он был повернут к ним одной и той же стороной, и обойти его было невозможно. Я задумался над этим странным оптическим явлением, но объяснения не нашел. Диоген на мои расспросы отговорился туманным словом “иллюзия”, что не внесло никакой ясности в мои размышления.

Кажется, какие-то люди попадались на нашем пути. Не могу сказать точно кто, но какое-то мелькание происходило. Я был рассеян, сбит с толку, а ненормальное освещение только усугубляло трудности восприятия.

Но на одного из прохожих мне все-таки пришлось обратить внимание. Дорогу нам загородил старикашка в сером больничном халате. Его птичью голову украшал поредевший седой венчик волос, напоминающий попугайский хохолок. Воспаленное лицо с красными глазами наводило на мысли о сумасшедшем доме. Его взгляд блуждал где-то над нашими головами, а руки не знали покоя, словно у плохого актера, сопровождающего монологи заученными жестами. Я прислушался к его бормотанию:

– Я держал стены, чтобы не ушел день. А они узнали и забрали Розу ветров. Она была на карте, но один из них сорвал ее и нацепил себе на грудь. Корабли тонут! Им не вернуться. Они уходят в море и тонут в нем, потому что некуда плыть. Боже! Уходят и не возвращаются. Но, тс-с-с! – он прижал палец к губам и подозрительно оглянулся. – Только я один знаю об этом... Я, – он ткнул себя в грудь сжатым кулаком, – я держал стену, чтобы не ушел день.

Он вдруг заметался, словно исполняя какой-то танец, протиснулся между нами, крепко стукнув меня в плечо, и с воплями удалился.

– Местный дурачок? – поинтересовался я вяло. Честно говоря, на ответ я не рассчитывал.

Но к моему удивлению, Диоген с готовностью ответил:

– Помешавшийся буддист. Не смог решить ихнюю буддистскую задачку то ли на созерцание, то ли на логику (хотя откуда у буддистов логика?) – времени не хватило, ну и..., – он развел руками. – Время-то – тю-тю... Теперь не нам принадлежит.

Такой ответ меня не удовлетворил. Было что-то в словах старика, дающее тень надежды. Какой-то намек на решение проблемы. Но я никак не мог ухватить суть и повторял про себя: “Я держал стену...”. Да где же она, эта стена?

– Ерундой занимаешься, – сказал Диоген, уже некоторое время поглядывающий исподтишка. – Не там ищешь. С точки зрения философии, слова, которые ты услышал, лишь констатируют свершившийся факт, хотя бы и в завуалированной форме, но не предлагают никаких действий для устранения этого факта. Они отталкиваются от прошлого, охватывают настоящее, но не затрагивают будущее.

– Как можно изменить будущее, не зная прошлого?

– Хорошая фраза. Емкая. И глупая. – Немедленно отозвался он. – Как долго ты еще намерен изучать прошлое, которое всем известно и понятно?

– Но почему же тогда никто ничего не пытается изменить?! – вскричал я возмущенно.

– Не пытается – значит не хочет. Почему ты не думаешь, что многих это устраивает? Что большинство живущих довольны своей жизнью?

– А они довольны? – удивился я.

– А разве нет? Кто не был доволен – ушел. Кто не смог уйти – сошел с ума. Так что, все в порядке.

Не знаю, можно ли было назвать все это “порядком”. Однако, я еще не ушел, да и не знал – куда идти. А сходить с ума мне как-то не хотелось. В конце концов, я должен был подумать о себе, хотя мораль учила нас в первую очередь думать о других. Но если другим это не нужно...

Мои размышления прервал равномерный гул. Потемнело небо, прорезаемое темно-багровыми всполохами. Дрогнула земля. От неожиданности я ухватил Диогена за рукав, едва не выбив фонарь из его рук. Кажется, он что-то кричал, но я не мог расслышать ни звука, видел только как шевелились его губы. Тогда он указал куда-то вверх. Я поднял глаза и увидел повисшую в темном небе странную вывернутую восьмерку, которая изгибалась в багровом воздухе, посверкивая то одним боком, то другим. Это действо продолжалось не более минуты. Гул прекратился, и небо начало приобретать свой мармеладно-зеленый цвет. А город огласился радостными криками. Народ ликовал, подбрасывая вверх шляпы, и на все лады расхваливая Крона. Над толпой развернулись два транспаранта, на одном из которых красными буквами было написано “Ура Крону!”, а на втором замысловатой вязью, совсем уж непонятное высказывание – “Крон – отец народов!”. Это немножко напоминало первомайскую демонстрацию.

– Раз в день народ радуется, – подытожил Диоген. – Народ должен радоваться по расписанию. Спонтанная радость нарушает естественный ход событий.

– Ну что ты еще такого скажешь, – раздраженно оборвал его я. – Меня уже тошнит от твоих сентенций. Неужели нельзя выражаться понятно?

– Истина непонятной не бывает. – И он разжал руку. На его ладони лежал знакомый мне то ли шарик, то ли кубик. – Вот оно. Время.

Сунув руку в карман, я обнаружил в нем точно такой же.

– Видишь, как хорошо, – Диоген похлопал меня по плечу. – Значит, завтра все-таки наступит. Единственное чего я боюсь в этом мире, что в один прекрасный день у меня не окажется этого завтра. Вдруг Крон забудет или еще что-то...

– Значит, и ты доволен своей жизнью, – грустно сказал я. – Значит, я совсем один и не от кого ждать помощи. – И вдруг спохватился: – Ты, кажется, говорил, что многие ушли.

– Не то чтобы многие, – пожал плечами Диоген, – но кое-кто ушел.

– Ты знаешь, как? Веди меня к выходу.

Диоген грустно улыбнулся:

– Только Крон может дать тебе свободу. Только через него ты сможешь уйти. Но... Ты ведь знаешь, что за фигура вертелась сейчас в небесах? Правильно, это кольцо Мебиуса. И это не просто так. Наш город тоже расположен на кольце Мебиуса.

– Ну и что?

– А то, что у этого кольца, как ты знаешь, существует только одна – внешняя – поверхность. А хитроумный Крон изловчился построить свой замок на внутренней поверхности, которой не существует в нашем измерении. Так что, попасть туда...

– Невозможно?!

– Не то чтобы совсем уж невозможно. Есть одна верояция, есть.

– Не тяни, – взмолился я, – выкладывай.

– Видишь ли, до замка Крона можно добраться лишь подъехав к нему на чьей-нибудь шее. Ну-ну, не смотри на меня разобранным взглядом. Это же просто – садишься на чужую шею и едешь.

– Ну, и порядки у вас, – обрел я дар речи, – да кто ж свою шею добровольно подставит?

– Было бы желание, а шея всегда найдется, – уклончиво пробормотал Диоген.

– И какой идиот на это пойдет?

– Хотя бы и я, – прошептал философ. – Было бы желание. А литературе не впервой выезжать на шее философии или... религии. Оно теперь модно, не нужен нам сюжет, дайте только порассуждать. Ха-ха!

Да, уж. Предложение было не из приятных. Отвратительное, я бы сказал, предложение. Но перспектива остаться здесь навеки показалась мне еще более отвратительной.

Я взгромоздился на тощую неустойчивую шею Диогена, и он побрел, покачиваясь под тяжестью моего зада. Как только он сошел с тротуара, нас окутала чернильная темнота. Город исчез, и только мрачные контуры замка светились фосфорическим сиянием.

Странные мысли возникают у человека, который едет на чужой шее. Вначале как-то совестно, хотя о какой совести можно говорить, если уже уселся и свесил ноги в калошах? Неудобно сидеть, и кряхтение оригинального скакуна действует на нервы. Но потом ничего, привыкаешь, входишь во вкус, и кажется, что такое продвижение гораздо лучше многих иных. Так и хочется пришпорить и помчаться вскачь. Убаюканный равномерным покачиванием, я размечтался, и мне стало казаться, что ремесло литературоведа гораздо спокойнее и удобнее писательства. Да, простит меня бог за такие мысли! Что только не приходит в голову, когда сидишь на шее ближнего.

Философ остановился так неожиданно, что я чуть не слетел. Я обернулся – где-то вдали светилась зеленоватая полоса неба над невидимым городом, и я понял, что и она вывернута кольцом Мебиуса. А прямо передо мной высился замок Крона с черными стенами, еще более черными, чем тьма окружившая его. – Приехали, – сказал Диоген. – Дальше мне пути нет.

Он повернулся лицом к городу и исчез – как растаял.

– Вот как, – вдруг рассвирепел Пал Палыч, – значит, я сижу на вашей шее. Большое спасибо. А вы знаете, сколько мне приходится читать всяких глупостей и беседовать с болванами. Значит, это не считается? Да не будь нас, прилавки бы заполнила лавина макулатуры.

– Можно подумать, не заполняет прилавки эта ваша лавина. Но что вы кипятитесь, это были всего лишь мимолетные мысли.

– Нет уж, позвольте. Кто, как не литературовед, знает, как и что нужно писать? Кто держит вас в рамках и не позволяет фантазии разгуливать, где ей вздумается? Есть законы литературы и каждый, слышите, каждый должен им подчиняться!

Я слышал что-то такое об этих законах, – тихо сказал Маори. – Но не вы их придумали. Они возникли сами, так сказать, в историческом процессе. А то, что вы называете законами – это всего лишь шаблоны, и если все в них вгонять, то не отличишь одного автора от другого, как неотличимы рассказы членов какого-нибудь литературного кружка.

– Что вы там такое шепчете? Это чтение, кажется, никогда не закончится...

И я пошел по дорожке, слабо очерченной светящимся бордюром. У меня было только два варианта – либо идти вперед, либо стоять на месте. Обратного пути не было. Вот я и пошел. И подошел к калитке, которая при моем приближении сразу же распахнулась, выпуская наружу красноватое свечение. Это светились деревья, растущие по ту сторону. Я миновал зловещий сад и увидел парадный вход – дубовые двери в два человеческих роста с медным кольцом. Я дотронулся до кольца, но они не раскрылись, как я ожидал. Зато отворилась маленькая боковая дверца. Вот оно что, я не был уважаемым гостем в этом замке, и мне ненавязчиво дали это понять. Что ж, удовлетворюсь и этим. Тем более что я ожидал больших препятствий.

Долго я шел по мрачному затхлому коридору, и не было ему конца. В темноте я пытался нащупать руками какую-нибудь дверь, вход в другое помещение, но ничего подобного не было. Коридор просто вел меня в определенном направлении, которое только ему и было известно. И вот вдалеке забрезжил свет то ли от свечи, то ли от керосиновой лампы. При всем своем богатстве Крон почему-то не провел в замок электричество. Слабый луч привел меня в круглую комнату без окон, беленые стены которой напоминали келью. Это впечатление добавлял крест черного дерева, раскинувшийся, словно ворон, и шевелящийся в колеблющемся свете, как если бы был живым. За простым деревянным столом (такие обычно стоят в конторах) перед оплывшей свечой сидел Крон собственной персоной. Черный капюшон был откинут на плечи, и пергаментное лицо его, иссеченное морщинами, несло на себе печать такой древности, которую не в состоянии осознать ни одно человеческое существо. Он что-то быстро писал в ученической тетрадке, причем я заметил, что он пользуется шариковой ручкой, словно намекая, что никакой прогресс ему не чужд. Вид этой ручки почему-то успокаивал. Но стоило мне глянуть на стену, как тревога возвратилась снова. На стене висели два кинжала. Один из них я узнал сразу – это был тот из рукописи с “лезвием, изогнутым, как пламя”. Змея косила в мою сторону тусклым желтым глазом. Второй – с узким обоюдоострым лезвием, заточенным на конце как игла, блестел как зеркало. Его серебряная с чернью рукоять была украшена крестом.

Я приблизился к столу. Крон поднял на меня водянистые голубые глаза и молчал.

– Алхимик Крон? – вежливо поинтересовался я. – Как вам будет угодно, – насмешливо отозвался он. – Хотя обычно я называю другую профессию.

Я начал говорить: – В чем виноваты перед тобой люди, которых ты заточил в этом безумном городе? Почему шаг за шагом ты ведешь их к гибели?.. – и осекся. Я сочинял эту речь пока шел. И тогда в такт моим шагам она казалась уместной. Но только теперь, услышав произнесенное мною вслух, я понял, как выспренно и нелепо все это звучит. Но Крон уже завелся: – Не хочешь ли ты сказать, что я должен любить их? Если тот, кто теперь просит за них, может быть, один из самых милосердных, оправдал убийцу?

Он сразу же сбил меня с толку. Да и что я мог ответить? А Крон продолжал греметь: – Человечество должно погибнуть, потому что Каин убил Авеля. Любое убийство вызывает цепную реакцию последующих убийств, и все ведет к взрыву. Человечество должно погибнуть, но... – он поднял вверх бледный палец, – я не настолько жесток, как кажется тебе, я решил иначе. Пусть гибнут не в крови и стонах, а в блаженном неведении. И каждый пусть получит все, чего желает, а потом тихо уйдет, не оставив ни сожалений, ни горечи. – Но почему ты думаешь, что все, действительно, получают то, что они пожелали. Может быть, кто-то хочет свободы. Может быть, кто-то предпочитает сам решать за себя?

– Кто хочет уйти, тот уходит. Но разве кто-нибудь, кроме тебя, пожелал покинуть мой прекрасный город?

– Нет, – ответил я, и, кажется, впервые с начала разговора, ответил честно. – Но я же хочу. И еще кто-нибудь найдется, а потом другие потянутся. И что тогда будет с твоим городом, когда все уйдут?

– Не уйдут. Не найдется такого человека. Только бог. Только бог смог бы сделать это. И я жду его. Нового мессию жду я.

– Но зачем?

– Он придет. Я выйду к нему навстречу и скажу, чтобы он уходил. Потому что как только нога его ступит на землю, для него будет воздвигнута виселица. Как написал один ваш писатель, кому теперь нужен живой бог? На небесах его место, пусть и будет он на небесах. И чем дальше, тем всем вам спокойнее. – Крон вздохнул, и в его вздохе мне почудился шелест ломких опавших листьев.

И я пошел в атаку:

– А кто ты такой, чтобы не пустить бога?

– Я – другой бог. Ну, сам подумай, что здесь делать двоим? – Крон засмеялся. Это был жуткий звук, так могла бы смеяться вечность. – Ведь каждый из нас захочет получить свою долю. А это значит, что доля каждого уменьшится вдвое. Начнутся недоразумения. А мне нужен покой и много-много времени, потому что я должен решить задачу первостепенной важности.

Нет, право, он рассуждал как купец. И это было странно. Либо он не был богом... Либо...

Но со многими ли богами я беседовал в жизни? Наверное, он говорил правду. Ему не было смысла лгать мне, ведь он ни капельки меня не боялся. Все было как раз наоборот. Это мне было страшно. Но я все равно сказал:

– Отпусти меня.

– Иди.

– Что, вот так просто?

– Ты сам держишь себя. Почему ты возлагаешь на других то, что должен делать сам? И почему берешь на себя то, чего ты делать не должен? Иди с миром и не заботься о судьбах человечества.

И тогда я осмелел и задал не очень тактичный вопрос:

– А нельзя ли мне посмотреть, что такое вы пишете?

– Решаю задачу особой важности. Можешь посмотреть, только вряд ли поймешь что к чему.

Я поблагодарил его за оказанную мне любезность и не без трепета склонился перед божественной тетрадкой. И, конечно, я все понял. И понял даже больше. Я увидел эгоизм богов и эгоизм людей. Увидел, как все они тянут этот мир на себя, словно одеяло. И мир не выдерживает, трещит по швам, но каждый удирает с зажатой в кулаке ниткой из этого одеяла и счастлив этим обладанием. Хотя нельзя ею ни одеться, ни укрыться. А кто не успел, или сил не хватило удержать край, – тому обеспечено безрадостное существование на обочине жизни. Что вы думаете делал этот умник такое количество времени? Он решал одну из тех задач, что не имеют решения. Он вычислял квадратуру круга. И я закрыл глаза.

Открыл я их уже совсем в другом мире. В обычном и привычном. И жизнь моя потекла по своему руслу, как и текла до всех этих событий. Только ночами меня кто-то иногда тихонько зовет: “Рене, Рене!”. И тихо говорит: “Делай то, что можешь сделать только ты, не теряй времени”. И тогда я вскакиваю с постели и сажусь за пишущую машинку.

– Ну, наконец-то! – вскричал Пал Палыч.

– Да, – ответил автор. – Это все. И я бы хотел теперь узнать ваше мнение.

– А к какому жанру вы относите эту, с позволения сказать, литературу?

– Я бы определил ее как сюрреалистический экзистенциализм.

– А подлиннее слова вы не могли найти? Так ведь и язык сломать недолго.

Маори тоскливо посмотрел редактору прямо в лицо:

– Разве в этом дело? Я хочу всего-навсего издать повесть и желательно в вашем издательстве. Больше ничего.

– И этого слишком много. Вы, кстати, заметили, что в вашей повести нет ни одного женского образа? Ответьте, почему?

– Наверное, они были неинтересны. Зачем же загромождать...

– Тогда я вам скажу, почему. А потому, милостивый государь, что каждый персонаж вашего произведения – это вы сам. Вы и Крон (будь он неладен), и Диоген, и, как его там – Иоганнес. Все это вы. И говорит это только о недостатке мастерства. Внутренний диалог – сильная вещь, но только тогда, когда он написан рукой настоящего художника. Читайте классиков, там вы найдете ответы на все ваши вопросы.

– Классики – она всегда уже мертвые. А я – живой, и хочу издать свою повесть в вашем издательстве. Да, она автобиографична. В этом я с вами согласен, но и только. Образы же списаны с настоящих людей.

– Это уже не смешно, – отрезал Пал Палыч. – Никаких таких настоящих людей нет и быть не может. Мне остается только, как Станиславскому воскликнуть “не верю!”. И мы не сможем принять это к опубликованию. Слишком слабо.

– Так что же делать?! – в отчаянии воскликнул Рене Маори.

– Вы можете издать книгу за свой собственный счет. Да-с, за свой собственный, – с ударением повторил редактор.

– Но, у меня нет никакого своего счета, – растерялся автор.

– Тогда ничем не могу вам помочь, – сухо ответил Пал Палыч.

– Стойте, – вдруг вскричал Маори. – Зато у меня есть вот это!

И с этими словами он положил на стол редактора какую-то светящуюся вещицу – то ли кубик, то ли шарик.

– Что это? – с отвращением спросил редактор, глядя на непонятную вещь, как на какое-то кусачее насекомое.

– Оно, – счастливым голосом ответил автор. – Время.

– Да, бросьте. Какая гадость! Уберите, – вдруг взвизгнул Пал Палыч и замахнулся на кубик толстой рукописью.

– Нет! – Закричал Маори. – Нет! Не убивайте время!

Но было поздно. Кубик погиб под тяжестью рукописи Рене Маори.

Пал Палыч протер глаза. Все вокруг расплывалось, словно в тумане. “Надо же, – подумал он, – а ведь я, кажется, задремал. Ну, и дрянь приснилась, ну, и пакость!.. “

Часы методично пробили одиннадцать. Сейчас явится автор. Вот, не было печали. Редактор бросил враждебный взгляд на недочитанную рукопись и мученически завел глаза.

За окном жужжали насекомые, распевали птички – еще бы, им ведь не нужно было в душном кабинете беседовать со всякими болванами. Пал Палыч выглянул в окно – веселые мусорщики громыхали полными баками и обзывали кого-то непотребными словами. Пал Палычу вдруг до смерти захотелось узнать, кого именно. Он перегнулся через подоконник и увидел далеко внизу седого человека в сером больничном халате. Он стоял и держал стену.

Боже, помоги удержать день!

Запах лепестка белой лилии

Тысячу раз, каждую ночь, словно надоевший фильм, я вижу один и тот же сон, кажущийся пугающим и мрачным, когда я сплю, и глупым и бессмысленным в момент бодрствования.

Я вижу одноэтажный дом с остекленной террасой, переплеты окон которой выкрашены в белый цвет. Есть в нем что-то экстрабытовое, напоминающее те старые дома, в которых люди жили не один десяток лет, постоянно подстраивая и подновляя. Где каждый уголок обжит до такой степени, что все кажется вечным и неизменным, где ни одна вещь не должна быть переставлена или хотя бы сдвинута с места.

Там, во сне можно было бы найти слова описания, но здесь в реальности сделать это очень трудно. Наверное, дом этот – просто воспоминание из детства, когда еще все дома были одноэтажными, люди не ездили без конца с места на место, а жили и умирали в своем доме, успев иногда дожить до глубокой старости. И их дети продолжали жить там же, и так далее.

Я вижу это каждую ночь и знаю, что меня там нет. И еще я думаю, стоит ли этому радоваться или... или грустить? Нет, совсем не то – не грусть, не печаль, не тоска, а, скорее, безумный ужас, который можно испытать лишь в ночном кошмаре.

Я вхожу в дверь и иду по террасе. У входа стоит коляска с двумя близнецами. На них синие шапочки, и укрыты они белым пикейным одеяльцем. Один плачет – другой смеется. Это можно понять по лицам, потому что ни один звук не нарушает вечной тишины. Тишина эта была всегда, и дети эти были всегда. Они – декорация, они просто есть вместе со своей коляской и все.

На деревянном столе стоит грязная посуда, валяются огрызки – но ни один предмет невозможно сдвинуть с места. Все это просто есть. Жесткая форма, которая бог знает, что закрепляет собой, какие значения или знаки ирреальности моего сознания. Все, что здесь есть, – все твердо и неизменно и потому напоминает могильные плиты под сводами собора или бесконечные залы колумбария.

Впрочем, здесь есть один предмет, который движется. Это – маленькая девочка в красном цветастом платье, в безобразном переднике и с торчащими, как у старой куклы, косичками. Она подметает пол, безмолвно находясь одновременно во всех комнатах. Я знаю, что во всех. Я вижу ее – она движется, но является такой же постоянной, твердой и вечной, как и все остальное. Ее я очень боюсь – она другая. Я всеми чувствами ощущаю ее чужеродность. Она не угрожает, не говорит, не нападает, но ее я боюсь едва ли не сильнее самого большого страха, таящегося в этом доме. Страх этот находится в самой дальней комнате, заставленной всяким хламом. Я знаю, где он сидит, и всегда безошибочно его нахожу, потому что проделываю этот путь тысячи раз – и всегда нахожу его. Страх – это большой стеклянный сундук. Стоит поднять его крышку, как на дне сами собой начинают образовываться жабы, они бесконечно самообразуются, выпрыгивают и приклеиваются к одежде, к рукам, к лицу. Я с отвращением отдираю от себя эти липкие холодные тела и знаю, что если не успеть, то жаба срастется с тобой – и это ужасно и отвратительно. Но, конечно, я удачлив и хитер, мне всегда удается вовремя спастись и убежать. Пронестись в панике по анфиладе вечных комнат, и на пределе душевных сил в последний раз испугаться чистоплотной девочки в фартуке. Бежать, бежать мимо коляски по деревянным ступенькам и каменной дорожке. Бежать так, словно кто-то преследует. Кричать и не слышать своего голоса, и не чувствовать своих ног, и не уметь взлететь, хотя раньше умел.

Вот тогда я и встречаю этого человека. Он мне абсолютно незнаком, но что-то мне в нем не нравится, и тогда я хитростью засылаю его в дом. Я знаю, что он не вернется оттуда, и с интересом жду, когда меня начнет мучить совесть. А потом вдруг понимаю, что жду этого напрасно, и совесть будет мучить не меня, а того, кто моими глазами был в этом доме, того, кто открыл этот сундук и испугался девочки. Того, кто отправил незнакомца на смерть. Это его воспоминание, а вовсе не мое. Это он вернется в дом и погибнет вместе со своей жертвой потому, что его замучает совесть. А у меня останется лишь горечь оттого, что еще один эпизод прожит не мной, а мой день снова прошел впустую, выпал из моей жизни – безликий и белесый, ни радостный, ни грустный, – никакой.

Я делаю что-то, но совсем не то, что хочу, а лишь то, что может сделать каждый.

Кому-то выпадает жить и создавать ситуацию. Кому-то – слушать, видеть, размышлять.

А я люблю покой. Поэтому и самоустраняюсь. Никто не узнает – кто я и что я. Просто единица или, как принято выражаться в научной литературе, сторонний наблюдатель. Я только слушаю, думаю и молчу.

– Согласно буддийским верованиям, существуют различные круги ада. Но, в общем, ад можно разделить на три круга: дальний ад, ближний ад и ад одиночества. Помните слова: “Под тем миром, где обитает все живое, на пятьсот ри простирается ад”? Значит, еще издревле люди верили, что ад – преисподняя. И только один из кругов этого ада – ад одиночества – неожиданно возникает в воздушных сферах над горами, полями, лесами.

Акутагава Рюноскэ

Последняя пассажирка восточного рейса прошла наверх в зал ожидания аэропорта. Макс сверлит взглядом ее черную спину, раздраженно рассматривая слишком узкую юбку и слишком толстые ноги. Ее волосы слишком рыжие, а сумка, вяло болтающаяся в расслабленной руке, слишком бесформенна и потерта. Последний пассажир не должен быть таким. Макс пытается подобрать слово: “Последний пассажир не должен быть таким... таким обыденным”. Вот. Но, наконец, женщина уносит и свои толстые ноги, и свои рыжие волосы.

Все. Проводы закончены, и Макс поворачивает в сторону кафетерия.

Здесь, сидя за чашкой мутного кофе, он думает о том, что остался совсем один, а это значит, что не нужно спешить домой.

Он смотрит на черную, покрытую мутной пленкой жидкость и встряхивает чашку. Муть раскалывается на ровные квадраты и напоминает рассохшуюся на солнце глину...

***

– Но это же так просто, Маргарита. “Джая, джая, Кали ту!” Два человека двигаются в одном ритме: “Джая, джая. Кали ту” и их обволакивает общее поле. В этот момент они становятся одним существом, сгустком энергии, плотным, как протеин. И тогда вдвоем они могут все... Это такая власть... Марго, Марго, почему ты меня не слушаешь? Повернись чуть-чуть к свету, самую малость. Не так. Подожди, я сам поверну твое лицо как надо. Такое освещение, по-моему, лучше. Да, так на чем я остановился? Вот ты говоришь, что культ Кали – это кровавые жертвы и все такое прочее. Мне просто смешно, когда ты так рассуждаешь. Начать хотя бы с того, что об этом, практически, ничего не известно. Я ни за что не поверю, что ты читаешь эти бульварные книжонки с завлекательным названием “Тантра”. Вон их сколько наплодили. Еще бы. Культ Кали запрещен, уничтожено все, что имеет к нему какое-либо отношение, а красивое слово “тантра” осталось. Вот и пишут всякие там писатели свой собственный бред, и трактуют это как кому удобно, вместо того, чтобы честно сказать: “не знаю, что и как там, у индусов, а я просто хочу трахаться”. Так нет, им еще и религию подавай, чтобы, значит, “покрасивше” было. А нам с тобой ни к чему религиозные привязки. Религия – всегда несвобода. Какие-то нормы, законы. Ужасные законы, которые просто невозможно не переступить. Искусство – вот единственно верный закон. А Кали – Кали это любовь, это поэзия, и это возможности, каких свет не видывал. Сейчас ты начнешь говорить, что я давлю на тебя пошлой терминологией экстрасенсов. Впрочем, так ли необходимо всему давать имена? Пусть это называется Тантрой, магией, свободой, равенством, братством, – все равно, не вместишь ни в одно слово того, что есть на самом деле. Наверное, это просто любовь. Но такая любовь, Марго, что равной ей и быть не может. Когда ты остаешься один, а ведь рано или поздно, каждый оказывается в одиночестве, ты чувствуешь, что в твоей груди, в самом центре, – живет второй. Ты знаешь каждый его шаг, видишь все его мысли и совершаешь с ним вместе все его поступки. Словом, живешь его жизнью, в то время как он живет твоей. Ты меня понимаешь? Конечно, ты меня понимаешь.

Маргарита, подбородок опусти, пожалуйста. Хотя, лучше я сам поправлю. Чудненько. Хорошо сегодня пишется. Очень удачная картинка. Ты прекрасно позируешь, мой ангел.

Так вот. Ты всегда с этим человеком. А как же иначе? Ведь любовь эта была предопределена свыше, потому что всякая любовь посылается нам свыше. И другое существо, выпив тебя до капли, отдало взамен всего себя. До чего же я красиво говорю, с ума сойти! А самое страшное, Марго, что все это не может быть правдой. Это странно, что если красиво – то ложь, а правда...

Макс отложил кисть и задумался. Та, правда, которую он сейчас упомянул, настойчиво разбивала мечту, и никак не хотели они собраться вместе – мечта и реальность. Мало того, они перечеркивали друг друга.

Тогда, в реальности, он брел под дождем, рассматривая тротуар. Красновато-серые плитки поблескивали, словно присыпанные битым стеклом. Тротуары в этой стране выше, чем дороги, и потому дожди не заливают их. Не нужно перепрыгивать через лужи, видя отраженное серое небо, разбиваемое острыми каплями. А здешний дождь – это, наверное, тот самый тропический ливень?

Над морем стояла стена дождя. И серая вода, и серое небо сливались в одну неопределенную муть, скрывающую горизонт, не имеющую границ, безвоздушную и безысходную. Макс поднял глаза – его зонтик, красно-белый зонтик, представился ему живым существом, тяжко дышащим всем своим непромокаемым куполом. “И это называется зима”, – возмущенно подумал Макс. Он попытался сосредоточиться и определить, где там за морем находится Париж. За закрытыми окнами глаз в красной дымке ясно прорисовывался неведомый сияющий город. Сквозь пелену, сквозь дождь исподволь нарастало непреодолимое желание прямо сейчас, пешком пойти в Париж, где на незнакомых улицах прятался от Макса единственный человек, которого хотелось любить и видеть. Часть сознания отделилась и кометой, большой кометой с огненным хвостом, полетела в сторону предполагаемой Франции, унося с собой тоску, и тревогу, и... Он дотащился до какой-то легкомысленной лужайки, покрытой зеленью и усыпанной желтыми цветами, которым, видимо, наплевать было на зиму. Цветы эти напоминали циннии и так же резко пахли горечью и раздавленной травой. А прямо посреди лужайки торчала нелепая и пугающая пальма, закутанная в серые высохшие листья. И только на самой вершине она сумела сохранить несколько зеленых перьев. С них потоками лилась вода, и Максу показалось, что это тропическое чудище всхлипывает и жалобно подвывает. Но, ощущая не сострадание, а злобное удовлетворение, Макс подумал, что природа играет в нечестную игру. Вся растительность, издали казавшаяся мягкой и нежной, при ближайшем рассмотрении выставляла жесткие кожистые листья, напоминающие спину жабы. Фикусы, привычные в небольших горшках в комнатах старушек, оказывались гигантскими деревьями. Милое маленькое алоэ, такое лечебное и заботливое, распластывалось жутким зеленым пауком с мясистыми лапами, покрытыми колючками.

Кисть упала на пол, издав легкий пластмассовый щелчок. Макс встрепенулся. На мгновение ему показалось, что кто-то щелкнул выключателем в ванной. – Марго, ты здесь? Прости, задумался. Я вообще в последнее время очень рассеян. Мне кажется, что я даже знаю, когда именно это началось. Кстати, Марго, ты ведь любишь страшные истории? Если все время философствовать – так и уснуть недолго. А ведь нужно еще и поработать, прежде чем заваливаться спать. А расскажу-ка я тебе лучше страшную историю. Ты сиди и слушай. У меня уже даже есть вступление: “Все началось с того проклятого утра...”. Неплохо? Итак...

Все началось с того проклятого утра. Ты помнишь, мы тогда только приехали? Месяцев пять – не больше.

Однажды, проснувшись, я вдруг увидел, что все вокруг стало желтого цвета. Тускло-желтое небо висело над желтым городом, желтый туман клубился в неподвижном воздухе. Это действительно напоминало детскую сказку “Желтый туман”. Песок пришел из пустыни, чтобы проглотить город на берегу моря. Чтобы через тысячи лет какие-нибудь археологи принялись раскапывать его и стаскивать в музеи холодильники и кондиционеры, автомобили и компьютеры, утверждая, что когда-то здесь, на этом самом месте, существовала внеземная цивилизация.

Я выглянул на улицу. Песок висел в воздухе, лохматыми барханчиками притаился по обочинам дорог. Моя одежда в мгновение ока, покрылась тонким слоем песка и пыли. Дышать было нечем, а звуки поглощались и растворялись – песок жевал звуки, как сахар. Только дворники упорно боролись со стихией – отважные труженики невидимого фронта. Их стараниями город оставался живым снова и снова.

Я пробирался сквозь вязкий воздух и думал о том, что должен вот так, каждое утро идти по одному и тому же пути, до одной и той же точки, где проведу десять часов своей жизни, занимаясь чем-то, что не приносит радости, а только немного денег.

Чтобы скоротать время пути, я мысленно читал стихи – всегда одни и те же. Ты знаешь, Маргарита, что именно: немного Блока, немного Кузмина, а перед входом в полуразрушенный подъезд непременно Маяковского “Во весь голос”. Молча, про себя, но “во весь голос”, так хотелось орать от нежелания входить в эти проржавевшие двери чертовой мастерской.

Я шел, и шаги ритмично сливались со словами, а потом начало рождаться что-то свое, что-то... “Та-та-та – шумела толпа, словно камни катила с вершины”. Я давно не писал, не рисовал, у меня просто не было сил этим заниматься, просто не хватало слез, чтобы работать. Дар, казалось, отмер за ненадобностью. Но теперь он вдруг вырвался из меня в какой-то новой форме. Он рвался и бил, бил ритмом, и я знал – это тоже мое. Мое – то, что слышу внутри, но не воспринимаю ушами. “Та-та-та”. Ритм, ритм. Гулкое чудо, теплое убежище. И, наверное, вот в этот самый момент я и потерял контроль. Ты, конечно, знаешь, что реальность – вещь изменчивая, и, чтобы удержать ее в равновесии, нужно приложить некое волевое усилие. А тогда я как-то мысленно расслабился, и реальность закружилась и начала существовать сама по себе. Если бы я лежал на диване, скорее всего, что ничего бы не произошло, но я шел по ранней пустынной улице желтого цвета, и тут уж можно было ожидать чего угодно. И это случилось. Вместо того чтобы идти себе прямо, я свернул на какую-то улицу, названия которой не могу вспомнить, и найти ее снова тоже не могу – она исчезла. Третьим от угла справа стоял полуразрушенный дом в три этажа. Когда-то это был роскошный особняк с полукруглыми окнами, колоннами и лепниной по карнизу. Теперь зеленоватая краска облупилась, и местами показались на свет божий серые обломанные кирпичи. Стекла, естественно, были выбиты, но кое-где сохранились острые осколки, похожие на сосульки, на которых клочьями висела пыль. Нехорошей неестественной окраски кот, развалившийся под крыльцом на куче мусора, удостоил меня негостеприимным взглядом.

За спиной я услышал шаги. Мимо прошел нищий. Он и тебе знаком – его матрац располагается возле банка. Он обитает там с женой, которая кажется его родной сестрой – так они похожи. Маленький, щуплый. Редкие желтоватые волосы стянуты в хвост. Огромные пустые глаза навыкате. Я часто встречал его в разных местах и в разное время, всегда с каким-нибудь синяком или ссадиной на лице. В этот раз у него были загипсованы обе руки. Я невольно подумал, чем же он теперь будет просить подаяние – хотя гипс на руках тоже мог быть одной из нищенских уловок. Он прошел мимо, и тощая его фигура постепенно растворилась в желтом мареве.

Я услышал сиплое мяуканье. Поганый кот пытался привлечь мое внимание. Он выгибал спину, разевал пасть так, что я видел похожие на иглы клыки и розовый язык. Его хвост напоминал старую грязную мочалку, но при этом победоносно торчал вверх.

– Мя-а-у-у! – передразнил я его. Кот страшно обиделся, зашипел и упрыгнул в черный провал окна.

Разрушенный дом снова казался пустынным и мертвым. Желтое с зеленым. Яичница с луком.

Я же знал тогда, что развалины не таят в себе ничего хорошего. Я знал это всегда, но ничто не притягивало так мое внимание, как облезлые стены и выбитые окна. Что стоило уйти, поискать дорогу и не очень опоздать на работу? Но, боже мой, как мне понравился этот дом! Я перелез через низкое заграждение, и сразу почувствовал затхлый запах сырой известки.

Стены казались такими тонкими и ветхими, все пронизанные трещинами, и я вдруг ощутил себя тоже невероятно тонким, хрупким с узенькими веточками вен и артерий. Дом принял и понял меня. Мы с ним были заодно. Я встал на цыпочки и заглянул в окно, где только что скрылся кот.

Было темно. Нет, не сумрак, не обычная темнота пустой комнаты. Это была убийственная всепоглощающая тьма – тьма бесконечного пространства и черной тоски. Она казалась голодной. С чем можно сравнить этот голод? С пузырящимся протеином, с ядовитым цветком, растворяющим мух, с тем, у чего нет формы и имени.

И тьма двинулась на меня, обволокла смрадом разрушения и проникла внутрь. Мы стали одним...

Вот с тех самых пор я и стал задумываться. Именно, задумываться, а не тосковать. Мало ли, что тебе кажется, Марго! Тебя послушать, так мы все с приветом. Хоть раз сними свою маску психиатра и посмотри на мир весело и доброжелательно. Да, я стал другим, но зато какие сны, какие сны я с тех пор вижу. Что, например? Например... Будет тебе и пример.

Не далее как вчера я видел просто удивительный, совершенно поэтический сон. Хочешь послушать?

Так вот, Марго. Часы пробили два. Я совершенно точно знаю, что именно два, потому что сквозь сон услышал звон часов, или, вернее, мой сон как раз и начался с этого боя. Сначала была темнота. Потом я почувствовал, что задыхаюсь, и что-то сковывает движения моих рук и ног. Смешно, но я вдруг обнаружил, что стою на дне какого-то водоема, а надо мной несколько метров воды. Тогда я всеми силами устремился вверх и вынырнул. Я плыл в зеленой тинистой воде круглого как тарелка озера. Когда-то, когда я был совсем ребенком, зеленый круглый коврик посреди пола моей комнаты был этим самым озером. Я резал траву из зеленой бумаги и делал картонные камыши, а потом расставлял все это вокруг. И пластмассовая лодка плавала от одного берега к другому, пока не начинали бить часы, и все кончалось, и пора было идти спать. И только я вспомнил все это, как часы пробили два раза и по идее я должен был проснуться, но все продолжал плыть по зеленой воде, пока не достиг берега.

Бумажные камыши шевелились и шелестели, хотя никакого ветра не было. И тут я увидел спину сидящего человека. Я попробовал окликнуть его, но голоса не было – я только, как рыба, разевал рот. Единственная роскошь, которую я мог себе позволить – это смотреть из озера, словно из тарелки с супом, на берег. Не было во мне прыти пластмассовой лодки.

Да, Маргарита, я испугался. И, словно почувствовав мой взгляд, он поднялся во весь рост. И так и стоял совершенно голый и необыкновенно красивый. Я же думал только об одном – если он обернется и увидит меня, то произойдет что-то непоправимое.

Моего слуха коснулись тонкие звуки свирели, и пришло узнавание. Я узнал его. Это был фавн. Ты спросишь, почему фавн? Потому что он, и никто другой. Что? Нет же, ничего не произошло. Он просто ушел куда-то, и я еще долго слышал его замирающую свирель.

Макс умолк. Было еще кое-что, о чем он не хотел говорить. Как проснулся среди ночи и лежал, задыхаясь, а сердце билось так, что даже пищало от усилий, и перед глазами маячила не мутная вода, а бледный потолок с темным пятном люстры посередине, и руки судорожно вцепились в простыню.

Он лежал с открытыми глазами, сосредоточенно вызывая образы ушедшего сна. Голый человек на берегу озера – до чего же нелепо.

“Вот и вся романтика, – подумал Макс, – в грязной воде и голой заднице”.

Однако какое-то смутное чувство не давало уснуть снова. Какая-то мелочь в череде нелепостей. То ли он уже видел наяву что-то похожее, то ли это вязкое ощущение страха было знакомо прежде. Макс напряженно пытался вспомнить, отголоском чего мог быть этот сон. Пока все не испарилось, не улетучилось надо бы зарисовать.

Он осторожно поднялся, стараясь, чтобы старая кровать не заскрипела и не прогнала мысль, которую он бережно, словно воду в чашке, хотел донести до чистого листа бумаги, не расплескав ни капли. Коснулся босыми ногами пола и рассердился – зачем тот такой холодный. Решительно все хочет помешать ему. А в соседней комнате еще нужно включить свет, вытащить лист бумаги из стопки таких же листов, отыскать карандаш.

Боже мой, до чего же хороша спина у этого незнакомца! На зависть Дюреру. Шея... и... Макс готов был поклясться, что голова у незнакомца была, но вот вспомнить ее он не смог.

Как не смог провести ни одной линии. Это был полный паралич. Он посмотрел на незаконченный портрет Маргариты, и тот показался ему серым и бездарным. Серым и бездарным.

– Знаешь, Марго. Культура не есть нечто абстрактное. Она не остается сама по себе, но всегда уходит с теми людьми, которые ее создавали. Нельзя, Марго, кичиться ею и не уметь при этом говорить на своем родном языке. Нельзя пользоваться ею выборочно и разводить вкусовщину. Все эти книги, полотна, скульптуры, музыка, – всё лишь надоевшие игрушки, которые иногда становятся модными на короткое время.

Боже, что я такое говорю? Да, я уехал. Меня выдавили из моей страны. Я уехал голым, и все же увез все, что имел. “Все мое ношу с собой”. Увез свои взгляды, свое понимание явлений, увез свое осознание жизни и свой талант. Увез так много и так мало. Иллюзии? Творческую импотенцию?

Марго, Маргарита, мы будем, наконец, с тобой работать или нет? Давай придумаем что-нибудь свежее, острое такое. Ты помнишь “Авиньонских девиц” Пикассо? Изображенных спереди, сзади и сбоку одновременно? Я бы мог назвать это идеальным изображением. А мне сейчас пришла в голову идея получше. Ты будешь сидеть в той же позе – я не сдвину тебя ни на миллиметр. Но вот свет... Я буду менять его до тех пор, пока все возможные варианты освещения не появятся на этом холсте, пока ты, Марго, не будешь одновременно и утренней, и вечерней, и летней, и зимней. Ты будешь Маргаритой вообще, Маргаритой в высочайшей степени, моей романтической и математической Маргаритой. Не спорь, это будет гениально.

Гениальность – странная вещь. Я замечал тысячи проявлений гениальности, которые вдруг вспыхивали в ком-то, но, почему-то, ни во что не воплощались.

Помнишь, кем я был там? Художником-оформителем. Ты знаешь, что такое “оформитель”? Странное это занятие и глупое. Художник оформитель украшает помещения и улучшает архитектурные ансамбли. Конечно, не цветами. Он вырезает из пенопласта буквы и выкладывает из них слова, или пишет те же слова на куске красной тряпки. Очень красиво – белым по красному. Что-то вроде: “Кто хочет работать ищет средства, кто не хочет – причины!” Вот так предельно лаконично и ясно.

А ночами я писал. И даже сумел выставиться. Это была моя единственная выставка в фойе Дома Знаний. Ничего не дали вывезти, ничего... Все сначала...

Дом Знаний. В тот день Макс начал готовить свою выставку. Советское общество “Знание” будучи организацией богатой, но абсолютно лишенной фантазии, еще в шестидесятые годы усеяло просторы Родины серыми кубами, украшенными, где только можно, орнаментом из научных мотивов, а именно символическими изображениями атома, загадочными формулами и веселыми, словно воздушные шары, разлетающимися молекулами неизвестного происхождения. Венчалось это великолепие неоновыми словами, дорогими для любого ученого ума: “Дом Знаний”. Здание было трехэтажным, и развесить картины предполагалось на втором этаже, где специально для этой цели расставлялись легкие временные перегородки. Поднявшись на второй этаж, Макс, неожиданно для себя, оказался на съезде уфологов. Все стены были увешаны снимками летающих тарелок, компьютерными изображениями инопланетян или, как их принято называть в цивилизованном обществе, гуманоидов и еще явно непрофессиональными рисунками, изображающими... Кто знает, что они изображали – какие-то иероглифы, только вот перевода нигде не было. Таинственные личности с отрешенным видом бродили среди стендов, заходили в какие-то двери и выходили из каких-то дверей. В самом центре под потолком висел громадный макет инопланетного корабля, под которым висела надпись, сообщавшая, что этот самый объект сделан учениками школы №181 и представляет собой точную копию Петрозаводского чуда. Макс попытался вспомнить, что это за чудо. Название казалось знакомым, но, как ни странно, все уфологические названия всем казались знакомыми, что заставляло людей кивать головами, совершенно не понимая, о чем идет речь. После нескольких минут мучений Макс понял, что вспоминать бесполезно.

Он с интересом осмотрел все экспонаты, внимательно читая подписи к снимкам, как вдруг обнаружил под одним из них свою фамилию. От неожиданности Макс остановился, и только потом увидел, что перед фамилией стоят инициалы его отца. Отца Макс не видел уже давно, но знал, что тот занимается весьма таинственными изысканиями, и даже вроде некоторое время председательствовал в этом уфологическом центре. “Странное совпадение, – подумал Макс, – через пару дней здесь будут висеть мои работы”.

Он подошел к группе людей, стоящих плотным кружком. Худой, желтолицый с длинными зубами мужчина пропустил его вперед, попутно сунув в руку визитку. “М. Штейн. Председатель Восточного Общества уфологов”, – прочитал Макс.

В центре кружка Макс увидел черноволосую даму неопределенного возраста, и сначала ему показалось, что она жалуется на что-то, – так дрожал ее голос. Но дама всего лишь доверительно вещала людям о своих контактах с пришельцами, и даже произнесла несколько слов на их языке. Это походило на бред, но окружающие ее солидные мужи внимали с почтением и глубокомыслием.

У дверей заиграли на гитаре, и надрывный голос запел: “Дибиби, Дибебе-е-е казажаж ао-о-о!” К этой ахинее тут же присоединился удивительно слаженный разноголосый хор.

– А позавчера здесь собирались кришнаиты, – услышал Макс за спиной незнакомый голос. – И самый главный их специально из Индии приезжал. Они прямо на улице попадали на колени в пыль перед его машиной и кричали “Харе!”

Макс обернулся. Рядом с ним стоял высокий молодой человек и, тонко улыбаясь, говорил:

– А завтра великий гений Стороженко на наших глазах будет создавать “синтез всех религий”. А наша волшебница Галина Петровна будет учить девушек ворожбе, и со временем они станут настоящими ведьмами.

Незнакомец заговорщицки подмигнул и исчез за ближайшей дверью. Макс из этого сообщения не понял почти ничего, да и говорившего не успел разглядеть как следует. Он пожал плечами и направился к выходу, как вдруг к нему подскочил небритый веснушчатый человек и радостно заорал:

– Здравствуйте! Моя фамилия Соколов, неужели вы меня не помните? А я так даже очень хорошо знаю вашего папу. Он великий человек! Это просто счастье, это небывалая удача, что я вас здесь вижу. Сейчас вы мне расскажете о ваших встречах с гуманоидами. Конечно, конечно. Не спорьте, я знаю, что они у вас были.

Макс протестующе замотал головой. Но рыжий уже схватил его за руку. На шее у него болтался диктофон на шнурочке. И весь он был такой нескладный, со своими желтыми глазами, что Макс почувствовал себя неловко. Он украдкой огляделся, но никто, казалось, не заметил дурацкого положения, в которое его поставили.

– Кто вы? – Растерянно спросил Макс, выдирая руку из клещей уфолога.

– Я Со-ко-лов, – сомнамбулически повторил тот. – Вы меня помните. Вы должны меня помнить. Идемте в кинозал.

Эта странная манера после криков переходить к гипнотическому убеждению сыграла свою роль. Макс поплелся за ним, проклиная свою нерешительность, себя, а заодно и не подозревающего ни о чем Соколова.

– Вот здесь вы мне все и расскажете, – снова перешел на безапелляционный тон Соколов, присаживаясь на ручку кресла. И тут же включил диктофон.

– Итак, когда вы встретились впервые?

– С кем? – спросил Макс.

– С представителями инопланетной цивилизации, – радостно выдохнул Соколов, похлопывая Макса по руке. – Вот и расскажите, как вы почувствовали, что на вас вышли? Пишу, – и он щелкнул кнопкой.

– Он сказал...

– Кто он?

– Ну, такой зеленый. Он сказал: “Боже, спаси меня от Соколова!” – Последние слова Макс выкрикнул в пустой темный зал.

И тут же услышал ответ:

– Иду, уже иду спасать!

Прямо со сцены спрыгнул тот самый молодой человек, который рассказывал Максу о кришнаитах.

– Ну вот, нигде нельзя поработать, – возмущенно пробурчал Соколов, – этому-то что здесь понадобилось?

– Кто это? – шепотом спросил Макс.

– Валентин. Скептик, циник и всем мешает. Просто проклятие какое-то.

Валентин, размахивая во все стороны руками, пробирался через ряды кресел:

– Я – ужас, летящий на крыльях ночи! Я – Черный плащ! – замогильно вещал он, хлопая сиденьями и создавая жуткий грохот.

Он подобрался, наконец, к совершенно зачарованному этим выступлением Максу и схватил его в охапку. Макс, потеряв равновесие, ткнулся лицом в желтую майку с голубым тигром посередине и вдохнул запах незнакомого горького одеколона.

– Бежим, – обжигающе шепнул Валентин.

И они побежали прочь от оскорбленного Соколова. Пронеслись сквозь задумчивую толпу уфологов, которые смотрели на них замороженными глазами. Все так же, держась за руки, прогрохотали по лестнице, и остановились только тогда, когда за ними захлопнулись стеклянные двери Дома знаний. Здесь на улице, едва отдышавшись от бега, Валентин оглядел Макса с головы до ног и довольно произнес:

– Ну-с, прекрасная леди, я вас спас. Теперь вы моя, и не возражайте.

Сейчас Макс уже не мог бы вспомнить, о чем они проговорили до позднего вечера. В памяти остались только отдельные яркие картины этого необычного знакомства.

Он помнил, как они бродили по посыпанным красным песком дорожкам парка Горького. С детства знакомого парка. Здесь Макс в несознательном возрасте гулял за руку с бабушками-дедушками – благо их было много. Родные и двоюродные, все они ревностно следили за развитием самого младшего отпрыска, а отпрыск, в свою очередь, не знал, куда деваться от их забот. Поэтому красный песочек, привезенный, как говорили, из Бухары специально для этого парка другими заботливыми дядями, всегда ассоциировался у Макса с чрезмерной опекой, и, повзрослев, он всегда обходил парк стороной. Но в тот раз все неуловимо изменилось. Даже сам воздух струной дрожал под древними деревьями и рассказывал о том, чего не было. “Но могло бы быть, – говорил себе Макс, – да, могло бы быть”. А Валентин говорил, указывая небрежным жестом на бронзовый памятник Максиму Горькому, который темной глыбой возвышался в конце аллеи:

– А это место называется “Аллея одинокого джентльмена”. Но долго ли он так простоит в одиночестве?

У Валентина вообще все имело свои названия. Каскадный фонтан на площади назывался “Гитчи Манито”.

– Там стоял владыка жизни

Гитчи Манито могучий...

В темноте они бродили по Алее Парадов, и в темно-синем, словно шелковом воздухе звучала “Песнь о Гайавате”. Макс слушал, и рождалось понимание, что вот, это тот самый вечер, который был ему заготовлен, как самый лучший вечер всей его жизни.

Он проснулся, когда солнце уже освещало комнату. Яркие четкие полосы лежали на полу и на столе, наискось перерезая голубую вазу с букетом роз. Макс вздохнул и зажмурился, слушая дыхание Валентина. Он не хотел разбудить ночь, которая, конечно, уже прошла, но еще пряталась где-то за сомкнутыми веками. Валентин зашевелился и прижался лицом к плечу Макса. Отдавшись порыву пронзительной нежности, Макс обнял его и благоговейно поцеловал свежую гладкую щеку.

А потом, выскользнув из постели, на цыпочках подошел к столу и оборвал все розовые лепестки. Теперь из вазы торчали только колючие стебли с листьями. И Макс осторожно перенес в горстях свою благоухающую добычу к кровати, и усыпал ее всю и Валентина разноцветными розовыми лепестками.

– Ничего не дали вывезти, сказали, что мои картины – государственная собственность, достояние республики. Ты вдумайся – “достояние”! А ведь пока я жил там во плоти, им все это не было нужно и никакой ценности не представляло. Я и сам-то не был никаким достоянием. Хоть мозги разрешили забрать с собой, и на том спасибо.

Ах, Маргарита, до чего жестока жизнь! Я же знаю все эти сказки про “достояние”. И знаю, что это была всего-навсего лишняя возможность обобрать меня. Сейчас все мои работы пылятся в подвалах театрально-художественного института, куда я сам их и сложил. Будут делать субботник – сожгут. Не утешай, я знаю, что говорю. Сам жег эмигрантские “произведения искусства”.

Кстати, я получил письмо. Снесли русский театр, снесли Парк Горького, распродали Дом Знаний. А ты говоришь – достояние. Очень хорошо. По крайней мере, не по чему нам с тобой больше скучать и убиваться. И я никогда больше не буду художником-оформителем. А чем я буду? А вот, что из себя сделаю, тем и буду. Может быть, даже дворником.

Но как же я устал сегодня. Уму непостижимо. Да и ты выглядишь не особенно свежей. Спать, спать, и больше никаких разговоров.

Макс лежал на диване, глядя в потолок. Его воспоминания причудливо сливались с недавним сном и портретом Маргариты, который он уже начал писать. Ему никак не удавалось вспомнить фавна, повернуть его лицом к себе. Вместо этого, фавн вдруг оказывался Маргаритой при разном освещении. И это жутко раздражало.

В полудреме Макс вдруг почувствовал, что его ноги резко согнулись в коленях, хотя он мог поклясться, что не пошевелился. Он вдруг начал заваливаться на бок, хотя знал, что лежит по-прежнему на спине. Его пронизала дрожь, и резко качнуло вперед и назад, а потом он взлетел и повис под потолком. “Кажется, это называется «спонтанный астральный выход»”, – успела промелькнуть последняя мысль, прежде чем он погрузился во что-то вязкое, зеленое и не имеющее названия.

Макс стремительно вынырнул и судорожно вдохнул прохладный, сухой и легкий воздух. Он снова оказался в знакомом зеленом озере, но теперь ничто не сковывало его движений. Макс подплыл к берегу и вылез, уцепившись за камыши.

Он шел по берегу, изумляясь и радуясь легкости движений, и больше всего ему нравилось то, что он мог легко обойти со всех сторон каждый камень, каждый куст, потрогать, рассмотреть, не упустив ни одной детали. Все было реальным, просто сверхреальным.

Но тут что-то произошло. Это было почти осязаемое впечатление. Занервничав, Макс начал оглядываться по сторонам и на самом берегу озера увидел фавна, который сидел к нему, Максу, спиной. Ветер шевелил его спутанные волосы, и тени пробегали по обнаженной шее. Маленькие рожки бронзово отливали в дрожащем сером воздухе. Зачарованное мгновение и смена действия. Фавн поднимается и идет к воде.

Макс следил за ним, сдерживая дыхание. Получеловек-полузверь входил в озеро осторожной походкой хищника. Он шел, и неподвижная темная вода с каждым его шагом поднималась все выше и выше. Вот она скрыла его ноги, дошла до пояса, затем до шеи... И тут фавн обернулся и посмотрел прямо на Макса. Рожки, торчащие над крутым лбом и глубокие глаза – зовущие и тянущие. Макс впился в них взглядом и утонул, и рассыпался искрами, и понял – вот то, чего стоит ждать всю жизнь. Вот оно – странное немое, и в то же время, сверхъестественное понимание. Вот оно – истинное единение существ, ищущих близости... Этот взгляд оказался последней точкой, закончившей повесть. Фавн скрылся под водой.

Макс стоял, оглушенный отчаянием и бездумно ждал, но никто не появлялся из мертвой воды озера, никто не разбивал стоячей зеркальной поверхности, никто не выходил на берег.

– Он умер, – болью отозвалось в сердце. – Он утонул.

И Макс узнал свой голос, и отчаяние окружило его тьмою и холодом. Глотая слезы, он подошел к камню, на котором несколько мгновений назад сидел фавн. Возле него в густой траве валялась потерянная флейта. Макс нагнулся и поднял ее. Она была гладкой и теплой. Бессознательным движением он поднес ее к губам и заиграл. Он никогда не знал, что умеет играть на флейте, но во сне это не имело никакого значения. Макс играл, и тоска, и отчаяние его превращались в мелодию необыкновенной красоты, которая появлялась ниоткуда и уходила никуда.

А потом он поднял глаза и увидел, что фавн стоит перед ним так близко, что ближе уже нельзя подойти. И ощутив вдруг всю странность узнавания, Макс прижался лбом к теплому животу фавна и прошептал:

– Я люблю тебя...

Калейдоскопом закрутилось изображение, рассыпаясь осколками цветных стекол, и все стало белым. Макс нашел себя лежащим на диване и глядящим в потолок. Онемело все тело, ныла спина. Медленно-медленно возвращалась чувствительность. Прошла вечность прежде, чем он смог сесть и повернуть затекшую шею. Только тоска не проходила.

Находясь во власти навязчивого видения, Макс слонялся по квартире, не находя в себе сил, не умея работать в таком состоянии. Его мозг, измученный воспоминаниями, отказывался воспринимать реальность, но и отдыхать он тоже отказывался. Макс сходил с ума в этой белой комнате, населенной тенями и молчаливой, как склеп. Его “тихая келья” становилась тюрьмой, и просто выталкивала его на улицы, где все другое, чужеродное. Где тоже вряд ли найдется утешение или, хотя бы, понимание – ведь нет в мире человека, способного понять страстную любовь к неведомому дикому фавну и тоску о нем. Не найдется в мире человека, которому открыл бы Макс эту вечную разлуку, эту пропасть, вырытую между сном и явью.

Он ступил на тротуар, и чуть не потерял сознание. Пестрота и грохот душной волной текли по улицам. Деревья дрожали в зыбком мареве, словно вращались вокруг своей оси, словно вращались вокруг улицы, и улица тоже мелькала в навязчивом кружащемся танце. В тонкую иглу свернулась она вдруг и с болью впилась в мозг. Макс заблудился. Странное дело – тысячи раз проходил он здесь, знал каждый закоулок, и вот теперь, ослепнув, не мог узнать дорогу, не мог узнать дома и магазины. Он покрутился на месте и решил просто идти вперед и вперед, не замечая, как смотрят на него глаза встречных. А смотрели они по-разному, смотрели с недоумением, с отвращением, словно видя в нем наркомана, смотрели мимо и равнодушно.

Он шел, вслушиваясь в стук своих туфель по асфальту, в ритмичном этом стуке угадывалась какая-то полузабытая мелодия.

И тут что-то огромное, живое и влажное дохнуло ему в лицо. Он поднял глаза и увидел огромную чашу, наполненную сверкающей кровью. Видение завораживало, манило, звало и дышало.

– Боже мой, – вспомнил Макс, – это же море!

Он стоял на пустом пляже, а заходящее солнце красило блестящую, изрытую оспинами поверхность в красный цвет. Медные волны подкатывали к ногам и уходили обратно, становясь аспидно-черными, и уносили с собой тонкий слой песка, чтобы через мгновение вернуть его снова.

Макс нагнулся и зачерпнул ладонью воду, осторожно лизнул кончиком языка, подумав, что вода должна быть соленой. Она и была соленой с явным металлическим привкусом. И Макс узнал, что это все-таки кровь, и остановился перед дилеммой – жить или умереть, уничтожиться сейчас или дождаться чего-то, что должно случиться потом.

Знакомое ощущение чьего-то присутствия заставило его содрогнуться, Макс оглянулся. Вокруг не было ни души, однако, кто-то следил за ним и даже знал его мысли.

– Солярис, – сказал себе Макс. – Море. Оно чувствует и знает меня, оно знает все...

И он начал говорить. Не разжимая губ, не вытирая слез, он молил море и солнце об огромном, не знающим границ, счастье. Он просил, и волны согласно кивали ему в ответ. И смывали копоть с души и глаз, и все становилось четче и ярче, и напоминало японскую гравюру. И это было счастьем...

В маленьком парке двое играли на волынках. Нет нелепее зрелища, чем человек, прижимающий к животу надутый мешок с рогами. Но, как ни удивительно, звуки, рождаемые этими бесформенными монстрами, были слаженными и гармоничными.

Мужчина, стоящий неподалеку, не слушал музыку. Он назойливо пожирал Макса глазами, и постепенно подбирался поближе.

– Do you speak English? – с жутким русским акцентом спросил он.

– Я говорю по-русски, – ответил Макс.

– Я тут живу неподалеку. А не зайти ли нам выпить кофе?

– Пошли, – устало ответил Макс, чувствуя, что ему все равно, куда и с кем идти.

Соленый вкус моря и теплая флейта фавна у губ...

– Привет, Марго! Заждалась? Ты сейчас, конечно, начнешь спрашивать: где был? отчего так поздно? чем это от тебя пахнет? Нет, мы не будем разыгрывать семейную сцену, мы же интеллигентные люди. Да, собственно, из-за чего разжигать сыр-бор? Ничего же не случилось. Я вернулся. Поздновато, конечно, ну так что ж?

Сейчас умоюсь, выпью кофе вместе с тобой, и расскажу тебе все по порядку. Буду работать и рассказывать.

Хотя писатель у нас ты, а не я, ты ведь ничего не пишешь в последнее время. Я всегда знал, что для того, чтобы писать, ты должна быть глубоко несчастна. Это твое главное условие. А сейчас, Марго, ты счастливейшая из смертных, поэтому и не пишется, да?

Но я сделаю для тебя все. Я подарю тебе новые сюжеты. У меня здесь просто кладезь идей, в моей усталой голове. Смеешься? Почему ты меня всегда слушаешь с этакой полуулыбкой на лице? Разве я смешон? Да, знаю. Старею, и становлюсь слишком болтлив. Милая моя, мне уже двадцать семь – уже недалеко до глубокой старости и полного маразма. Помнишь, что ответил тебе Карабанов, когда ты сказала ему: “Ради всего святого, Монтрезор!” Это ведь из Эдгара По, верно? Из такого омерзительного рассказика “Бочонок амонтильядо”? (Никогда не понимал твоего увлечения этим автором. На мой вкус, он слишком мрачен.) Так что же тебе ответил Карабанов? Он произнес сакраментальную фразу: “Мне уже двадцать семь лет, а вы меня обзываете каким-то Трезором”. Мрачный Эдгар По и дремучий Карабанов – неплохая парочка. Да и я сам, наверное, не слишком светел. Ни в прямом, ни в переносном смысле.

Был сегодня на пляже – он пуст. Серый его песочек оживляют только дохлые медузы, живописно разбросанные там и сям. Еще черные флажки, но это уже творение человеческих рук. Искусство, так сказать, имеющее утилитарное назначение. А значит все это, что купаться запрещено. Не скажу, чтобы очень-то и хотелось. Море сегодня отливало бледным пузом мертвой рыбины. “Словно смысл ушел, словно мысль ушла”. М-да! Так вот, на берегу стоял давешний нищий – я тебе о нем рассказывал – уже без гипса, зато на плече у него сидела белая крыса и что-то жевала. Он неотрывно смотрел на флажки, и казался в полумраке маленьким черным призраком.

– Купаться нельзя, – вдруг обернулся он ко мне, – прорвало канализацию где-то там. – Он махнул рукой в сторону города. – А когда ее починят, то все равно будет нельзя.

– Почему? – спросил я.

– Придут злые-презлые медузы, а вслед за ними ядовитые-преядовитые змеи. – Он подмигнул мне выпуклым глазом и неприятно ощерился. – Все они уже идут сюда. Моря теперь для нас уже никогда не будет.

И потом продолжал, словно отвечая собственным мыслям:

– Горько не иметь ничего. “Где твоя жена?” – спросят, и отвечу: “Умерла”. – “Где дети твои?” Скажу я: “Умерли”. – “Где твои друзья? родители? учителя?” – “Умерли, – скажу я, – умерли все”.

Он вещал, словно пророк. Но я-то знал, что он просто врет. Что жена его, совершенно пьяная, мирно спит на своем матраце возле банка, что дети его остались в другой стране, но живы и здоровы, равно как и его родители.

У меня же, действительно, нет и не было ни жены, ни детей. Но друзья еще кое-какие сохранились. И еще у меня есть работа, которую я ненавижу и искусство, которое я люблю. И еще есть воспоминания, которые я храню высушенными, как веточки в гербарии, и люблю их перебирать в свободное время.

“Маргарита-а-а...” Экзотический розовый звук разбитого стекла. Немного сладости, немного горечи. Имя пришло откуда-то неожиданно. Кто-то произнес его просто так, но в связи с именем Валентина. И Макс, вдруг впервые прислушавшись к окружающим его голосам, с удивлением отметил, что все говорят о довольно прочной, долгой и скандальной связи его Валентина с какой-то неизвестной Маргаритой. Об этом шептались в Доме Знаний среди уфологов и прочих психов. Наконец, ее даже показали Максу, мельком со спины, и нельзя сказать, что это произвело на него большое впечатление.

Макс, конечно, не отрицал существования роковой любви, и даже допускал возможность подобного переживания, но для себя, исключительно для себя. Однако мысль о том, что подобные чувства могут связывать Валентина еще с кем-то, кроме него, Макса, никогда не приходила в голову. И вводило в заблуждение это классическое сочетание Валентин – Маргарита. Сочетание, давно навязанное Гете, продолжало работать на всех уровнях сознания – вечная проблема хорошо образованного человека. Валентин и Маргарита, брат и сестра. Что может быть между братом и сестрой? Никаких там страстей, может быть лишь близкое общение двух подружек. И потом... потом, она же всего-навсего женщина?..

Но, стоило появиться Валентину, и Макс начинал приставать к нему с намеками. Понимал ли Валентин эти намеки или они проходили мимо, не затрагивая его внимания, но все усилия повисали в воздухе – ответа не было. Намеки становились все прозрачнее, и однажды Макс, не сдержавшись, задал прямой вопрос:

– Кто такая Маргарита?

– Ты что, Булгакова не читал? – удивился Валентин. – Да, вот же он у тебя на полке стоит.

Он подошел к книжному шкафу и вытащил увесистый синий том. Макс ожидавший увидеть смущение или хотя бы беспокойство на этом безмятежном лице, был настолько изумлен такой реакцией, что умолк, прижав ко рту обе ладони.

Нельзя сказать, чтобы после этого случая Макс успокоился. Наоборот, теперь он накручивал себя до такой степени, что уже не мог понять, для чего он ждет встречи – для любви или для того, чтобы выяснить правду. Эта правда перерастала в навязчивую идею, и отравляла редкие минуты общения наедине. А таких минут становилось все меньше. Нередко, свидание заканчивалось для Макса истерикой, и тогда он выгонял Валентина, а потом бежал в одних носках по лестнице, чтобы вернуть его обратно. Хотя за добрую улыбку и нежное слово, он был готов поверить, во что угодно и все простить. Но, только, не было этого слова. Он вновь оставался один, и ревность начинала грызть его с новой силой. Валентин отмалчивался. Но все чаще пропадал куда-то, а иногда просто не приходил на назначенные встречи и даже не звонил. Их отношения покатились под откос с такой скоростью, что Макс просто не знал, что и думать. Он стал замкнутым и подозрительным. Целыми часами слонялся по улицам, и, наконец, сумел выследить Валентина почти у порога собственного дома.

Сначала, будто бы что-то ударило Макса в самое сердце – он увидел в десяти шагах от себя знакомую спину в сером свитере. Думая, что Валентин направляется к нему, Макс обрадовался. Но тот прошел мимо подъезда, и оклик, готовый сорваться с губ, застрял у Макса поперек горла.

И тогда он неслышно, бесшумно пошел следом, почти не дыша.

Валентин вошел в другой подъезд другого дома. Макс присел на скамейке напротив подъезда и увидел знакомый силуэт в освещенном окне первого этажа. Стояла ранняя весна, и листья еще только начинали раскрываться, но в воздухе уже повис стойкий запах горечи, Максу он всегда напоминал запах сандалового веера, валявшегося в дальнем углу ящика трюмо с незапамятных времен. Он навевал грусть и воспоминание о далекой душевной боли, но в этот вечер боль была близка, и аромат новых листьев вызывал жгучие слезы, размывающие светлый квадрат загадочного окна.

Макс решил ждать под окнами до победного конца. Он поднял воротник широкой черной куртки и собрал все свое терпение. Курил сигарету за сигаретой, но никто не появлялся из темного подъезда. “А вдруг он останется до утра? Ничего, посижу до утра. По крайней мере, узнаю правду”. Беззвучно сменяли друг друга минуты, складываясь в часы, и пустела сигаретная пачка. Только через четыре часа его усилия были вознаграждены. – Алё! – крикнул он непослушными губами, онемевшими от долгого молчания.

На лице Валентина промелькнуло удивление, сменившееся маской холодной отчужденности, которую Макс ненавидел больше всего. – Ты что тут? Ты меня преследуешь? – Нет, – тут же выдал Макс, обдуманную версию. – У меня в этом доме один знакомый. Я у него был... А вот ты что здесь делаешь? – В этом доме живет моя машинистка. Она печатает мои труды, – веско, с ударением на слове “труды”, ответил Валентин.

Макс, никогда не слышавший ни о каких “трудах”, предпочел ему не поверить.

Он пришел к ней через два дня. Долго стоял перед непрезентабельной дверью, обитой коричневым дерматином. Прислушивался. Из-за двери доносились приглушенные голоса. Казалось, там расположился цыганский табор. Раздираемый любопытством и страхом, Макс позвонил. Дверь открылась. На пороге стояло нечто в мужской фиолетовой рубашке, используемой, очевидно, вместо домашнего халата, с длинными до плеч лохматыми волосами. Изо рта торчала сигарета. Макс сразу понял, что это она, хотя впервые видел ее так близко. – Здравствуйте, – пробормотал Макс, я ищу (тут он назвал имя первого попавшегося знакомого). – Его здесь нет, – ответила Маргарита. – А что, разве он должен был придти? – Нет, но я подумал, – Макс испугался, что дверь сейчас захлопнется перед его носом. – А вы?.. – она запнулась, словно забыла, словно знала его имя, но просто забыла. – Вы?.. – Я – Макс. – Ах, да, – она облегченно вздохнула, как человек, который не любит ошибаться. – Конечно, вы Макс. Я так и думала.

Она мотнула головой, приглашая его войти, и сама пошла впереди, не оглядываясь.

“Так, иногда, в двери неожиданно входит судьба”, – подытожил про себя Макс, переступая порог. – Как там у нас на вражеской территории?”

Квартира оказалась большой и грязной. Какие-то люди слонялись по комнатам, шумели дети, бегали кошки. Одним словом – табор. Заглянув в открытую дверь спальни, Макс заметил там длинноволосого молодого человека, мучающего скрипку. Дикие хриплые звуки, заглушали весь остальной гам. Макса успокаивало лишь то, что никаких знакомых лиц он не заметил. Он тоскливо топал по грязному полу, неотступно думая о своих белых носках – туфли, по привычке он снял у дверей, а тапочек ему не предложили. Его провели в кухню – видно все остальные комнаты были переполнены.

Некто в очках подал ему кофе. Отвратительный мутный напиток, но в такой изящной полупрозрачной фарфоровой чашечке, что диссонанс просто резанул Макса, как фальшивая нота. Он сразу решил, что ему здесь не нравится. Не нравится и все.

– Кофе не дожарен, – пояснила Маргарита, – а прошлая партия у нас сгорела до черноты. Может лучше тот сварить?

– Нет-нет, спасибо, – торопливо отказался Макс. Ему совсем не улыбалось пить еще и заваренную сажу. – Этого вполне достаточно.

Наступила пауза, во время которой Макс лихорадочно соображал, что бы такое сказать, а Маргарита спокойно рассматривала его, сощурив левый глаз. Паузой воспользовался очкастый.

– Pater Noster, – вдруг заговорил он, словно продолжая с полуслова, на котором его прервали.

– Fiat voluntas tua, – резко оборвала его хозяйка дома, не повернув головы. – Пиши с этого места, и не приставай!

“Все ясно, – подумал Макс, – пытаются сделать из меня идиота и специально говорят на латыни”.

Эти двое еще немного попрепирались. Макс сидел молча, испытывая унижение оттого, что почти ничего не понимает. Какие-то папы римские, весь этот религиозный бред, да еще разговаривают так, словно ненавидят друг друга. Его ведь предупреждали, что она ведьма, и что ночами в ее доме происходят дикие оргии, и что она любого сживет со света. Макс пытался вспомнить все, что слышал об этом доме, и тут заметил, что, продолжает молоть языком, что-то малодоступное человеческому пониманию, Маргарита внимательно рассматривает его своими круглыми светло-коричневыми глазами. Он вздрогнул. Ему показалось, что этот холодный анализирующий взгляд говорит одно: я все знаю. – Что? – спросил Макс, почему-то шепотом. – Красивые руки...

Он не понял, о чем она говорит, и снова спросил:

– Что?

– Я никогда не видела таких красивых рук. Не бывает таких ладоней, таких длинных пальцев. Можно потрогать?

И она коснулась его руки каким-то своеобразным, одной ей присущим жестом. И это легкое движение заставило Макса вдруг сразу поверить во все те слухи, которые доходили до него. Она не просто касалась, она закрепляла его за собой, а мимолетное прикосновение было не обычным, пусть даже оригинальным жестом, а печатью под подписанным приговором.

И вдруг все пошло совсем по другому сценарию. Почему-то уже не хотелось начинать разговор, ради которого он пришел. В тот вечер Макс так ничего и не сказал.

– Почему, Марго, ты всегда знаешь все заранее, как тебе это удается? Мы столько лет знакомы, но я до сих пор не выведал всех твоих секретов. Я знаю, о чем ты думаешь. О том, что я – свинья неблагодарная. Что ты и так дала мне слишком много, а то, чего я не получил, так то сам не смог взять. Что ж делать, не могу же я позаимствовать твое сознание и твой взгляд на мир. Хотя, наверное, это было бы очень интересно. Как мне хочется прикоснуться к твоему сознанию. К чему, к чему... к сознанию. А, я выражаюсь высокопарно, зато ты – весьма сухо. Словно ты и не человек вовсе, а счетно-вычислительная машина. Вечный приход, расход, баланс. Твой папа, случайно, не бухгалтер? Ну. Шучу, шучу...

Я опять написал Валентину. Что, он ответит, как думаешь? Я уже весь Париж закидал письмами – может, не доходят? А может, он на что-то обижен? Наша последняя встреча, кажется, была не очень удачной. Но, что получилось, то... Никто не заставлял его тогда так кричать. Да, к тому же, эта жуткая оранжевая футболка. Как можно такое носить?

Я не прикидываюсь идиотом! И вообще, опусти подбородок, иначе никогда этот несчастный портрет не будет закончен.

Конечно, я написал ему и о тебе, и об этой работе – я пишу всегда обо всем. Нет, про нищего не пишу, могла бы и сама догадаться.

Меня пугает, что в последнее время Валентин стал мне как-то (надо сказать помягче) не так интересен, как раньше. Если бы я ежеминутно не видел тебя, то, скорее всего, забыл бы о нем вовсе. Тогда я смог бы вытеснить его из памяти, заменить кем-то другим.

Странно все это. Ты – у меня есть, а его нет.

Ты смеешься, ты опять смеешься. Ты можешь обвинить меня в идеализме, в наивности, не стесняйся – мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы врать. Возможно, я и есть такой – наивный мечтатель, неприспособленный к жизни, слабо разбирающийся в политике и социологии. Скучный глупый субъект. И на все твои замечания отвечаю избитой фразой “Я так вижу”, что сродни “Кушать подано”. Ты умнее, талантливее, но, все равно, тебя не печатают, и никто тебя не знает, так ни все ли равно какими словами сотрясать воздух – все уйдем в небытие.

Хотя помнится, что и твоих бессмертных произведениях была фраза, которую я запомнил. Хоть что-то хранится сейчас не только в твоей голове и ящиках твоего письменного стола. Знаешь, какая фраза? Ты даже и сама ее не вспомнишь. “Желтые огни фонарей смотрели тускло”. Пожимаешь плечиками? Ну-ну...

У нее снова толпился народ. На этот раз по комнатам слонялись небритые представители “андеграунда”. Шагу нельзя было сделать, чтобы не наступить на чью-нибудь гитару. А уж о том, чтобы поговорить наедине и речи быть не могло. Но Макс уже достаточно долго ждал. К тому же, судя по всему, Маргарита не знала о его с Валентином отношениях, либо была хорошей актрисой и не подавала виду, что что-то знает. Или же она сама участница заговора, счастливая соперница и ночами весело смеется вместе со своим любовником над его, Макса, мучениями. Многое нужно было прояснить, и поэтому Макс предложил выйти на улицу.

Была глухая ночь. Они уселись на автобусной остановке, где в такое время легче встретить привидение, чем автобус.

И тогда он выложил ей все, искоса поглядывая на ее лицо, оранжевое в свете назойливого фонаря. Она слушала не перебивая, бесстрастно глядя на пустую дорогу и дым ее сигареты не выдавал дрожи в руке, как свет фонаря скрывал возможно, проступившую бледность. Макс сбивался, но продолжал говорить, расцвечивая свою любовь все новыми подробностями, которых никогда не было. Он хотел теперь одного – любой реакции, вскрика, слез. Он хотел видеть ее заломившей руки, он хотел видеть ее уход, бегство. Он жаждал ее страданий, словно изголодавшийся вампир. Словно только так он мог утишить свою боль. Боль... Чушь...

Давным-давно боль уступила место ненависти, и эта концентрированная ненависть сейчас прорывалась потоком слов. И вдруг он понял, что она просто ждет, когда он замолчит и нетерпеливо постукивает пальцем по скамейке. Макс поперхнулся и остановился на полуслове.

Она заговорила. Макс услышал ее монотонный (как она сама говорила “евангелистский”) голос, глухой и почти лишенный оттенков. Быстрое движение пальцев, словно смела с лица паутину, и все, больше никаких признаков нервозности. А потом лишь странно построенные фразы, скачки мысли, и все превратилось в логическую цепь умозаключений.

– Раз он врал нам обоим, – говорила Маргарита, – значит, он боялся. Давай предположим – чего может бояться такой человек как Валентин? Оказаться в смешном положении? Быть брошенным? Мне, кажется, что больше всего он боится выпустить ситуацию из рук, потому что знает – у него не хватит чутья потом в ней разобраться. Он не может предположить твою реакцию, а равно и мою, в том случае, если все откроется. Обманывая, гораздо легче вертеть нами, как марионетками. И если у него хватает терпения так виртуозно и усиленно врать нам обоим, и при этом не запутываться, значит, мы оба имеем для него определенную ценность.

– Но он должен был думать, – возразил Макс, – что обязательно кто-нибудь сообщит либо тебе, либо мне об этом. Знакомые-то общие.

– Я бы, может быть, не поверила, подумала бы, что нас хотят поссорить. А он, скорее всего, решил, что мы ослеплены любовью до такой степени, что в состоянии верить только ему. Уж что-что, а убеждать он умеет. Хотя в последнее время меня посещали некоторые подозрения. Но не бегать же за ним по подворотням. А свои догадки я обычно держу при себе... до подходящего момента.

– Не мог же он сделать из нас таких идиотов...

– Это только подтверждает его неспособность правильно оценить противника. Хотя этим страдают многие великие умы. Они обычно не учитывают наличия мозгов еще у кого-то.

– Как же странно ты говоришь, – заволновался вдруг Макс. – Разве мы ему враги? Эта ситуация – продукт любви, а не вражды.

– Эта ситуация – продукт, как ты выражаешься, неумелой режиссуры. (О любви мы еще поговорим, если появится такая необходимость). Но господин режиссер немного зарвался.

– Я не люблю, когда мной вертят, а ты?

– Ты говорила, что все равно не поверила бы. Почему же тогда веришь мне? Может я тоже часть вселенского заговора против тебя, – ядовито спросил Макс.

– Я верю в данном случае не тебе лично, а своей интуиции, – холодно парировала Маргарита. – Твой приход оказался последним кубиком в этом паззле.

Макс видел, что все поворачивается совершенно другой стороной. Он понимал, что было бы большой глупостью начать ей рассказывать о том, как ночами сидит у раскрытого окна и чуть не воет на луну, рассказывать о своем страхе находиться дома и объяснять, почему он снова пришел к ней – к ней, которую ненавидит больше всех на свете. Это значило бы показаться слабым. Не за утешением же, в конце концов, он к ней обратился. Хотя, может быть, и она испытывает нечто похожее. Впрочем, вряд ли. Любые движения души, если только они у нее есть, заглушаются сухой и логичной цепочкой слов, и насмешливым прищуром карих глаз. Она привыкла вращаться среди людей, которым не только нельзя доверять, но которые и не скрывают своих намерений причинить ей неприятности. Она издевательски ловко парировала удары и опережала события, чувствуя себя в болоте интриг уверенно и спокойно. Ведьма! – Мы должны мстить, – говорила она. – Мы должны сделать что-то, отчего не только у него волосы встанут дыбом, но и у всей компании, которая помогает ему играть в эти игрушки. Я – исчадие ада? Ты знаешь, что одна дама прямо так и сказала мне в лицо – ты, мол, демон, и тебя надо уничтожить. Как же, борется она с темными силами, беленькая наша, держи карман шире... Ей, просто, нужен Валентин.

Макс помнил и эту даму, и эту фразу.

“Хорошо, что я не вляпался еще и в эту историю, – подумал он. – Ведь она сейчас говорит о Вере, которая настойчиво предлагала мне свою помощь и дружбу. Помощь и дружбу. Против кого дружить будем?”

Маргарита продолжала:

– Смотри, что получается, – изменили нам обоим. Тебе со мной, а мне с тобой. Верно? Мы в равном положении. Допустим, что в равном. Среди нас двоих нет такого, кого бы предпочли другому. Или обоих?

– Мне надоело сидеть, – сказал Макс. – Давай погуляем.

Это была не очень хорошая мысль – пройтись среди ночи по криминальному району, где и фонари-то горели через один, но Маргарита охотно согласилась, лишний раз доказывая, что не боится никого и ничего. Словно была надежно защищена от любых напастей.

Исподволь зрело в нем желание отдаться на волю волн, а там будь что будет – найдутся другие виноватые. Главное, чтобы он не был виноват. В крайнем случае, все можно будет списать на то, что его околдовали. А сейчас, кто сильнее, тот пусть и тащит. Наступит момент – он сумеет оправдаться перед всеми.

– Ты собираешься предать меня? – вдруг спросила Маргарита. – Рано, ведь мы еще даже не партнеры. Но, бог с тобой, я могу многое вытянуть на себе. Я привыкла.

Если бы Макс в этот момент взглянул на нее, то, может быть, увидел бы, что сказано это только для того, чтобы опередить события. Для того, чтобы потом можно было сказать: “Ну и что ж. Я и не строила никаких планов, я знала, что так и будет”. Это был наработанный прием, за которым стояла давняя привычка получать от людей лишь разочарования и удары и умение встретить их прежде, чем они будут нанесены. Но, Максу показалось, что она прочитала его мысли, и он слабо запротестовал:

– С чего ты взяла? – он совершенно точно при этом знал, что было с чего. На душе появился неприятный осадок – он чувствовал себя виноватым, что совсем не входило в его планы. В планы бесстрашного борца за свое счастье.

Они шли по дороге, залитой ярко-оранжевым светом, но вдруг, не сговариваясь, свернули вглубь квартала.

– Смотри, осень, – сказал Макс, указывая на высокое дерево, чьи только что распустившиеся листья горели всеми оттенками осени под освещавшим их оранжевым фонарем. – И вправду, осень, – согласилась Маргарита. – А еще хочу тебя обрадовать – вон там уже зима.

Дерево, стоящее неподалеку, было высохшим – ни один листок не сохранился на его корявых ветках. А фонарь под ним – белый – лампа дневного света старого образца. Голые белые сучья, покрытые изморозью.

– Что же это получается, если мы пойдем дальше – то увидим весь год? Двенадцать месяцев собрались сегодня вместе?

– Я знаю, почему, – ответила Маргарита, – время сжалось в комок, чтобы мы успели решить то, что решается долго.

И они вошли под деревья и оказались на темной-темной тропинке. С одной стороны ее возвышалась насыпь, вся поросшая кустарниками, а с другой – жались друг к другу серебристые частные гаражи.

– За этими гаражами вечно находят трупы, – вяло сообщила Маргарита, – не удивительно, здесь пахнет смертью.

Словно отвечая ей, неожиданный луч света прорвался сквозь спутанность ветвей и высветил написанную на стене гаража, пугающую надпись: “Жива!”

– Это машина проехала, – отшатнувшись, пробормотал Макс. – Я и забыл, что рядом дорога, а вокруг дома. Мне казалось, что только мы одни и остались.

И они вошли обратно в весну, не зная еще, что предстоит долгий путь в лето.

– Я думаю, еще пара дней, и твой портрет уже можно будет считать законченным. Сегодня пишем часов до двенадцати – пока солнце в комнате. А потом набросаю несколько мазков попозже вечером. Ты как, готова к работе? Я был прав, что упросил тебя не красить волосы. У тебя сейчас такой интересный импрессионистский вид. Тебе ведь и раньше говорили, что ты похожа на даму с портретов Ренуара. Надеюсь, что это не стремление соответствовать понравившимся образцам, а твой собственный стиль? Я же помню, что и твое жилище было пропитано этаким ароматом Серебряного века. Время там текло само по себе, занавески всегда задернуты и включен свет. И только ночью ты открывала окна и впускала неверный свет луны. Я знаю, ты сейчас скажешь, что просто квартира была в первом этаже, что с улицы можно было увидеть всю ее насквозь. Что ты не любишь жить на базарной площади. Вот так. Романтика вновь отравлена прагматизмом.

Кстати, я постоянно замечаю за собой некоторую странность. Я вижу только окружающие меня стены, но с трудом запоминаю лицо знакомого человека и даже не могу узнать его на улице. Зато какую-нибудь глупую деталь обстановки помню годами. И если замечаю в знакомой комнате какие-либо изменения, то чувствую себя обиженным. Однажды пришел в новую квартиру друга и увидел, что это уже другой человек, а вовсе не тот, которого я знал. И понял, что он мне неинтересен. Как ты думаешь, что – мои привязанности сродни кошачьим? И о тебе тогда я тоже думал, что ты должна навсегда остаться в этой голубой свежеотремонтированной спальне с запахом краски, освещенная луной. А я должен сидеть вот так, на краешке кровати и рассказывать истории про листья и цветы. Лилии, розы, фиалки...

Лилии, розы, фиалки.

Это была его любимейшая теория. Он не помнил, откуда она пришла, но благодаря ей родилась серия графических работ “Цветы”, из которых выделялась особенно одна – “Запах лепестка белой лилии”.

В тот вечер он решил подарить ее Маргарите по одной простой причине. Он чувствовал себя обесцененным всей этой историей. Ему необходимо было доказать свое несомненное превосходство, хотя бы в тех вещах, в которых он действительно превосходил ее.

– Лилии, – говорил он, – лилии – это совсем никакая не невинность. Хотя в классическом понимании они символизируют чистоту и непорочность. Мы не приписываем этот цветок маленькой девочке, так ведь? Маленькую девочку мы сравним с простенькой ромашкой. А лилию – лилию мы отдадим вполне созревшей девице, которая еще невинна в чисто физическом смысле, но уже обуреваема, разъедаема страстями и желаниями. Пусть еще туманными и несформированными, но известными. Лилия – символ непорочности, но лишь физической, за которой маячит явное желание с этой непорочностью расстаться.

А этот запах! Запах, который может свести с ума за одну только ночь. Неприлично иметь такой запах. Конечно, линии самого цветка строгие, готические и не такие вульгарные и пошлые как у розы. Но, мне кажется, что за чистотой и строгостью форм прячется извращенность и надуманность. Это – непорочность, которая еще не успела.

Он указал на картинку. Вот в этом все. Иногда я думаю, что это лучшее, на что меня хватило. И еще мне хочется, чтобы это лучшее хранилось у тебя. Не знаю почему, но мне кажется, что все растеряется, исчезнет. Я безалаберный человек и не смогу сохранить... – Сохранить, – задумчиво повторила Маргарита. – Я сохраню это в большей степени, чем ты даже рассчитываешь. Я напишу стихи.

И написала на другой же день. “Из хрустальной темно-синей дали – запах лилий мертвенной отравой...” Это было продолжение его картинки – изображение плавно перетекало в слова. И было странно, очень странно, потому что на мгновение Максу показалось, что его понимают. И снова боль нежданного стыда кольнула сердце. Искра доверия, возникшая из удачного сочетания слов на листе бумаги, изменила его планы, и он принял игру, предложенную Маргаритой.

***

– Что для него больнее всего? Только если мы будем вместе.

– Ты хочешь сказать... Но это невозможно. Ты мне совсем не нравишься. Ты – старая, толстая и не в моем вкусе.

На эту тираду Маргарита не обратила никакого внимания, можно было подумать, что речь идет вовсе не о ней.

Макс продолжал:

– У меня, конечно, были женщины, и я, конечно, знаю, как с ними обращаться.

– У меня, конечно, была собака... – язвительно продолжила Маргарита. – Какое мне дело до того, был у тебя кто-то или нет. Уж как-нибудь переживу.

Макса передернуло от ее холодного презрения. Можно ли иметь дело с таким человеком? Но это пробуждало и любопытство – она предлагала не любовь, а сделку. Выгодную ли? Это, конечно, был вопрос. Но это было действием, а действие, как известно, отвлекает от переживаний. В чем Макс в этот момент себе ни за что бы не признался – так в том, что где-то в подсознании у него зрел и другой интерес к подобному предложению. Это было любопытство ревности. Он хотел найти в той, которую предпочли ему, собственные ощущения Валентина, ощутить его желание, понять его интерес к этому, в глазах Макса невзрачному, существу, которое, несомненно, представляет что-то как собеседник, но не более того. Но Валентин-то нашел в ней другое – в собеседниках он не очень нуждался – сам мог заговорить кого угодно до полусмерти. Лишь бы слушали.

Это было мазохистское желание самому стать участником того действа, которое вставало перед его глазами в ночных кошмарах.

Нужно было решаться, и Макс предпринял последнюю попытку наладить все другим возможным путем. Он подкараулил Валентина возле его дома. Точного адреса Макс не знал, но случайно в разговоре услышал про кафе “Анечка”.

– Ха-ха-ха, – смеялся тогда Валентин, – эта Анечка постоянно заглядывает в мои окна.

Разумеется, при таком ориентире вычислить дом не составило труда. И рано утром Макс уже прогуливался под окнами кафе. Не прошло и часа, как появился Валентин. Макса он увидел сразу, и его лицо выдало... что? смятение? раздражение? ярость?

Он подлетел к Максу и зашипел:

– Кого это ты здесь ждешь? Не меня, случайно? Разве тебе еще не объяснили, что мне можно изменить один раз. Что я не прощаю такие вещи.

– Я думал... – растерялся Макс, от неожиданности решив, что Валентину известны его разговоры с Маргаритой. В голове четко сформировалась мысль о вероломстве женщин и еще о том, что его опередили. Неужели она позвонила ночью, как только Макс ушел?

– Ничего ты не думал, – оборвал его Валентин, – мне рассказали, что ты ушел с марафона с этим ничтожеством.

Тут Макс понял, что Валентин говорит об одном небезызвестном эпизоде, который имел место быть. Совершенно озверев от холодности любовника, Макс позволил себе забыться настолько, что провел ночь с незнакомым мужчиной, о чем было незамедлительно сообщено по адресу. Кто-то вдохновенно следил за каждым его шагом, и не просто следил, а даже пытался двигать им, как шахматной пешкой. Он чувствовал, что с той самой минуты, как переступил порог Дома Знаний, его всего опутали паутиной домыслов, сплетен и еще чего-то, названия не имеющего, но очень опасного.

Макс вовремя сдержался и ничего не сказал о своих встречах с Маргаритой. Он имел оружие, которое необходимо было прятать до времени.

– Почему, где бы ты ни появился, – с отвращением спросил Валентин, – ты всегда тащишь за собой воз всякого дерьма? Ты еще не понял, что между нами нет ничего общего?

“Конечно, – с тоской подумал Макс, – я всегда был для тебя ничем. И тебе всегда есть куда пойти. Но подожди, ты тоже останешься один. И это сделаю я. Ты тоже переживешь унижение быть брошенным – и переживешь это вдвойне”.

Возможно, Валентин думал услышать мольбу о прощении, возможно, он еще бы поломался и простил эту “измену”. Но казалось, что вся эта придуманная ревность нужна лишь для того, чтобы избавиться от Макса, как от лишней обузы.

“С ней он так не разговаривает, за нее он держится, – обиженно размышлял Макс, – а я – лишний. Ну и пусть! Теперь лишним станет он”.

Он не стал бросаться вдогонку и устраивать истерику. Не начал мечтать о самоубийстве – эта мысль его больше не развлекала. Он ушел. Но теперь он уже знал, куда идти.

Они сидели на двуспальной кровати в маленькой квадратной спальне с голубыми стенами, с запахом краски и особенной послеремонтной пустотой. Сквозь тонкую занавеску светила луна – вечное полнолуние, сопровождающее ее жизнь.

В этом голубом аквариуме был сосредоточен весь мир, потому что мир за окнами не имел для этих двоих никакого смысла.

Эта комната, напоминающая нутро лилии, казалась бесстыдной. Наполненной шорохами и ворожбой. – Что такое “Система прозрения Хо”? – говорила Маргарита. – Я как-то лежала так в полудреме и вдруг услышала голос. Нет, не в прямом смысле услышала. Он был похож на мои собственные мысли там внутри вот этой самой головы. – Она тряхнула лохматыми волосами. – Но не могла же я думать о том, чего никогда в жизни не слышала и ни в одной книге не читала. Верно?

Макс кивнул. Ему нравилось ее слушать, но он не особенно вникал во всякие сложные изыскания. – Я представила старика в шляпе, похожей на пагоду. Он говорил: “... тело человека окружают десять прозрачных оболочек. Поэтому мы видим мир совсем не таким, какой он есть на самом деле. Но я нашел способ разбить их. Изнутри и снаружи”. – И он дал тебе этот способ? – Сначала мне казалось, что это лишь мое воображение, бред усталости. Я даже предположила начало шизофрении или, на крайний случай, опухоль мозга. Но тогда он сказал мне что-то такое, чего я до сих пор не могу понять. Он мне назвал книгу, номер страницы и слово, которое я должна найти. Я нашла эту книгу у подруги в библиотеке и... – И какое это было слово? – Это было мое имя в переводе на китайский. Маргарита – жемчужина – Вэй Чжу. И я нашла это слово. Факт. Хотя тот, кто убедил меня, не позаботился о том, чтобы в это поверили другие. Ты тоже можешь все посчитать подтасовкой, и в этом случае мне нечего будет предъявить. Так что, либо ты веришь просто так, либо не веришь вовсе, но только сразу об этом скажи и не называй меня сумасшедшей за глаза, как это бы делали другие. Они не могут понять, что я тоже никогда ни во что не верю бездоказательно. Вера для меня – эксперимент, повторенный бессчетное количество раз, и только потом приятие того или иного явления.

Макс поморщился. Вступление казалось сложным, формулировки тяжеловесными, и казалось, что Маргарита в чем-то пытается оправдаться. В чем?

– Ну, а дальше что? – нетерпеливо спросил он, передернув плечами.

– А дальше-то вот что, – противным голосом передразнила Маргарита. – Для того чтобы получить прозрение, нужен партнер, с которым можно работать в паре. Обрести с ним единое поле, общий разум и эмоции.

– И тело? – глупо спросил Макс.

– Нет, тело у каждого останется свое, – серьезно ответила Маргарита. – Но зато все остальное – общее, одно.

Она еще долго излагала основы своей системы, а Макс верил, потому что аналитическое чутье напрочь изменяло ему в этом иррациональном доме.

– Но ты всегда должен помнить, что система верна только тогда, когда в ее написании нет ошибки. Представь, что это всего-навсего цепочка иероглифов, и если хоть одна графема будет начертана неправильно, тот система станет нечитаемой. Она не исчезнет, но каждый из партнеров будет вечно ходить по кругу, пока не исправит ошибку.

– Значит, в твоей системе прозрения можно заблудиться? Значит, она опасна? Но я бы хотел... – Макс задумчиво уставился в пространство. – Я бы хотел... – повторил он, пытаясь оформить в слова какое-то смутное желание.

– Я знаю, что это ты, – Маргарита заметно нервничала, что было ей несвойственно. – Но прежде чем ты согласишься, ответь: хватит ли у тебя сил, навсегда остаться привязанным к другому человеку. Каждую минуту знать его состояние, его мысли. Это ведь несвобода.

– Так сразу я ответить не могу. Но все это очень интересно... А потом, может быть, еще ничего и не получится.

– Но, может и получиться, а узнаешь ты об этом в самый неожиданный момент, когда это для тебя уже может стать ненужным. Ведь результат может проявиться не сразу.

– Я все понимаю, только... – Макс замолчал.

– Только что?

– Почему ты предлагаешь это мне? Разве Валентин не согласен стать твоим партнером?

– А с чего ты взял, что я ему предлагала? – удивилась Маргарита. – Он подходит для этого не больше, чем моя кошка. Он же – предатель.

– И ты с этим предателем...

– В постели он – бог. Но разве я искала в нем чего-то еще? Разве я тебе говорила о чем-то таком? Я говорила?

– Нет, не говорила. Но, ты же собираешься мстить. Значит, все не так просто. Значит и тебя что-то задевает, но ты не признаешься. Почему ты молчишь?

– Не молчу. Думаю.

Маргарита взяла сигарету.

– Пойми, – сказала она, – что разборки с Валентином, – это еще не вся жизнь. Какими бы они ни были интересными, все рано или поздно закончится. И мне бы не хотелось посвящать свою жизнь подобным дрязгам. Сейчас это больно, так больно, но потом придет лишь пустота и скука, что еще хуже. Но именно сейчас необходимо восстановить справедливость, чтобы потом не остаться в собственных воспоминаниях жертвой. Я не желаю быть жертвой, даже если об этом никто кроме меня не будет знать.

Макс хотел сказать, что никакая она не жертва с ее-то силой. Но вовремя сдержался. Кто знает, какой бы взрыв за этим последовал. Он устал задавать вопросы, он устал получать ответы.

А потом магнитофон наигрывал тихую мелодию, в которой рассыпались и сладко звенели леденцовые шарики. Макс наклонился и поцеловал ее наугад, в плечо.

Если бы Макса теперь спросили, что это было, он ответил бы – искры, круговорот огненных искр. Метеорит, сгоревший красным фейерверком в воздухе и оставивший ожоги по всему телу.

– Что это было? – спросил он тогда непослушными губами.

– Секс, естественно, – ответила грубая Маргарита. – Ты что, не помнишь, как выглядит секс?

– Нет, – засмеялся он, – с женщинами это у меня впервые.

– Во-первых, не с женщинами, а со мной. А, во-вторых, ты что врал?

– Врал, – согласился Макс, вспомнив свои рассказы о многочисленных любовницах.

– Я тоже никогда не спала с летучими мышами, – сказала Маргарита, рассматривая на фоне окна его контражурный силуэт – торчащие уши и худые-прехудые плечи. – Смешно! – и показала ему язык.

– Знаешь, Марго, я всегда знал, что разлука с ним несправедлива. И все по моей глупости. Я сам виноват, что мои чувства поверхностны. Ах, как часто я отвлекался, подменяя главное чем-то ярким и пустым, и он ушел, а я даже не старался его вернуть. Сижу на одном месте и рассуждаю о пустоте. Пустота – женщина привязчивая и завистливая, она не отпускает так просто тех, кто обратил на нее внимание, кто признал ее смыслом своей жизни.

Не возмущайся. Не притворяйся обиженной. Ты – железная, тебя ничто не задевает. Да, я и не хочу тебя задеть. А все-таки и ты виновата во многом.

Нет, зря он так орал на нас в фойе Дома Знаний. И эту оранжевую майку зря надел. Как дико смотрела на нас вся эта толпа! И все кончилось, как глупо все кончилось, Марго!

Ты пришла тогда ко мне неожиданно, ведь до этого ни разу не была у меня дома, и с порога закричала:

– Нам изменили!

Емкая фраза, непревзойденная в маразме.

– Кто изменил? – кажется, спросил я, – кто нам изменил?

– Не нам изменили, – пояснила Маргарита. – Сейчас я только что от уфологов, я слышала, что это сказала старая дура Вера. Сказала Валентину и, судя по тому, как они замолчали при виде меня, говорила она про нас. То бишь, мы изменили. Это, конечно, понятно, но вот кому – нам? У них там что, гнездо? И еще я обратила внимание на некоторые странные взгляды. Похоже, не один человек следит за нашей историей, за нашим романом. Только не пойму, почему Валентин считает, что так и должно быть. Распивочная и на вынос? Кто еще в этом замешан? Карабанов, астрологиня Наталья, христианка Магдалина? И еще многие, многие...с кем мы даже парой слов никогда не перекинулись. Да, Валентин умеет быть в центре внимания. Все равно не понимаю, зачем им это нужно. Чужая история, чужая жизнь. Яркая, конечно, но чужая. Стая гиен, сопровождающих льва. Только фигушки, не достанутся им наши трупы.

– Значит, всё? – как-то растерянно спросил Макс. – Спектакль окончен?

Маргарита запнулась и посмотрела на него странным взглядом.

– Значит, всё. Дело сделано, – несколько изменившимся голосом ответила она. – Мы уже не нужны друг другу. Мы опять свободны.

И тут Макс увидел ее. Стройную, с короткой стрижкой, с внимательными глазами, в которых было многое от того, в чем он теперь так нуждался. Как жить без долгих таинственных ночных разговоров, без ожидания чуда? Лилии, розы, фиалки...

– Я не хочу этого, – помимо своей воли произнес он. – Дело, конечно, сделано. Но я же не могу…

Маргарита молчала. И Максу вдруг показалось, что вот еще миг, и она уйдет, закрыв за собой дверь. И тогда он навсегда останется замурованным в своем одиночестве.

– Ты... – начал он.

– Если хочешь, переезжай, – неожиданно мягко сказала она. – Места у меня много.

А он услышал: “Я тоже не могу без тебя”.

– С тех пор, Марго, мы не расставались. Помнишь? Всегда были вместе. Ты тогда еще читала свои дурацкие лекции экстрасенсам. А я сидел на всех занятиях. И хотя, ты несла какую-то чушь, я боялся пропустить даже слово. Ты говорила, что за чушью они сюда и пришли, а от серьезного засыпают. Может быть, это и было так. Я многого не понимал, не понимаю и теперь.

Ты помнишь, как мы целовались в просвете стеклянной двери, прямо на глазах у всей теплой компании? Ты – вредная, ты хотела одним махом довести всех. Вера просто лопалась от злости. Хотя непонятно, какое все это имело к ней отношение. Почему она лезла в твои дела? Я до сих пор не знаю этого, как не знаю многого из того, что мы называем подводным течением. Но зато я знаю, что ты-то была в курсе и каким-то образом ухитрялась манипулировать всей толпой. И все только для того, чтобы не быть жертвой. “Если им обломать зубы сейчас, то больше они никогда никого не покусают”. Слово “жертва” очень часто появлялось в наших разговорах. И только однажды ты мне сказала что-то такое, что могло бы сойти за правду. А правду ты знала. И не пожимай плечиками. Помнишь? Привожу цитату: “Половина человечества помешалась на психологии. Вот они, несчастные недоучки, получившие в свои руки некую тень власти. Они желают манипулировать нами, и высшим их достижением было бы наше самоубийство.

« – Валентин сумел распознать твою склонность к суициду, и если бы опыт оказался удачным – без зрителей он не имел бы смысла. Но когда ты выскользнул из его ласковых объятий, вся эта свора торжественно накинулась на меня. Еще бы, ведь мы подставили ножку их гуру. А за своего гуру каждый прихожанин готов кинуться в бой. И тогда за психологическими играми может придти откровенное физическое насилие. Это опасные игры, а когда режиссер дурак и болен манией величия, то они опасны вдвойне. Я не хочу быть жертвой идиотов”. Из тебя получилась очень плохая жертва. Успокойся.

Ну, перестань. Это же просто слова. Нет, я не хочу задеть тебя. Просто я еще не изобразил Маргариту в ярости. Ты, что же хочешь, чтобы портрет удался только наполовину?

Что значит, издевайся над своим фавном? Как мне над ним издеваться, если он не говорит по-человечески? Физически что ли? А потом, вы все меня бросите – и я останусь один? Ну, ухмыльнись, красавица ты моя.

А все-таки, я не хотел бы быть на месте Валентина в тот день. Ты же его изничтожила, смешала с прахом, не считаясь с моими чувствами. Я пожалел его тогда какой-то презрительной жалостью. Как плохо все закончилось! Одним махом и всё, всё, всё...

Тогда ведь на лекции оказалось особенно много слушателей. Мы заняли малый зал. А в перерыв все вылезли наружу – покурить. Все твои экстрасенсы дымили как лошади. Это называется “здоровый образ жизни”.

Мы с тобой тогда тоже вышли покурить, и тут к нам метнулось что-то безобразное, оранжевое, разъяренное...

Это был Валентин в ярко-оранжевой майке. Он навис над ними, словно ярмарочный шатер. Худой длинный Макс был ниже на полголовы, а о Маргарите и говорить нечего – она просто потерялась в оранжевой тени. Он в упор разглядывал их серыми невыразительными глазами. Макс впервые заметил, какие у Валентина маленькие глаза. Но обдумать, как следует, это открытие не успел, потому что Валентин вдруг начал орать. И орал так, что привлек внимание огромной толпы, которая была не прочь отвлечься от потусторонних проблем и всласть позубоскалить на счет ближнего. Экстрасенсы разом прислушались и принялись глядеть во все глаза. Да и было на что засмотреться – уравновешенный насмешливый Валентин взорвался:

– Ты была такая чистая! – кричал он Маргарите. – И связалась с этим, с этим... – он подобрал хороший эпитет, во всяком случае, сильный. – Посмотри на себя, на что ты похожа? Что это такое на тебе надето?

Маргарита повиновалась и тупо посмотрела на свои садистские босоножки, которые на самом деле были национальной индийской обувью. И которыми она имела все основания гордиться.

– А ты! А ты... опять влез, куда не просят. Ты мне всю жизнь переломал, как хотел.

Макс смотрел ошалелыми глазами. Но, даже не пытался вставить хотя бы слово в этот поток брани – да, это было и невозможно. Маргарита тоже ничего не говорила. Макс обеспокоено повернулся к ней. Его поразило неживое выражение ее лица – серая неподвижная маска с бесцветными губами. Глаза смотрели на Валентина, но взгляд их, казалось, был направлен куда-то вглубь ее головы. Это был перевернутый обратный взгляд. И Макс по-настоящему испугался.

– Я вас любил, а вы мне изменили! – Продолжал вопить Валентин. – Пусть его даже не так сильно. Но тебя-то, тебя...

Может быть. Может быть, он и любил их. Раздельно и по-разному. После ночи, проведенной с Маргаритой, спешил на свидание к Максу. А вот эти двое не захотели делиться. И почему-то заслуженное возмездие не постигло ни одного из них. Они сами решили все. Как они смели!

– Я вас любил, а вы мне изменили!

В толпе послышался смех. Все это было смешно, и, наверное, глупо. Маргарита молчала.

И вдруг Макс ощутил, что воздух сгущается, и начинает давить на голову, на плечи. Будто бы он находился под толщей воды. Замолчали экстрасенсы. Кто-то ойкнул. Маргарита, до сих пор стоявшая неподвижно, пошевелилась и двинулась прямо на Валентина. Было что-то неестественное в ее походке. Так мог бы двигаться робот. Каждый ее шаг звучал в плотном воздухе как глухой удар сердца.

– Ведьма! – услышал Макс чей-то шепот за спиной, но не смог обернуться.

И тут она засмеялась. Она шла и смеялась, а Валентин пятился от нее, замолчав на полуслове. Невыносимая тяжесть заставила Макса прислониться к стене. Зажужжала и с треском погасла лампа дневного света. И Валентин начал отступать. Он пятился, Маргарита наступала. И в глубокой тишине змеиным шипением раздались ее слова:

– Ты проиграл. Иди и выпей море.

В этот момент Макс, наконец, понял, что Валентин потерян навсегда. Что в спектакле, поставленном Маргаритой, отыгран последний акт, за которым должно следовать уже что-то совсем другое. “Что ж, она ему отомстила, но я – то – не оказался ли я всего лишь орудием ее мести? Оба они режиссеры, выдирающие друг у друга пальму первенства. Оба они равны в глазах этой публики, что стоит за моей спиной. Но где я сам в этой истории?”..

Мысль эта осталась с ним и отравила ему радость жизни. Смутный образ того, что могло бы быть, неизменно маячил между ним и Маргаритой – сидел за их столом, лежал в их постели. Макс не мог обойтись без Маргариты, но и не мог избавиться от призрачного присутствия Валентина. Очевидно в написание “системы Хо” вкралась ошибка.

“Мое дело предостеречь тебя, иначе нам обоим придется разыскивать эту ошибку. Неправильное написание графемы называется Бо. Бо – недоверие между нами, гнев, зависть, ложь, но самое большое Бо – предательство. Система мгновенно замкнется на себя, и тогда придется бегать по кругу и разыскивать ошибку. Но мало ее найти – ее нужно так же и исправить. Ты знаешь, что такое карма? Это твой урок на всю цепочку жизней, это твой путь. Когда ты отягощаешь ее – то вяжешь узлы и петли, и сам же потом не можешь из них выйти. Чтобы решить это – одной жизни может не хватить”.

***

Макс встряхивает чашку, и муть словно раскалывается на ровные квадраты, и напоминает ему рассохшуюся на солнце глину.

Кофе остыл. Он чуть теплый и несладкий, и напоминает по вкусу пережаренные желуди. Макс отставляет чашку и направляется к выходу.

Толстая уборщица смотрит ему вслед – ей кажется, что она его уже видела здесь.

Он садится в такси и едет по ночному городу, не глядя на дорогу, потому что эту дорогу он видит и с закрытыми глазами. Он слишком хорошо знает ее и поэтому весь путь фокусируется в его мозгу в одну единственную мысль – когда уже все это кончится?

Он поднимается по лестнице и входит в свою квартиру. Обшарпанная белая комната пуста, на столе недопитая вода в стакане, в углу – мольберт.

Макс разворачивает мольберт к себе и долго смотрит на портрет. И вдруг начинает говорить вслух: – Опять. Как же я мог снова написать такое. И всякий раз так получается – стоит только ее проводить, и портрет превращается в уродство. Ну, что здесь изображено? Не женщина, совсем не женщина. Просто химера какая-то. Значит – опять сначала?

Он начинает методично соскребать с холста краску, чистит его, наносит свежую грунтовку. Его движения автоматичны, в пустом взгляде – обреченность. Он уничтожает свою картину, как делал уже десятки раз.

– Все будет в порядке, – наконец, говорит он, разглядывая белое окно обновленного холста. Потом смотрит на старый манекен, сидящий на стуле. Манекен изображает женщину с черными волосами, жесткое тело из папье-маше задрапировано в лиловое кимоно. – Марго, – обращается к нему Макс. – Как хорошо, что ты вернулась – у нас тут опять неполадки с портретом. Начнем-ка работать, ведь через месяц тебе снова улетать. Может быть, в этот раз все получится?

Из хрустальной темно-синей дали

Запах лилий мертвенной отравой...

Чей-то голос. Не меня ли звали?

Не меня ли звали, боже правый?

У Кассандры ледяные руки,

У Кассандры смерть в глазах змеею.

Флейты заколдованные звуки

Катятся безумною волною.

Темны-темны комнаты пустые -

Черные глазницы постиженья.

Кто бормочет истины простые,

Правила дорожного движенья?

Добрый Боже даст путеводитель,

Свод законов, нормы поведенья.

И на страже ангел-охранитель -

Чинно всё, ни давки, ни смятенья.

Будущее спит в курганах пыли,

В звездной ночи, темноте и прочем.

Звон хрустальный, душный запах лилий

И Кассандры знающие очи.

Content

Маори Рене Темные зеркала. Том второй

Подземелье

Эффект Арчи

Разговор с редактором о времени и о себе

Запах лепестка белой лилии